Сумерки в полдень

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Поезд Москва — Негорелое, которым уезжал Антон Карзанов, уходил под вечер, когда москвичи, проведя погожий день в окрестностях столицы, начали возвращаться в город и переполненные электрички подходили к вокзалу. Утомленные, но довольные люди валили из дверей вагонов, поднимая над головами пышные букеты осенних цветов — белые, розовые и красные астры и георгины или яркие, оранжево-пурпурные веники кленовых и осиновых веток. Громко разговаривая и смеясь, дачники двигались тесной толпой по платформе, зажатой с обеих сторон поездами, лишь изредка бросая равнодушные взгляды на окна длинного состава и его последнего — международного — вагона. Им было все равно, кого, куда и зачем увезет этот вагон, вернутся ли его пассажиры в скором времени в Москву или навсегда оставят ее. Москвичи торопились миновать платформу и вокзальную арку, выбраться на городскую площадь, все еще дышавшую теплом солнечного дня, чтобы разъехаться или разойтись по своим улицам и домам и закончить воскресенье неторопливым ужином и ранним сном: завтра их ждали новые заботы и новые радости.

Антон стоял у открытого окна своего вагона, смотрел на идущих мимо людей и завидовал им, с горечью вспоминая, что еще вчера был одним из них. Каждое утро, просыпаясь от звонкого позвякивания «Аннушки», бегущей вдоль бульвара, он вскакивал с узкого, служившего ему кроватью дивана и бросался к окну, чтобы захлопнуть его створки, а затем снова блаженно вытягивался на диване, пряча голову под подушку, чтобы спастись от яркого света и продлить короткий летний сон часа на два или прислушиваться в полусне к шорохам за дощатой перегородкой, где хозяйка, собирая в детский сад своих шестилетних девочек-двойняшек, ласково им что-то нашептывала. Ему, Антону Карзанову, стоявшему у окна международного вагона, уже не придется больше бриться перед зеркалом платяного шкафа, а потом завтракать, расхаживая по комнате с хлебом и куском колбасы в одной руке, стаканом кофе — в другой. А позавтракав, он не выйдет тихим переулком к бульвару, не купит в киоске на углу газету и не сядет на большую, еще прохладную скамью перед памятником аскетически строгого Тимирязева, чтобы пробежать последние новости — все более печальные из Испании, где республиканская армия, истекая кровью, сдавала врагу город за городом, тревожные из Праги, обеспокоенной угрозой германского нападения, — и не пойдет вниз по улице Герцена к университету. Такого утра, к какому Антон привык, заранее зная его во всех деталях и не пытаясь их изменить — прославленные ученые отличались пунктуальностью и постоянством, — такого утра у него больше не будет.

Свое новое утро Антон встретит далеко от Москвы, скорее всего на границе. Там он простится с родной землей и к ночи будет в Берлине, оттуда вскоре отправится через Брюссель в Лондон. Там-то ему предстоит работать и жить. Жить не недели, не месяцы, а годы. Годы!

Горечь расставания с Москвой наполнила его сердце тоской, которая становилась с каждой минутой все сильнее, переходя почти в физическую боль. Антону вдруг захотелось схватить свой чемодан, выскочить из вагона и влиться в веселый поток москвичей, текущий под вокзальную арку на площадь. Он любил этот шумный, торопливый и гостеприимный город, который восемь лет назад радушно принял его, дал крышу над головой, кормил, поил, учил уму-разуму. Под звездным московским небом он познал острые восторги первых увлечений и благотворную горечь молодых разочарований, тут он вступил в пору возмужания, открывшую перед ним ровную, ясную на многие годы вперед дорогу…

Но Антон остался стоять у окна вагона: отступать было поздно. Да и некуда! Он добровольно согласился поехать в Англию и взяться за новое для него дело. На справедливое, хотя и язвительное, замечание профессора Дубравина — дело, за которое берется Карзанов, ему не по плечу, — Антон ответил неожиданной грубостью. Вспыльчивый Георгий Матвеевич рассердился, а когда Антон заговорил было о Кате, резко оборвал его и в конце концов выгнал. Двери факультета для Антона закрылись. Да и что сказал бы он Щавелеву, благодаря настойчивости и стараниям которого Антон ехал за границу. Щавелев вызвал его к себе, в ЦК, и, уговаривая перейти на дипломатическую работу, предупредил, чтобы молодой человек подумал как следует, прежде чем окончательно согласиться: ведь речь шла о серьезной перемене в его жизни. Антон не посмел бы заявиться к Щавелеву и сказать: «Извините, я передумал…» К великому удовольствию Игоря Ватуева! «Вот видите, — Антон представил, как Ватуев высокомерно улыбнется, — я же говорил, что Карзанов страдает, нерешительностью. Он робок в мыслях и в действиях: быть образованным — это еще не значит быть интеллигентным. А ведь только интеллигентному человеку свойственна интеллектуальная смелость. Дипломатическая работа — это схватка умов, и в этой схватке Антону и ему подобным не устоять перед настоящими, то есть потомственными, интеллигентами!»

Нет, он, Антон Карзанов, не даст Ватуеву повода для злорадства. Ослабив петлю галстука и засунув руки в карманы брюк, он смотрел в окно. Толпа заметно поредела. Антон взглянул на большие вокзальные часы. Прямо под ними он увидел девушку, которая растерянно осматривалась, видимо не зная, к какому поезду ей следует бежать. Она была в старой вязаной кофте, черная, тоже старенькая юбка не прикрывала грязных коленей, а стоптанные туфли еще хранили следы свежей огородной земли. Антон сразу узнал ее и, высунувшись из окна, крикнул:

— Катя! Я здесь! Я здесь, Катя!

Он бросился к дверям, толкнув высокого, узкоплечего пассажира, близоруко рассматривавшего цифры у двери соседнего купе, и выпрыгнул на платформу. Катя бежала ему навстречу. И вдруг остановилась, вытянув перед собой руку с пыльными цветами, вероятно сорванными у дороги, хотя на даче у Дубравиных был великолепный цветник. Антон взял цветы, сказал «Спасибо!» и опустил руку: васильки и ромашки беспомощно свесили свои головки. Он смотрел на девушку с восхищением, точно видел впервые. Катя показалась ему не просто привлекательной — это он знал давно, — а очень красивой: густые темные волосы обрамляли выпуклый чистый лоб и милое лицо с прямым коротковатым носом. Ее обычно бледные, немного впалые щеки разрумянились, черные глаза блестели. Антон проговорил растерянно:

— Ты пришла, Катя?

Она кивнула серьезно, словно ее присутствие требовало подтверждения. Потом спросила:

— Почему ты не сообщил, что уезжаешь?

— Я думал, ты прячешься от меня.

— Я вовсе не пряталась от тебя, — возразила она.

— После того вечера я много раз звонил тебе, — быстро заговорил Антон. — Утром звонил, и днем звонил, и вечером. И все попадал либо на Феклу, либо на твоего отца, либо на Юлию Викторовну. Я звонил и на следующий день — и тоже утром, днем и вечером, но ты не подходила к телефону. А на третий день к телефону уже никто не подходил. И на четвертый, и на пятый, и на шестой день…

— Мы уехали на дачу, — тихо отозвалась Катя.

— Я так и подумал, — сказал он и с усмешкой добавил: — Чтобы избавиться от нахала, который звонит и молчит, когда снимают трубку. Звонит и молчит. У вас догадались, что это я звоню?

Она опять кивнула и улыбнулась.

— Все догадались. Фекла жалела тебя и старалась, чтобы к телефону подошла я. Но папа брал трубку раньше.

— Он все еще зол на меня?

— Да, — она глубоко вздохнула. — Очень.

— Но я же не хотел ничего плохого… Просто у меня так получилось.

— Получилось дурно…

— И тебя я не хотел ставить перед таким выбором.

— Не хотел, а поставил: либо ты, либо отец…

— Это он заставил меня. Я хотел сделать все по-хорошему. Мы же свои…

— Папа уже не считает тебя своим. Он говорит: ты обманул его…

— Я его?

— Вернее, он обманулся в тебе. Столько, говорит, сил и времени потратил на этого Карзанова, и все напрасно.

— Вовсе не напрасно! Я докажу Георгию Матвеевичу, что ничего не пропало даром, и, когда минует надобность, я опять вернусь к истории. Мне обещали…

— Это больше всего и возмущает папу, — перебила Катя, быстро взглянув на него. — Он говорит, что любое дело, когда за него берутся всерьез, требует всей жизни, если человек действительно хочет чего-то добиться. Людей, которые занимаются сегодня одним, а завтра другим, он зовет «попрыгунчиками». «Попрыгунчики, — говорит он, — не ценят ни себя, ни дело: им все равно, как прожить жизнь, лишь бы полегче и поудобнее».

— Я удобств не ищу. Мне сказали, что дело, на которое меня посылают, трудное, даже очень трудное. Только вчера Щавелев еще раз предупредил, чтобы я работал так, как будто от меня одного зависит остановить опасность, которая надвигается на нашу страну.

— А над этим папа просто смеется, — сказала Катя. — Дурачков, как и рыбу, говорит он, ловят на разную приманку. Рыболовы хорошо знают это и ловят рыбу одну на дождевого червя, другую — на хлебный мякиш, а третью — на пестрое перышко. Но человек не рыба, и тот, кто попадается на жалкую приманку, кто отказывается от любимого дела в угоду желаниям других, тот, говорит папа, глупее рыбы, тот просто тряпка.

— Я не тряпка!.. — обиженно возразил Антон. — И твой отец не прав. В последние недели я встречался со многими знающими людьми. И все говорили о серьезной опасности, нависшей над миром. Все обеспокоены, а кое-кто даже напуган. Не думаю, что это делается только ради того, чтобы поймать меня.

Катя снова кивнула и опять очень серьезно.

— Тебя никто не провожает? — спросила она, хотя видела, что он один.

Антон покачал головой. Посмотрев в его лицо, Катя жалостливо улыбнулась. Он не выносил жалости: это всегда унижало. И торопливо заговорил о том, что друзья не могли проводить его. Ефима Цуканова услали в командировку, поручив ему «подталкивать» отстающий в уборке урожая район. Федор Бахчин, с которым он виделся недавно в своей деревне, обещал приехать в Москву, но только прислал телеграмму: «Проводить не могу вызывает область». Брат Петр на приглашение Антона вместе съездить к родителям, а потом провести последние перед отъездом дни в Москве ответил коротко и тревожно: «Отлучки запрещены. Телеграфь день отъезда, встретимся поезде». Приехавшему из Берлина Володе Пятову, с которым Антон договорился ехать вместе до немецкой столицы, приказали срочно вернуться: затишье, наступившее после майского кризиса, когда едва не вспыхнула война между Германией и Чехословакией, окончилось, положение вновь ухудшилось: десять германских дивизий двинулись к чехословацкой границе. Володя Пятов покинул Москву на другой день.

— А Ватуев? — спросила Катя. — Почему Игорь не приехал проводить тебя?

— Он проводил меня вчера.

— Вчера?

— Да, вчера, — подтвердил Антон. — Мы собирались в «Москве», чтобы отметить мой отъезд, на прощание Игорь обнял меня и сказал, что не сможет быть «в числе провожающих», потому что уезжает на дачу до понедельника. Я думал, что он едет к вам, и просил передать всем привет. Мне показалось, что Игорь понял меня, потому что улыбнулся, точно намекал: «Знаю, мол, кого понимать под этим «всем», и сделаю, что надо». Разве он ничего не сказал тебе?

— Игорь не был у нас.

— От кого же ты узнала, что я уезжаю?

— От Ефима.

— От Ефима? Он вернулся? Почему же тогда сам не приехал?

— Не приехал, потому что не вернулся, — ответила Катя и подала Антону сложенный вчетверо бланк телеграммы. Поспешно развернув жесткую бумагу, он прочитал: «Карзанов уезжает сегодня Лондон шесть пятьдесят вечера Белорусского вокзала зпт очень прошу передать ему привет пожелания счастливого пути тчк Ефим».

— Фекла привезла из Москвы, — проговорила Катя, глядя на Антона ласковыми и жалеющими глазами. — Я возилась на огороде, когда она подала мне телеграмму. Я крикнула папе: «Который час?» Он выглянул из окна и прокричал в ответ: «Без двадцати шесть. А что?» А в пятьдесят две проходит электричка на Москву. Я до станции всю дорогу бежала, вскочила к последний вагон без билета, и потом с Киевского — сюда.

Антон сложил телеграмму и вернул Кате.

— Молодец, Ефим!

— Еще какой молодец! — подхватила Катя.

— Я лишь намекнул ему в последнем письме, что, наверно, уеду из Москвы, так и не простившись с тобой, и он, видишь, как помог другу, — заставил тебя…

— Вовсе он не заставлял меня, — начала Катя и остановилась, перехватив взгляд Антона, направленный куда-то поверх ее головы. Она обернулась: у двери в соседний вагон толпилось несколько мужчин. Подняв лица, они смотрели в открытый тамбур, где стояла красивая молодая женщина. Легкое голубое платье с белым кружевным воротником и белым лаковым поясом облегало ее фигуру. Золотисто-каштановые волосы, схваченные голубой лентой, поблескивали, точно искрились. Женщина глядела вниз, на восхищенные лица провожающих, и торжествующе улыбалась.

— И она уезжает, — неприязненно отметила Катя, повернувшись к Антону.

— Ты ее знаешь?

— Племянница нашей Юлии, Елена, — сухо ответила Катя. — Мы учились вместе с ней в одном классе и даже дружили.

— А теперь?

— Теперь почти не встречаемся.

— Почему?

— Много о себе воображает. Считает себя не только самой красивой — это ей с детства вбили в голову, — но и самой умной. Пыталась стать балериной, потом певицей, когда же выяснилось, что способностей маловато, подала в иняз. А теперь «поймала», как говорит Юлия, нашего дипломата по фамилии Грач. Тот приехал из Лондона на десять дней, и все же Елена успела вскружить ему голову, они расписались, и вот она едет к нему…

Антон пристально посмотрел на Елену и усмехнулся:

— Эффектная женщина!

Катя мельком оглядела себя — стоптанные туфли на босу ногу, вымазанные землей колени, старенькая кофточка — и вспыхнула: ну какой же неряхой явилась она провожать человека, уезжающего за границу! Разве такая может вызвать восхищенные улыбки?

— Ты прости меня, я прибежала в таком виде… — виновато проговорила она. — Мне так хотелось увидеть тебя, и если бы я переодевалась…

— Ну что ты, Катя! Какое это имеет значение, я очень рад!

— А мне стыдно! И обидно, что ты увезешь меня в своей памяти вот такой… ужасной…

— Не ужасной, а очень хорошей… Удивительной!

— Ну что во мне удивительного?

— Мне так тоскливо было, — взволнованно сказал Антон. — Всех провожали… всех… Даже иностранцев. И только меня никто не провожал…

— И удивительная я только потому, что примчалась из-за города проводить тебя? — настороженно переспросила Катя.

— Да! — воскликнул он. — Да!

Девушка резко подалась назад, словно на нее замахнулись. Антон поймал ее за руку и приткнул к себе.

— Да! Потому что примчалась проводить меня, — повторил он, заглядывая в ее обиженные глаза. — Ты не знаешь, как много это для меня значит.

— Тоскливо уезжать одному?

— Тоскливо остаться одному, — поправил Антон. — После того вечера я места себе не мог найти… Ведь я сильно привязался к тебе, и к Георгию Матвеевичу, и даже к Юлии Викторовне привык… Ее постоянные насмешки и шпильки помогли мне стать… в конечном счете лучше. Ваша семья стала мне близкой, и потерять это было тяжко. А то, что ты примчалась сюда, означает, что для меня не все потеряно. Или я ошибаюсь, Катя?

Она растерянно улыбнулась.

— Папа о тебе и слышать не хочет, и Юлия радуется, что ты уезжаешь. «Слава богу, — говорит, — не будет теперь глаза мозолить». И советует мне быть повнимательнее к Игорю. «Вот, — говорит, — настоящий интеллигентный молодой человек: воспитан, образован и умен».

— Ну а ты, Катя? Ты?

Девушка беспомощно опустила руки.

— Что я?

— Ты со мной? Ты будешь со мной? Ты пойдешь со мной?

— Куда я пойду с тобой? Ну куда? Ты же уезжаешь…

— Я вернусь…

— Когда ты вернешься?

— Скоро! Как только войду в курс дела и устроюсь в Лондоне, Щавелев обещал мне дать возможность приехать в Москву, может быть, месяцев через шесть.

— Через шесть месяцев! — воскликнула она с горечью. — И это ты называешь скоро?

— Обстановка сейчас сложная и напряженная, — повторил Антон слова Щавелева. — И раньше вырваться, наверно, не удастся.

— Шесть месяцев! Шесть месяцев!

— Я вернусь, вернусь за тобой, Катя. Ты только жди меня.

— Я давно тебя жду.

— Ну подожди еще немного, — шепотом попросил он, отступая спиной поближе к входу в вагон: проводник торопил пассажиров, требуя занять места. — Еще немного.

— Я буду ждать, — также шепотом пообещала Катя, двигаясь вслед за Антоном. — Буду ждать…

Резко дернувшись, поезд тронулся, заставив Антона недовольно оглянуться: ему опять помешали сказать Кате то самое важное и нужное, что он давно хотел сказать, но так и не смог. Он схватил ее за плечи и быстро поцеловал, подумав, как всегда: «Потом скажу…» Двинувшись к вагону, он встретился взглядом с Еленой, все еще стоявшей в тамбуре: она насмешливо улыбалась. Антон вскочил на подножку и, держась за поручни, наклонился вперед, стараясь не упускать из виду Катю — она отодвигалась вместе с платформой, вместе с людьми, продолжавшими прощально махать шляпами, платочками, руками. Повернув голову, он увидел совсем рядом красивое лицо Елены, она смотрела на пылающий закат, золотисто-каштановые волосы развевались от порыва ветра. Антону показалось, что он где-то уже видел это лицо, но не успел вспомнить где — женщина вошла в вагон.

Он вернулся в купе, закрыл дверь и опустился на диван, покрытый холщовым чехлом. За окном длинные складские помещения — пакгаузы сменялись заборами, заборы — пустырями, заваленными мусором, а пустыри — огородами. Прогремев по мосту через Москву-реку, поезд помчался прямо на закат. На фоне яркого неба четко вырисовывались гребни крыш с низкими трубами, верхушки высоких деревьев и темная щетина дальнего леса. Дачные поселки, как бы летевшие навстречу поезду, погружались во тьму, тьма накапливалась в чаще садов и рощиц, тянувшихся вдоль дороги. Первые огоньки в окошках дач были ярки и коротки, как вспышки выстрелов.

Изредка с грохотом проносились встречные электрички. Щедро освещенные, переполненные людьми с охапками цветов, они мчались к Москве, заставляя Антона каждый раз мысленно возвращаться с ними к недавно покинутому вокзалу. Незримо он шел рядом с Катей, провожая ее домой. Они снова брели по улицам, которые хорошо знали, потому что ходили по ним и днем, и вечером, и ночью, направляясь к Арбату, а затем шли до переулка, где жили Дубравины, останавливались на углу под большими часами. Тут они назначали свидания. «Буду ждать тебя под часами», — говорил он Кате по телефону, и она соглашалась: «Хорошо, под часами». Сколько томительных минут провел он под этими часами, ожидая ее появления из глубины переулка! И прощались они тоже под часами. Изредка он провожал Катю домой и заходил к Дубравиным. Юлия Викторовна считала «неприличным», когда молодые люди избегают показываться на глаза родителям, и ему приходилось считаться с этим. Антон не стеснялся Георгия Матвеевича, но почти панически боялся Катиной мачехи. Критически осмотрев его, Юлия Викторовна всегда находила какой-нибудь изъян в его одежде и замечала с брезгливым упреком: «У вас опять узелок галстука на боку, Антон Васильич», или: «Вы, наверно, целыми неделями не меняете свои воротнички, Антон Васильич». Либо язвительно спрашивала: «А вы знаете, что такое утюг, Антон Васильич? Знаете? Ну слава богу!» И, вздыхая, советовала: «Заставляйте свою хозяйку пользоваться им хотя бы изредка. Не забывайте, что вы вращаетесь в интеллигентном обществе».

Сейчас даже мысленно он не посмел подойти вместе с Катей к ее дому, подняться по мраморной, местами выщербленной лестнице на второй этаж и остановиться у высокой, обитой коричневой кожей двери с белым эмалевым прямоугольником «Проф. Г. М. Дубравин». Перед его взором она все еще стояла распахнутой, как тогда, настежь, а в ней — разгневанный Георгий Матвеевич с театрально вытянутой рукой. «Вон!» — это обидное и оскорбительное слово теперь слышалось Антону в любом шуме. Вот и сейчас колеса вагона начали выстукивать: «Вон-вон-вон! Вон-вон-вон!»

Последняя электричка, промчавшаяся к Москве, будто унесла с собой робкие огни дачных поселков, и в черном стекле окна Антон не видел уже ничего, кроме отражения узкоплечего молодого человека с худым, длинноносым и высоколобым лицом под нависшим карнизом темных волос. Карзанов задернул занавеску и зажег настольную лампу с оранжевым абажурчиком — в купе сразу стало по-вечернему уютно. Теперь только четкий перестук колес да ритмичное подрагивание дивана напоминали о том, что поезд мчит своих пассажиров на запад со скоростью восемьдесят пять километров в час. Каждая минута отдаляла их от Москвы почти на полтора километра. Вместе с Москвой отдалялась, уходила в прошлое недавняя жизнь Антона с ее удивительно легкими заботами и удачами, с неяркими, но почти повседневными радостями, которым он — ни с того ни с сего — положил конец, чтобы отправиться навстречу влекущей и пугающей неизвестности.

Никакое расстояние, как, впрочем, и время, не могли помешать ему мысленно вернуться в прошлое, хотя это «возвращение» было так же бессильно изменить происшедшее, как остановить поезд или замедлить его движение. И все же, оставшись наконец наедине с собою, Антон попытался разобраться в своих поступках и действиях. Он мог взвесить все и найти ответ на вопрос, который в последнее время часто задавали ему и на который он отвечал сбивчиво и невразумительно. Почему он решился вдруг свернуть с прямой и, казалось, многообещающей жизненной дороги? Действительно, почему? Его уговаривали, но не принуждали, просили, но не неволили: решение целиком оставалось за ним. Что заставило молодого историка, которому прочили чуть ли не блестящую карьеру ученого, отказаться от научной работы и взяться за совершенно новое и, как был убежден Георгий Матвеевич, «противное его натуре» дело? Что это — опрометчивость? Торопливое решение незрелого ума? Или выражение вечного стремления человека к неведомому, тоски по новым краям и землям? И чего тут больше: трусливого бегства от кропотливого научного труда или склонности к активному действию? Не совпала ли мальчишеская жажда приключений с неверием молодого историка в свою способность сказать новое слово в науке?

Даже себе Антон не мог ответить на эти вопросы. Сейчас его волновало одно: окажется ли он пригодным для дела, за которое взялся? Ведь желания и возможности человека так часто не совпадают! Сумеет ли он сменить усидчивость и любознательность научного работника на кипучую, временами лихорадочную деятельность, требующую большого и постоянного умственного и физического напряжения — изо дня в день, из месяца в месяц? Хватит ли у него смелости и ума — главное ума! — встретиться с опасным противником и доказать, что недавнему деревенскому пареньку не страшны хитрость и ловкость отпрысков потомственной аристократии, в семьях которых служба в дипломатическом ведомстве, как фамильные поместья и драгоценности, передавалась по наследству и будущих дипломатов с детства приучали изящно подличать, искренне лицемерить, вдохновенно обманывать?

Антон тяжело вздохнул. Не слишком ли высоко воспарил вчерашний аспирант, ослепленный заносчивой мечтой? Может быть, действительно дело, которое поручалось ему, выше его сил и способностей? А разве может человек добиться успеха, не веря в свои силы?

Глава вторая

До сих пор Антон верил в свои силы, знал свое дело, которое было для него приятным и легким. Он помогал профессору Дубравину вести курс новой и новейшей истории Европы — занимался со студентами, проводил семинары, а в свободное время — его было много — копил и копил материалы о жизни Бенжамина Дизраэли, одного из самых колоритных деятелей прошлого века. Книга об этом нищем еврее-выкресте, начавшем свою карьеру с сочинительства скандальных романов, порочивших английскую аристократию, а закончившем свой жизненный путь любимым апостолом и главным слугой британской короны — премьер-министром, должна была, как выражался Георгий Матвеевич, «лечь первым солидным камнем в пьедестал научной славы молодого историка». Еще месяц назад Антон сидел в деревушке, поблизости от мест, которые проносились сейчас за окном, и писал, писал, писал…

Хотя деревушка находилась в шестидесяти километрах от Москвы, она была глухой и тихой. Шоссейные дороги — эти шумные артерии цивилизации — обходили ее стороной, ветка рельсовой одноколейки обрывалась у села Широкого, за лесом, и оттуда до Заборья — так называлась деревня — жители добирались либо пешком, через бор, либо окружным путем на подводе по ухабистой дороге. Дачники не отваживались на такие подвиги, и потому заросшая травой по самые окна улица Заборья была пустынна даже в разгар лета.

Антон сиял пристройку к крайней в деревне избе. Из единственного ее окошка было видно лишь небольшое квадратное поле да лес, окружавший его. Пусто, тихо, покойно. Благодатное место для уединенного труда! Хозяин — зычноголосый здоровяк Павел Федотович Гурьев, на деревне и стар и млад звали его Федотычем — и его маленькая, юркая, говорливая жена Агриппина ручались, что тут никаких помех москвичу не будет, и обещали сами не докучать разговорами и расспросами.

Правда, Агриппина скоро забыла об этом обещании. Она порывалась поговорить со своим жильцом, чтобы выведать, кто он, сколько ему лет, женат ли, а коли еще нет, то есть ли у него невеста. И чем упрямее отшучивался или отмалчивался Антон, тем назойливее становилось любопытство хозяйки. Щуря свои острые, хитрые глазки, Агриппина заглянула в одну книгу, в другую, в третью и, не сумев прочитать даже названий, удивленно подняла редкие, точно выщипанные, брови и вслух подивилась тому, как это москвич читает такие мудреные книги да еще выписывает что-то на квадратики крепкой, как картон, бумаги. Как-то раз, застав Антона раскладывающим эти квадратики на столе, Агриппина спросила:

— Гадаете?

Сложив на животе кисти рук со вздувшимися темными венами, она приготовилась ждать результатов гадания.

— Нет, не гадаю, — ответил он. — Так удобнее списывать…

Хозяйка понимающе улыбнулась: хочешь, мол, скрывать — скрывай, но меня не обманешь. Она шагнула к столу.

— А судьбу предсказывать умеете? А дурные приметы отгадывать?

— Нет, не умею ни судьбу предсказывать, ни приметы отгадывать…

Агриппина вздохнула и пожаловалась, что «дурные приметы», или, как говорили местные старики, «знамения», все лето сулили Заборью какую-то большую беду. Сначала разразилась страшная гроза, и молния расколола, как лучину, вековой дуб-великан, стоявший у колодца. Потом налетел ураган, который разметал крыши, вырвал с корнем и положил поперек улицы березы. Затем полились дожди, и в лесу высыпали грибы. Их было такое множество и росли они так быстро, что деревня не успевала их собирать, солить и сушить. Наполнив кадки, бочки и даже ведра грибами и развесив грибные гирлянды вокруг печек, под потолками, на переметах чердаков, заборьевцы забеспокоились: «Такая пропасть грибов… Не к добру это». Знатоки и толкователи примет зловеще напоминали: «Спокон веков известно: много грибов — быть войне!..»

— Прости нас, Антон Васильич, что твоим занятиям помешали, — пробасил хозяин, появляясь за спиной у жены. — Насчет войны хочу спросить.

Антон повернулся на табурете. Здоровяк Федотыч пригибал голову с короткими светлыми волосами, чтобы не подпирать ею потрескавшиеся доски потолка; Агриппина едва доставала ему до плеча. Иссеченное ранними морщинами лицо Федотыча было обеспокоено. Агриппина, не дав мужу сказать, торопливо затараторила:

— У нас два сына в армии. Старшему, Семену то есть, — он у нас на самом Дальнем Востоке — вертаться пора, младшего, Яшеньку моего, прошлой осенью взяли, и он теперь под Минском служит, а там мокрище кругом — болота, комарье, того гляди хворость какую схватит…

— Ничего страшного, — заметил Антон. — Мой брат Петр уже года два служит в тех же местах и на болезни не жалуется.

— Там же служит? — обрадованно воскликнула Агриппина, словно открыла наконец дверцу в неприступную душу москвича. — Ой, хорошо-то как! Может, они встречаются? Ваш брат и мой Яшенька…

Федотыч протянул длинную, большую руку, поймал увертливое плечо жены, поставил Агриппину рядом с собой.

— Погоди ты с Яшенькой, — укоризненно забасил он и, повернувшись к Антону, пояснил с усмешкой: — Беда с этими бабами, слово нужное не дадут сказать, трещат свое, как сороки, потому и чепуха на постном масле получается. Война — дело мужское, значит, мужикам и толковать о ней, а эта трещотка со своими разговорами лезет…

Агриппина возмущенно фыркнула, но перебивать не стала: пальцы-клещи стискивали ее плечо.

— Мы не своей волей пришли, — продолжал Федотыч, — соседи послали. Спросите, говорят, у жильца вашего, ведь он ученый человек, правильно, что грибы скорую войну предвещают или как?

Он напряженно смотрел в лицо Антона, и его взгляд выражал ожидание и беспокойство.

— Ну подумайте сами, как могут грибы предвещать войну? — заговорил Антон, поднимаясь. — Грибов много, потому что дожди. В других местах дождей нет, нет и грибов, и примет там тоже никаких нет.

— Приметы везде есть, — поспешила вставить Агриппина, отдирая пальцы мужа от своего плеча и порываясь к Антону. — Сестра Марьи, соседки нашей, из-под самого Пскова приехала и сказывает, что у них там хоть грибов и нет, а все только о войне и говорят. Заместо грибов там все лето звезды падали. «Так, — говорит, — и сыпались, так и сыпались, будто их кто с неба стряхивал, что яблоки с яблонь».

— Ни грибы, ни звезды не могут ничего предвещать, — назидательно возразил Антон. — Все разговоры об этом — одно суеверие.

— А мужики говорят, не миновать нам войны с немцами…

— Много ваши мужики знают! — иронически воскликнул Антон.

Газеты уже давно писали, что опасность большой войны в Европе возрастает, а Володя Пятов, приезжавший в начале лига на несколько дней в Москву, рассказывал, что война чуть было не вспыхнула в мае, когда Гитлер двинул свои дивизии к чехословацким границам. Но Чехословакия сумела в несколько дней поставить под ружье более миллиона солдат, и немецкие генералы, обнаружив против себя многочисленную, хорошо вооруженную армию, не решились начать военные действия. Игорь Ватуев, выслушав Володю, лишь насмешливо ухмыльнулся. Он был помощником высокопоставленного дипломата и хвастливо намекал, что знает значительно больше других. Встретив вопрошающий взгляд Антона, Игорь сказал, что дело вовсе не в немецких генералах, а в Гитлере: встретив единодушный отпор со стороны Праги, Москвы, Парижа и Лондона, он струсил. И Ватуев тут же рассказал им не то анекдот, не то быль: единодушие четырех столиц вызвало у Гитлера такой припадок ярости, что фашистский фюрер упал в истерике на пол, катался по ковру и грыз его, за что получил прозвище «пожиратель ковров». После майской неудачи Гитлер присмирел и, как полагал Игорь Ватуев, присмирел надолго, может быть, даже навсегда. Володя подтвердил, что Гитлер действительно «притих». Он покинул Берлин и спрятался в своем убежище в горах Баварии. И хотя в Москве в последние месяцы много говорили о призывах в Красную Армию, этому не придавали особого значения: как гласил популярный лозунг «Хочешь мира — готовься к войне». Все надеялись и даже верили, что враг не осмелится развязать войну: ведь его, как уверенно утверждали знатоки и ораторы, ожидал неминуемый сокрушительный разгром.

— На нас не посмеют напасть, — сказал Антон, твердо веря в то, что читал в газетах, слышал в разговорах. — А если нападут, то получат такой отпор, что и костей не соберут.

Выражение ожидания и тревоги сменилось на лице Федотыча откровенным разочарованием. Он обиженно замигал и, взяв Агриппину под локоть, направился к двери.

— Чепуха на постном масле получается, — глухо проворчал он. — Говорили, ученый человек, а он, как Игнат Кумушкин на собрании, — только словами сыпет…

Дверь за ними закрылась медленно, но плотно и крепко, будто с той стороны ее подперли бревном.

Быстро красневший Антон вспыхнул от стыда: Игната Кумушкина звали в деревне «орателем» и «звонарем», и сравнение с ним не могло сделать чести «ученому человеку». Антон вернулся к столу, где его ждала неоконченная страница, раздраженно бросил ее на стопку исписанных листков и, взглянув в окошко, задумался.

— Идиотство! — выругался Антон про себя. — Такое суеверие после двадцати лет новой жизни! «Дурные приметы»! «Знамения»! Чертовщина какая-то!

Однако чем больше он размышлял, тем меньше хотелось ему возвращаться к рукописи: давние интриги хитрых и циничных политиканов — Дизраэли и Бисмарка — казались теперь мелкими, почти ничтожными в сравнении с той опасностью, которая волновала жителей Заборья.

Обычно, когда трудно подвигалась работа, Антон шел в Широкое и оттуда звонил в Москву Кате. Разговор с ней «вдохновлял» его, и трудности оказывались позади. Он решил прибегнуть к испытанному средству и направился лесной дорогой в соседнее село.

На опушке из крайних кустов орешника неожиданно и шумно появился сосед Федотыча Серега Ухватов, заставив Антона отпрянуть назад. Пьянчуга и враль, Серега любил потешаться над чужой неудачей или промахом, и испуг москвича развеселил его.

— Напужались? — спросил Серега и захохотал. Не получив ответа, пояснил: — В нашем лесу пужаться нечего: грибники да лоси, а лось — зверь смирный, человека не трогает.

Серега Ухватов опустил к ногам большую плетеную корзину, полную грибов, и стал бесцеремонно рассматривать Антона, сощурив и без того маленькие и хитрые глазки. В рваном ватнике, в опорках на босу ногу, небритый и взлохмаченный, Серега был страшноват: встреча с таким не обрадует не только в лесу, но и на людной улице.

Антон хотел пройти мимо Ухватова, но тот, широко расставив ноги в опорках, загородил тропинку.

— Куда путь держишь?

— В Широкое.

— Это ты правильно надумал, — одобрил Серега. — Широкое — веселое село, не чета нашему Заборью. Там и выпить и закусить можно.

Антон шагнул в сторону, чтобы обойти его, но Серега, проворно подхватив свою корзину, пошел с ним рядом. Заглядывая в лицо москвича, он с наглой усмешкой заговорил о том, что слышал от кого-то, будто «головастее молодого прохвессора Карзанова во всей Москве нет». Прежде чем что-нибудь выпросить у человека, Серега — это было известно всему Заборью — сначала бессовестно льстил своей жертве. «Душа человеческая, — говорил он, — как колесо: не смажешь ее — никуда не поедешь».

Вдруг Серега остановился и, толкнув Антона локтем, приложил палец к губам. Справа от них трещали сухие сучья, шелестели раздвигаемые кусты: кто-то двигался наперерез им.

— Лось?

— Не, — прошептал Серега. — Человек. Хруст тихий, шаг легкий.

Над кустарником показалась женская голова: растрепанные каштановые волосы скрывали склоненное лицо. Выбравшись на тропинку, женщина выпрямилась и поправила волосы. Она была в синем вылинявшем лыжном костюме, в лыжных ботинках, в руках держала палку и ведро. Незнакомка шагнула через тропу.

— Тю, черт! — громко выругался Серега. — Баба! Дорогу перешла, теперь жди беды!

Женщина испуганно повернулась на голос, и Антон увидел молодое красивое лицо, на котором испуг почти мгновенно сменился насмешкой. Женщина отступила на шаг.

— Проходите, — сказала она, усмехаясь. — Я не боюсь, когда мне пересекают дорогу.

Серега заспешил вперед, но Антон остановился в нескольких шагах от молодой женщины и сделал приглашающий жест.

— Проходите, пожалуйста!

Женщина насмешливо поклонилась.

— Только после вас. Я вовсе не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось.

— Ну что вы! — воскликнул Антон. — Я не суеверен.

— Да вы, оказывается, передовой человек!

— Во всяком случае, в приметы не верю, — смущенно сказал Антон, глядя в ее золотисто-карие сияющие глаза.

Женщина готова была улыбнуться, но сдержалась: ее красивые губы подрагивали. Антон стоял перед ней, краснея и смущаясь все больше и больше. Она тоже медлила уходить, рассматривая его с ироническим интересом.

— Плюнь ты на нее, прохвессор, иди сюда! — крикнул Серега. — С бабой на лесной дороге встретиться — хуже всего. Либо беда приключится, либо она тебя вокруг пальца обведет…

Женщина внимательно осмотрела Антона. Вероятно, молодой человек в кургузой курточке и в старых, незнакомых с утюгом брюках мало походил на профессора. Она поставила ведро и слегка поклонялась.

— Проходите, прохвессор! — проговорила она, подражая Сереге. — Пожалуйста, прохвессор!..

Антон, растерявшись и боясь встретиться с ней глазами, прошел мимо.

— Благодарю вас, — произнес он едва слышно. — Благодарю…

— Не стоит благодарности, прохвессор, не стоит.

Антон, не оглядываясь, догнал поджидавшего его Серегу.

— Откуда могла появиться такая? — спросил он.

— Знамо, из Широкого. Откуда еще! — Серега плюнул в сторону кустов, за которыми скрылась женщина.

— Местная? Широковская?

— А дьявол ее знает! Похоже, что московская… Уж больно на язык востра. У москвичек язык что бритва: ты ей слово, она тебе десять, да еще каких! Царапают и обдирают душу, будто края рваной жести кожу.

Предусмотрительность Сереги Ухватова не избавила, однако, Антона от неприятности. Кати, которой он позвонил из Широкого, дома не оказалось. Он готов был разочарованно повесить трубку, когда Фекла завопила:

— Постой-ка! Постой! Егорий Матвеев наказал, чтобы позвать его, коль ты звонить будешь. Так и сказал: «Держи его, Фекла, на телефоне, пока я не поговорю с ним». Ты жди, милок, я его приволоку!..

Фекла прожила в Москве почти двадцать лет, но продолжала говорить, как привыкла в деревне, и все старания профессорской семьи научить ее «культурной» речи были тщетны. Пока она «волокла» Дубравина к телефону, Антон думал о том, куда могла отправиться Катя. Она не была домоседкой и все же не носилась по городу в поисках развлечений, как ее молодая мачеха. Не по летам самостоятельная и уравновешенная, Катя помогала отцу, и тот, знакомя своих учеников с дочерью, говорил: «Мой ассистент, внештатный и бесплатный, самый добросовестный и полезный».

Между Катей и Антоном давно установились ровные дружеские отношения. Хорошо сложенная, привлекательная, она нравилась Антону. Свободное время они часто проводили вместе, хотя иногда Катя пропадала целыми вечерами с Ватуевым: она увлекалась танцами, а Игорь слыл великолепным танцором. Не видя ее по нескольку дней, Антон скучал и по дороге на квартиру или на дачу Дубравиных даже волновался. Все, кто знал молодых людей, считали их влюбленной парой, и в душе Антон соглашался с ними, хотя о любви они еще не говорили. У них не было ни вспышек ревности, ни ссор, вероятно, поэтому Антон верил в родство их характеров. В своих мечтах он видел Катю рядом с собой, как себя рядом с профессором Дубравиным: сначала ученик, затем помощник и, наконец, коллега.

В трубке зазвучал уверенный басок Георгия Матвеевича:

— Антон Васильевич? Рад, что позвонил. Немедленно возвращайся в Москву.

Профессор Дубравин говорил, как обычно, громко, ясно, отчетливо. Многолетняя привычка приучила его строить и произносить фразу так, что в ней легко чувствовались запятые, двоеточия, точки, не говоря уже о вопросительных и восклицательных знаках. И теперь он коротко и четко рассказал, что Антоном всерьез заинтересовались «наверху», запросили его личное дело и характеристику, а позавчера попросили декана Быстровского разыскать и прислать к ним самого Карзанова.

— Кому и зачем я понадобился? — прокричал Антон.

— Точно и Быстровский не знает, — ответил Дубравин. — Но полагает, что речь идет о работе за границей: вероятно, из тебя хотят сделать дипломата.

— Ну какой из меня дипломат? — крикнул Антон, хотя тут же подумал: а чем он хуже своих товарищей или сверстников, посланных работать за границей?

Конечно, он не мог тягаться с Володей Пятовым: тот уже более двух лет служил в Германии; в Риге, где Володя вырос, его соседями были немцы, и он говорил по-немецки не хуже их. Трудно сравниться и с Жаном-Иваном Капустиным, которого отыскали в Казани, куда он уехал после окончания университета, и послали за границу на такую загадочную работу, что он даже ближайшим друзьям — а с Антоном они жили в одной комнате три года — не захотел сказать, куда его направляют и чем он будет там заниматься. Жан-Иван родился в Бельгии в семье русского эмигранта. Его окрестили Жаном, хотя родители звали Иваном. Студенты, посмеиваясь над ним, обращались к нему только по имени и отчеству — «Жан Захарыч», — уж очень забавным было это сочетание! Но все преклонялись перед его знанием французского языка. Сашка Севрюгин, посланный в Прагу, не блистал ни лингвистическими способностями, ни успехами в учебе. На факультете его прозвали Сашка-Некогда, потому что он всегда был занят общественными делами и на вопрос друзей, как он поживает, отвечал торопливой скороговоркой: «Некогда мне поживать, некогда». Давний друг Антона — Тихон Зубов, находившийся ныне там же, где Володя, в Берлине, был направлен на корреспондентскую работу за границу «в знак особых заслуг на газетном фронте», как с усмешкой говорил сам Тихон: пять лет подряд он редактировал факультетскую стенгазету. И другие однокашники Антона по университету были отобраны для зарубежной работы по неведомым ему основаниям. Мишка Горемыкин, попавший в их число, не отличался вообще никакими способностями, но зато прекрасно знал английский: он провел детские годы в Англии, где работал его отец. А Олег Ситковский, процветающий ныне в Стокгольме, славился лишь тем, что умел вовремя поднять руку и блеснуть перед профессором заученным ответом или просто анекдотом… И все же Антон счел нужным повторить: «Какой из меня дипломат!»

— Я тоже думаю, что дипломат из тебя не получится, и уже сказал Быстровскому: тебе легче работать с книгами, чем с людьми, — донесся до него голос Георгия Матвеевича. — И Ватуев такого же мнения. Декан передал это тем, кто тобой интересуется. И все же они хотят поговорить с тобой сами.

Неприятно было слышать, что профессор с Игорем Ватуевым уже решили за него, Антона, и ему не оставалось ничего иного, как только одобрить их решение.

— Хорошо, — сдержанно сказал Антон, — завтра утром я буду в Москве.

Выйдя из леса, он еще издали заметил тревожное скопление людей перед гурьевской избой. Из распахнутого окна неслись горестные, надрывающие душу причитания: «…И сокол ты наш ясный… И сынок ты наш ненаглядный… И на кого же ты нас оставил… И на кого, же ты нас покинул» Причитания прерывались такими страшными воплями, что, казалось, даже лес, залитый послеполуденным солнцем, содрогался от жалости и горя. Агриппина голосила по покойнику: видно, во время отсутствия Антона на семью Гурьевых свалилось большое несчастье.

Мрачно молчавшие мужики и заплаканные бабы, толпившиеся возле избы Гурьевых, расступились, чтобы пропустить Антона. Агриппина сидела на скамейке в простенке между окон и горестно раскачивалась из стороны в сторону, продолжая голосить. За столом, положив свои большие руки на тщательно выскобленные ножом доски, окаменело сидел Федотыч. Антон тронул его за плечо:

— Что случилось?

Федотыч недоуменно, посмотрел на жильца, потом остановил свой взгляд на квадратном листочке желтовато-серой бумаги. Антон прочитал: «Командование Особой Краснознаменной Дальневосточной армии с прискорбием извещает, что пулеметчик Семен Павлович Гурьев, рождения 1915 года, погиб смертью храбрых, защищая Родину». Антон положил извещение на стол, постоял немного молча и ушел в пристройку.

Причитания и вопли Агриппины легко проникали через две двери, в открытое окошко доносились всхлипывания баб и сдержанный гул мужских голосов. Антон уже не пытался сосредоточиться на своей работе: история, прошлое, обычно увлекавшие его, сейчас все больше утрачивали смысл. «Судьбы отдельных людей — это всего лишь капли в великом потоке истории, — любил повторять профессор Дубравин. — Внимание историка заслуживает только этот могучий поток, его течение и повороты. Судьбой отдельных «капель» пусть интересуются психологи». Профессор не жаловал даже так называемых «великих людей»; он утверждал, что великими они становились лишь потому, что поток, меняя свое направление, подхватывал и нес их на гребне своих волн, как река, прорвавшая запруду, несет бревна и доски. Дубравин особо предостерегал молодых историков против пагубного влияния «злобы дня». «Настоящее, как бы оно ни было значительным, — говорил он, — не должно влиять на исторические оценки и взгляды. Историк выше своих чувств, симпатий и антипатий».

Антон, вероятно, был плохим историком: несчастье Гурьевых потрясло его, и работа вдруг утратила для него свой обычный интерес. Он слышал, как вечером напившийся Федотыч, обняв столбик, подпиравший навес крыльца, и прижавшись к нему лицом, скорбно всхлипывал и звал:

— Сеня! Сенюха! Сенюшка!.. Как же-ты так, сынок мой?

Антон вышел из дома через черное крыльцо, обогнул двор и полем добрался до тихого вечернего леса, едва успев на последний поезд, уходивший из Широкого в Москву.

Глава третья

Хотя перед самой встречей с Щавелевым профессор советовал Антону решительно отказываться от работы за границей, а Игорь Ватуев напомнил, что многие посланные за границу не оправдали доверия, оскандалились и были с позором отозваны домой, все же отказ Антона прозвучал невнятно и робко. Откинув ладонью свои густые, с сильной проседью волосы, нависавшие над широким морщинистым лбом, Щавелев посмотрел на виновато-смущенного молодого человека с веселым интересом. Надев очки в роговой мутно-желтой оправе, он подвинул к себе тонкую папочку с документами Антона. Быстро и с явным удовлетворением пробежал его жизнеописание — оно заняло треть линованного листа, — затем внимательно, не пропуская ни одной графы, просмотрел четырехстраничную анкету, заполнение которой доставило Антону немало хлопот. Многие вопросы в ней показались ему странными, лишними и даже смешными: «Служил ли в царской армии? В каком чине?», «Был ли в плену у белых? Где? Когда?», «Состоял ли в других партиях? В какой? Когда вышел из нее?», «Принимал ли участие в оппозиции? В какой? Когда?» Царская армия перестала существовать, когда Антону едва исполнилось шесть лет, гражданская война кончилась, когда он ходил в первые классы сельской школы, о других партиях знал лишь из учебника истории, а оппозиции были разгромлены, когда он только переступал порог комсомола. Тем не менее строгие составители анкеты требовали ясного ответа на все вопросы, сурово предупреждая: «Пропуски и прочерки не допускаются». И Антон, то посмеиваясь, то чертыхаясь, писал против каждого вопроса на просторных, пустых полях крупное «НЕТ». Анкета пестрела жирными «НЕТ», и это, кажется, радовало Щавелева не меньше, чем краткость жизнеописания. Графа «Знание иностранных языков» привела его в восхищение. Он взглянул на Антона поверх очков.

— Молодец! Немецкий и английский! Право, молодец!

Лишь прочитав анкету до конца и прижав ее к столу большой, с толстыми пальцами рукой, он снял очки и выпрямился.

— Значит, не желаете ехать за границу? — спросил он, точно отказ Антона только сейчас дошел до его сознания. — А почему?

— Я же говорил, — торопливо ответил Антон, — хочу написать книгу, получить ученую степень и преподавать историю.

— Да, да, вы говорили. — Щавелев кивнул. — И любите историю, и не хотите менять ее ни на что другое.

— Да! — подхватил Антон. — И к тому же, какой из меня дипломат?

Щавелев откинулся на спинку стула и засунул ладонь за широкий ремень, туго перетягивающий его живот.

— Но почему вы думаете, что из вас не выйдет дипломата?

— Да это же яснее ясного. Дипломатия всегда была и остается уделом аристократов, а я крестьянин.

— Ну, аристократии у нас давно нет, это вы знаете, — быстро отозвался Щавелев. — Что ж, по-вашему, коли нет аристократии, значит, не должно быть и дипломатии? А? Кроме того, какой же вы крестьянин? Вы — научный работник, книгу вот пишете…

— Мой приятель Ватуев говорит, что заграничная работа не для меня. А он-то знает эту работу, потому что уже три года служит в Наркоминделе помощником Льва Ионыча Курнацкого.

— Помощником Курнацкого? — переспросил Щавелев, пристально взглянув на Антона, и заметил с иронической усмешкой: — Помощники Курнацкого нередко берутся судить о делах, в которых они мало что смыслят. — Он вздохнул и закончил: — А вот Пятов — вы тоже с ним в университете учились и занимались с немецкими рабочими — другого мнения. Он считает, что вы будете хорошим работником. И в райкоме говорят, что вы как политбеседчик и агитатор сумели найти общий язык с иностранцами и пользовались у них авторитетом. По словам Пятова, у вас с немецкими товарищами возникла настоящая дружба.

— Володя Пятов всегда переоценивал меня: ведь мы с ним большие друзья.

Пятову было поручено заниматься политическим просвещением и культурным отдыхом немецких рабочих и техников, которые в начале тридцатых годов трудились на советских заводах. Он привлек и Антона, заставив его всерьез взяться за немецкий язык: нельзя стать хорошим агитатором, не зная языка тех, с кем говоришь. Работа с немцами помогла Антону справиться с далеко не легким немецким языком и понять их самих, добиться доверия и даже дружбы, особенно со стороны старосты «Немецкого дома» — умного, проницательного мастера коммуниста Бухмайстера и его «духовного сына» Юргена Риттер-Куртица. Выходец из полуаристократической военной среды, Риттер-Куртиц приехал в Советский Союз не потому, что нуждался, как другие, в работе: он хотел, по его словам, «своими глазами увидеть новый мир, который одни горячо любили, другие яростно ненавидели». Пытливый и недоверчивый, он вначале сомневался во всем, никому не верил на слово, держался особняком, и Антон провел вместе с ним много вечеров и воскресений, прежде чем расположил Юргена к себе, заставил слушать и верить тому, что говорил его советский друг и сверстник. После прихода нацистов к власти Риттер-Куртиц неожиданно уехал в Германию, и «бдительные товарищи», среди которых был и Ватуев, потребовали у Антона ответа: с кем дружил? Ему тогда пришлось бы туго, не вступись за него Пятов, сообщивший райкому комсомола, что, «по сведениям друзей», германских коммунистов, Риттер-Куртиц, вернувшись домой, немедленно включился в антифашистскую борьбу, был схвачен, зверски избит и брошен в концентрационный лагерь. Володя Пятов великодушно приписал влиянию Антона превращение молодого немца из любознательного юноши в борца против нацизма.

— Пятов всегда переоценивал меня, — повторил Антон.

— Поэтому вы предпочитаете больше верить Георгию Матвеевичу и Ватуеву?

— Да, — со вздохом подтвердил Антон. — Ведь они говорят правду: мне и в самом деле не хватает лоска, я не умею легко и занимательно вести беседу, я неловок, и вообще мне недостает культуры, интеллигентности.

— В любом деле, в том числе и в работе за границей, важен не внешний лоск, а ум, знание, надежность человека, — сказал Щавелев. — Сейчас нам нужны за границей образованные, толковые люди, на которых можно было бы целиком положиться. Обстановка в мире сложная, напряженная и с каждым месяцем становится сложнее и напряженнее. Вокруг нас сжимается вражеское кольцо, а у нас пока еще мало сил, чтобы разорвать его. Да одной силой тут не обойдешься. Помимо дальновидной, умной политики, нужно еще досконально знать сильные и слабые стороны наших врагов, их взаимоотношения, явные и тайные противоречия, соперничество и многое, многое другое. И чтобы понять все это и уметь использовать, надо, чтобы там, на другой стороне, были свои, верные люди с острым глазом и умом. — Щавелев посмотрел в растерянно-вопрошающие глаза Антона. — И мы просим вас стать одним из этих людей. Вы пишете книгу о Дизраэли, значит, знаете Англию…

— Историю Англии… С нынешней Англией я знаком мало.

— У нас мало знатоков нынешней Англии, — сказал Щавелев строго. — И в конце концов, страны не так уж быстро меняются.

— Да, верно, — согласился Антон. — Особенно это относится к Англии. Но все же Чемберлен не Дизраэли.

— Чемберлен, конечно, калибром поменьше, и потому, зная Дизраэли, вам совсем нетрудно будет следить за нынешним премьером, понимать и оценивать его действия.

— Вероятно, — неуверенно отозвался Антон. — Вполне возможно.

Сомнения не понравились Щавелеву, и он стукнул ребром ладони по столу.

— Не «вероятно» и не «возможно», а безусловно. Был тут у меня секретарь нашего полпредства в Лондоне Грач и рассказывал, что слава этого вашего Дизраэли не дает покоя нынешним деятелям Англии. Разве не так?

— Наверно, так, — ответил Антон. — При нем Англия была владычицей чуть ли не полмира, и каждому современному английскому деятелю, наверно, хочется сыграть роль, какую играл Дизраэли.

— Ну вот видите! — воскликнул Щавелев. — Вы знаете Дизраэли, и вам нетрудно будет разгадать, чего хотят люди, которые подражают ему.

— Да, но нельзя механически переносить все из одной эпохи в другую, — возразил Антон.

— Конечно! — подхватил Щавелев. — Конечно! Вот тут вам и карты в руки.

Антон укоризненно посмотрел на Щавелева: тот упорно добивался своего — согласия Антона.

— Карты-то картами, — повторил Антон. — Но ведь и умение нужно, а я никогда не занимался ничем подобным…

— Так вы до известного времени и историей не занимались, — с усмешкой напомнил Щавелев. — А начали заниматься, и теперь ваш декан Быстровский говорит, что вы один из многообещающих молодых ученых…

— История — это другое дело, а тут — я просто не знаю, справлюсь ли…

— Справитесь! — перебил его Щавелев. — Справитесь. Только надо понять, насколько важно то, что вам будет поручено, и отдаться новому делу всем сердцем. Мы вынуждены оторвать вас от истории, от университета, потому что это дело сейчас важнее, необходимее. Вы слышали, наверно, что мы отозвали из-за границы часть наших работников: одних потому, что они слишком долго там жили и потеряли остроту восприятия; некоторых даже потому, что они не оправдали доверия и на них стало опасно полагаться. Теперь нам нужны молодые, свежие силы — коммунисты, на которых можно опереться без колебаний, с полным доверием. От вашей работы, от работы всех наших людей за рубежом, от их честности, от преданности народу, партии будут в значительной мере зависеть наши отношения с большим и враждебным внешним миром. Понимаете?

— Понимаю, — тихо ответил Антон. — Это-то я понимаю.

— А понимаете — соглашайтесь! — сказал Щавелев.

— Я согласен, — едва слышно проговорил Антон. Вспомнив о своем обещании профессору Дубравину не соглашаться на предложение ехать за границу, Антон вспыхнул и хотел было добавить слово «подумать»: мол, согласен подумать, но замешкался и промолчал.

Вероятно, Щавелев не ожидал, что его доводы столь быстро подействуют на молодого человека, и насторожился.

— Подумайте хорошенько, — предупредил он. — Вам придется уехать в чужую страну на долгое время, во всяком случае, на несколько лет. И, видимо, к любимому делу — истории — вам придется вернуться не скоро. Шаг, на который вы решаетесь, серьезно изменит вашу жизнь, и я хочу, чтобы вы видели и понимали это и делали этот шаг сознательно.

Антон покраснел еще больше, но произнес тверже и громче:

— Я согласен. Раз нужно — значит, нужно!

— Ну и хорошо!

Щавелев вышел из-за стола и, протянув Антону руку, сказал, что вечером ждет его снова — предстоит встреча с товарищем Малаховым.

— С товарищем Малаховым? — оробело переспросил Антон.

— Да, с товарищем Малаховым.

— А зачем?

— Товарищ Малахов хочет лично поговорить с вами, прежде чем окончательно решить вопрос о вашей работе за границей.

До вечера Антон ходил по московским улицам: нетерпение гнало его, как гонит ветер перекати-поле. Он не осмелился позвонить Дубравиным, хотя и обещал. Да и что он мог сообщить профессору? Антон не сдержал слова. Впрочем, этот разговор с Щавелевым не был окончательным: как еще решит Малахов?

Антон уговаривал себя не заглядывать в завтрашний день, но всеми помыслами он был в будущем. В какие голубые выси не уносила его молодая мечта! Слов нет, увлекательно изучать историю, но куда увлекательнее делать ее. Ему хотелось совершить что-нибудь такое необыкновенное, чтобы столкновения на Дальнем Востоке немедленно прекратились и семьи не получали бы больше коротких и страшных извещений о смерти сыновей, чтобы республиканское правительство Испании, которому становилось все тяжелее, одержало скорую победу, чтобы нацисты — главные носители бациллы беспокойства в Европе — утихомирились наконец и оставили своих соседей в покое. Хорошо, конечно, читать лекции и видеть с кафедры обращенные к тебе восторженные молодые лица, но во много раз лучше произносить умные, яркие, полные сарказма и неотразимых доводов речи с трибуны Лиги наций в Женеве, о которых заговорили бы в Москве, в Европе, во всем мире!

В приемной Малахова вечером, когда пришел Антон, сидели на стульях, поставленных вдоль стены, человек десять-двенадцать. Пожилые люди с усталыми, озабоченными лицами очень походили на бывших военных: они были в кителях или гимнастерках, перетянутых ремнями, в галифе или брюках цвета хаки, заправленных в высокие сапоги. Каждый держал на коленях толстую, набитую бумагами кожаную папку. По мере того как посетители поодиночке исчезали за двустворчатой, обитой темно-коричневой кожей дверью, приемная пустела. Когда последний обладатель толстой кожаной папки вышел из кабинета Малахова, секретарша — седая, с моложавым, загорелым лицом женщина — скрылась за дверью и, выйдя в приемную, сказала Антону:

— Одну минуту…

Она позвонила, как догадался Антон, Щавелеву.

— Лев Ионыч у вас? Тогда заходите к Михаилу Сергеичу, — сказала она.

Через несколько минут дверь приемной распахнулась, впустив Щавелева. Он нес под мышкой толстую кожаную папку, лицо его было усталым и озабоченным. Мельком взглянув на Антона, он прошел в кабинет. За ним следовал человек, которого Антон не успел рассмотреть. Заметил только, что тот был низкорослый, коренастый, синий костюм ладно сидел на его плотной фигуре. Антону запомнился его затылок: над белым ободком крахмального воротничка нависала розовая складка, ярко-рыжие волосы плохо прикрывали круглую лысинку. Это был начальник Ватуева Лев Ионыч Курнацкий.

Через несколько минут статная фигура Щавелева появилась в дверях.

— Карзанов! Заходите!

Почти от самой двери, в которую вошел Антон, тянулся длинный, отполированный до зеркального блеска стол. Он простирался в дальний конец большой комнаты и почти упирался в другой, письменный стол.

В проходе между столами, оживленно разговаривая, стояли двое: Антон узнал Малахова, которого видел несколько раз, вторым был Курнацкий. Малахов повернулся к идущему по ковровой дорожке Антону и сделал шаг ему навстречу. Серый, застегнутый на все пуговицы китель не скрывал его грузной полноты, а жесткий воротник, охватывающий шею, круто подпирал, как бы выдавливая вперед, крупный, тщательно выбритый подбородок. Лицо было желтовато-бледным и обрюзгшим. Усталые глаза смотрели внимательно и строго. Руки у Малахова были маленькие, с пухлыми, теплыми ладонями, но пальцы обхватили руку Антона цепко и сильно. При этом Малахов пристально заглянул ему в глаза и улыбнулся. Улыбка теплилась только на губах, совершенно не затрагивая властных серых глаз, продолжавших деловито и холодно изучать, наблюдать за оробевшим молодым человеком. Его умные, проницательные глаза видели больше, чем полагали некоторые подчиненные, а мозг, как великолепная картотека, хранил самые нужные сведения почти во всех областях человеческих знаний, важнейшие даты, имена, цифры.

Малахов показал Антону на кресло за длинным, столом, Щавелеву — поближе к себе. Курнацкий расположился — именно расположился, развалившись в кресле, — по другую сторону стола. Его отливающие начищенной медью волосы были редки на темени, крупные веснушки густо усыпали высокий с залысинами лоб, щеки и большой нос. Точно возмещая раннюю потерю волос, природа наградила его необыкновенно широкими, кустистыми рыжими бровями; сросшиеся на переносье, они захватили почти треть лба и топорщились, завиваясь на кончиках, словно гвардейские усы. Под бровями раздраженно поблескивали красивые черные глаза.

Малахов и Курнацкий многозначительно переглянулись, точно говоря: «Ну, этот Карзанов не бог знает какая находка!» Курнацкий презрительно оттопырил свои красные, точно смоченные вишневым соком, губы и укоризненно посмотрел на Щавелева: стоило из-за такого беспокоить столь занятых и ответственных людей! Вероятно, более из вежливости, чем из любопытства, Малахов спросил Антона о родителях и братьях. Антон ответил, что родители и два младших брата в колхозе, третий брат — в Красной Армии.

— Скажите, ваш брат, который служит в армии, доволен армейской жизнью? — спросил Курнацкий, удивив Антона своим вопросом.

Но он ответил спокойно и исчерпывающе:

— Думаю, что доволен. До марта он командовал учебным взводом, в марте стал помощником командира роты, а совсем недавно его сделали комроты. А ведь ему еще и двадцати четырех лет нет…

— Быстро у нас молодежь поднимается, — заметил Курнацкий с явным самодовольством, словно это была его личная заслуга. — Двадцать четыре года, а он уже — по-старому — штабс-капитан.

Малахов одобрительно улыбнулся: замечание Курнацкого понравилось и ему. Взглянув на Антона, он спросил, нет ли у него родственников или друзей за границей.

— Родственников нет, а друг — Владимир Пятов — работает в Берлине.

— Второй секретарь нашего полпредства, — быстро подсказал Щавелев, едва властные глаза Малахова вопрошающе нацелились ему в лицо.

— И еще Тихон Зубов, — вспомнил Антон и покраснел: он забывал о Тихоне, хотя тот был верным, постоянным и преданным, даже беззаветно преданным, другом. — Он корреспондент там…

Щавелев наклонил голову в знак того, что знает этого Зубова, а Курнацкий неодобрительно заметил:

— Полпред говорит, что Зубов корреспондент неплохой, но со странностями: одно рисует только в черном, другое только в розовом свете.

Он укоризненно посмотрел на Антона, словно тот был виноват в странностях Зубова.

— А Двинский, советник, отзывается о нем очень хорошо, — вкрадчиво, но твердо возразил Щавелев, адресуясь к Малахову. — А он опытный человек, и глаз на людей у него верный.

Курнацкий резко переменил позу.

— Двинский, Двинский, — раздраженно повторил он. — Носитесь вы со своим Двинским как с писаной торбой, а ведь мы едва не отозвали его за притупление бдительности.

— И сделали бы большую ошибку, если бы последовали вашему совету.

Малахов взглянул на Щавелева, точно приказывал не возвращаться к старому спору, помолчал немного, потом взялся своими пухлыми руками за край стола, давая понять, что теперь начинается главный разговор.

— Вы следите за тем, что делается ныне в мире, и в частности в Европе? — спросил он, требовательно посмотрев на Антона.

— Не очень внимательно.

— А почему не очень внимательно? — еще тише спросил Малахов. — Ведь международные отношения — ваша специальность.

— История международных отношений, Михаил Сергеевич, — торопливо уточнил Антон. — История… В основном — прошлый век…

— А вы не пытались сравнивать, как говорил поэт, век нынешний и век минувший? История, как известно, повторяется. Может быть, такое сравнение помогло бы лучше понять, что происходит ныне.

— Вполне возможно, — подхватил Антон и, вспомнив, что говорил Щавелев, добавил тверже: — Даже вероятно. Думаю, нам легче понять нынешние замыслы Чемберлена, сравнивая его действия с поведением Дизраэли на Берлинском конгрессе, когда тот вступил в тайный сговор с Бисмарком против России.

— Сравнил облезлого кота с волкодавом! — насмешливо воскликнул Курнацкий. — Дизраэли был великий государственный деятель, которого не любили, но боялись все правители тогдашней Европы, а этот просто трус… Стоило Гитлеру публично потребовать, чтобы Идена прогнали с поста министра иностранных дел, и в ту же ночь Иден подал в отставку, а Чемберлен тотчас принял эту отставку. Жалкий демагог Муссолини захотел, чтобы министром вместо Идена стал Галифакс, и Галифакс стал министром.

— Вы несколько упрощаете дело, Лев Ионыч, — заметил Малахов, повернувшись к Курнацкому, и улыбнулся, хотя его глаза, за которыми Антон теперь особо следил, остались внимательно-холодными. — Чемберлен убрал Идена и заменил его Галифаксом потому, что этого требовала его собственная политика.

— Если упрощаю, то не очень сильно, — возразил Курнацкий. — Уважающий себя и свою страну деятель не допустил бы такого совпадения, хотя бы во времени. Излишняя угодливость хороша для лакеев, а не для премьера великой державы.

— Вероятно, со стороны Чемберлена это выглядит как ловкий и многозначительный ход в политической игре. Галифакс был осенью прошлого года у Гитлера и, как мы теперь знаем, благословил его поход на Восток. Назначив Галифакса министром иностранных дел, Чемберлен как бы дал понять Гитлеру: «Действуй, дорога на Восток открыта!»

— Лицемеры! — бросил Курнацкий. — Этот Галифакс, как плохой трагик на сцене, схватился за голову, когда ему сказали, что германская армия за один день оккупировала Австрию. «Ужасно! Ужасно! — стонал он. — Я никогда не думал, что они сделают это».

— Лицемерие — родная сестра обмана, — заметил Малахов. — А дипломатия, как они ее понимают, немыслима без обмана. И в последнее время в Лондоне лицемерят и обманывают особенно много.

— Не политика, а хождение по проволоке в цирке! — сказал Курнацкий, сверкнув глазами на Антона. — Эквилибристика!

Малахов снисходительно улыбнулся, прощая такую горячность, но не позволил отвлечь себя от занимавшей его мысли.

— Вы знаете, что происходит сейчас в мире, — продолжал он, поглядывая на Антона. — В Китае идет война, в Испании идет война, в центре Европы война чуть было не вспыхнула в двадцатых числах мая. Факел зажжен, им размахивают, стоя у пороховой бочки, а три великие державы — Франция, Англия и мы — располагают силой, чтобы остановить руку с факелом, даже погасить факел, но пока ничего не сделали. Наши призывы к совместным действиям остаются…

— …гласом вопиющего в пустыне, — подсказал Курнацкий, едва Малахов запнулся.

— Да, гласом вопиющего в пустыне, — повторил Малахов вяло: вероятно, он искал другие слова. — Мы не получили должного отклика. Пять лет мы добиваемся создания системы коллективной безопасности, и до сих пор…

— Ни системы, ни безопасности, — снова перебил Малахова Курнацкий. И губы его тронула ироническая усмешка. В этом кабинете Курнацкий чувствовал себя, как показалось Антону, слишком непринужденно: он был на дружеской ноге с Малаховым и, как видно, старался дать понять это Щавелеву, который противился попыткам Курнацкого сосредоточить в своих руках подбор людей для работы за границей. Пользуясь дружеским покровительством Малахова, Курнацкий стремился навязать свою волю не только подчиненным, о чем частенько намекал в разговорах с друзьями Игорь, но и всем, кто так или иначе соприкасался с ним, и в большинстве случаев это удавалось ему.

— Да, до сих пор практически ничего не добились, — сказал Малахов. — Наши предложения находят либо «преждевременными», либо «слишком радикальными», либо «нереальными». Образно говоря, чтобы вырваться на простор, Гитлер последовательно, открыто и грубо разрушает политический забор, построенный Францией вокруг Германии с помощью Версальского договора. Наши усилия создать новую систему мира и безопасности в Европе, которая помешала бы Гитлеру вырваться на этот простор, не поддерживаются Лондоном и Парижем.

Антон внимательно и даже благоговейно всматривался в полное, желтовато-бледное лицо Малахова: он впервые слышал такое простое и глубокое объяснение сложной европейской обстановки. И такое откровенное. Почти ежедневно он читал, что старания создать систему коллективной безопасности вот-вот увенчаются успехом. В газетах броско подавались высказывания то одного, то другого видного деятеля: они одобряли, поддерживали, благословляли систему коллективной безопасности. Казалось, что эта система вот-вот вступит в действие, преградив путь всем тревогам и угрозам.

Малахов задал еще несколько вопросов Антону и поинтересовался у Курнацкого, нет ли вопросов у того. Курнацкий заглянул в лежащую перед ним анкету Антона и, закрыв ее, сказал:

— Тут написано, что вы владеете немецким и английским языками.

Антон поспешно наклонил голову.

Курнацкий, насмешливо прищурив глаза, спросил:

— Немецкий в пределах «их либе ди шуле, их либе дас шпиль» или больше?

— Он более двух лет работал с немцами, — сказал Щавелев, предупредив ответ Антона.

Курнацкий откинулся в кресле и, не сводя глаз с Антона, быстро проговорил по-английски:

— Не могли бы вы рассказать мне о разнице между оксфордским английским языком и тем, на каком говорит народ?

— Мне это трудно, — начал было Антон, но Курнацкий перебил его:

— По-английски! По-английски! Вы же понимаете меня — не так ли?

— Да, я понимаю, — теперь уже по-английски сказал Антон и покраснел, как краснел обычно на экзамене. Смущенно и неуверенно он отвечал на вопросы, старательно подбирая английские слова и тщательно строя фразы.

— Неплохо, но слишком правильно, — оценил Курнацкий. — Сразу видна школьная зубрежка.

— У него не было разговорной практики, — вступился за Антона Щавелев. — Попадет в английскую среду — сразу заговорит как надо.

Курнацкий скривил в недоверчивой улыбке свои яркие губы и снова посмотрел на Антона вопрошающе и требовательно.

— Вы, кажется, занимались до сих пор историей и увлекались ею?

Антон торопливо подтвердил: да, он занимался и увлекался историей.

Кустистые брови надвинулись на черные, гневно засверкавшие глаза.

— Как же вы могли с такой легкостью бросить любимый предмет и взяться за дело, в котором ничего не смыслите?

— А он и не собирается бросать историю, — сказал Щавелев, снова опередив Антона. — Карзанова пришлось долго уговаривать и доказывать, что работа, которая ему предлагается, сейчас важнее и нужнее истории.

— Но он же не имеет никакого представления о дипломатии! — раздраженно воскликнул Курнацкий. — Совсем никакого!

— И это тоже неверно, — сдержанно возразил Щавелев. — Человек, изучающий историю международных отношений, знает достаточно много о дипломатии.

— Теоретически! — Курнацкий многозначительно поднял палец. — Только теоретически!..

— От теории до практики — один шаг.

Малахов мягко постучал по столу пухлой ладонью, как бы примиряя спорящие стороны, и, удостоверившись, что вопросов к Карзанову больше нет, отпустил Антона, попросив его подождать в приемной.

Щавелев, вышедший из кабинета минут десять спустя, нес ту же толстую кожаную папку, набитую бумагами, но его широкое, морщинистое лицо уже не было ни усталым, ни озабоченным. Он одобрительно посмотрел на Антона, провел ладонью по густым волосам, тут же вновь непослушно спустившимся на лоб, и сказал:

— Ну, все в порядке! Отправляйтесь домой, отдыхайте.

— Что — все в порядке? — переспросил Антон, поднимаясь со стула.

— Мне поручено подготовить проект решения. Товарищ Малахов одобрил вашу кандидатуру для работы за границей.

— Какой работы за границей? Кем?

Веселое настроение не покидало Щавелева, он рассмеялся.

— Да разве важно кем? Должность вам найдут — не беспокойтесь! И такую должность, которая будет соответствовать вашим знаниям, способностям, опыту. В полпреды вы пока не годитесь — не так ли? А остальное будет зависеть от вас самих.

Он сильно, до боли сжал руку Антона и, не отпуская ее, вдруг спросил, есть ли у него невеста. Услышав смущенный утвердительный ответ, посоветовал поскорее поговорить с ней: ведь ей, вероятно, придется поехать с ним.

Глава четвертая

Узкими, безлюдными переулками Антон вышел к Историческому музею, прошел по краю огромной в своей необъятной пустоте Манежной площади и, посмотрев издали на черные, лаково мерцающие окна университета, почувствовал страшную тоску, вызванную ощущением большой и непоправимой ошибки: только незрелый ум мог свернуть с прямой и ровной дороги на скользкую тропу неизвестности и риска. Направляясь к Арбату, Антон замедлил шаги, чтобы придумать убедительные доводы в оправдание своего отступничества.

Фекла, впустившая его в квартиру Дубравиных, зажгла лампочку и положила на подставочку у зеркала расческу. Это делалось по велению Юлии Викторовны, которая не хотела видеть в своей квартире непричесанных студентов и аспирантов. Пока Антон причесывался, Фекла рассказала ему, что «Егорий Матвеев в своем кабинете с прохвессором Быстровским и этим… как его? Ватуйкиным… Юли Вихторны дома нетути и Катерины Егорьевны дома тоже нетути, однако она обещала скоро прийтить».

Антон шел к Кате, и встреча с Быстровским, Ватуевым и даже Георгием Матвеевичем не обрадовала его. Он собрался было потихоньку уйти, чтобы подождать Катю под «их» часами. Но дверь профессорского кабинета распахнулась. Появившийся на пороге Дубравин увидел Антона и крикнул кому-то в глубину кабинета:

— Я же говорил!.. Он пришел!..

Профессор шагнул в прихожую, протягивая обе руки. Дорогой костюм, очки в роговой оправе, тщательно причесанные, густые, с проседью волосы не могли скрыть его происхождения: это был крестьянин — широкоплечий, жилистый, с длинными, крупными руками. Большелобый, скуластый, с носом-картошкой и мелкими, глубоко посаженными маленькими черными глазами, профессор совсем не походил на тот идеал интеллигента, который воспевала в своих разговорах Юлия Викторовна. Она называла мужа «полуинтеллигентом первого поколения», поясняя с великодушной, прощающей улыбкой, что настоящим интеллигентом может стать только тот, у кого, как, например, у нее или Игоря Ватуева, отец, дед и прадед занимались умственным трудом и росли в интеллигентной среде. У профессора же мать умерла неграмотной, отец два месяца ходил в церковноприходскую школу, научился только расписываться печатными буквами и не всегда расставлял их в должном порядке. «Мог ли из такой семьи выйти настоящий интеллигент?» — воскликнула она однажды, победно оглядывая слушателей. Ватуев отрицательно покачал своей красивой «есенинской» головой. Катя опустила ресницы, и только Антон недоуменно спросил: «Почему же нет? У меня мать тоже неграмотная, а отцу чтение дается с таким трудом, что с него пот градом катится». Юлия Викторовна лишь жалостливо улыбнулась. Георгий Матвеевич положил руку на плечо Антона: «Юлия Викторовна права. Одного ума и образования мало, чтобы стать интеллигентом, нужно еще изрядно прожить среди них, черт бы их побрал!»

Сейчас он взял Антона за локоть и повел в кабинет. Ватуев, стоявший спиной к открытому окну, кивнул приятелю. Декан факультета Быстровский протянул Антону руку и усадил на диван рядом с собой.

— Ну что? Зачем звали «наверх»? — спросил он. — С чем вас поздравить?

Дубравин заговорщически подмигнул Антону.

— Пока ни с чем определенным, — ответил Антон, не осмеливаясь сказать правду. — Был у Щавелева, вечером беседовал с Михаилом Сергеевичем Малаховым.

— Малаховым? С самим Малаховым? — недоверчиво и в то же время восхищенно воскликнул Быстровский и потер кончиками растопыренных пальцев свою поблескивающую от яркого света люстры лысину, что всегда означало крайнее волнение. — И куда же вас метит Малахов?

— Да, как и предполагалось, на работу за границу.

— Кем? Полпредом?

— Какое полпредом! Просто одним из работников, — ответил Антон. — Опасность, говорят, надвигается большая, поэтому требуется иметь на той, на чужой, стороне побольше наших людей, особенно молодых, образованных и преданных.

— Но все же сказали, кем посылают?

— Нет, не сказали. Меня же не одного посылают, многих посылают и, наверно, позже решат, кого кем.

Декан перестал тереть лысину и посмотрел на простодушного молодого человека с пренебрежительной улыбкой: до чего легко обводят таких вокруг пальца!

— Кажется, там, «наверху», — сказал Быстровский, усмехаясь, — хотят взять противника если не умом и ловкостью, то, так сказать, валом, массой, числом. И вы попали в это число?

— Похоже, что так…

Хитрая усмешка на скуластом лице профессора Дубравина погасла. Засунув руки в карманы брюк, он нагнулся к Антону, будто с высоты своего роста не мог заглянуть в его виноватые глаза.

— Ты… ты… разве не отказался?

— Я отказывался… — торопливо проговорил Антон, не поднимая глаз. — Но мне сказали, что это важно и нужно, особенно сейчас, когда опасность…

— Слышали насчет опасности, — перебил его Дубравин. — Сами знаем о ней.

— Если знаете, то должны понять…

Дубравин не дал закончить Антону.

— Что понять? — выкрикнул он. — Что понять?

— А то, что в такое время нельзя стоять в стороне, — по-прежнему робко ответил Антон. — И нам надо делать все, чтобы предотвратить эту опасность.

— Спаситель нашелся! — издевательски воскликнул Дубравин. — Только его и ждут, чтобы остановить или предотвратить опасность. Новый Минин и Пожарский!

— Конечно, я не Минин и Пожарский, — проговорил Антон. — Но, видимо, и я нужен. Может быть, «для вала», как сказал Илья Петрович, но все равно нужен.

Дубравин оглядел своего любимого ученика с неприязненным удивлением: растерянное, виноватое выражение постепенно исчезало с лица молодого человека, оно становилось спокойнее и даже самоувереннее, словно Карзанов обретал твердую почву под ногами.

— Наше дело — изучать и объяснять историю, а не заниматься политикой, — сердито проговорил Дубравин. — Политика и наука — вещи разные, и когда их смешивают, то страдают и наука и политика. И конечно, глупо превращать ученых в практических работников.

— Может быть, действительно глупо превращать зрелого ученого в практического работника, — сказал Антон, — но мне еще далеко до ученого.

— Конечно, далеко, — раздраженно, с какой-то торопливостью подхватил Дубравин. — Но ты же выбрал историю, уже стал, можно сказать, на первую ступеньку лестницы, ведущей к вершинам науки. Подняться по этой лестнице теперь зависит только от тебя.

— Скорее от моего терпения, — иронически заметил Антон. — Не каждому дано возвести холм, который называют наукой, таская землю пригоршнями…

Насмешка над сравнением, к которому любил прибегать профессор, возмутила Дубравина. Взглянув, словно прицелившись, своими маленькими, ставшими вдруг злыми глазками в лицо Антона, он закричал:

— Да, да, терпение. И мужество! Настоящее мужество! Подлинное мужество во имя науки! Тот холм, над которым вы смеетесь, — это холм знаний, и он поможет будущим поколениям видеть больше нас, дальше нас, лучше нас…

Переход с дружественного «ты» на «вы» означал, что Дубравин рассержен всерьез: подчеркнутая вежливость была первым свидетельством его враждебного отношения к собеседнику, за нею могли последовать грубость и даже ругань. Это частенько заставляло Юлию Викторовну морщиться. «Ну вот, — ворчала она, — снова в тебе заговорил мужик неотесанный».

— Какой я ученый, — Антон пожал плечами, — если я не смог ответить заборьевским крестьянам на простой вопрос: будет война или нет?

Быстровский засмеялся, провел ладонью по своей большой лысой голове.

— Вот так простой вопрос! Над этим сейчас ломают головы и наши дипломаты, и разведчики, и люди, стоящие, так сказать, у кормила власти, а они-то уж, надо думать, располагают информацией.

— Историк не прорицатель, — отрезал Дубравин. — И не наше дело заглядывать в будущее и предсказывать, как себя поведет то или иное правительство. Мы обязаны изучать историю — и только!

— Не делая выводов для настоящего и не строя прогнозов на будущее, — подсказал Быстровский, хитро прищурив правый глаз: он знал слабость профессора и, по всему видно, хотел позабавиться.

— Да! — громко объявил Дубравин. — Да! Как только ученые начинают искать связи с настоящим и делать практические выводы, они невольно меняют задачу своих исследований, подчиняя ее этим поискам.

— Ты же не будешь отрицать, что история ближе к политике, чем любая другая наука? — улыбаясь, спросил Быстровский.

— Ныне все науки близки к политике, — ответил Дубравин. — Потом, быть близким — это еще не значит быть приспособленным. Историческая наука, подчиненная политике, бесполезна даже самой политике, потому что искаженный опыт прошлого не может быть положен в основу правильных выводов для настоящего и будущего.

— Историю часто искажали, — с прежней усмешкой заметил Быстровский: горячность Дубравина все более и более потешала его. — И человечество, кажется, не очень пострадало от этого.

— Нет, очень! Очень! — запальчиво возразил Дубравин. — Ни один нормальный человек не повторяет ошибок своего детства или юности, а человечество повторяет их снова и снова, точно ходит по кругу.

Антон с вызовом посмотрел в лицо профессора.

— А не на нас ли лежит ответственность за правильность выводов, основанных на историческом прошлом? Выводов, столь необходимых и для настоящего и для будущего?

— Это дело не ученых, а тех, кто занимается политикой!

— А почему бы нам не заняться немного и ею?

— Нет уж, увольте. У нас политику делает один человек, — сказал Дубравин и кивнул на висевший в простенке портрет черноусого человека в белом кителе. — Он!

— Тут я с тобой не согласен! — воскликнул декан. — Совсем не согласен! Он обобщает накопленные данные, определяет политику, так сказать, дает ей направление, но осуществляют, а значит, и делают политику тысячи, скорее даже миллионы людей. И в прошлые века, и ныне ни одна страна не могла и не может проводить политику, как и вести войну, с одними главнокомандующими или генералами: требовались и требуются штабы, офицеры всех рангов и прежде всего солдаты. Много солдат!

— Выходит, ему отвели роль этого солдата, — бросил Георгий Матвеевич, кивнув на Антона.

— Солдата так солдата, — согласился Антон. — Не все же выходят в генералы. Кому-то и солдатом надо быть.

— Солдатом! — саркастически воскликнул Дубравин. — Вместо того чтобы стать ученым, он рвется в солдаты!

— Кто рвется в солдаты? — донесся из прихожей голос Юлии Викторовны. Вероятно, она только что пришла и по обыкновению прихорашивалась перед зеркалом. — Георгий! Кто хочет в солдаты? И в какие солдаты? У нас теперь нет солдат, а есть бойцы. Это мне Сергей Иваныч объяснил, а он командир полка.

— Это иносказательно, Юля, — ответил Дубравин. — Антона Васильевича посылают за границу вроде как бы солдатом.

— Антона Васильевича посылают за границу солдатом? В чужую армию?

— Да не солдатом в чужую армию, — поправил муж. — Его прочат на роль солдата от дипломатии.

— У тебя никогда ничего не поймешь! — капризно проговорила Юлия Викторовна, входя в кабинет. Подняв руки, она легко коснулась пышных и светлых, как спелая пшеница, волос. Ее большие синие глаза, обычно холодно-цепкие, сейчас глядели удивленно.

Невысокая, стройная, изящная, как статуэтка, Юлия Викторовна до тридцати четырех лет сохранила гибкость восемнадцатилетней девушки, и ее чистенький лобик с невинной челочкой не портила пока ни одна морщинка. Большой рот с полными, немного вывернутыми губами был совсем не девичьим: густо накрашенный, он плотоядно выделялся на ее белом и нежном лице. Она остановилась рядом с мужем, поглядывая на Антона с недоумением.

— Кем же вас посылают, Антон Васильич?

Антон ответил, что пока не знает кем, хотя знает, что в Лондон.

— А ты говоришь — солдатом, — с упреком сказала она Георгию Матвеевичу.

Профессор поморщился, промолчав.

— Я же знаю, — уверенно продолжала Юлия Викторовна, — что наших людей за границу солдатами не посылают. Им дают там разные звания — советников, секретарей, атташе — и хорошее жалованье. Моя подруга — Инна Хвощева, что вышла замуж за Броневича, приезжала прошлой зимой из Рима вся в мехах, кружевах, золотые браслеты сверкают. А про жизнь рассказывала — просто мечта! Каждый день обеды, приемы, встречи, послы и министры ручки целуют. И квартиру в Москве обставили — сказка! Муж моей племянницы Елены — Виталий Савельевич Грач, он в Лондоне, рассказывает такое, что просто умопомрачительно! В Букингемском дворце бывает, раз даже с королем обедал. Не вдвоем, конечно, с королем, а в числе других, но все же за одним столом. Танцевал в королевском дворце.

Самопожертвование, которое виделось Антону в его поступке, непоправимо блекло на этом роскошном фоне, нарисованном Юлией Викторовной. Он попытался поправить картину.

— Щавелев сказал, что мне, как и другим, вероятно, будет трудно и временами даже очень тяжело. Опасность, которая надвигается, может оказаться и для каждого из нас лично такой же большой, как на передней линии фронта.

— Ну, насчет передней линии сказано, конечно, в переносном смысле, для красного словца, — заметил Быстровский. — Но то, что наговорили Юлии Викторовне, тоже далеко от действительности. Нашим людям за границей порядком достается. Они — наши, можно сказать, щупальца, и враг старается бить в первую очередь по ним, отсекать, рубить — словом, делает все, чтобы парализовать их и вывести из строя.

— Какие ужасы вы рассказываете, Илья Петрович! — воскликнула Юлия Викторовна с откровенной насмешкой. — Хотите запугать Антона Васильевича?

— Его уже не запугаешь, — саркастически бросил Георгий Матвеевич. — Он теперь будет держаться за заграницу руками, ногами и зубами. Тоже ведь хочется с королем пообедать…

Грубое извращение его побуждений возмутило Антона.

— Наплевать мне на королей и на их обеды! Я согласился поехать потому, что мне сказали, что дело это сейчас нужное и важное и что оно важнее и нужнее того дела, которым я занимаюсь.

— «Важнее! Нужнее!» — снова раздражаясь, передразнил его Дубравин. — А ты подумал, годишься ты для этого важного и нужного дела? Годишься? Ты же совсем недавно краснел, как вареный рак, когда надо было перед студентами выступать, и, начиная говорить, заикался не меньше трех минут. И для обдумывания ответа на реплику тебе, как говорят, требовалось полчаса. А ведь там придется разговаривать не со своими студентами, а с говорунами, прожженными политиканами, которые за словом в карман не полезут. Там всегда надо быть находчивым, и смелым, и остроумным. Ос-тро-ум-ным!

— Ну что ты, право, па него напал! — вступилась за Антона Юлия Викторовна. — Не всем же быть смелыми, находчивыми и остроумными. Антону Васильевичу, конечно, не хватает интеллигентности, но теперь за границу посылают всяких людей — даже совсем неинтеллигентных, а жалованье все равно хорошее дают.

— Ох, как дорого обходится нам это отсутствие настоящей интеллигентности! — с тяжелым вздохом произнес Ватуев, до сих пор молча стоявший у окна. — Мы уже многократно убеждались, что одного классового чутья для дипломатии мало, нужен ум. И не просто ум, а особый склад ума, чтобы сражаться с изворотливым и хитрым противником. Старая лиса Бисмарк любил говорить: «Только дураки учатся на собственных ошибках; умные учатся на ошибках других». А мы не можем научиться даже на собственных ошибках.

— Он достаточно умен, чтобы понять: когда люди берутся за дело, противное их натуре, они это дело губят, — зло заметил Георгий Матвеевич, повертываясь к Ватуеву. — Не с его робким, домашним характером выходить, как говорится, на мировую арену. Бесхребетные люди, — а свою бесхребетность Карзанов показал сегодня не раз — не могут противостоять жестокому противнику…

Это было уже слишком. Будь он наедине с профессором, Антон, вероятно, выслушал бы его оскорбления покорно. Сейчас же его обижали и оскорбляли в присутствии людей, которые и без того смотрели на него свысока. Антон вскочил с дивана и выкрикнул в скуластое, большелобое лицо профессора:

— Сами вы бесхребетны!.. И меня на свой аршин меряете!..

Пораженный Дубравин отступил назад: он никогда не видел своего смирного, прилежного, «выдержанного», как писалось в характеристиках, ученика таким. Придя в себя, он обрушился на Антона с упреками и бранью. Обиженно ворчавший в ответ Антон вдруг затих: голос Кати, говорившей с Феклой в прихожей, напомнил ему, зачем он пришел к Дубравиным. Антон виновато склонил перед профессором голову. Юлия Викторовна, спеша положить конец «вульгарной сцене», пригласила гостей в столовую выпить чаю. Антон попросил Георгия Матвеевича задержаться на минутку.

— Ну, что еще?

— Я хочу, чтобы Катя поехала со мной…

Дубравин смерил Антона злым, даже ненавидящим, взглядом.

— Сами дезертируете… и хотите еще дочь отнять… Украсть самого ценного и преданного мне помощника…

Круто повернувшись, он направился к двери, но на пороге остановился, оглянулся на Антона и, видимо, не желая, чтобы его слышали в прихожей, подошел к нему вплотную и прошипел:

— Не дам увезти Катю! Она не только помощник, она — мой друг, единственный друг, который понимает меня.

— Не может же Катя вечно быть с вами, — также шепотом произнес Антон. — У нее своя жизнь, у нас с ней…

— Не будет у нее общей жизни с вами! Пока я жив — не позволю…

— Ну, это от вас не зависит. Катя взрослая, и она сама решит…

— Решит, но не в вашу пользу.

— Посмотрим! — угрожающе проговорил Антон и, повысив голос, позвал: — Катя!

Катя вбежала в кабинет оживленная, даже радостная. Увидев отца и Антона, стоявших друг против друга в боевых позах петухов, готовых броситься друг на друга, она недоуменно остановилась.

— Катя! Этот человек, Катя, — начал с трагическими нотками в голосе Георгий Матвеевич, — этот человек решил бросить университет, бросить меня…

— Ничего я не решал!

— Решил бросить университет и меня, — продолжал профессор, не позволив Антону прервать его, — и хочет, чтобы ты тоже бросила свои занятия и меня и поехала с ним за границу. Я уж не знаю, в какой роли — домработницы или домохозяйки, разница, в сущности, невелика. Ты же не сделаешь такой глупости, Катя?

Девушка удивленно смотрела то на отца, то на Антона. Сначала ей показалось, что ее просто «разыгрывают». Но в глазах Антона было столько растерянности, почти отчаяния, а на хмуром лице отца злой брезгливости, что она испугалась.

— Ты же не сделаешь такой глупости, Катя? — повторил профессор.

— Я ничего не понимаю! — воскликнула Катя. — Совсем ничего!

— Видишь ли, Катя, я хотел сначала с тобой…

— Он хотел! Он хотел! — снова перебил Антона Дубравин, шагнул к дочери, взял ее за руку и, кивнув на Антона, сказал: — Его посылают за границу, и он хочет прихватить тебя с собой.

Катя отступила в сторону, чтобы посмотреть Антону в лицо, но и Дубравин шагнул в ту же сторону, и Катя вместо Антона снова увидела страдающие глаза отца.

— Ты не можешь покинуть меня, Катя, — тихо и просительно сказал он. — Ты же не бросишь своего отца из-за этого недоучки? Не бросишь?

— Катя! — позвал Антон, тоже стараясь из-за широкой спины профессора увидеть Катю. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной, Катя.

— Не езди! Не порти жизнь ни себе, ни мне!

— Катя! Ты должна решиться! Ты должна решить, с кем ты. Со мной или с Георгием Матвеевичем? Со мной или с ним? Выбирай, Катя! И сейчас же выбирай.

Вместо ответа Антон услышал ее рыдания. Закрыв ладонями лицо, Катя выбежала из кабинета и бросилась в свою комнату, хлопнув дверью. Профессор схватил Антона за руку выше локтя и молча потащил в прихожую, к выходной двери. Распахнув ее, он легонько толкнул Антона и, когда тот был на лестнице, выкрикнул то обидное, унизительное слово — «Вон!», которое с тех пор постоянно звучало в ушах Антона. Вот и сейчас колеса вагона назойливо выстукивали: «Вон-вон-вон!», «Вон-вон-вон!», «Вон-вон-вон!» Вслушиваясь в их обидный перестук, Антон криво усмехнулся:

— Как все глупо получилось! Как глупо!..

И колеса тут же подхватили: «Глу-по, глу-по, глу-по!»

Глава пятая

Резкий стук в дверь оборвал горькие воспоминания Антона. Просунув голову в купе, официант объявил, что ресторан открыт, и пригласил поужинать. Антону не хотелось есть, но сидеть одному в купе означало бы вновь и вновь переживать недавние огорчения. На платформе в Москве он видел, как в поезд садились военные, и, надеясь встретить кого-нибудь из тех, кто знает Петра, Антон пошел в ресторан. Два дня назад он послал брату телеграмму, извещая о времени прибытия поезда на станцию, находящуюся неподалеку от расположения его воинской части. Стоянка — всего пятнадцать минут. Разве успеешь наговориться с братом, которого давно не видел! Товарищи Петра — встреться Антон с ними — избавили бы от лишних расспросов.

Через пляшущую, грохочущую и звякающую «гармошку» межвагонного перехода Антон прошел в соседний вагон и, опираясь ладонями о стенки, направился по узкому коридору. Где-то тут была Елена, племянница Юлии, та самая, которая, по словам Кати, так ловко заставила жениться на себе дипломата, приехавшего из Лондона.

«Она — там», — подумал Антон, увидев у открытой двери в купе плотного, уже немолодого мужчину в белой шелковой косоворотке и молоденького военного, перетянутого в мальчишеской талии до того, что его гимнастерка, собранная сзади, топорщилась из-под широкого ремня, как куриный хвост. Чтобы пройти по коридору, Антон попросил их посторониться. Извинившись, они отступили от двери, и Антон увидел Елену. Подобрав под себя ноги, она сидела на диване. Свет настольной лампы ярко освещал лишь ее колени, которые не мог прикрыть короткий халатик, да тонкую руку, лежавшую на бедре; лицо скрывала тень абажура, выделялись накрашенные, казавшиеся черными губы и яркие глаза.

Ресторан был полон военных. Они возвращались в свои гарнизоны из отпусков или командировок, и эта ночь была для них последней «вольной» ночью. Они пили вино, пиво, не чурались и водки — и разговаривали, разговаривали, подтверждая прежние наблюдения Антона: насколько сдержанны и молчаливы русские, когда они трезвы, настолько разговорчивы, когда выпьют.

Попытка подсесть к военным не удалась. Место за ближайшим столом, как сказали Антону, было занято, у другого стола его встретили такими неприязненными взглядами, что он не осмелился даже спросить, можно ли сесть на свободный стул; сидевшие за третьим столом, увидев его приближение, положили на пустующие стулья фуражки. Вероятно, приняв Антона за иностранца, военные избегали его соседства, и ему пришлось направиться к столику у противоположной двери: там одиноко сидел высокий, узкоплечий молодой человек, которого Антон едва не сбил с ког, когда бросился из купе навстречу Кате. На вопрос, не возражает ли тот, если Антон присядет к его столу, молодой человек молча наклонил поблескивающую от бриллиантина черноволосую голову и улыбнулся.

— Мы, кажется, соседи по купе, — сказал Антон, опускаясь на стул.

Молодой человек снова кивнул и улыбнулся, но опять промолчал.

— Нам, наверно, придется долго ехать вместе, — проговорил Антон и, получив в ответ еще один кивок и улыбку, спросил: — Вы до Берлина или только до Варшавы?

— Я до Берлин, — ответил не сразу сосед и, помолчав, в свою очередь, спросил: — А вы тоже до Берлин?

— Нет, я дальше.

Сосед оживился и даже, наклонился немного над столом.

— О, дальше Берлин! Но в Германия?

— Нет, не в Германию, в Англию.

— О, Англия! — Сосед заулыбался еще дружественнее и шире, показывая большие, крепкие зубы. — В Лондон?

Молодой человек произнес название английской столицы так, как его произносят англичане — «Ландн», и Антон, не отвечая на вопрос, пристальнее взглянул в узкое, сухощавое лицо соседа.

— Вы англичанин?

— Да, я есть англичанин.

— А что вы делали в Москве? — спросил Антон. — Приезжали посмотреть?

— Я приезжал в Москва взять свои вещи и привезти в Берлин.

— А как ваши вещи оказались в Москве?

— Я жил и работал тут больше год.

— Вы жили и работали в Москве? Где же вы работали?

— В британски посольство.

— Теперь вы перебираетесь в Берлин, чтобы работать там?

Англичанин утвердительно наклонил голову и опять широко улыбнулся. Ему было примерно столько же лет, сколько Антону, он ехал из одной страны в другую без волнения, словно на дачу, разговаривал на плохом русском языке без смущения и сидел в этом вагоне-ресторане, заполненном чужими людьми, как у себя дома.

— А чем вы будете заниматься в Берлине?

Сосед достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, из бумажника маленький квадрат меловой бумаги и вручил Антону с серьезной осторожностью, точно хрупкую ценность. Антон взял бумажный квадрат и стал рассматривать с интересом: это была первая визитная карточка первого иностранца, попавшая в его руки. Изящным шрифтом на ней было напечатано по-английски: «Хью Хэмпсон, личный секретарь британского посла в Берлине».

— О, извините, карточка есть по-английски, — спохватился Хэмпсон.

— Ничего, я понимаю английский.

— О, вы понимаете английский? Это очень хорошо! — обрадованно одобрил Хэмпсон и тут же перешел па родной язык: — Могу я говорить с вами по-английски?

Антону хотелось сказать: «Пожалуйста, говорите!», но он не осмелился заговорить по-английски с настоящим англичанином, поэтому попросил:

— Давайте говорить по-русски. Вы же хорошо говорите по-русски.

— Я говорю русски плохо, — признался Хэмпсон, но все же на вопросы старательно отвечал по-русски.

— Почему вы сменили Москву на Берлин? — спросил Антон. — Не понравилась Москва?

— Я люблю Москва очень много, — ответил Хэмпсон, — и я ценю русски гостеприимство очень много. Мне нравится ваш климат — ваш лето, ваш зима, когда так много снега и можно кататься на лыжи везде, и Большой театр. О, Большой театр — это чудо!..

— Тогда зачем же вы покидаете Москву?

— Я должен ехать в Берлин.

— Почему?

— Мой отец хотел, чтобы я работал с сэр Невиль — это наш посол в Германия, — проговорил Хэмпсон, медленно подбирая слова. — Мой отец и сэр Невиль вместе начинали служба в иностранной сервис, сэр Невиль — на дипломатической сторона, мой отец — на консульской. И мой отец всегда считал сэр Невиль очень интеллигентным и бриллиантным дипломатом, который достигнет до самый верх. Перед смертью мой отец послал сэр Невиль — он был тогда посол в Арджентайн, Буэнос-Айрес — письмо, чтобы сэр Невиль взял мальчик, то есть меня, под его протекция. Сэр Невиль пошел на гора, когда мистер Чемберлен стал премьер-министр и послал сэр Невиль в Берлин как посол. Сэр Невиль встретил меня в Лондон почти пять месяц назад и взял меня как свой приватный секретарь в Берлин, и только две недели назад разрешил мне поехать в Москва за свои вещи, потому что сэр Невиль было много работы.

У стола появился высокий, плечистый мужчина. Опустив руки по швам и немного наклонив голову, он показал глазами на свободный стул рядом с Антоном и, скорее командуя, чем спрашивая, сказал:

— Разрешите?

— Садитесь, — сухо произнес Антон и даже подвинулся немного на своем стуле, чтобы быть подальше от плечистого, крепкого сложения пассажира. Тот буркнул: «Благодарю!», не замечая сухости, сел и сказал проходившему мимо официанту, чтобы ему открыли бутылку пива. Пока официант наливал пиво в бокал, поставленный им перед пассажиром, тот прочитал название: «Ле-нин-град-ское»… и поднял светлые, почти прозрачные глаза на официанта.

— Ведь это же мюнхенское пиво, — сказал он. — Почему его перестали называть мюнхенским и стали называть ленинградским?

— Не знаю, — коротко ответил официант и отошел.

— А вы не знаете, почему это пиво перестали называть мюнхенским? — обратился сосед к Антону.

— Понятия не имею! Я плохо разбираюсь в сортах пива.

Сосед повернулся к Антону всем своим крепким, квадратным корпусом и посмотрел в его лицо с той же холодной требовательностью.

— Но в политике-то вы, наверно, разбираетесь? Я не встречал русского, который не разбирался бы в политике.

— Вы думаете, что тут — политика?

— Конечно! — воскликнул сосед с явным осуждением в голосе. Он говорил по-русски слишком правильно, чтобы быть русским, и Антон почти сразу признал в нем немца. — Конечно, политика…

— Пиво и политика, — проговорил Антон с прежней сухостью. — Какая связь?

— У русских все имеет связь, — объявил сосед тоном знатока. — Когда они дружат с кем-либо, то показывают везде и во всем, что дружат, а уж если начали враждовать, то везде и во всем показывают, что враждуют.

Высокомерный тон немца вызвал у Антона желание отчитать его, но он вовремя вспомнил совет, который дали ему перед отъездом опытные люди: умей сдерживать себя, что бы тебе ни говорили, потому что для работника за рубежом главное — выдержка, выдержка и еще раз выдержка. Отвернувшись от неприятного соседа, он улыбнулся Хэмпсону.

— Вы были в Берлине во время майского кризиса? — спросил Антон, не желая продолжать спор с немцем.

— Да, был, — с готовностью подтвердил англичанин.

— Что там тогда произошло?

На лбу Хэмпсона появилась глубокая поперечная морщина: он то ли вспоминал, то ли подбирал нужные русские слова.

— О, это было настоящая война, — проговорил он наконец, но тут же поправился: — Нет, как перед началам настоящей война. Германски дивизии… восемь, десять, двенадцать… двигались через Саксонию к чехословацки граница, и в Берлин ждали, что эти войска пересекут граница двадцатого мая и оккупируют Чехословакия. Но Прага приказал сделать свои войска вдоль граница мобильный, и по всей стране началась генеральная мобилизация. И германски дивизии были остановлены приказом из Берлин стоять на месте и не двигаться к чехословацки граница.

— В Берлине испугались Чехословакии?

Сосед с квадратными плечами, услышав вопрос Антона, фыркнул в бокал, который держал у своих губ, и опустил его на стол так резко, что расплескал пиво.

— Испугались, — проворчал он презрительно и чертыхнулся, стряхивая пиво с толстых пальцев. Он взял солонку, посыпал мокрое пятно солью, вытер пальцы салфеткой — порядок прежде всего! — и повторил: — Испугались…

— Да, конечно, они были напуганы, — подтвердил англичанин.

— Ну, уж чехов-то мы никогда не боялись, — сказал немец с откровенным презрением. — Кого-кого, только не чехов…

— Кого же тогда испугались в Берлине? — спросил Антон, поворачиваясь к нему: теперь уже было ясно, что перед ним скорее всего не просто немец, а фашист. Антон даже почувствовал холодок под сердцем: он впервые видел живого фашиста, сидел с ним за одним столом!

— На Германию ополчилась почти вся Европа, — проговорил тот. — Ее готовы были растерзать на части.

— Кто же это готов был растерзать Германию на части?

— Как кто? — воскликнул сосед. — Франция приготовилась нанести нам удар в спину, как только наши войска двинутся на Чехословакию. Русские подтянули свои войска к западной границе, а их самолеты уже появились или должны были с часу на час появиться на чехословацких аэродромах. И Англия предъявила ультиматум…

— О нет! — быстро возразил Хэмпсон и даже поднял руку, чтобы остановить немца. — О нет, мы не давали никакой ультиматум. Я это знаю… я это знаю точно…

— В наших газетах…

— Я знаю, что было в ваш газеты, — перебил немца Хэмпсон, — ваш газеты публиковали неправда. Сэр Невиль ездил к мистер Риббентроп два раза в один день и говорил с ним очень вежливо, потому что сэр Невиль очень вежливый и бриллиантный дипломат, он знает, как себя вести. Он только сказал Риббентроп, что если Франция будет воевать за Чехословакия, то Британия будет воевать за Франция. Сэр Невиль говорил очень вежливо, очень… Это Риббентроп кричал на него, топал ногами и кричал, что Германия не боится война, что Германия готова воевать, как в тысяча девятьсот четырнадцатый год… Он так кричал, что сэр Невиль ушел с больной голова и сердце — он давно больной, сэр Невиль, — и он приехал в посольство совсем с низкой дух и сказал: «Этот торговец зектом — так немцы зовут свой плохой шампански — совсем не имеет манер и ведет себя и кричит не как джентльмен». И он послал в Лондон телеграмм, что не хочет встречать больше этот Риббентроп.

Немец смотрел на молодых людей с откровенной насмешкой: его потешали как старания англичанина выгородить свое правительство, так и сочувственное внимание русского, который одобрительно наклонял голову и беззвучно шептал, поправляя варварски плохой язык рассказчика.

— Не знаю, что сообщал Лондону ваш сэр Невиль, — сказал немец пренебрежительно, — но знаю, что ультиматум был. И чтобы подкрепить его, ваш посол заказал специальный поезд для отправки всех английских семей домой на случай войны. А вслед за ним такой же поезд готов был заказать и французский посол. Люди стали думать, что война начнется через день или два, и в Берлине началась паника.

Антон, слышавший об этом поезде от Пятова, тогда же напомнил другу, что английский посол лишь повторил шестьдесят лет спустя трюк старого хитреца Дизраэли, который тоже заказывал специальный поезд, чтобы припугнуть своим отъездом партнеров по переговорам на Берлинском конгрессе 1878 года. Тогда этот трюк подействовал, и «Шейлок» — так называли английского премьера его противники — добился своего, заставив русских пойти па уступки.

— Сэр Невиль не делал никакой ультиматум! — горячо возразил Хэмпсон. — И никакой поезд тоже не был!

— Ну как же не было поезда, когда я сам видел, как все английское посольство явилось на вокзал, чтобы проводить уезжающих, — укоризненно проговорил немец и показал толстыми пальцами на свои глаза. — Сам видел вот этими глазами!..

— Весь британски посольство был на вокзал не для этого, — возразил Хэмпсон, начиная волноваться. — Совсем не для этого…

— Ну а для чего же?

— Этот день уезжал домой, на родина, морской атташе Траубридж, — торопливо заговорил Хэмпсон, — и одна семья просила миссис Траубридж взять домой их дети. Поезд был полон доверху, и люди на железной дорога сказали, что можно взять еще один вагон, и наш посольство должен будет платить за все места в этом вагон. Наш посольство взял вагон и спросил другие семьи: кто желает послать детей домой? Потому что зачем платить за пустой вагон? И другие семьи тоже захотел послать детей домой, на родина, и потому почти все британски посольство приехал на вокзал, чтоб сказать своим детям гуд-бай. А что в Берлин паника стал — это не наш вина. Само германски правительство так много кричал о чехословацки опасность, что не только берлински жители, но и министры стали напуганы. Сэр Невиль очень смеялся, когда говорил, как пугался сам Геринг, который любит кричать, что сделает порошком Прага, и Лондон, и Париж, и Москва. Геринг забыл, что тот вечер будут разрушать динамитом старый отель, который мешал большой улица. И когда раздался бум-бум-бах! — это слышали все, — Геринг думал, что чехословацки авиация стала бросать бомбы на Берлин. Он бежал с постель на лестница и кричал во весь глотка: «Эти проклятые чехи начали войну! Начали войну!» И он бежал, чтоб прятаться свой приватный бомбоубежищ, но его остановил старик камердинер и сказал, то это не чехи, а старый отель.

Антон расхохотался, представив себе жирного Геринга, который бежал к убежищу в ночной рубашке: охотники до угроз чаще всего сами бывают трусоваты.

Немец промолчал. Он расплатился за пиво, вылез из-за стола, надменно кивнул соседям и вышел из вагона-ресторана.

После его ухода Антон и его сосед-англичанин почувствовали себя легче и свободнее, словно немец сковывал их взглядом своих холодных светлых глаз. Обменявшись с Антоном несколькими фразами по-английски, Хэмпсон предложил, чтобы каждый из них говорил на родном языке: ведь они понимают друг друга достаточно хорошо, а ограниченное знание языка делает ограниченным и человека. И весь ужин они оживленно разговаривали каждый на своем языке, и лишь изредка Антон бросал английские фразы, когда был уверен в точности их значения и правильности произношения.

В самом конце ужина за стол напротив уселась шумная компания: Елена, переодевшаяся опять в голубое платье, молоденький военный с узко перетянутой талией, весельчак в шелковой косоворотке и красивый черноволосый командир с двумя «шпалами», хотя на вид ему было не больше тридцати лет. Елена пристально посмотрела на Антона, заставив его поклониться ей: все-таки племянница Катиной мачехи, скоро будет и его родственницей. Она улыбнулась и насмешливо спросила:

— Вы не узнаете меня? — Сделала маленькую паузу и добавила: — Прохвессор…

— Узнаю, — пробормотал Антон, моментально покраснев. Он вспомнил Заборье, лес, Серегу Ухватова и простоволосую красивую девушку в выцветшем лыжном костюме, пересекшую им дорогу, невольно подумал о «дурных приметах»: а не собрана ли в них многовековая народная мудрость, — и повторил еще тише и смущеннее: — Узнаю.

Он занялся изучением кофейной гущи на дне своей чашки с таким старанием, словно важнее этого ничего не было. Хэмпсон, потянувшись через стол, положил пальцы на его руку и, когда Антон поднял голову, показал глазами на Елену.

— Ваша знакомая? — прошептал он и, не дожидаясь ответа, восхищенно произнес: — Что за красавица!

Антон украдкой взглянул на соседний стол. Елена слушала красивого командира, не сводя с него сияющих ласковых глаз, и тот, рассказывая ей что-то, блаженно улыбался: да, она могла заворожить мужское сердце и «вскружить голову», как говорила Катя, без малейших усилий.

— Я хочу, чтобы вы познакомили меня с ней, — требовательно прошептал Хэмпсон.

— Только не сейчас, — тихо ответил Антон, опять уставившись в свою чашку. У него просто не хватило бы смелости подняться и сказать Елене: «Разрешите представить вам мистера Хэмпсона…»

— Я хочу сейчас. Завтра ее может уже не оказаться в поезде.

— Не беспокойтесь, она едет до Берлина.

— О, это очень хорошо! — обрадованно произнес Хэмпсон. — Очень!..

Официант подошел к их столику, заслонив собой веселую компанию. Антон торопливо расплатился и тут же ушел, оставив Хэмпсона допивать коньяк и молча любоваться Еленой.

Глава шестая

Вернувшись в свой вагон, Антон включил верхний свет и внимательно рассмотрел себя в зеркальной двери умывальника. Узелок галстука оказался опять сдвинутым набок, он старательно затянул галстук, хотя следовало не прихорашиваться, а немедленно раздеваться и ложиться спать: завтра рано утром ему предстояла встреча с братом. Антон отодвинул занавеску закрывавшую окно, и прижался лицом к стеклу. Черный гребень леса, освещенный луной, четко вырисовывался на фоне звездного неба.

Колеса заскрежетали, и поезд вдруг замедлил бег: показались редкие и слабые станционные огни.

Антон прошел по пустому коридору в тамбур, открыл дверь и, выглянув, увидел: большие, слабо освещенные и потому черные деревья, рядом с ними маленький вокзал, желто светились лишь его окна. На платформе одиноко маячил фонарь, закоптившийся от керосиновой лампы, да неподалеку от него замер железнодорожник с маленьким фонариком в руке.

— Почему остановились? — крикнул кто-то из окна соседнего вагона.

Железнодорожник приподнял фонарик, словно хотел рассмотреть, кто спрашивает, и ответил уклончиво:

— Сейчас отправитесь…

— Но почему остановились? Мы же не должны тут останавливаться!

— Сейчас отправитесь, — повторил железнодорожник и пошел вдоль поезда, покачивая фонариком, скупо освещавшим землю у его ног.

Открыв дверь тамбура с другой стороны, Антон хорошо различил освещенные луной станционные склады и сверкающую полоску реки. На ее берегу деревенская молодежь водила хоровод. Гармонист играл «Барыню», две девушки, приплясывая, пели частушки. Один голос был звонкий, задорный, другой — мягкий, задумчивый, просительный. В нем слышалась жалоба на кого-то сильного и злого, кто отнял милого, без которого «жизнь, как ноченька, темна». Казалось, девушки вели разговор, не слушая друг друга.

«Барыня» оборвалась, и гармонист, пройдясь пальцами по клавишам, заиграл «страдания». Теперь запел мужской голос, умоляя кого-то дать ему силу и терпение в разлуке с родиной и любимой. Едва закончил он, другой голос, сильный, молодой, словно обращаясь к поезду, стоявшему на станции, попросил:

Машинушка, трогай, трогай

Столбовой, большой дорогой!..

Будто вняв этому тоскливому призыву, долетевшему через реку, поезд тронулся, и тягучие «страдания» приблизились к Антону, сделались громче, слышнее, а потом стали удаляться, затихая, и вскоре исчезли совсем, заглушенные перестуком колес.

Тревожное и тоскливое чувство овладело Антоном: ведь он расстался с Москвой, с друзьями, родными, и «машинушка» увозила его все дальше на запад. Но почему и о чем тосковали эти молодые ребята, о какой разлуке они пели? Кто гнал их из родной деревни? Куда? Зачем? Неужели и здесь люди предчувствовали скорую беду, и это предчувствие, как уверял его друг Федор Бахчин, отражалось в частушках и «страданиях»? Антон недоверчиво посмеивался, когда Федор, с которым он встретился недавно в родной деревне Большанке, говорил, будто эта «деревенская поэзия» злободневна, как газеты, и отражает жизнь не хуже, чем пресса.

Антон приехал в свою деревню проститься с родителями, и Бахчин навестил его вместе со своей женой Симой, прикатив из районного центра Дубков на «газике». Оставив родственников Антона «гулять» в карзановской избе, приятели вышли на выгон, чтобы поговорить по душам. Тогда-то Федор и обратил внимание Антона на частушки, доносившиеся с другого конца выгона, где хороводилась молодежь.

— Все по-старому, — вяло заметил Антон, послушав. — Те же «миленки» и «залетки»…

— Нет, ты послушай внимательнее, — попросил Федор. — Внимательнее! Слышишь?

Горестный девичий голос тянул:

Из колодца вода льется,

Ах, студеная вода!

Мой миленок не вернется,

Ах, не вернется никогда!

— Знаешь, кто это поет? — спросил Федор и, не получив ответа, подсказал: — Это Варюша Трохина. А поет она о том самом Прошке Одонкове, о котором только что в вашей избе говорили.

Дальние родственники Карзановых Одонковы получили, так же как и Гурьевы в Заборье, короткое и страшное извещение от того же командования Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, что сын их Прокофий погиб смертью храбрых, обороняя границы Родины. Когда Антон и Федор сидели еще вместе со всеми в избе, Аким Макарович — дядя Антона — потянулся к нему через стол.

— Ты вот ученый человек, тебя за границу посылают, чтобы ты там наши интересы отстаивал, — заговорил он, — ты скажи, это почему же в мирное время наших людей убивают? А? Ты объясни, что это за мир такой, когда человека ни за что ни про что на тот свет отправляют. А? И сколько еще убивать будут? А?

Антон сказал, что его учили вовсе не тому, чтобы давать ответы на такие вопросы. Подвыпивший дядя рассердился и стал кричать, что наука, видно, не пошла Антону на пользу. Федор поспешил на выручку другу, сказав, что виновато во всем враждебное капиталистическое окружение.

— Убили не одного вашего Прокофия, — сказал он. — Из нашего района трое погибли…

— Так почему тогда скрывают, что идет война? — выкрикнул Аким Макарович.

— Не скрывают, — возразил Федор. — Чего тут скрывать! Но и кричать во весь голос пока не надо. Враг начал войну без крика, не объявляя ее, и мы даем ему отпор тоже без крика.

Объяснение, вероятно, удовлетворило Акима Макаровича. Но ответил-то на его вопрос все-таки секретарь райкома, а не племянник, «великой ученостью» которого он так усердно хвастался…

— Слушай! Слушай еще! — снова попросил Федор, когда другой девичий голос запел:

С неба звездочка упала

На мой фартук голубой.

Не покинь меня, миленок,

Не сгуби мою любовь.

— А это кто? — спросил Антон, уверенный, что на этот раз Федор ошибется; не может же он знать голоса всех большанских девчат!

— Это, наверно, Феня Зверькова. Помнишь, Аким Макарыч жаловался, что у него отнимают лучшего тракториста, Пашку Федоткина? Его тоже берут в армию. Пашка — ее жених.

Антон знал, что все деревенские девчата сочиняют частушки, чтобы выразить свои чувства к парням, которые им нравятся, или осмеять да опозорить изменщика или соперницу. Он сомневался, однако, что эти частушки способны отразить, как уверял его друг, жизнь, радости и тревоги деревни.

— Да, да, так оно и есть. — горячо подтвердил Федор. — Когда деревня довольна, частушки веселы, смешны, добродушны; когда деревня раздражена, они ядовиты, злы, частенько даже грубоваты, а когда деревня угнетена чем-нибудь, подавлена, она перестает петь, молчит, как на погосте.

Он снова стиснул плечо Антона, заставив прислушаться к новой частушке; звонко и зло девушка укоряла какого-то «черного ворога» за его намерение «солнце заслонить».

— Аллегория? — спросил Антон немного иронически.

— Все народное творчество построено на аллегориях, — ответил Бахчин. Они повернули к освещенным окнам карзановской избы. — Да и ненародное тоже.

Перед избой их встретила Сима. Невысокая, широкая в кости, она рано располнела, но ее круглое, по-деревенски красивое лицо оставалось девичьим.

— Ну, наговорились? — спросила она со смешком. — Вспоминали студенческие похождения?

— Нет, мы говорили не о студенческих похождениях, — ответил Антон. — Федор заставил меня слушать «страдания», чтобы понять, что волнует деревню сегодня.

— Ну и что же? Понял ты, что волнует деревню?

— Не очень.

— А по-моему, тут и понимать нечего, — проговорила Сима. — Все обеспокоены тем, что делается по ту сторону нашей границы. Колхозники все чаще говорят: «Как только начинаем жить получше, так обязательно нас подстерегает какая-нибудь беда».

— И беда эта — война?

— Да, война, — ответил за жену Бахчин. — Война не дает никому покоя, как грозовая туча во время жатвы. В последние месяцы меня на каждом собрании спрашивают: «А что слышно о войне?» Когда я пытаюсь успокоить их, говорю, что непосредственной военной угрозы нет, что мы не допустим войны, меня слушают внимательно, но по лицам вижу, не верят. И, выступая в тон же деревне через неделю или даже через несколько дней, я опять вижу поднятую руку: «А что слышно о войне?» И что бы я ни говорил, они сохраняют на лицах то же выражение недоверия. Это просто поразительно, до чего крепко засела в их головах мысль о проклятой войне.

— Что ж тут удивительного! — воскликнула Сима. — Ведь уже столько парней призвали в армию…

— Призыв — это простая предосторожность, — пояснил Бахчин.

Сима положила руку на плечо Антона.

— Ну а ты можешь что-нибудь сказать? Будет война?

— Это сложный вопрос, Сима…

— Ничего не сложный, — перебила она Антона, сняв руку с его плеча. — Вопрос простой, а на сложность ссылаются, когда не могут ответить.

— За точный ответ на твой вопрос, — отозвался Федор, — наше правительство, пожалуй, много бы дало.

— Ты хочешь сказать, что наше правительство тоже не знает?

— А как оно может знать? К войнам готовятся постоянно, готовятся долго и старательно, — сказал Антон, — но начинаются они почти всегда неожиданно. Особенно для тех, кто не сумел или не успел подготовиться к ней.

— А мы готовы?

— Не знаю, Сима, — ответил Антон. — По-моему, должны быть готовы. Наверно, готовы. Ведь опасность нападения на нас всегда была.

Вскоре Бахчины простились с Антоном, его родителями и родственниками и укатили на «газике», всполошив большанских собак, которые еще долго лениво лаяли вслед машине.

Когда улеглись спать — Антону постелили на лавке у открытого окна, — начавший дремать Антон почувствовал, как шершавая и ласковая ладонь осторожно коснулась его лба, провела по волосам и замерла у затылка. Антон взял узкую, сухонькую руку матери, поднес к губам и поцеловал.

— Ты спи, — прошептала мать. — Спи. В кои-то годы под родной кровлей оказался. Намаялся, чай, по миру бродивши?

— По миру я еще не бродил, — тихо ответил он. — Собираюсь вот только.

— Все равно не родной дом, — сказала мать и, помедлив, неуверенно произнесла: — А может, напрасно ты на чужую сторону едешь?

— Нужно ехать, мам.

Она вздохнула, снова погладила его по волосам, благословила.

— Ну что ж, раз нужно — поезжай. Только береги себя там, опасайся чужих людей: кто их знает, что у них на уме, еще погубят. Говорят, чужая душа — потемки, в нее не заглянешь.

— А заглянуть надо. Не заглянешь — ничего не узнаешь, а нам очень надо знать, что в тех, в чужих душах делается.

— Свою душу перед чужими не распахивай, — прошептала мать. — Дурного человека в избу пускать нельзя — напакостит, а уж про душу и говорить нечего: всю жизнь может испортить. Не распахивай душу, коль не знаешь, хороший или плохой человек хочет заглянуть в нее.

— Не буду распахивать.

— Боюсь я за тебя, Антошенька.

— Не бойся, мам, я же теперь не маленький.

— Не маленький, а все равно боюсь. И за тебя боюсь, и за Петеньку боюсь. Коль начнется что, вы там — и Петенька и ты — сразу в беде окажетесь, и спрятаться некуда.

— Не бойся, мам, ничего страшного не случится.

— Ты думаешь, ничего?

— Ничего.

— Ну дай-то бог!

Теплая материнская рука, которую он чувствовал на своем лбу, вдруг перекрестила его и снова опустилась на его голову, погладила по волосам.

— Петеньку, коль встретишь по дороге, поцелуй за меня.

Антон закрыл дверь вагона, вернулся в купе и лег. Заснуть он, однако, долго не мог: вагон покачивался на стыках рельсов, казалось, у самого уха стучали колеса. И все-таки усталость взяла свое — Антон забылся. И тут же, как ему показалось, раздался стук в дверь. Стучали резко и настойчиво. В наступившей тишине из коридорчика донесся громкий голос проводника:

— Постучите еще, товарищ командир…

И хотя за окном была ночь, а на станцию, где Антон ожидал встретить брата, поезд должен был прийти только утром, он понял, что за дверью Петр. Включив свет, Антон вскочил с дивана и резко отдернул дверь. Брат, в поношенной военной форме — новенькими выглядели лишь золотые треугольники на рукавах выцветшей гимнастерки да широкий пояс с портупеей, на котором висел пистолет в новой кобуре, — мало походил на того веселого, дурашливого Петьку, которого знал и помнил Антон. Петр стиснул брата в своих крепких руках, и Антон совсем близко увидел обрадованные родные глаза и светлые курчавые волосы, которые по-прежнему лезли на лоб.

Следом за Петром в купе вошел другой военный — высокий, узкоплечий и такой же молодой, как Петр. Его глаза весело, даже насмешливо наблюдали за встречей братьев.

В руках он держал увесистый бумажный сверток.

Петр представил товарища:

— Мой друг — Василий Тербунин, помначразведдива, сиречь помощник начальника разведки дивизии.

Тербунин застенчиво улыбнулся и крепко пожал протянутую Антоном руку.

— Такой молодой, — заметил Антон, — и уже…

— У нас все молодые, — перебил его брат. — Средний комсостав примерно в нашем возрасте, да и старший недалеко от нас ушел. Комдиву тридцать пять весной стукнуло, и его теперь все Стариком зовут.

— Армия в руках молодых, — сказал Антон. — Так, что ли?

— И так, и не совсем так, — ответил брат. — У нас немало пожилых, — ну, до сорока, до сорока пяти лет — это среди младшего комсостава, сверхсрочники. Ну и, конечно, большое начальство: там старичков предостаточно.

За окном раздались два звонка, и Антон, еще не понявший, как попали Петр и его друг в поезд, обеспокоенно поглядел на брата.

— Ничего, не волнуйся, пусть трогается, — весело подмигнул Петр и взял из рук Тербунина сверток. — Пусть трогается, а мы пока перекусим немного… да и выпьем по случаю встречи и… прощания. — Петр показал Тербунину на креслице, втиснутое между стенкой и столиком. — Устраивайся.

Он быстро и умело раскладывал на столике закуски, говоря брату:

— С проводником установлен полный контакт и взаимопонимание, и мы прокатимся до своей станции в международном вагоне, как буржуи. В нашем распоряжении около двух часов! Это вместо пятнадцати-то минут!

— Мы, конечно, извиняемся, что разбудили и помешали вам спать, — вставил Тербунин, заглядывая Антону в глаза. — Но нам очень хотелось поговорить.

— Ничего, выспится, — ответил за брата Петр. — Дорога до Лондона длинная, успеет.

— Конечно, успею, — подхватил Антон обрадованно. — Это вы замечательно придумали, что выехали навстречу поезду.

— Мы тоже так считаем, — со смехом отозвался Петр и кивнул на Тербунина. — Это вот он придумал, разведчик, светлая голова.

Антон посмотрел на Тербунина. Как и у Петра, его лоб тоже как бы перерезал красный ободочек, оставленный фуражкой, резко отчеркивая загорелую, открытую солнцу и ветру часть от бледной. И эта бледность особенно подчеркивалась темными волосами, сильно поредевшими на висках и темени. Лишь надо лбом топорщился густой хохолок. Без фуражки лицо Тербунина выглядело значительно старше.

Петр разлил по стаканам, взятым у проводника, коньяк. Они чокнулись за встречу, закусили, выпили еще: спешили освободить время для разговора. Петр спросил о здоровье матери и отца, младших братьев и, услышав успокоительные ответы, перестал интересоваться домом, однако разговора, ради которого выехал навстречу брату за сто двадцать километров, пока не начинал. Вспомнив о Гурьевых, Антон спросил, не служит ли у них красноармеец Яков Гурьев? Помначразведдива наморщил свой лоб, отчего хохолок смешно встопорщился, и отрицательно покачал головой.

— Яков Гурьев, Яков Гурьев… — проговорил Петр, вспоминая. — Кажется, в учебном взводе был у меня Яков Гурьев. А зачем он тебе?

Антон рассказал о несчастье, которое свалилось на крестьянскую семью в деревне, где он, Антон, снимал летом пристройку, и о желании матери получить весточку от сына.

Петр пообещал найти Якова Гурьева и непременно приказать ему писать домой каждую субботу. Помолчав немного, хмуро проговорил:

— Там, на Дальнем Востоке, убивают и убивают.

Тербунин наклонился немного над столиком, чтобы быть ближе к Антону.

— А что говорят в Москве о тамошних боях?

— Говорят, что бои ожесточенные, кровопролитные…

Петр и его друг многозначительно переглянулись, точно узнали важную и понятную только им новость. Тербунин расстегнул ремень, скинул с плеча портупею и отбросил вместе с пистолетом на постель Антона. Петр тут же последовал его примеру.

— Ну а о возможности войны здесь у нас, на западе, говорят? — спросил Тербунин.

— Говорят, — ответил Антон и тут же добавил: — Но об этом вы должны знать лучше, чем москвичи.

— Откуда нам лучше знать? — воскликнул брат. — Мы же почти все время в лесу находимся, оторваны от всего, даже газеты на третий, а то и на пятый день получаем. Откуда нам знать?

— Вас же, наверно, готовят к войне?

— Конечно, готовят. Все армии всегда только тем и занимались и занимаются, что готовились и готовятся к войне.

— Разве о прямой опасности войны вам не говорят?

— Нам еще в мае приказали быть готовыми к военным действиям, чтобы спасти Чехословакию от гитлеровского вторжения и порабощения, — заговорил Петр. — Но между нами и фашистами — Польша. Вот и думай: где и как сражаться с врагом? Нам ответили: ваше дело — быть готовыми к сражению, а об остальном позаботятся те, кому положено.

— Предполагается, что Польша и Румыния пропустят наши войска, — заметил Антон, вспомнив разговоры в Москве.

— Не знаю, как там с Румынией, — живо отозвался Тербунин, — но Польша не собиралась и не собирается пропускать нас. Наоборот, она, можно сказать, лихорадочно готовится воспрепятствовать вступлению наших войск на ее территорию. Вдоль нашей границы усиливаются укрепления, работами руководят французские военные инженеры, которые строили линию Мажино, и саперы трудятся почти круглые сутки. На той стороне заминировали мосты, чтобы взорвать их и остановить нас у водных рубежей, если мы вдруг двинемся через границу.

— Все это может измениться, как только правительство согласится пропустить наши войска, — сказал Антон. — В случае войны мы станем союзниками…

Тербунин поскреб ногтями темя и озадаченно произнес:

— Н-н-нда…

— Вы не верите, что мы можем стать союзниками?

— Я-то могу поверить, — ответил Тербунин. — Только вот польское военное командование не верит в такую возможность. Нам известно, что солдатам по ту сторону границы говорили и продолжают говорить, что их главный враг — на востоке.

— Это переменится, как только изменится политика страны.

— Думаете, что мы можем склонить господ полковников, правящих Польшей, на свою сторону?

— Мы, может быть, и нет, а вот немцы заставят их склониться на нашу сторону. Поляки боятся их не меньше, чем чехи.

— Страх может подсказать им два пути, — заметил Тербунин, посматривая на братьев. — Либо склониться на нашу сторону, чтобы выступить против немцев, либо пойти с ними против нас.

— Верно! — согласился Антон. Ему нравилась точность мысли этого юного, хотя и рано полысевшего, разведчика и четкая манера изложения. — Верно! Только Польша не может пойти с немцами против нас, потому что ей пришлось бы пойти против своего союзника — Франции — и помочь Гитлеру разрушить тот самый «версальский забор», частью которого является сама Польша. С точки зрения поляков, это означает стереть Польшу с карты Европы.

Антон упомянул мимоходом, но не без гордости, что услышал о «версальском заборе» от самого Малахова. Имя Малахова заставило Петра сначала с восхищением посмотреть на брата, а затем перевести глаза на друга: вот, мол, какой важный у меня братуха, с ним на самом «верху» разговаривают! Тербунин почтительно улыбнулся, отдавая должное старшему Карзанову, и тут же еще более ожесточенно поскреб темя. Факты, которые он знал, расходились с тем, что он только что услышал от Антона. А это беспокоило его нетерпеливый, ищущий ум.

— Возможно, что это и так, даже вероятно, что так, — заговорил он, волнуясь. — Польша не может помогать Гитлеру против Франции, а значит, и против самой себя. Но сведения, которые мы тут имеем… то, что мы тут узнали… это так противоречит всему…

— Какие сведения? Что и чему противоречит?

Тербунин расстегнул воротник гимнастерки, открыв острый кадык, натягивающий кожу на горле так сильно, что она белела, словно помеченная мелком. Он переместил лампу, чтобы та не мешала ему смотреть прямо в глаза Антону, и, понизив голос, пояснил:

— А вот какие сведения… Среди пойманных нами лазутчиков с той стороны оказалось несколько поляков немецкого происхождения. На допросах они признались, что добывали разведданные о наших силах на границе и наших погранукреплениях для германского командования. Польский офицер — разведчик, схваченный нами недавно, сообщил на допросе, что польская разведка не только знает об этом, но и помогает фольксдойче, то есть польским немцам, работать на вермахт. Вы же понимаете, что сотрудничество разведок — это сотрудничество военных штабов, сотрудничество вооруженных сил.

— Тайное сотрудничество…

— Да, пока тайное… Но когда сотрудничают тайно с одними, то хотят обмануть других, тех, с которыми сотрудничают явно.

— Ну а что в Москве думают о нынешней обстановке вообще? — спросил Петр. — Ты же вращался среди тех, кто знает, что сейчас делается в мире.

Антон взглянул в пристальные и пытливые глаза брата: от него ждали откровений, хотя сам он знал не очень много. Люди, знавшие, что происходит в мире, не очень откровенничали с ним. Напутствуя Антона, они озабоченно отмечали сложность обстановки и советовали быть внимательным и бдительным. Лишь Ватуев, желая похвастать своей осведомленностью, на прощальной пирушке в ресторане «Москва» сказал, что Антон отправляется в Лондон «на готовенькое», когда самое трудное осталось или скоро останется позади.

«Смирительная рубашка Гитлеру почти приготовлена, — с апломбом объявил он, — и потребуется немного времени, чтобы, надев ее на него, затянуть потуже рукава на спине».

«Смирительную рубашку» придумал, конечно, Курнацкий, и Ватуев, умевший подбирать крохи чужой мудрости и остроумия и прятать их до поры до времени в своем «интеллектуальном сундучке», только повторил то, что слышал.

«Смирительная рубашка! До чего красиво сказано!» — восторженно воскликнул Олег Ситковский, приведенный в ресторан Игорем. Ситковский только что вернулся из Стокгольма и был за столом вроде знатного гостя. Даже Игорь, вероятно, считавший себя за столом самым важным лицом, умолкал, когда начинал говорить Ситковский.

«И красиво и верно! — подхватил Ватуев, повертываясь к нему. — Если не нам, то Гитлеру, как говорит Лев Ионович, удалось-таки заставить Прагу и Париж, Лондон и Варшаву искать в нас опору».

«Здорово! — обрадованно произнес Ситковский. — Значит, Гитлер не начнет войну».

«Не посмеет, — провозгласил Игорь. — Он хорошо знает, что, развяжи он войну, объединенные силы пяти стран сокрушат его вермахт к чертовой матери, и тогда от него самого и его шайки останется только мокрое место».

Подогретый вином, Ватуев, безусловно, переборщил, но автором этой радужной картины скорее всего был его начальник, о котором Щавелев с усмешкой сказал: «Курнацкий смотрит на все происходящее через какие-то особенные очки: видит лишь то, что ему хочется видеть».

«Тогда зачем же мы развили такую лихорадочную деятельность и начали такие большие приготовления?» — спросил Антон.

Игорь укоризненно посмотрел на него, тряхнул красивой головой и рассказал анекдот о путнике и собаке. Дворняжка бросилась с громким лаем на путника, шедшего по деревенской улице, и тот быстренько выдернул из ограды палисадника большую палку. Поджав хвост, дворняжка шмыгнула в подворотню. Тогда хозяин собаки стал укорять путника: «Зачем ты вооружился такой большой палкой? Разве не знаешь, что собака, которая громко лает, не кусается?» Путник ответил: «Я-то знаю, но знает ли об этом собака?»

Все рассмеялись, а Игорь со смиренной скромностью признался, что анекдот сочинен Львом Ионовичем и включен в речь еще более высокопоставленного человека, которая будет произнесена в свое время и в своем месте.

И сейчас, посматривая то на брата, то на его друга-разведчика, Антон рассказал о «смирительной рубашке», закончив анекдотом о путнике и собаке. Притча эта, как он пояснил, правильно отражает нашу политику: держать в руках крепкую дубину на тот случай, если лающая собака захочет кусаться. Анекдот рассмешил спутников Антона, но, посмеявшись, они опять стали серьезными: сомнения и опасения, с которыми они пришли сюда, не рассеялись.

Черное окно купе постепенно стало прозрачно-синим. Антон отдернул занавеску и погасил настольную лампу. За окном навстречу поезду тянулся бесконечный лес, который то понижался в низинках, будто уходил в землю, то поднимался на холмах, словно вырастал, закрывая серовато-синее небо. Поезд приближался к станции, на которой Петру и Тербунину следовало выходить.

Молодой разведчик надел ремень с портупеей и тяжелым пистолетом и, пожав Антону руку, вышел, вероятно, затем, чтобы позволить братьям поговорить наедине.

— Я ожидал тебя встретить с женой, — сказал Петр. — Не поехала?

— Не поехала, — ответил Антон смущенно. — Поссорился с ее отцом.

— Из-за чего же?

Антон коротко рассказал, добавив, что намерен вернуться домой через несколько месяцев, чтобы забрать с собой Катю.

— А как на сердечном фронте у тебя? — спросил он Петра. — Все еще без перемен?

— Да, без перемен. Не могу найти девушку, с которой было бы радостно жить вместе. Все ожидаю, все надеюсь встретить такую, чтобы с первого взгляда потрясла меня, чтобы умом и сердцем сразу почувствовал: она!

Петр обнял брата, надвинул фуражку на голову, с наклоном, чуть вправо, козырнул и поспешил по коридору к тамбуру, где его ждал Тербунин. Когда поезд тронулся, Петр и его друг подняли руки к козырькам и замерли. Антон помахал им рукой, а потом, прижавшись щекой к холодному стеклу, еще долго видел их фигуры на белом фоне станционного здания, освещенного первыми лучами утреннего солнца.

Глава седьмая

Когда поезд остановился на пограничной станции, Елена, оставшись без услужливых поклонников, подошла к Антону и попросила:

— Помогите мне, пожалуйста…

Антон взял ее чемодан и, подхватив свой, двинулся к вокзалу. Он поднес ее чемодан и сумку к таможеннику, отошел в сторону, когда тот рылся в ее вещах, отнес в вагон и вынес снова на польской таможне. Он заполнил за нее анкету и бросился на помощь, когда театрально пестрый, нарядный полицейский офицер нашел какую-то неясность в паспорте Елены. Антон стал ее носильщиком и охранником.

После «перехода границы» все едущие из Москвы, оказались в одном вагоне, прицепленном к варшавскому поезду. Антон втащил чемоданы в купе, где уже сидели немец и Хэмпсон. Англичанин вскочил и, попросив разрешения помочь им, поднял чемоданы в специальные сетки, прикрепленные к стенам купе над головой пассажиров, и сел лишь после того, как убедился, что новые их спутники вполне устроились. Он посмотрел на Антона, а затем перевел взгляд на его соседку с такой выразительностью, что Антон сразу вспомнил вчерашнюю просьбу англичанина и свое обещание познакомить его с Еленой. Смущенной скороговоркой он представил их друг другу, сказав Хэмпсону, что «миссис Грач» говорит по-английски. Елена скромно призналась, что говорит плохо, но произнесла это с таким великолепным оксфордским выговором — московские лингвисты иного не признают, — что англичанин восхищенно воскликнул:

— Вы говорите по-английски блестяще!..

Антон понял, что переводчика им не нужно, и вышел в коридор, став у окна.

По обе стороны железнодорожного полотна тянулись леса, очень похожие на те, что были но ту сторону границы, на Родине, и поля, и заболоченные низменности с пышными метелками тростника, склонявшимися под ветром. Изредка попадались хутора или одинокие дворы, гревшиеся под солнцем. Горбатые мостовые с белым, вымытым недавним дождем булыжником уходили к поселкам: крыши домов и острые шпили костелов поднимались над неровным горизонтом.

Минут через тридцать-сорок дверь купе открылась, и рядом остановилась Елена.

— Познакомили меня с иностранцем и тут же оставили, — сказал она с упреком. — Это же первый иностранец, которого я встретила в моей жизни.

— В моей тоже, — отозвался Антон.

— А зачем знакомили? — спросила она.

— Он очень хотел познакомиться с вами, — ответил Антон. — Еще вчера в вагоне-ресторане просил об этом, да я не осмелился.

Елена помолчала немного, точно обдумывая то, что узнала, потом сказала:

— А он, кажется, неплохой, этот англичанин. Хвалит Москву, наш климат, русскую кухню — говорит, что англичане не любят и не умеют готовить, — восхищается русскими женщинами. Говорит, что, если бы не желание отца, он предпочел бы остаться в Москве. Многое у нас кажется ему чужим и чуждым, но многое и нравится, особенно простота в обращении друг с другом и в поведении. Не знаю, обманывает или нет, но говорит, что в Кембридже, в университете, состоял в кружке молодых социалистов и даже дружил, хотя и часто спорил с коммунистами-студентами. С одним из них, Филом Бестом, ставшим редактором партийной газеты, продолжает дружить и спорить до сих пор.

Антон искоса поглядел на соседку: ее красивые карие глаза были устремлены вдаль. Лицо казалось серьезным и озабоченным. Хотя слова Кати о ее бывшей подруге заронили в его сердце зернышко недоброжелательства к Елене, он с одобрением отметил, что Елена за короткое время сумела узнать о Хэмпсоне больше, чем Антон за весь вчерашний вечер.

В Варшаве они втроем — Антон, Елена и Хэмпсон — прогуливались по низким платформам вокзала, а когда поезд двинулся дальше, вместе стояли у окна, всматриваясь в окраины, по которым кружила железная дорога, подивились широте и медлительности Вислы, красоте города, который раскинулся на ее крутом берегу. Затем, также втроем, они вышли на другом, более шумном вокзале, где их вагон снова отцепили, присоединив к берлинскому поезду, и потом долго сидели в вагоне-ресторане за обедом. И хотя многое разделяло молодых людей, они вернулись в свое купе с убеждением, что их сближают не только возраст и совместное путешествие, но что-то более глубокое и значительное.

В поезд, который останавливался на больших станциях, садились мужчины с подчеркнуто военной выправкой.

— Похоже, что немецкие офицеры возвращаются домой, — заметил Антон. — Но что они могли делать в Польше?

— Это не немецкие офицеры, которые возвращаются домой, а польские фольксдойче, — тоном знатока пояснил немец. После сытного обеда с пивом он подобрел, стал общительнее и соблаговолил наконец познакомиться с соседями по купе, представившись церемонно и торжественно: — Фон Зюндер…

Елена и Хэмпсон кивнули в ответ. Антон сказал, что рад познакомиться с «самим герром Зюндером». Сдержав усмешку, он сделал ударение на слове «зюндер», что означает по-русски «грешник».

— Да, это наши польские фольксдойче, — повторил Зюндер. — Они едут в Германию, чтобы… — он прищурил глаза и заулыбался, — чтобы посетить своих родственников.

— Посетить родственников в Германии? Без жен, без детей?

Зюндер засмеялся.

— Я пошутил… Они едут в Нюрнберг.

Фольксдойче громко разговаривали, смеялись, много ели и пили пиво, но вели себя дисциплинированно. Когда в коридоре появлялся кондуктор, они выжидательно смолкали и садились прямее. Антон, прогуливаясь по коридору, заметил это — в вагоне двери и простенки были застекленными, — вернулся в купе и, кивнув на соседнее купе, где шумели фольксдойче, заметил:

— Кажется, они побаиваются даже кондуктора.

— Не боятся они кондуктора, — недовольно возразил Зюндер. — Они уважают его… потому что кондуктор есть носитель власти и порядка.

И пассажиры-немцы блюли порядок в поезде с поразительной скрупулезностью: из окон не высовывались, потому что это было «ферботен» — запрещено, сор тщательно убирали, охотясь на полу за крошками и мельчайшими клочками бумаги, и выносили в мусорный ящик в тамбуре; в купе с надписью «Нихт раухен» не курили, а выходили в конец вагона, где было разрешено курить. С угодливой готовностью, приговаривая: «Битте шён», — распахивали свои большие чемоданы перед польскими таможенниками на границе, помогали им ворошить пожитки и торопливо восклицали: «Данке шён!» — когда таможенники заканчивали осмотр. Как только поезд пересек границу, фольксдойче, словно по команде, вновь открыли свои чемоданы и достали нарукавные повязки — красные, с белым кругом посредине и черной свастикой в центре круга. Помогая друг другу, они прикололи эти повязки на левый рукав повыше локтя.

На германской таможне фольксдойче были еще более угодливы и предупредительны, благодарили таможенников и полицейских еще усерднее. Тут таможенники и полицейские были представителями не обычной власти и порядка, а  в ы с ш е й  власти и  в ы с ш е г о  порядка. И польские фольксдойче всем своим видом, поведением показывали, что не только покоряются этой власти и порядку, но и признают их наивысшим воплощением германского духа, поклоняются им как божеству.

Германский порядок произвел впечатление и на Антона. Ему показалось, что, пересекая границу, они как бы шагнули из сеней в горницу, прибранную перед праздником старательной хозяйкой. Полотно дороги стало прямее и ровнее, ее скаты зеленей и чище, водостоки, выложенные каменными плитами, походили на открытые водопроводы. Даже телеграфные столбы, покрашенные и пронумерованные, стояли в таком строгом порядке и с такой красивой прямотой, с какими стоят только гвардейцы на параде. «Аллес ист ин орднунг», — вспомнил Антон любимое выражение немцев, с которыми работал в Москве. Да, тут все было в порядке, в идеальном порядке, в математически четком и строгом порядке!

Антон внимательно смотрел в окно вагона: перед ним расстилалась земля главного противника или даже врага его Родины. Он видел заводы, дымившие в белесо-синее небо, широкие и прямые бетонированные дороги, идущие с запада на восток, совсем новенькие просторные авиационные ангары, еще поблескивающие свежей краской, точно вымытые недавним дождем.

Чистенькая, прибранная, ухоженная Германия лежала под ярким, еще знойным солнцем. Красивые рощи с поразительно стройными соснами или елями, дубками или березами просвечивались из конца в конец, столь идеальны были их ряды! Озера и пруды сверкали бледной, как и небо, синевой. Серое жнивье постепенно сменялось черной пахотой, могучие першероны — ломовые лошади, нагнув лохматые головы, тащили плуги, и свежие борозды жирной земли влажно блестели на солнце. Красная черепица высоких крыш поднималась над густыми садами, и ветви яблонь сгибались под краснобокими наливными яблоками. Дороги, которые пересекал поезд, были полны движения, города и поселки — полны жизни.

Перед вечером Антон увидел то, что подсознательно ждал увидеть целый день. По широкому шоссе, нырявшему под железную дорогу, шли танки. Зеленовато-серые с белыми крестами на броне, они двигались нескончаемо длинной колонной. Антону на минуту показалось, что это ползет какая-то чудовищная змея, голова которой скрылась в сосновой роще, за поворотом дороги, а хвост еще тянулся за холмом, с которого спускалось шоссе. Огромная зелено-стальная змея, медленно извиваясь, двигалась, и грохот тяжелых гусениц доносился в открытые окна поезда.

Фольксдойче загомонили особенно шумно, откровенно ликуя.

— О майн гот! О майн гот! — взволнованно проговорил Зюндер, наслаждаясь зрелищем. — Движутся так же прямо, как наш поезд по рельсам! Вундершён! Чудесно! Просто чудесно! И красиво!

— Красоты тут есть мало, — проворчал Хэмпсон.

— Это сила, — сказал Зюндер. — А сила всегда красива.

Хэмпсон пожал плечами и сказал с усмешкой:

— Сила делает у вас восхищение?

— Да! Я восхищаюсь силой! — подхватил Зюндер. — Сила, как и энергия, — основа всего. Нет порядка без власти, и нет власти без силы.

— Сила часто переходит в насилие, а насилие вызывает новое насилие.

— И побеждает тот, чья сила оказывается сильнее! — провозгласил Зюндер с торжествующим блеском прозрачно-светлых глаз, точно он впервые открыл неведомую до сих пор истину.

— Это есть правда, — не спеша согласился Хэмпсон. — Победа всегда на той стороне, которая сильнее.

С наступлением сумерек в вагоне вспыхнул яркий свет, и теперь, чтобы рассмотреть поселки, рощицы и поля, бегущие навстречу поезду, надо было прижимать лицо к стеклу, загораживая его ладонями от света. Все чаще громыхали мосты, переброшенные через железные дороги и шоссе, в густеющем мраке все чаще появлялись россыпи огней: начинались пригороды Берлина. Залитые светом оживленные улицы возникали у самого полотна, чтобы тут же исчезнуть, с шумом проносились пригородные станции и платформы с немногими пассажирами, желавшими попасть в столицу.

Чем дальше, тем ярче разливалось море огней. На стенах и крышах освещенных домов, как клеймо завоевателей, зловеще чернела свастика. Над тротуарами свисали большие красные полотнища, в белых кругах которых, как жирные пауки, распластались свастики. На темных фронтонах больших казенных зданий высвечивались электрическими лампочками слова: «Ein Volk, ein Reich, ein Führer» («Единый народ, единая империя, один фюрер»).

Хэмпсон, узнав, что его русские спутники проведут несколько дней в Берлине, захотел непременно встретиться с ними и пригласил обоих пообедать или поужинать. Елене понравился обходительный и симпатичный англичанин, и она, опередив Антона, согласилась:

— Хорошо… А как мы встретимся?

— О, это очень легко! — обрадованно воскликнул Хэмпсон. Достав визитную карточку, он написал на ней номер своего телефона и подал Елене. — Только дайте мне звонок, и я найду вас.

Показалась темная от копоти крыша вокзала, она надвигалась на поезд, как огромный футляр. Поезд остановился. Антон и Елена, стоя рядом в коридоре, почти щека к щеке, приникли к окну. Вдоль широких платформ, разделенных канавками путей, тянулись на уровне вагонных окон длинные вывески: «Ost Bahnhof» — «Восточный вокзал». На перроне толпились встречающие, среди которых Антон сразу увидел Тихона Зубова. Его непокрытая кудрявая голова вызывающе возвышалась над шляпами, шляпками и форменными фуражками. Антон просил Володю Пятова встретить в Берлине и ожидал увидеть именно его, а не Тихона. Вероятно, Пятов не смог приехать на вокзал и прислал их общего друга. Антон бросился к выходу, все еще занятому фольксдойче, стоявшими в затылок друг другу. Бормоча: «Битте ум энтшульдигунг! Битте ум энтшульдигунг!» «Прошу прощения!» — Антон проскользнул мимо них и выскочил на платформу.

Тихон обрадованно стиснул его плечи, похлопал по спине мощной пятерней и немного отстранил от себя, чтобы лучше рассмотреть друга, которого не видел почти два года. Высокий, худой, с длинной, иссеченной морщинами шеей и плоской грудью, Тихон казался с первого взгляда нездоровым. Но его худое лицо покрывал плотный загар, глаза под густыми бровями сверкали жизнерадостно и насмешливо, буйным кудрям было тесно на его голове, они непокорно топорщились, и никакие гребенки и щетки не могли совладать с ними.

Коротко расспросив Антона о дороге, он объявил, что повезет к себе и оставит жить до тех пор, пока путешественник не отправится дальше: таков был приказ Галки, суровый нрав и гостеприимный характер которой Антону были известны.

— Я не могу поехать к вам, — смущенно сказал Антон. — Понимаешь, я не один… Со мной… Со мной дама…

— Дама? Так это же великолепно! И Галка и я с удовольствием примем твою жену. Это Катя Дубравина?

— Нет, это не Катя, — пробормотал Антон. — Кате отец не позволил поехать со мной…

— И ты решился прихватить другую? — спросил Тихон с удивлением и насмешкой.

— Да нет же! Нет! — торопливо воскликнул Антон. — Это не моя жена. Совсем чужая женщина, которую я встретил только в поезде. Она тоже едет в Лондон.

— А-а-а… — облегченно протянул Тихон. — Раз чужая жена — чего же тебе волноваться?

— Знакомых у нее в Берлине нет, и немецкого языка она не знает.

— Не пропадет твоя дама, — заверил Тихон. — Консульские ребята знают, что делать.

— Она просила не бросать ее, и я обещал…

Тихон внимательно всмотрелся в лицо друга и решительно произнес:

— Дьявол с ней! Отвезем ее в гостиницу, устроим. Лады?

— Нет, не лады, — возразил Антон. — Я обещал не бросать ее и не брошу.

— Кто она тебе, эта дама? — требовательно спросил Тихон.

— Никто.

Тихон шутя щелкнул указательным пальцем по носу друга:

— Заруби себе на носу, что за границей прелюбодеяние или даже подозрение в прелюбодеянии карается почти со средневековой свирепостью. Один наш парень соблазнил тут или только намеревался соблазнить чужую жену. Так его, раба божьего, отправили домой немедленно, как только муж пожаловался. Неверную жену, или скорей всего лишь собиравшуюся стать неверной, отправили через неделю, кстати сказать, вместе с мужем, которого тоже наказали — и поделом! Знай, на ком женишься, как сказал один философ, а если женился, то не жалуйся.

Когда они вошли наконец в вагон, Тихон подал Елене руку и сказал, что рад оказать ей, как знакомой своего старого друга и соотечественнице, любую помощь. Она пристально посмотрела в его глаза, и губы ее тронула такая приятная, искренняя улыбка, что Тихон тоже заулыбался. Не говоря ни слова, он схватил ее чемодан и пошел к выходу. Антон потащил за ним свой чемодан и сумку Елены.

У вагона, поджидая Елену, Тихон толкнул друга плечом.

— Что же, дружище, я тебя понимаю…

— Ничего ты не понимаешь!

— Все понимаю. Не убеждай меня, что ты только жалеешь ее.

— Конечно, только жалею.

— Как птичка, которая замирает перед удавом, как сказал один философ. Удав такой голодный, и ей так жалко его. «Проглоти меня, — говорит бедная птичка, — утоли свой голод…»

— А ну тебя к черту!

Тихон засмеялся и еще раз толкнул друга в плечо, как бы посылая его навстречу Елене, которая появилась в тамбуре.

Глава восьмая

Отель «Наследный принц», в который привез их Тихон, находился недалеко от вокзала, и Антон не увидел почти ничего, кроме свисающих с балконов больших красных полотнищ с белыми кругами, перечеркнутыми черными свастиками. Ярко освещенные изнутри магазины были закрыты, небольшие группы людей брели домой после трудового дня. Отель казался стиснутым двумя большими зданиями, и эта теснота ощущалась и внутри. Конторка, где они заполнили анкеты и оставили свои паспорта, получив взамен ключи, размещалась в тесной нише рядом с лифтом. Узкая лестница вела вверх, обвивая шахту лифта.

Хозяин отеля, краснолицый толстяк с короткопалыми руками, покрытыми волосами почти до ногтей, вручил Антону два ключа, пояснив, что комнаты, которые предоставляются ему и его спутнице, расположены рядом. Антона это обстоятельство не очень обрадовало, зато Елена была довольна: не зная немецкого языка, она нуждалась в помощи. Доставив чемодан и сумку в ее комнату, друзья зашли в комнату Антона, и Тихон потребовал, чтобы они немедленно отправились к ним: Галка их ждет.

— Возьмем ее с собой, — не то спрашивая, не то предлагая, сказал Антон, кивнув на стену, за которой поселилась Елена.

— Можем и взять, — без энтузиазма отозвался Тихон. — Только не лучше ли без нее? Из Праги приехал Сашка Севрюгин. Ты его знаешь, он учился на филологическом, а потом в райкоме работал. Обещал быть, как освободится, и Володя Пятов. Посторонний человек среди своих, как сказал философ, — всегда помеха, по душам не поговоришь, а нам есть о чем поговорить: ведь столько не виделись.

Антон согласился с приятелем: поговорить им действительно было о чем. Он стал переодеваться, но на душе было скверно. Бросить в чужом, недружелюбном городе своего, советского человека, да еще женщину, только потому, что ее присутствие могло бы помешать поболтать друзьям, — хорошо ли это?

— Нужно все-таки предупредить ее, — сказал Антон виновато.

— Ну что ж, предупреди.

Елена встретила Антона откровенно восхищенной улыбкой.

— Какой же вы красивый, Антон Васильевич, в этом костюме! — воскликнула она. Внимательно оглядев смущенного похвалой гостя, она приблизилась к нему и осторожно поправила галстук. — Вам очень идет черное с белым. Очень!

Польщенный Антон заулыбался. Попробуй скажи ей после этого, что он уезжает к Зубовым, оставляя ее одну в этой второсортной, плохо освещенной гостинице. Не осмеливаясь посмотреть Елене в глаза, Антон скороговоркой сообщил, что Тихон приглашает их поужинать у него, но она вольна решать — ехать с ними или остаться и отдохнуть после дороги в гостинице.

— А вам что было бы приятнее? — спросила Елена, стараясь заглянуть ему в глаза. — Чтобы я поехала с вами или осталась здесь?

— Конечно, чтобы вы поехали.

— Честно?

— Ну, разумеется.

— Ну, тогда едем. Я сию минуту буду готова…

Увидев растерянную и виноватую улыбку на лице друга, Тихон сразу догадался, что произошло.

— Удав не пожелал отпустить птичку на волю, и птичка не осмелилась улететь.

— Перестань! — попросил Антон. — Какие у тебя глупые сравнения. Она не удав, а я не птичка.

Тихон вскинул руку, сдаваясь, хотя его глаза искрились насмешкой.

— Молчу! Молчу! Женщины всегда были главной причиной раздора между мужчинами, как сказал один философ.

Антон засмеялся и, забыв о том, что вырядился в новенький костюм, сшитый неделю назад самым дорогим московским портным, обхватил друга обеими руками пониже бедер и поднял, едва не стукнув кудрявой головой о низкий потолок. В кипучем, постоянно меняющемся мире Тихон сохранил свою смешную привычку: ссылаться в разговоре на мнение «одного философа», разумеется, самого умного, самого наблюдательного и самого изысканно-тонкого, потому что все эти изречения и афоризмы принадлежали ему самому — Тихону Зубову. Именно эта привычка выделила его среди других студентов первого курса и обратила на себя внимание Антона. Теперь Антон убедился, что Тихон сохранил эту привычку и за границей.

— Отпусти, дьявол! — закричал Тихон, упираясь обеими руками в плечи Антона. — Голову проломишь.

Антон опустил его на пол.

— «Философ» все еще поставляет тебе мудрости?

— Поставляет, — весело заверил Тихон. — Теперь я заимствую у него даже кое-что и для статей.

— И для статей?

— Да, — с ухмылкой подтвердил Тихон. — Когда мне надо сказать что-нибудь остренькое, а «отсебятины», то есть своих оценок или мнений, у нас не терпят, я пишу то, что мне нужно, и добавляю: как сказал — нет, не философ, философы в политике не в моде, — а «видный деятель», «известный деятель», «хорошо осведомленное лицо» или «проницательный наблюдатель».

— Ну и хитрец! — воскликнул Антон, смеясь. — А я-то, простофиля, принимал все за чистую монету и поражался остроте наблюдений, меткости оценок безымянных деятелей и осведомленных лиц, на которых ты ссылаешься в своих статьях.

Антон замолчал, круто повернувшись к двери. На пороге стояла Елена. Плохое освещение делало ее вишневое платье почти черным, и белый воротник, белые туфли на загорелых ногах выделялись особенно ярко. Ее стройная фигура четко вырисовывалась на желтоватом фоне тускло освещенного коридора.

— Извините, — сказала она. — Я стучала дважды.

— Входите! Входите, пожалуйста! — торопливо пригласил ее Антон. — Мы увлеклись разговором, не услышали…

Елена улыбнулась и, войдя в комнату, вопросительно посмотрела на Тихона. И тот, словно подчиняясь ее воле, быстро проговорил, что Галина — это его жена — и он сам будут очень рады, если она проведет этот вечер вместе с ними, у них дома. Она, безусловно, тоже была рада провести вечер с друзьями Антона Васильевича и особенно познакомиться с женой его радушного друга.

Они вышли из номера, молча проследовали по коридору и спустились по крутой лестнице с ковровой дорожкой, вытоптанной настолько, что ее зеленый цвет сохранился лишь под медными прутьями, придерживавшими дорожку. Мало разговаривали они и в такси. Тихон сел рядом с шофером, Антон и Елена, прильнув к окошкам, рассматривали вечерний Берлин. Фонарей на его улицах было меньше, чем в Москве, но ярко освещенные витрины, вспыхивающая и гаснущая световая реклама и разноцветные неоновые вывески создавали впечатление празднично нарядного города.

Зубовы жили в большом четырехэтажном доме на тихой улице, вдоль тротуаров которой ровным строем стояли могучие липы. Пустынная улица показалась Антону спящей: окна домов лишь изредка светились сквозь густую листву дремавших деревьев.

— Нет, немцы еще не спят, — заверил Тихон, выслушав замечание друга. — Они сидят в локалях, то есть пивных, тянут пиво и смотрят друг на друга. Созерцание чужой жизни, как сказал некий философ, — верное средство отвлечься от мыслей о неудачах собственного бытия.

— Умный философ, — заметила Елена заставив Антона ухмыльнуться, а потом даже рассмеяться, когда Тихон отозвался:

— Да, неглупый.

— Ты чего ржешь? — строго спросил Тихон Антона и, не получив ответа, предложил Елене руку, чтобы провести ее по полутемной лестнице — хозяин-скряга экономил на электричестве, — и сказал: — Карзанов никогда не отличался умением понимать глубокомыслие философских изречений. Спроси его, что сказал какой-нибудь пройдоха-политикан по тому или другому поводу, он продекламирует ответ с такой же легкостью и выразительностью, с какой дети читают стишки: «Буря мглою небо кроет».

Вероятно, Елена не разделяла его мнения и, желая выразить свое сочувствие Антону, поймала в темноте его руку и пожала ее.

Вдруг с верхней лестничной площадки хлынул поток света: у распахнутой настежь двери, ведущей в маленький, залитый светом холл, прижавшись к притолоке, стояла маленькая, хрупкая женщина — жена Тихона Галя.

— Сказал бы ты наконец хозяину, чтобы он осветил лестницу, — с упреком обратилась Галя к мужу, идущему впереди. — Не только ноги — голову сломаешь, пока до квартиры доберешься.

Тихон не отозвался, он пропустил вперед Елену, знакомя ее с женой, и Галя пристально, с ревнивым пристрастием осмотрела красивую женщину, назвав себя, подала ей руку и тут же отвернулась к Антону.

— Страшно рада видеть тебя. Мне так нужно поговорить с тобой.

— После, после, — с наигранной суровостью произнес Тихон. — Есть дела поважнее.

Он обнял Антона за плечи и повел в комнату, стеклянная дверь которой открывалась в прихожую. С дивана неторопливо поднялся невысокий, плотный мужчина. Сделав несколько шагов им навстречу, он остановился поджидая. Антон с трудом узнал в этом хорошо одетом, начавшем уже полнеть молодом человеке Сашку-Некогда, когда-то худого, шумного, даже крикливого студента-филолога. Все три года Севрюгин — он начал учиться и окончил университет раньше Антона — ходил в песочно-зеленоватой гимнастерке, туго перетянутой ремнем с портупеей, и в галифе, заправленных в короткие, словно намеренно обрезанные чуть выше щиколоток, сапоги. Одежда эта называлась юнгштурмовкой — так одевались члены боевой организации немецкой рабочей молодежи «Юнгштурм», — в Москве она продавалась не всем, а только комсомольцам-активистам, которые, разумеется, с гордостью носили ее. Теперь на Севрюгине был серый в елочку, отлично сшитый костюм и красивый галстук. Прежде соломенно-прямые волосы сейчас были завиты и уложены волосок к волоску. Его излишняя суетливость поубавилась еще в райкоме, куда он после окончания университета был направлен на работу, а служба за границей приучила к степенной сдержанности.

Осведомившись, благополучно ли Антон доехал, Севрюгин принялся расспрашивать его о Москве и знакомых. Как живется и работается Ефиму Цуканову, который в последнее время совсем перестал писать своим друзьям в Прагу? Каково самочувствие Игоря Ватуева — по-прежнему ли тот восхищается своим «чифом» и хвастается близостью к «верхам»? И не вернулся ли в Тимирязевку Федор Бахчин — ведь он клялся при первой возможности заняться научной работой? Или, став секретарем райкома, решил остаться в родных краях надолго? И где ныне Жан-Иван Капустин — все еще в Казани или переехал в Москву?

Антон рассказал о Ефиме, о Ватуеве, о Бахчине, хотя и уклонился от оценок, которые подразумевались в некоторых вопросах. Но что он мог сказать о Жане-Иване? Да, Капустин переехал из Казани в Москву, его тоже послали за границу, однако не так, как послали Севрюгина, Тихона Зубова, Володю Пятова, Мишку Горемыкина, Олега Ситковского, наконец, самого Антона. Он вспомнил, как встретил Жана-Ивана на Кузнецком мосту и тот, признавшись, что скоро уезжает за границу, отказался ответить, куда и кем. «Дипломатом?» — спросил Антон. «Нет». — «Корреспондентом?» — «Нет». — «Торгашом?» — «Нет». — «Ага, понятно — разведчиком», — торжествующе провозгласил Антон, вызвав на лице Жана-Ивана растерянность. «Нет, нет, не разведчиком», — сказал он торопливо, окончательно убедив Антона в верности своей догадки. Жан-Иван крепко пожал ему руку и скрылся за углом. С тех пор Антон о нем ничего не слышал. Поэтому сейчас он со спокойной совестью ответил, что о судьбе Капустина сказать ничего не может.

Севрюгин, узнав, что Антон пробудет в Берлине всего лишь несколько дней, одобрил его намерение: в нынешней обстановке, пожалуй, следует спешить именно в Лондон.

— Почему, разве там происходит что-нибудь необычное?

— Кое-кто из чехов говорит, что сейчас в Лондоне решается судьба Чехословакии, а значит, и судьба всей Европы, — ответил Севрюгин.

— Ну, это они слишком. Преувеличивают и свое значение, и значение Лондона, — насмешливо проговорил Тихон Зубов. — Малым нациям не дано определять судьбы континентов, а Лондон — тоже не пуп земли. Кроме него, есть еще Париж и Москва, Берлин и Рим, и каждая из этих столиц значит не меньше, чем Лондон.

— Может быть, это и так, — неохотно согласился Севрюгин. — Может быть, политический вес их одинаков, но…

— Что «но»?

Севрюгин резко наклонил голову, потом так же резко вскинул ее — точь-в-точь как делал прежде студент в юнгштурмовке, и его ныне тщательно уложенные волосы, рассыпавшись, непокорной прядью упали на лоб.

— Мои знакомые в Праге, — заговорил он медленно и тихо, почти вкрадчиво, — убеждены, что судьба Европы решается сейчас в Лондоне вместе с судьбой Чехословакии. Лорд Рэнсимен, личный представитель Чемберлена, присланный им в Чехословакию, чтобы посредничать между правительством и судетскими немцами, порекомендовал английскому правительству стать на сторону немцев. Почти весь месяц, проведенный в Чехословакии, Рэнсимен ездил от одного «фюрста» к другому — У судетских немцев много всяких князьков, графов и прочих титулованных подонков.

— Неужели эти титулованные подонки хотят стать подданными бывшего маляра? — спросил Тихон.

— Нет, судетские помещики и дельцы вовсе не рвутся стать подданными Гитлера,- — ответил Севрюгин. — Они просто не хотят, чтобы ими правили чехи. Для них чехи и словаки не нации, а только, как они выражаются, «бединенфольк» — «народ-прислуга». Им нестерпима сама мысль, что «бединенфольк» управляет не только своей страной, но даже ими, немцами. Английский лорд не мог не разделить их чувств: ведь в самой Англии титулованная знать на пушечный выстрел не подпускает плебеев к рулю управления.

— Вы опять о политике? — укоризненно произнесла Галя, появившись с большим блюдом заливной рыбы. Устанавливая блюдо на столе, который все больше заполнялся закусками и бутылками, она, не глядя на мужчин, посоветовала: — Поговорили бы о чем-нибудь другом.

— У кого что болит, тот о том и говорит, Галя, — отозвался Севрюгин. — Нам трудно не говорить о том, о чем думаем все время и для чего мы, собственно, и находимся здесь, за границей.

— Ну и толкуйте, если не надоело, — с напускным недовольством проговорила Галя. — Я за гостью боюсь, скучно ей с вами.

— Вам неинтересно с нами? — Севрюгин повернулся к Елене.

Она сидела в углу большого дивана, стараясь быть незаметной. Не проронив ни слова, она внимательно следила за спорящими мужчинами, переводя сияющие глаза с одного лица на другое. Чаще всего ее взгляд останавливался на Севрюгине, который держался со спокойной уверенностью человека, знавшего то, чего не знали другие. Даже в вопросе, с которым он обратился к ней, слышалась эта спокойная уверенность, что, если беседу ведет он, Севрюгин, она не может быть неинтересной, и Елена поспешно подтвердила это:

— Нет! Нет! Я с большим интересом слушаю, что вы говорите.

Севрюгин удовлетворенно кивнул: иного ответа он не ожидал.

— Чего же добивается этот лорд для судетских немцев? — спросил Тихон, тронув за плечо Севрюгина.

— Практически того же, что и Берлин, — ответил Севрюгин. — Полной автономии, без какого бы то ни было вмешательства чехов в их дела, немецкого государства в чехословацком государстве.

— И что же чехи?

— Обижены и возмущены. Беспристрастный посредник оказался просто-напросто ходатаем судетских «фюрстов», графов и баронов. Сам Конрад Генлейн — учителишка, ставший ныне фюрером судетских нацистов, — не смог бы сочинить более угодного Берлину доклада.

В прихожей задребезжал звонок, потом послышались голоса, и через минуту в комнату вошел Володя Пятов. Он вернулся с приема, был в черном костюме и в черном галстуке. Володя пожал руки Севрюгину и Антону, хотел было спросить его о чем-то, но, увидев на диване Елену, удивленно уставился на нее.

— Ты здесь?

Елена улыбалась, не отвечая. Пятов смутился и пробормотал:

— Впрочем, твой муж, когда проезжал через Берлин, говорил о твоем скором приезде и даже просил товарищей из полпредства помочь тебе. Но они не подозревают, что ты уже в Берлине.

Она опять промолчала, не переставая улыбаться, и эта вопрошающая и одновременно насмешливая улыбка смутила Пятова еще больше. Он сделал шаг к дивану и склонил голову.

— Я не успел поздравить тебя с замужеством, — проговорил он. — Поздравляю!..

— Спасибо, — сухо отозвалась Елена. — Я тебя давно должна была поздравить с женитьбой, но тоже не успела.

— Ничего! Как говорят, лучше поздно, чем никогда.

— Тогда поздравляю.

— Спасибо!

Антон с недоумением смотрел то на друга, то на Елену. В их взаимных поздравлениях слышалась легкая ирония.

Галя, появившаяся из кухни, приказала всем садиться за стол, указав московским гостям места рядом.

— И вот вам моя воля, воля хозяйки, — объявила она сурово, хотя ее кругленькое розовое лицо сияло от удовольствия, — за столом ни слова о политике! Лучше говорите дамам комплименты.

Мужчины приветствовали ее слова дружным смехом, и Севрюгин тут же сказал, что говорить комплименты таким молодым, красивым, наделенным таким вкусом дамам — одно наслаждение, даже более приятное и возвышенное, чем вкушать эту изысканную — он показал на обильный стол — пищу, приготовленную их заботливыми руками.

Совсем раскрасневшаяся Галя погрозила ему пальцем и засмеялась.

— Ну кто бы мог три года назад сказать, что Сашка-Севрюга, или Сашка-Некогда, окажется таким великолепным комплиментщиком!

— И таким рафинированным дипломатом! — добавил Пятов.

— Ну ладно уж, ладно…

— Нет, серьезно, Саша, — проговорила Галя. — Ты просто неузнаваемо изменился.

— Все течет, все меняется, как сказал известный философ Тихон Зубов.

— Я этого не говорил.

— Тогда сказал кто-то другой.

— Конечно, все меняется, и все меняются, — согласилась Галя. — Но чтобы так сильно…

— Когда страна прикажет быть дипломатом, у нас дипломатом становится любой, как сказал поэт, — весело объявил Тихон Зубов.

— Поэт сказал не совсем так, — серьезно поправил Антон, и Тихон так же серьезно удивился:

— Разве?

Севрюгин рассмеялся, за ним засмеялись и остальные.

Они уезжали от Зубовых поздно вечером. Пока Володя Пятов вызывал такси, Галя затащила Антона на кухню и, закрыв за собой дверь, потребовала объяснений: что произошло между ним и Катей Дубравиной. Антон поведал о ссоре с профессором, которая помешала Кате поехать с ним, и о том, что через несколько месяцев, если, конечно, не начнется война, он вернется за ней в Москву.

— Ну, дай бог, чтобы с вами ничего не случилось, — проговорила Галя. Она знала Катю, дружила с ней и, как все замужние женщины, очень хотела, чтобы ее подруга вышла замуж за хорошего человека.

— А что может случиться? — недоуменно спросил Антон. — Мы же любим друг друга.

— Любите крепче, — посоветовала Галя. — Как можно крепче. Расстояние и время, говорила моя мать, — два самых страшных врага влюбленных, а моя мать — мудрая женщина.

Сначала они завезли в отель Севрюгина. Прощаясь, он предложил Антону обмениваться письмами о том, что происходит в Праге и Лондоне: замыкаться рамками одной страны или — еще хуже — одной столицы — все равно что запереться в одной комнате, отрезав себя от всего мира. Севрюгин послал в Лондон Горемыкину два или три письма, но лентяй Мишка даже не ответил. Антон охотно согласился обмениваться письмами и новостями. У «Наследного принца» Антон и Елена простились с Володей. Он посоветовал им хорошенько выспаться с дороги, а завтра осмотреть Берлин, что они и собирались сделать.

Глава девятая

Утром, проснувшись рано, Антон вышел из отеля. Улицы были забиты машинами, грузовиками и телегами на резиновом ходу, которые тащили медлительные, потемневшие от пота першероны. Пешеходы держались тротуаров, устремляясь через мостовые строго по велению полицейского, поднимающего руку в белой перчатке. Женщины были одеты еще с летней легкостью и пестротой, мужчины предпочли серый цвет — казалось, их главным желанием было слиться с серым фоном домов. Бравые молодчики в необычных шестигранных фуражках с ремешками под подбородком, в коричневых рубахах и широких галифе, заправленных в высокие сапоги, осматривали всех встречных надменно и подозрительно; это выражение подозрительности не менялось даже тогда, когда, нацисты пристально оглядывали молодых немок.

Антону повстречалась шумная стайка девушек-гимназисток в форменных платьицах. Рослые, тугощекие и высокогрудые, они беззаботно смеялись, радуясь чему-то своему — может быть, хорошей погоде, молодости, жизни вообще. В чахлом садике напротив отеля уже играли дети: их крики, визг, смех прорывались сквозь шумы города. И серые дома, обступившие садик, смотрели на детей раскрытыми для утреннего проветривания окнами.

Елена встретила Антона в коридоре упреком:

— Почему вы сбежали от меня?

— Мне очень хотелось осмотреть хотя бы соседние улицы.

— Без меня?

— Но вы же спали. Я постучал в дверь и, не получив ответа, ушел.

— Могли бы постучать и погромче.

Они спустились по лестнице вниз и направились к застекленной матовым стеклом двери с надписью «Шпайзециммер» — столовая. Полная женщина в белом подкрахмаленном халате встретила их в просторной комнате, уставленной столами с белоснежными скатертями, пропела им: «Гутен морген! Гутен морген!» — и отвела к столику у окна. С удивительным для ее фигуры проворством она скрылась за дверью, ведущей на кухню, чтобы минуту спустя появиться с двумя большими плоскими тарелками, на которых был их завтрак: одно яйцо, два тоненьких, как бумажный лист, кружочка колбасы, крохотный кусочек маргарина и почти прозрачный ломтик темного хлеба.

Им потребовалось буквально несколько минут, чтобы съесть этот завтрак и выпить жиденький кофе.

Владелец отеля, узнав, что его жильцам хочется «бросить взгляд на город», посоветовал им совершить поездку на теплоходе по реке Шпрее и озерам, соединенным с нею каналами. Молодые люди не увидят, конечно, ни музеев, ни памятников, но зато посмотрят на самих берлинцев, которым удается вырваться из каменных и асфальтовых ущелий большого города на лоно природы. Заодно и сами отдохнут.

Елене, которую совсем не влекли музеи, старые церкви и памятники королям, понравился этот совет.

— Спросите, как добраться до теплохода, и поедем.

— Не поскупитесь на такси, — сказал толстяк, — дороговато, но удобно и быстро.

Свободное такси, точно поджидая их, стояло у отеля, и они помчались по улицам, обгоняя трамваи, грузовики и першеронов с нагруженными до самых небес телегами. Однако вскоре полицейский остановил такси и что-то сказал водителю. Тот повернулся к Антону.

— Мне очень неприятно, но я не могу ехать дальше.

— Что случилось?

Водитель молча показал вперед. От тротуара до тротуара улица была запружена толпой, над которой поблескивал, рассыпая сверкающие на солнце искры, какой-то странный металлический частокол. Едва заметно покачиваясь, частокол двигался справа налево. Внимательно всмотревшись, Антон догадался, что это штыки. И почти тут же услышал ритмичную дробь барабанов и далекую музыку, долетавшую откуда-то слева.

— А мы не можем объехать эту улицу? Водитель отрицательно покачал головой.

— Полицейский сказал, что вся Вильгельмштрассе занята войсками. Они идут уже около часа и будут идти еще долго. Колонна вытянулась почти через весь Берлин, и, чтобы объехать ее, надо сделать большой крюк, и это будет дорого стоить.

— Хорошо, я заплачу.

Водитель посмотрел на Антона с укоризненной усмешкой.

— Сразу видно, что вы иностранец и не умеете поступать с разумной бережливостью. Вы можете сейчас спуститься в подземку, пересечь Вильгельмштрассе за несколько пфеннигов в поезде метро и будете у пристани через двадцать минут.

Антон поблагодарил за совет и расплатился. Оказавшись на мостовой, Елена не захотела сразу спускаться в метро. Ее заинтересовала толпа.

Еще издали Антон и Елена услышали, как четко и громко рубили каблуками сапог мостовую марширующие люди и сотни длинных штыков-кинжалов распарывали теплый, солнечный воздух. Уже были отчетливо видны лезвия, заточенные с обеих сторон, и темные канавки в середине — для стока крови.

Елена втиснулась в толпу, заставив Антона последовать за ней. Пробившись в первые ряды, они увидели тех, кто нес устремленные в синее небо кинжалы. Одетые в черные мундиры солдаты в зеленовато-черных касках и коротких сапогах двигались с механической четкостью автоматов — по восемь в ряд. Они одновременно отрывали ноги от мостовой, вскидывали их на уровень пояса, потом гулко опускали. «Айн, цвай, драй, фир! Айн, цвай, драй, фир!» На черных мундирах ярко белели пояса с белыми патронташами по обе стороны пряжек, белые портупеи, белые знаки «SS» на петлицах. Правые руки были втиснуты в белые перчатки, белые вытянутые пальцы прижаты, точно приклеены, к ногам, левые, обнаженные, руки поддерживали снизу карабин. Лица солдат были столь однообразны в своей суровой окаменелости, что Антон не смог выделить ни одного из них. Страшная машина, которая двигалась перед ними, была безликой и бездушной. «Айн, цвай, драй, фир! Айн, цвай, драй, фир!»

Толпа, в которой было много женщин, восторженно смотрела на марширующие черные колонны. Женские глаза взволнованно блестели, губы улыбались, изредка восклицая:

— Ах, как они идут! Как они красиво идут!

Помахав солдатам рукою в кружевной перчатке, одна спросила другую:

— А вы видели вчера здесь танки?

— Да, видела, — ответила та и капризно добавила: — Но на танки смотреть неинтересно: танки, танки, танки. Грохот, оглохнуть можно. И вонища от них — просто ужас! У меня голова разболелась.

Рука в кружевной перчатке замахала особенно усердно.

— Вы посмотрите на того маленького, толстенького! Вы только посмотрите, как он красиво поднимает и опускает ноги! Это же чудо!..

Впереди движущегося черного квадрата, отделенного интервалом метров в пять от идущей впереди колонны, шел низкорослый толстячок-офицер. Его туго затянутый в черный мундир плотный торс походил на чугунное изваяние, которое ставят обычно на каменный или гранитный постамент. Но под этим изваянием были ноги, которые вскидывались — то одна, то другая — на уровень груди и, блеснув начищенными голенищами сапог, опускались, подвигая это «изваяние» на шаг вперед.

— Ах, как красиво! Как красиво он несет себя!..

За спиной Антона солидно прокашлялся мужчина, вскинул ладонь в нацистском приветствии и пробасил:

— Третий день войска маршируют по Вильгельмштрассе. Отсюда они направляются прямо на юг, к границам Богемии. Зададут они трепку этим чехам!

— Давно пора! — отозвался другой мужской голос и тут же спросил: — Но почему выбрали Вильгельмштрассе? Аллея победы лучше для таких целей.

— Их приветствует здесь со своего балкона фюрер, — уверенно пояснил басок. — Он вчера стоял, как говорят, три с половиной часа на своем балконе, пока шли танковые дивизии. И ни разу не опустил вытянутую руку.

— Три с половиной часа! — восхищенно повторил другой. — О майн гот, я не могу продержать и тридцати минут, рука отваливается.

Басок хохотнул довольно.

— Так это вы, а фюрер и по пять часов руку держит. — Он опять вскинул ладонь. — Вынослив. Как он вынослив! И какая у него сила воли!

— Да, сила воли у него колоссальная!

Обладатель баска снова кашлянул и, понизив голос, сказал соседу:

— Я думаю, что фюрер приказал провести танки и войска по Вильгельмштрассе не только ради своего удовольствия.

— А для чего еще?

— Для чего? — переспросил басок и опять хохотнул: — А чтобы показать  э т и м, что прошло время, когда они могли повелевать нами.

Антон — как ни хотелось ему скрыть, что он подслушивает, — посмотрел туда, куда повернули свои толстые лица два пожилых немца в темных костюмах и котелках. Среди больших серых домов, образующих как бы широкое мрачное ущелье, по дну которого двигались войска, стоял особняк. Справа и слева от закрытой двери особняка зеркально блестели две вывески — одна на немецком языке, другая на английском: «Посольство Великобритании».

Перед посольством Антон увидел Хэмпсона, который, затерявшись в толпе, наблюдал за маршем эсэсовской дивизии. Пробравшись вместе с Еленой к нему, Антон тронул англичанина за локоть. Явно обрадованный, Хэмпсон горячо пожал им руки, словно они не виделись долгое-долгое время.

— Немцы говорят, — сказал Антон, — что этот марш устроен для вашего посольства. Хотят произвести впечатление.

— Они уже впечатлили наше посольство, — сказал Хэмпсон по-русски, отвечая Антону, но поглядывая на его спутницу. — Сэр Невиль посылал на чехословацки граница полковник Макфарлэйн — наш военный атташе, чтобы тот своими глазами смотрел, что там делается. Полковник вернулся очень впечатлен — так много войск и военной техника в одном месте он ни разу не видел. Сэр Невиль приказал полковник Макфарлэйн лететь в Лондон и доложить. Его доклад сильно впечатлил наше правительство. Сэр Невиль получил приказ немедленно лететь в Лондон для важной консультации, и он летел туда два дня назад и будет в Берлин завтра или послезавтра.

Антон пригласил Хэмпсона пройтись вместе с ними до имперской канцелярии, с балкона которой Гитлер приветствует проходящие войска.

— Я уже был там, — признался англичанин, помрачнев. — Был и ушел скоро назад. Вам тоже не надо ходить туда.

— Почему?

Хэмпсон брезгливо кивнул на немцев, стоявших вокруг.

— Там этих еще больше — большой лес рук, нельзя видеть ничего, кроме рук. И эти… «коричневые рубахи» пристают. И меня два раза заставляли поднимать руку и кричать их глупый «хайль». Только я руку не поднимал и не кричал «хайль», а показывал свой паспорт, и они уходил прочь.

Москвичам, конечно, не хотелось, чтобы коричневорубашечники приставали к ним, и Елена тут же предложила плюнуть на имперскую канцелярию и отправиться на пристань.

— Поедемте с нами, — пригласила она Хэмпсона. — Мы будем благодарны, если вы станете нашим гидом.

Приглашение обрадовало Хэмпсона. Правда, он еще не путешествовал по Шпрее, поэтому не мог быть гидом, но ему очень хотелось побыть вместе с ними. Узнав, что в отсутствие посла Хэмпсону делать нечего, Елена со смелостью женщины, знающей, что она нравится, — а это было очевидно еще вчера — взяла его под руку и повела из толпы. Антон пошел рядом, поглядывая на нее с веселым изумлением: сколько соли пришлось бы съесть мужчине с этим англичанином, чтобы добиться вот такой покорности!

Они спустились в подземку и, получив нужные справки у служителя, проверявшего билеты, проехали в поезде метро несколько станций. Когда минут через пятнадцать-двадцать они оказались у пристани, теплоход готов был отвалить от берега, и Антон сломя голову помчался к кассе за билетами. Затем все трое бросились бежать по деревянному пирсу к теплоходу. Запыхавшиеся, они влетели на палубу и расхохотались: препятствия остались позади.

Это было не просто судно, а сочетание теплохода с рестораном: на носу и корме стояли большие, прочные скамейки, на верхней палубе — легкие плетеные кресла; обе палубы подними были заняты ресторанами.

Чистота и порядок, царившие на судне-ресторане, ослепляли: то, чему полагалось быть белым — борты, надпалубные постройки, трубы, мачты, — сияло белизной, медные поручни лесенок и ручки дверей сверкали мягкими молниями, выскобленные и вымытые палубы могли состязаться в чистоте с крышкой кухонного стола у хорошей хозяйки. Эмалевые таблички с черными надписями: «Eingang» («Вход») или «Ausgang» («Выход») — украшали каждую дверь, кроме тех, на которых значилось: «Zutritt verboten» («Вход запрещен»), — чтобы пассажиры — упаси боже! — не вошли в дверь, из которой следовало выходить, и не вышли из той, через которую разрешалось только входить, не говоря уже о том, чтобы не лезли туда, куда посторонним заглядывать не полагалось.

Введенные с самого начала в рамки этого порядка, пассажиры вели себя с послушанием хорошо вымуштрованных сирот из казенного приюта. Они шли только туда, куда направляли надписи и идеальные, как стрелы Купидона, оранжевые стрелочки на эмали. И кресла занимали только те, что значились на их «фаркарте» — билетах, и на скамьи садились так, чтобы номерок, нарисованный на спинке, приходился точно между лопаток. Когда невидимый им гид, объясняющий достопримечательности на берегу, говорил «Рехьтс!», все они — и дряхлые старички и старушки, и плотные, пышущие здоровьем бюргеры со своими дородными «половинами», и влюбленные молодые парочки — послушно поворачивали головы направо, до тех пор, пока гид, не закончив объяснения, не говорил: «Линкс!», — и тогда все с той же покорностью поворачивали головы влево. Даже шустрые гимназисты и заносчивые юнцы в форме «гитлерюгенд» вертели своими стрижеными головами вправо, влево, опять вправо, опять влево, точно они были у них не на тонких шеях, а на шарнирах. Эта вдохновенная исполнительность и механическая покорность заставили Антона вспомнить тех «черных» солдат на Вильгельмштрассе, которые с таким же самозабвенным старанием вскидывали и опускали ноги, выбивая гулкий шаг на асфальте.

Попыхивая дымком дизеля и распространяя вкусные запахи над мутной водой Шпрее, теплоход-ресторан вместе со своими пассажирами двигался вдоль берегов, застроенных фабричными зданиями, складами, товарными пристанями. Оттуда доносились шум машин, гудение моторов, скрежет железа, грохот падающих досок, выкрики: там трудились.

Лишь изредка кирпич и камень уступали место зелени, которая прорывалась к воде: у реки деревьев, кустарников было больше. Потом появились первые сады с особняками и загородными домами. Чем дальше, тем гуще становилась зелень, среди которой виднелись дома, домики, дачки и просто фанерные кабины с маленькими окошками. Иногда теплоход шел по узким каналам, выплескивая воду, и детишки, игравшие на берегу, с веселым и испуганным визгом бросались прочь; временами он входил в озера и плесы, и тогда зеленые берега будто бы отодвигались в стороны.

Елена, оживленно разговаривавшая с Хэмпсоном — «пробовала» свой английский язык с настоящим англичанином, — вдруг объявила, что голодна. Они спустились в нижний, более свободный ресторан и заняли столик у окна.

Кельнер в белом костюме с галстуком-«бабочкой» вежливо склонился, ожидая заказа. Ни Елена, ни Хэмпсон не владели немецким языком, и Антон, взяв на себя разговор с кельнером, спросил, что тот порекомендовал бы им на обед. Кельнер посоветовал взять на закуску копченого угря и мозельское вино, а на второе жаркое с красным рейнским вином. Антон одобрил совет, и кельнер ушел. Вернувшись вскоре с тарелками и расставляя их, он заметил, что «у господина не берлинский выговор», и высказал предположение, что, по всей вероятности, господа в Берлине временно. Антон подтвердил: да, временно. Восхищенный своей проницательностью, кельнер улыбнулся и спросил, откуда молодые люди приехали. Антон не сразу решил, что отвечать: захочет ли кельнер обслуживать иностранцев, особенно русских?

— Этот господин, — показал он на Хэмпсона, — из Англии, а мы двое из России.

Слова Антона не вызвали у кельнера удивления: ведь немцы есть во всех странах.

— Как там, в России, живется? — полюбопытствовал он.

— Ничего живется.

Кельнер ушел и вернулся с бутылкой вина, завернутой в салфетку. Разливая вино по бокалам, спросил:

— И вы собираетесь вернуться назад — этот господин в Англию, а вы в Россию?

— Конечно, — ответил Антон. — И он и мы хотим жить на своей родине.

Услужливый, улыбающийся кельнер поставил бутылку на стол и выпрямился, точно вытягивался во фрунт перед офицером.

— У немца, где бы он ни жил, есть только одна родина! — отчеканил он. — Германия!

— Но немцы, которые родились за пределами Германии, считают своей родиной ту страну, где они родились и живут.

— Немцы, где бы они ни родились, обязаны считать своей родиной Германию!

Кельнер смотрел на Антона укоризненно, почти зло. Почувствовав вдруг неприязнь к этому лакею, пытающемуся поучать других, Антон сухо, почти резко сказал:

— Подавайте-ка лучше закуску! Мы голодны…

Повелительные, начальственные нотки, которые услышал кельнер в голосе «молодого господина», заставили его тут же услужливо склониться.

— Яволь, майн герр!

Елена, не поняв разговора, но почувствовав раздражение в голосе Антона, прикоснулась кончиками пальцев к его кулачку, которым он постукивал по крышке стола.

— Не надо спорить с ними, — мягко сказала она. — Они же все фашисты.

— Ну не все, — быстро, но не очень уверенно возразил Антон, оглядывая соседей. Откормленные, хорошо одетые, они аппетитно ели, пили и покрикивали на кельнеров: «Герр обер! Герр обер!» По их внешнему виду нельзя было определить, фашисты они или не фашисты, но в том, что они не были антифашистами, Антон не сомневался. Он представлял себе антифашистов лишь в замасленных рабочих спецовках или куртках, с бледными, худыми лицами и глубоко запавшими, горящими глазами. Глазки этих жующих бюргеров и их жирных матрон блестели лишь от удовольствия медленного наполнения больших, хорошо разработанных желудков. Не найдя ни одного, кого он отнес бы к антифашистам, Антон высказал скорее надежду, чем уверенность: — Нет, конечно, не все!

— По духу, наверно, все, — заметил Хэмпсон, поддерживая предположение соседки, на которую смотрел с откровенным восхищением. — В душе они все как солдаты, и казарма — это… это их идеал. Гитлер стал их бог, потому что сделал из Германии этот казарма.

— Не думаю, что казарма — это идеал всех немцев, — сказал Антон. — Тысячи и тысячи немцев пожертвовали своей жизнью, чтобы не допустить превращения Германии в казарму.

— Да, тысячи жертвовали свой жизнь, — быстро согласился Хэмпсон, но тут же добавил с иронической усмешкой: — Но миллионы отдавали свой голос за Гитлер, чтобы он стал рейхсканцлер. Он обещал им железный порядок, и немцы по доброй воле тайно голосовали за Гитлер и его порядок.

— Верно, тринадцать миллионов голосовали за этот порядок, но другие тринадцать миллионов голосовали против, — не сдавался Антон, вспомнив жаркие споры, которые велись среди «московских немцев». Они обеспокоенно следили за тем, что происходило в Германии, и в те дни, когда решалась судьба их родины — пойдет она за Гитлером или за Тельманом, — их охватило такое волнение, что ни о чем другом они не могли говорить. — Германия раскололась тогда на два почти равных лагеря, и перевес в сторону Гитлера определила военная клика вокруг Гинденбурга.

Англичанин снова пристально посмотрел на Антона, затем на соседку и немного нахмурился.

— Я знаю Германию плохо, — заговорил он по-английски, — и, можно сказать, мои знания немного выше нуля. Сэр Невиль говорил мне еще в Лондоне, когда согласился взять меня к себе, что немцы ближе всего к англичанам по духу, цивилизации, образу мышления. Но годы после мировой войны испортили их, и в германской душе побеждала то любовь к порядку, то страсть к анархии. Страна склонялась то к безбожной России, то к христианскому Западу. Протестанты-пруссаки тянут ее к Востоку, католики — баварцы, швабы, вестфальцы — к Западу. Прусский дух — дух казармы — вот главное зло, родившее Гитлера и его нацистов.

Антон сказал, что взгляд посла на Германию чересчур односторонен, что силы, действующие в стране, более разнообразны, а обстановка сложнее, запутаннее. И Хэмпсон поспешил заметить, что он не утверждает, будто сэр Невиль, как говорят англичане, «владеет всей истиной» и что он, Хэмпсон, дескать, во всем согласен с ним. Нет, вовсе нет. Он, например, вовсе не разделяет преклонения сэра Невиля перед немецким порядком и однажды прямо и открыто возразил ему, когда сэр Невиль, оправдывая преступления нацистов, сказал, что «лучше беззаконие сверху, чем беспорядок снизу».

Стройные сосны, подступавшие к самому берегу узкого канала, вскоре остались позади, и за окном открылась широкая водная гладь озера, ослепительно засверкавшего на солнце. Гид объявил, что судно причаливает к пристани, где господа пассажиры могут отдохнуть на лоне природы.

Пассажиры, закончив обед, хлынули на берег, едва теплоход пришвартовался, и устремились по ровным, усыпанным желтым песком дорожкам к лесу: на его опушке стояли скамьи с урнами для мусора с обеих сторон, перед скамьями — столы на врытых в землю столбах. Вдоль дорожек, обложенных по краям побеленным кирпичом, красовались жестяные квадраты, укрепленные на металлических столбиках, а на квадратах было обозначено, что «ферботен», а что нет: действия человека и тут были введены в точные и четко определенные рамки.

Молодые люди, дойдя до леса, удивленно остановились. Под высокими соснами не было ни кустов, ни травы, осмелившейся самовольно пробиться к жизни, ни сухих сучьев или веток, будто лес тщательно подметали по утрам. Он был чист и безжизнен, как бутафорская декорация на сцене. Они переглянулись и, поняв друг друга без слов, повернули к озеру.

В кафе на берегу они гнили кофе. Он был отвратительным, и это вызвало у захмелевшего Хэмпсона новый приступ раздражения: сначала он поносил все немецкое, а потом стал возмущаться тем, что некоторые умные, опытные и влиятельные люди восторгаются немцами и даже носятся с планами связать судьбу старой доброй Англии с Германией.

— Кто носится? — спросил Антон. — С какими планами?

Хэмпсон внезапно умолк и даже немного отодвинулся от столика, когда Антон повторил вопрос. Помолчав немного, Хэмпсон презрительно усмехнулся.

— Он говорит, что только нынешняя Германия может спасти европейскую цивилизацию и надо не мешать, а помогать ей.

— Кто говорит?

— Да он же, — начал Хэмпсон, остановился, вглядываясь в лицо Антона, и закончил с прежней усмешкой: — Поклонник немецкого порядка…

Однако Хэмпсон не ответил на вопрос Антона, что это за план, с которым носятся «умные, опытные и влиятельные люди»; сказал, что не знает, но таким сердитым тоном, словно хотел показать, что знает, но не желает говорить о вещах, которые не нравятся или даже противны ему.

Теплоход дал второй гудок, они расплатились и покинули кафе.

Вскоре теплоход отчалил, сделал прощальный круг по озеру и снова вошел в узкий канал, обсаженный с обеих сторон соснами. Предвечернее солнце прорывалось сквозь их высокий густой частокол, и казалось, что между деревьями повисла легкая золотая паутина, придающая природе покой и умиротворенность.

Когда начало темнеть, на низком помосте впереди скамеек появились музыканты: мужчина с аккордеоном, еще молодая, рано располневшая женщина с виолончелью и совсем молоденькая девушка со скрипкой — вероятно, одна семья. Как полагалось артистам, они были в вечерних костюмах: аккордеонист в смокинге и лакированных ботинках, виолончелистка в черном платье, закрывающем даже каблуки ее золоченых туфель, но сильно открывающем ее массивную грудь, скрипачка в белом платье, которое делало тонкую девичью фигурку трогательно-хрупкой. У нее была толстая русая коса, и девушка, может быть, опасаясь за свою маленькую, гладко причесанную головку, для которой коса была, наверно, слишком тяжела, опустила ее через плечо себе на грудь. Привычно расположившись на помосте, музыканты заиграли слаженно, старательно, с любовью и почти сразу привлекли внимание пассажиров. Музыка преобразила их лица: сытые и самодовольные лишь несколько минут назад, они казались сейчас взволнованными и растроганными. А когда девушка спела своим приятным, хотя и слабеньким, голоском про влюбленную молодую пару, счастью которых помешала злая судьба, на глазах женщин появились слезы, мужчины печально склонили головы.

— Вундербар! — пробасили за спиной Антона, как только девушка кончила петь. — Херлих! Чудесно! Божественно!

Голос показался Антону знакомым, и он тут же вспомнил Вильгельмштрассе, вытянутую над его головой ладонь и злорадное: «Зададут они трепку этим чехам!» Все же он не решился оглянуться: мало ли в таком большом городе похожих голосов! Ему не хотелось думать, что люди, способные растроганно вздыхать или даже лить слезы над несчастной юной любовью, могут избивать и убивать себе подобных, восторженно приветствовать войска, готовые обрушить огонь, разрушение и смерть на соседний народ, и вопить до одурения «Хайль Гитлер!», восхваляя фюрера, который посылал эти войска. Соединение в этих людях таких необъяснимо противоречивых, даже несовместимых качеств, противное человеческой природе, не укладывалось в голове Антона.

— Нет, они не такие плохие, — прошептала Елена, словно догадавшись, о чем он думал. Не понимая слов песенки, она почувствовала ее нежность и горечь, и это тронуло ее душу. Она стиснула пальцы Антона. — Нет, эти не могут быть такими плохими.

Вернувшись в город, Антон и Елена расстались с Хэмпсоном у пристани, договорившись обязательно встретиться до отъезда москвичей в Лондон: англичанин обещал угостить их обедом или ужином, а также дать письмецо к своей матери, которое откроет им двери его родного дома.

Глава десятая

Хозяин отеля «Наследный принц» дал Антону вместе с ключом от комнаты сложенный вчетверо листок бумаги. Войдя вслед за Еленой в тесный лифт и нажав кнопку своего этажа, он развернул листок и прочитал: «Где это вы пропадаете? Заезжал, не нашел ни тебя, ни Е. Будете завтра в районе Бранденбургских ворот — загляните в полпредство. В. П.».

— Заглянем? — спросил Антон Елену, сложив записку и сунув в нагрудный кармашек.

Елена молча кивнула, выходя из лифта. У двери своей комнаты она повернулась к Антону и сказала:

— Не думаю, чтобы Пятов жаждал увидеться со мной. Может быть, вы как-нибудь обойдетесь без меня?

— Ну что ж, без вас так без вас, — согласился Антон, вспомнив, с какой насмешливой миной Володя поздравлял ее вчера с замужеством, а она его с женитьбой. Видимо, новая встреча с Пятовым не казалась ей приятной. — Я съезжу один.

— Вот и чудесно, — проговорила она, распахивая дверь, и сухо пожелала ему «спокойной ночи».

На другой день после завтрака Антон, оставив Елену в отеле, отправился в полпредство. Таксист, посмотревший на него, как показалось Антону, с подозрительно повышенным интересом, когда он сказал «русское посольство», гнал машину особенно быстро и скоро высадил его перед неказистым серым домом на широкой улице с липами вдоль тротуаров. Сквозь начавшую желтеть листву Антон увидел в конце улицы высокие массивные колонны, увенчанные громоздким сооружением, — Бранденбургские ворота. Почти рядом с дверью полпредства стояли два «шупо» — полицейских в форме, а несколько поодаль — двое штатских в длинных, просторных плащах. Штатские словно ощупали его злыми, внимательными глазами. «Гестаповцы», — подумал Антон.

Дежурный полпредства, курносый и вихрастый парень, пообещав вызвать Пятова, попросил Антона подождать немного в приемной. Ждать, однако, пришлось долго, и Антон уже начал жалеть, что приехал слишком рано, когда в приемную торопливо вошел Володя.

— Прости, пожалуйста, — сказал он, опускаясь в кресло рядом с Антоном. — У нас в это время совещание, и сегодня оно, как на грех, затянулось.

— И так каждый день? — удивленно спросил Антон. — О чем же вы совещаетесь?

— О многом, — ответил Пятов неопределенно, но, увидев недоумение на лице друга, пояснил: — О том, что произошло в стране, в Европе, в мире. О том, что пишет местная печать или передает радио. О том, что делается дома, в Москве то есть.

— Вроде кружка текущей политики? — иронически предположил Антон.

— Вроде, — согласился Володя, игнорируя иронию. — Нам приходится иметь дело с политикой, поэтому такой «кружок» просто необходим. Он помогает нам, как говорят, «держать руку на пульсе Германии», вовремя почувствовать, когда этот пульс «частит» или делает «перебои», и немедля информировать об этом Москву.

— И как же вы информируете? — спросил Антон тем же насмешливым тоном. — «Пульс участился», «пульс ослаб»? И чем вы измеряете его?

— Скоро сам узнаешь, — ответил Володя. — В Лондоне занимаются примерно тем же, чем мы в Берлине.

Пятов положил руку на плечо Антона и заглянул ему в глаза.

— Как провели день? — спросил он, явно желая переменить тему разговора. — Что интересного видели?

Антон ответил, что видели они не очень много, хотя день провели интересно: прокатились на теплоходе по Шпрее и озерам. Он мимоходом заметил, что сопровождал их тот же молодой англичанин, с которым они ехали от советской границы до Берлина в одном вагоне. Володя помрачнел.

— И чего он к вам привязался? — проговорил он сердито.

— Ему понравилась Елена, — сказал Антон, внимательно наблюдая за другом: в отношениях между Володей и Еленой было что-то необычное, и это начало интересовать его. — Он не сводил с нее глаз всю дорогу.

— Час от часу не легче! — воскликнул Володя. — За Еленой ухаживает англичанин, и ты говоришь об этом так, будто тебя это не касается.

— Меня это действительно не касается, — возразил Антон, выделив слово «меня». — Да и что я мог сделать? Запретить ему смотреть на нее?

— Не брать его с собой — вот что!

— Это от меня не зависело. Его пригласила Елена, и он подчинился ей, как маленький.

— Ты должен был помешать поездке.

— А зачем? Мне было интересно…

— Интересно наблюдать, как англичанин ухаживает за ней?

— Нет, интересно слушать.

— Что интересного мог сказать этот молодой балбес? — раздраженно спросил Володя.

— Во-первых, он наших с тобой лет и, во-вторых, отнюдь не балбес, — заметил Антон, теперь уже не сомневаясь в том, что его друг неравнодушен к Елене. — А рассказал он кое-что интересное. Для меня, по крайней мере.

— Ну и что интересное он рассказал?

И Антон неторопливо и обстоятельно передал Володе все, что услышал от Хэмпсона.

Пятов слушал друга с возрастающим интересом и, когда Антон кончил говорить, попросил его подождать немного, а сам скрылся за стеклянной с узорами дверью, ведущей в коридор. Вернулся он минут через пятнадцать и, поманив Антона в открытую дверь, крепко взял под руку, словно опасаясь, что тот сбежит или окажет сопротивление.

— Пойдем со мной.

— Куда?

— Григорий Борисович очень заинтересовался тем, что сказал тебе англичанин.

— А кто такой Григорий Борисович?

— Двинский, советник.

— Двинский? — переспросил Антон, вспомнив вдруг и слова Щавелева о советнике в Берлине, у которого «верный глаз на людей», и сердитое замечание Курнацкого о том, что этого Двинского хотели отозвать домой за потерю бдительности.

Володя Пятов и Антон остановились перед высокой белой дверью. Володя осторожно постучал и, услышав возглас «Входите!», открыл дверь, пропустив Антона впереди себя. За черным столом с резными ножками и резными украшениями, опоясывающими крышку, сидел грузный пожилой человек в дорогом сером костюме, с золотой цепочкой от часов, спрятанных в кармане жилета, с кольцами и перстнями на пухлых пальцах. Антон не видел живых банкиров, но представлял их именно такими, каким выглядел этот человек.

«Банкир» тяжело поднялся с кресла и протянул Антону руку, которую тот торопливо и неумеренно крепко пожал, почувствовав жесткость колец и перстней. Двинский показал ему место на полукруглом диване у низкого столика, сам сел в широкое кресло напротив, молча пригласив Пятова присесть рядом. Сверкая кольцами и перстнями, он погладил кончиками пальцев темные припухлости под глазами и попросил Антона повторить то, что рассказывал Пятову. Слушая, он одобрительно кивал своей большой головой с зачесанными назад, уже поредевшими, но еще черными волосами. Когда Антон закончил свой рассказ, Двинский заинтересовался самим Хэмпсоном.

— Расскажите мне все подробно о вашем знакомстве в поезде, о разговоре.

Услышав о признаниях Хэмпсона, сделанных Елене, относительно его социалистических увлечений в студенческие годы и интересе к советской жизни, Двинский заинтересовался и Еленой. Антон пояснил, что познакомился с ней лишь в поезде, и так выразительно посмотрел на Володю, что советник повернулся к нему.

— Ты ее знаешь?

Пятов утвердительно наклонил голову.

— Да, встречался в Москве. Тому, что она говорит, можно верить, и на ее суждения можно положиться — она достаточно образованна и умна.

Двинский побарабанил пальцами по полированному подлокотнику кресла, прикрыл бледными веками утомленные, с красными прожилками глаза, потом взглянул на Антона требовательно и пытливо.

— Вы понимаете, конечно, как важно нам знать, что затевает английский посол, — заговорил он негромко. — Хотя предполагается, что в борьбе, которая сейчас развернулась в связи с Чехословакией, мы и англичане — союзники, все же Гендерсон держится весьма обособленно и посольство держит от нас на далеком расстоянии, и наши возможности совместных действий пока очень ограниченны. У меня до недавнего времени были хорошие отношения с Рэдфордом, советником их посольства, но с приездом Гендерсона тот почему-то стал избегать меня. А Пэтрик, первый секретарь, так этот наглец при встречах делает вид, что не узнает, хотя у нас на приемах немало поел икры и попил водки.

— Пэтрик сейчас ведет такие разговоры, будто поступил на службу к Риббентропу или к самому Геббельсу, — вставил Пятов. — Позавчера на приеме у шведского посла собрал вокруг себя кружок слушателей и не менее получаса доказывал, что судетские немцы имеют историческое право на воссоединение с Германией, хотя каждый школьник знает, что Судеты никогда не принадлежали Германии.

Советник устало взглянул на своего молодого помощника, немного поморщился, недовольный не то поведением английского дипломата, не то тем, что Пятов прервал его мысль.

— Это все идет от посла, — сказал он осуждающе. — От Гендерсона. Приехав в Берлин, он произнес речь, восхваляющую национал-социализм, который будто бы принес Германии устойчивость и порядок. Несколько раз в течение своего короткого пребывания в Берлине он так славословил Гитлера и нацизм, что мой знакомый дипломат-югослав съязвил по его адресу, сказав, что Гендерсон пытается отнять лавры у Геббельса.

— Гендерсон — славяноненавистник, — снова вмешался в разговор Пятов. — Он начал свою дипломатическую службу в славянских странах и начал плохо: «хитрые славяне», как пожаловался он однажды Эрику Фоксу, моему знакомому английскому журналисту, не позволили ему проявить свои способности в молодом возрасте, и он почти всю жизнь оставался на задворках дипломатии. Ему потребовалось тридцать четыре года, чтобы стать наконец послом в большой стране.

— Да, он славянофоб, — сказал Двинский, соглашаясь с замечанием Пятова. — В разговорах с дипломатами Гендерсон доказывает, будто виновники всех зол и неурядиц не только в Европе, но даже и в Германии — славяне. По его убеждению, военный дух немцев навязан им пруссаками, в жилах которых течет слишком много… славянской крови. Даже крайности нацистского режима — погромы, массовые аресты, убийства — он объясняет зловредным влиянием пруссаков. Когда ему напоминали, что Гитлер — австриец, а его ближайшие сподвижники — баварцы, южане или рейнцы, Гендерсон упрямо отмахивался: «Все равно они все давно опруссачены, а пруссаки давно ославянены».

— Но ведь это же чушь! — невольно воскликнул Антон, Изучая историю международных отношений, он представлял себе английскую дипломатию весьма умной и хитрой. Как же, спрашивается, умную дипломатию могли осуществлять такие глупцы, как этот Гендерсон? — Неужели он настолько невежествен?

Двинский, задумавшись, привычно массировал кончиками пальцев мешки под глазами, не торопился с ответом.

— По-моему, Гендерсон не настолько невежествен, чтобы не знать, что это вздор, — произнес наконец Двинский. — Он действует в духе старого девиза английской дипломатии: разделяй и властвуй и не брезгует ничем, чтобы натравить немцев на славян, французов на немцев, итальянцев на французов и так далее. Его славянофобство служит этой политике особенно хорошо, потому что совпадает с животной ненавистью Гитлера к славянам. — Советник взглянул на Антона, его глаза были серьезны, даже строги. — Мы немного отвлеклись, — проговорил он с усталой улыбкой. — Собственно, я хотел поговорить с вами об этом… как его? Хэм…

— Хэмпсон.

— Да, о Хэмпсоне… Судя по вашему рассказу, он, пожалуй, не успел еще превратиться в служаку, душой и телом преданного правящему классу. И хотя его ум начинен, конечно, тем же, чем начинены умы молодых аристократов, ищущих житейского успеха на дипломатической службе, Хэмпсон, возможно, еще способен понять, что его интересы и интересы богатой верхушки, управляющей Англией, не совпадают.

Антон с удивлением смотрел в лицо советника. Скромное происхождение Хэмпсона не давало, по убеждению Антона, оснований для выводов, которые делал Двинский.

— Он, правда, расходится по некоторым частностям во взглядах с послом, — заметил Антон осторожно, — но, по-моему, не видит, что его интересы не совпадают с интересами английской верхушки.

— А вы уверены в этом? — спросил Двинский. Он надел очки в толстой роговой оправе, словно хотел получше рассмотреть собеседника, осмелившегося возражать ему.

— Хэмпсон рад, что попал к Гендерсону, — сказал Антон, — ведь в Москве он был простым канцеляристом. Правда, он позавидовал, что мне, его ровеснику, дали пост, до которого он дослужится не раньше, чем к сорока годам, но, как мне показалось, вовсе не думает, что интересы тех, кому он служит, противоречат его собственным интересам.

— Что ж, если не думает, надо сделать так, чтобы думал, — произнес Двинский. — Надо помочь ему думать.

— Помочь ему думать?

— Да, помочь ему думать, — повторил советник. — Надо помочь ему видеть события не глазами Гендерсона, а так, как их видит народ. Честный человек, вышедший из народа, должен и действовать в его интересах, а значит, и в интересах мира.

Антон выжидательно молчал. Советник снял очки и отложил их в сторону.

— У нас нет силы или власти, чтобы заставить того или иного иностранца смотреть на происходящее в мире, как мы смотрим, — продолжал он, подавшись к собеседнику. — Но мы можем и должны помочь ему видеть все в правильном свете. В ночь провозглашения Советской власти Владимир Ильич говорил, что добиться мира можно, лишь вовлекая весь народ и все народы в решение вопросов войны и мира, и наша страна, наша партия всегда действовали и действуют в этом духе. Для нас, коммунистов, работающих за границей, это означает, что мы должны убедить каждого, с кем мы встречаемся, соприкасаемся, сталкиваемся, поверить в наше искреннее, глубокое и постоянное стремление к миру, к дружеским отношениям между народами, убедить действовать вместе с нами в интересах мира, против поджигателей войны.

— Я должен убедить Хэмпсона? — спросил Антон, заглядывая в глаза Двинского.

— Вы уже как будто начали это делать, — сказал советник. — Надо продолжить.

— Я не совсем понимаю, — заговорил Антон с возрастающим недоумением: он все еще не представлял, какую пользу может им принести молодой англичанин. — Во-первых, Хэмпсон слишком мелкая сошка…

— У нас нет сошки покрупнее, — перебил его Двинский. — На вылощенных аристократов нам рассчитывать нечего. Что во-вторых?

— Во-вторых, — уже с некоторой робостью начал Антон, боясь снова попасть впросак, — во-вторых, когда же я сумею убедить его? Ведь послезавтра мы уезжаем из Берлина.

— Но вы, кажется, договорились встретиться с ним еще раз?

— Да, договорились. Я заплатил за обед на теплоходе, и он считает своим долгом угостить нас ответным обедом или ужином.

— В этом отношении англичане щепетильны, — заметил советник, — и в долгу не остаются. И когда же вы ожидаете приглашения на обед или ужин?

— Сегодня или завтра.

— Лучше бы сегодня, — сказал Двинский. — Чем скорее, тем лучше.

— Может быть, подсказать ему? — предложил Пятов, поглядывая то на советника, то на Антона. — Позвонить и сказать, что удобнее было бы встретиться сегодня, завтра, мол, вечер занят.

— Можно и позвонить, конечно, — согласился Антон. — Хэмпсону, наверно, все равно: сегодня или завтра.

Он достал визитную карточку Хэмпсона с номером телефона, которую англичанин дал Елене в поезде, а Елена передала Антону, и приподнялся было с дивана.

— Хотите позвонить? — догадался советник. — Ну что ж, позвоните. И обязательно договоритесь об определенном ресторане.

— Это важно?

— Да, — подтвердил советник. — Там будет обедать и ваш друг, — он показал глазами на Пятова, — и вы должны постараться, чтобы англичанин пригласил его за ваш стол. Нам нужно сохранить знакомство с Хэмпсоном, и вы оба должны позаботиться об этом.

— Хорошо, — охотно согласился Антон, обрадованный тем, что Володя будет рядом с ним.

Но когда Антон направился к телефону, стоявшему на большом столе, Двинский обеспокоенно замахал руками.

— Не отсюда! И вообще не из полпредства. Все наши телефоны подслушиваются тайной полицией. Зачем же ей знать, что у нас устанавливается связь с личным секретарем английского посла? Позвоните из автомата.

Вместе с Володей они нашли телефон-автомат на углу соседней улицы и позвонили. Швейцар английского посольства, отозвавшийся на звонок, коротко и строго объявил, что мистер Хэмпсон уехал в Темпельгоф встречать прилетающего из Лондона посла, и тут же повесил трубку.

Друзья вернулись на Унтер-ден-Линден, где располагалось полпредство, прошлись по улице из конца в конец, посмотрели издали на английское посольство, находящееся на Вильгельмштрассе, и снова позвонили из другого автомата. Узнав голос Хэмпсона, Антон сказал, что миссис Грач и он сам были бы рады сегодня пообедать или поужинать с ним, как договорились. Англичанин конфузливо извинился: право, ему очень совестно, но сегодня он не может отлучиться — сэр Невиль вернулся и засадил его за работу. Антон предложил перенести встречу на завтра. Хэмпсон снова попросил прощения: завтра он тоже будет занят. Сэру Невилю поручено срочно встретиться с рейхсканцлером или Герингом и передать чрезвычайно важное и срочное предложение правительства его величества. В Берлине, к несчастью, никого не осталось: все уехали в Нюрнберг, и Хэмпсону придется сопровождать сэра Невиля в Нюрнберг.

Пятов выжидательно смотрел в лицо Антона, которое становилось все более разочарованным, и, как только тот повесил трубку, схватил его за плечо.

— Ну что? Что он сказал?

Выслушав Антона, он нахмурился, сосредоточенно прищурив серые глаза, затем решительно скомандовал:

— Пошли к Григорию Борисовичу.

Двинский, читавший что-то за своим большим резным столом, снял очки и недовольно посмотрел на молодых людей. Не подпуская к столу, он показал им на диван у низкого столика, за которым обычно принимал посетителей и гостей, снова надел очки, дочитал бумагу и, спрятав ее в толстую папку, пересел к ним. Обескураженный Антон передал разговор с Хэмпсоном. Советник с упреком взглянул на сидевших рядом друзей и задумался, барабаня пальцами по крышке столика.

— Да, — произнес наконец он, — теперь эта встреча с вашим англичанином становится еще нужнее.

— Но теперь она уже не может состояться, — обеспокоенно проговорил Антон.

Советник взглянул на него с явной досадой. Он вытянул перед собой правую руку, посмотрел на нее, потом вытянул левую, тоже посмотрел, точно сравнивал, и повторил:.

— Теперь встреча становится еще нужнее.

— Может быть, попытаться устроить случайную встречу на улице? — предложил Пятов. — Англичане любят гулять в Тиргартене.

Двинский не отозвался. Помолчав, он повернулся к Пятову.

— Зубов уехал в Нюрнберг?

— По-моему, еще нет, — ответил тот и, подняв глаза к потолку — выше находился кабинет полпреда, — пояснил: — Там посоветовали спросить Москву. До сих пор власти не жаловали нас своими приглашениями, а тут вдруг «расщедрились». Гитлер пожелал, чтобы «эхо Нюрнберга прокатилось по всему миру», и Геббельс распорядился пригласить на партайтаг редакторов всех симпатизирующих нацистам газет, выходящих за пределами Германии, а также всех иностранных корреспондентов в Берлине. Было найдено целесообразным посоветоваться с Москвой: стоит ли идти навстречу этим желаниям.

— Смотреть, слышать, видеть и понимать, что делается вокруг нас, вовсе не значит идти навстречу желаниям Гитлера, — досадливо заметил Двинский. — Лучшие сведения — это сведения из первых рук.

— Я полностью согласен с вами, Григорий Борисович, — подхватил Пятов, — и я советовал Зубову непременно ехать. Изменить ход событий не в силах корреспондента, но точно осветить их — целиком зависит от него.

Советник нетерпеливо вынул часы из жилетного кармана, взглянул на них и, щелкнув золотой крышкой, сунул обратно.

— Позвони Зубову, — сказал он, обращаясь к Пятову, — узнай, что ответили ему из Москвы. Если ответа нет, заготовь срочную телеграмму с предложением разрешить Зубову поездку в Нюрнберг как целесообразную. Я подпишу…

Пятов тут же вскочил, и Антон, не решаясь остаться наедине с Двинским, тоже поднялся с дивана. В коридоре Володя обнял его правой рукой и прижал к себе.

— Ну, Григорий Борисович что-то задумал, — сказал он.

— Что?

— Пока не знаю, но он умеет находить выход из трудного положения.

Они отступили к стене, пропуская по узкому коридору официантку с подносом, накрытым салфеткой: Двинскому несли обед. Ровно в час дня.

— Хоть часы проверяй, — заметил Пятов.

— У него, оказывается, не только немецкая внешность, но и немецкие привычки. — Антон усмехнулся.

Пятов отозвался с легким, соболезнующим вздохом:

— Что ты хочешь? Из пятидесяти своих лет он более двадцати прожил с немцами. До революции спасался тут от царской полиции, после революции возвращался сюда неоднократно, работал и жил в Мюнхене, Дюссельдорфе, Гамбурге и Берлине. Ну и привык, конечно, к их обычаям. Между нами: очень любит ставить немцев в пример — и точны-то они, и организованны, и трудолюбивы, — хотя, сам понимаешь, в наше время это восхваление звучит странно. Я как-то сказал ему, что этим можно нажить себе неприятности. Он разволновался, обозвал меня молокососом, мальчишкой, начал кричать, что Ленин много раз говорил, что немцы били и будут бить других, потому что они дисциплинированнее, организованнее и трудолюбивее, и что они особенно жестоко били русских, потому что нам не хватало именно дисциплины, именно организованности, именно трудолюбия. Я-то понимаю нашего советника, но вот один бдительный товарищ накатал на Двинского заявление. Курнацкий распорядился отозвать его в Москву, а там предложил освободить от работы. Мы все здесь страшно жалели и его и себя, потому что у Григория Борисовича большие и надежные связи. Сам Густав Крупп ежегодно присылает ему написанные лично, от руки, поздравления к рождеству и памятные подарки ко дню его рождения. Крупные промышленники — многие из них были тесно связаны с нашей страной — не упускают случая и теперь заглянуть к нему и пригласить на обед, когда приезжают в столицу. Некоторые нынешние генералы — особенно бывшие офицеры рейхсвера, которые в свое время бывали у нас, — приглашают его к себе в гости, хотя Гитлер косо смотрит на это. Все обрадовались, узнав, что за Двинского вступился Щавелев и помешал Курнацкому добиться своего. Мы почти всей колонией отправились на вокзал встречать Двинского, когда он вернулся в Берлин.

Дежурный, которого Пятов попросил соединить с квартирой Зубова, сказал, что тот уже в полпредстве, на его имя пришла шифровка, и его, как всегда, намеком пригласили «заглянуть на минутку». Вскоре друзья увидели идущего им навстречу в сумраке коридора Тихона Зубова.

— Ну что Москва? — спросил Пятов. — Согласна?

— Согласна, согласна, — отозвался Тихон. — А тебе-то что?

— Григорий Борисович очень интересуется, — сказал Пятов, пожимая руку приятелю. — Он считает твою поездку в Нюрнберг очень нужной. Пойдем к нему.

Однако зайти к советнику они смогли лишь после того, как официантка в белом переднике и с белой наколкой на пышных волосах вынесла из его кабинета поднос с тарелками, накрытыми салфеткой.

Двинский, увидев друзей в дверях, сразу поднялся и пошел к низкому столику, словно ждал их прихода. То ли он догадался по лицам молодых людей, то ли шифровальщик доложил ему во время обеда, что из Москвы получен положительный ответ, но советник, опускаясь в кресло, спросил Зубова:

— Вы каким поездом собираетесь ехать?

— Сейчас не знаю, — ответил Тихон. — Когда приглашали, говорили, что иностранные корреспонденты поедут в специальном поезде вместе с дипломатами.

Советник наклонил голову, выслушал это с явным удовлетворением или даже одобрением, затем посмотрел на Зубова особенно пристально.

— Не могли бы вы взять с собой туда вот этого товарища? — спросил он, показав на Антона. — Предположим, в роли вашего помощника? Или переводчика? В любой роли, но обязательно взять.

— Я-то готов, — смущенно начал Тихон. — Я всей душой, но… от меня это не зависит. Нужно согласие немцев.

— А кто приглашал в Нюрнберг иностранных корреспондентов?

— Министерство иностранных дел.

— Лично кто?

— Как всегда, Баумер, из отдела иностранной прессы.

— У тебя с Баумером, кажется, хорошие отношения? — сказал Двинский, обратившись к Пятову. — Если с ним поговорить как следует, он, наверное, согласится пригласить также и помощника нашего корреспондента. Они же, как ты говоришь, заинтересованы в самом широком представительстве прессы.

Пятов выслушал его с понимающей улыбкой.

— Ну, если «как следует» поговорить с Баумером, — сказал он, делая ударение на словах «как следует», — то, наверное, приглашение Карзанову будет обеспечено. Могу я сказать завхозу, чтобы мне выдали для подарка Баумеру водки и икры?

— Да, да, конечно, — торопливо, с досадой произнес Двинский. — Без подарка не обойтись.

— Не подмажешь — не поедешь, как сказал один философ.

Советник хмуро взглянул на Зубова: его шутка показалась ему неуместной. Он тут же перевел глаза на Антона, давая знать, что пришел его черед выслушать наставления.

— Я думаю, что для вас эта поездка будет тоже очень интересной и полезной, — проговорил он. — Посмотрите этот нюрнбергский балаган: зрелище, конечно, тяжелое, но поучительное. Поближе познакомьтесь с англичанами — ведь вам придется с ними работать — и обязательно найдите возможность встречаться с вашим знакомым. Как можно чаще!

— Я-то не возражаю, — проговорил Антон, пораженный неожиданным предложением. — Наверно, все это будет интересно и полезно. Но мне же в Лондон надо, я не могу самовольно задержаться.

— Об этом можете не беспокоиться, я договорюсь с Москвой. В Лондоне пока обойдутся без вас, а тут вы можете весьма пригодиться.

— А как быть с ней… с моей спутницей? Ведь мы ехали вместе.

— Не забивайте себе голову чужими заботами, — недовольно посоветовал Двинский и повернулся к Пятову. — Скажи консулу от моего имени, чтобы отправил женщину в Лондон.

С медлительностью грузного человека он поднялся с кресла, заставив молодых людей вскочить с дивана, и оглядел по очереди всех, точно прощался с ними, потом вдруг уставил свой толстый палец в грудь Пятова:

— А ты побеседуй со своим приятелем. Объясни, как лучше вести разговор, чтобы он дал то, что нам нужно. В нашем деле слово — главное оружие, и им надо владеть умеючи.

Глава одиннадцатая

Во второй половине того же дня Пятов позвонил в «Наследный принц» и, вызвав Антона к телефону, пригласил заехать к нему. Уже зная, что по телефону лучше не расспрашивать о деталях, Антон тут же отправился в полпредство. Володя встретил его в приемной и сказал, что им надо «поехать к друзьям». Помимо самого Володи Пятова и Зубовых, друзей в Берлине у Антона не было, и он сказал об этом.

— Ты ошибаешься, — с усмешкой заметил Володя, — у тебя есть друзья в Берлине, и я дал им слово привести тебя к ним, когда ты окажешься здесь.

Антон недоумевал: кто бы это мог быть? Жан-Иван Капустин, случайно оказавшийся в Берлине? Но Володя покачал своей светловолосой, идеально причесанной головой.

— Нет, нет… Это твои немецкие друзья.

— Мои немецкие друзья? — изумленно воскликнул Антон, сразу вспомнив Юргена Риттер-Куртица и Бухмайстера, которых действительно можно было назвать друзьями. Но Юрген был арестован и брошен в концентрационный лагерь вскоре после возвращения из Москвы, и с тех пор о нем ничего не было известно. Гейнц Бухмайстер, сообщивший о судьбе Юргена, сам уехал в Германию года полтора-два спустя и исчез так же бесследно. Работавший в Коминтерне видный немецкий коммунист, которого Бухмайстер ласково звал «Наш Франц», — он часто приезжал в «Немецкий дом», как звали дом, где жили его соотечественники, — сообщил Антону, случайно встретив его на московской улице, что Бухмайстера тоже арестовали и заточили в концентрационный лагерь. Антон был убежден, что из этих лагерей, как с того света, никто не возвращается, и он стал называть имена других немцев, с которыми встречался в «Немецком доме» в Москве.

— Ладно, не гадай, — сказал Володя Пятов. — Встретишь — узнаешь…

Они вышли из полпредства, прошли мимо полицейских в форме, мимо гестаповцев в длинных просторных плащах и двинулись в сторону Фридрихштрассе.

— Поедем в подземке? — предложил Антон.

— Нет, возьмем такси, — отозвался Володя, занятый своими мыслями.

Дойдя до угла улицы, пересекавшей Унтер-ден-Линден, он быстро оглянулся, завернул за угол и, тронув Антона, торопливо пошел вперед. Миновав два дома, он еще раз оглянулся и, увидев идущее навстречу им такси, поднял руку. Назвав шоферу какую-то площадь, он распахнул перед Антоном дверцу машины и, пропустив его вперед, сел рядом. Проехав, однако, минут пять, Володя наклонился к шоферу и сказал, чтобы тот остановил такси перед магазином: ему нужно было кое-что купить. Выбравшись из машины, он, к удивлению Антона, не пошел в магазин, а, перейдя на другую сторону улицы, остановил только что освободившееся такси. И снова, пропустив Антона вперед, сел рядом, сказав шоферу какой-то адрес.

Минут пятнадцать-двадцать такси неслось по серым каменным коридорам, лишь изредка останавливаясь перед светофорами. Удаляясь от центра, они пересекли мост через реку или канал, миновали большое кладбище — сквозь витую металлическую ограду были видны мраморные склепы и памятники — и, наконец, остановились перед кирпичным зданием вокзала городской железной дороги. Выйдя из машины, они поднялись по отлогой лестнице с чугунными ступеньками на высокую платформу, к которой вскоре подошел электропоезд. Увлекая за собой Антона, Володя поспешил в вагон. Они проехали в тамбуре минут десять-двенадцать, вышли и спустились с еще более высокой платформы на улицу.

— Похоже, что мы петляем по городу, будто убегаем от погони, — сказал Антон. Он знал, конечно, что дипломатам не всегда приходится разъезжать в больших машинах с развевающимся на радиаторе государственным флажком, но все же не представлял себе, что «поездка к друзьям» может оказаться столь сложной.

— Нет, мы ни от кого не убегаем, — ответил Володя. — Просто меры предосторожности. Гестапо следит даже за союзниками вроде итальянцев и японцев, а уж за нами и подавно, и облегчать ищейкам Гиммлера их задачу, садиться, например, в такси, которые специально подсылают к полпредству, и ехать прямо туда, куда тебе нужно, нет никакого резона.

— А они всегда следят за нами?

— Не всегда, — сказал после короткого раздумья Володя. — Но кто знает, когда им вздумается следить за тобой. Поэтому надо убедиться сначала, что за тобой нет «хвоста».

Залитая асфальтом улица, по которой они шли, ничем не отличалась от других улиц рабочих окраин Берлина. По обе стороны тянулись кирпично-красные дома, как близнецы, похожие друг на друга. Их отличали лишь номера.

По приметам, известным только ему, Пятов нашел нужный дом, они вошли в подъезд и поднялись по лестнице на последний этаж. Там Володя остановился и позвонил в дверь.

Когда дверь распахнулась, Антон невольно отпрянул: перед ними предстал широкоплечий, большерукий парень в коричневой рубахе с нацистской повязкой на рукаве. Настороженно-внимательные глаза штурмовика, сердито оглядев Антона, вдруг потеплели и заулыбались, остановившись на Пятове.

— Добрый день, Вольдемар, — произнес он негромко, но четко.

— Добрый день, Ганс, — весело отозвался Пятов. — Отец приехал?

— Да, приехал. Входите, пожалуйста.

Вслед за Пятовым Антон вошел в темный коридор, свет проникал лишь через стеклянную дверь слабо освещенной комнаты. Штурмовик, тщательно закрыв дверь, взял у них плащи, повесил на вешалку, встроенную в глубокую нишу, и, обращаясь к Пятову, сказал:

— Отец там.

Пятов подошел к стеклянной двери и, не открывая ее, посмотрел в комнату. Толкнув Антона локтем, он молча показал на маленького старичка, который сидел в старом кожаном кресле и дремал, опустив голову на грудь.

— Бедный Гейнц, — тихо проговорил Володя, стискивая руку Антона, — он так слаб, что после утомительной дороги почти всегда засыпает, как только добирается до своего кресла.

— Кто это? — шепотом спросил Антон.

— А ты не узнаешь его?

Антон внимательно всмотрелся в изможденное лицо с глубокими страдальческими складками вокруг впалого тонкогубого рта и отрицательно покачал головой.

— Бухмайстер, — сказал Володя Пятов. — Староста «Немецкого дома» в Москве.

— Не может быть! — прошептал Антон, вглядываясь в лицо спящего.

Бухмайстер, которого он знал, был здоровый и сильный человек, его круглое лицо с хитрыми веселыми глазами было краснощеким, потому что, усердно восхваляя великолепное немецкое пиво, он не брезговал московским и потреблял его в колоссальном количестве. Не верилось, что тот громкоголосый, жизнелюбивый толстяк и этот щуплый старичок — один и тот же человек.

— Бухмайстер, Бухмайстер, — повторил Володя.

— Но мне же сказали, что он пропал в концлагере, погиб…

— Мог бы, конечно, погибнуть, — сказал Володя Пятов, — как погибли тысячи… десятки и даже сотни тысяч других коммунистов, социал-демократов, рабочих.

— А как же он?

— Его отпустили.

— Отпустили? Бухмайстера отпустили из концлагеря?

— Да, отпустили, — тихо подтвердил Володя Пятов и, помолчав, зло прошептал: — Отпустили умирать! Они отбили ему почки и раздавили легкие, у него туберкулез в последней стадии. Гиммлер бездушен, как профессиональный палач, но расчетлив и жаден, как все бюргеры, и он приказал не кормить узников, обреченных на скорую смерть.

— Он обречен? — едва слышно спросил Антон.

— Врачи обещали ему всего шесть месяцев жизни, когда его выпустили из концлагеря, — ответил Володя. — Но с того времени прошло уже полтора года, и Бухмайстер клянется прожить столько, сколько потребуется, чтобы увидеть гибель этого гнусного режима.

Антон, смотревший на спящего старика, вздрогнул: тот открыл глаза и в упор, не мигая, глядел на него. Пятов открыл дверь и вошел в комнату.

— Добрый день, Гейнц! — сказал Пятов, протягивая Бухмайстеру руку. — Я привел к тебе, как обещал, твоего молодого московского друга.

— Карзанов? — спросил Бухмайстер, устремив свой горящий взгляд на Антона. Он взял его руку в свою и слабо пожал. Показав ему на стул рядом с собой, Бухмайстер сказал, что рад видеть его в Берлине. На вопрос Антона, как он себя чувствует, Бухмайстер помолчал немного, потом, не отвечая прямо на вопрос, сказал, точно грозя кому-то: — Я еще поживу! Я еще поживу…

— Ну и слава богу, — проговорил Антон.

— Бог тут ни при чем, — сердито опроверг Бухмайстер. — Не он дал мне веру.

— Веру? Какую веру?

— А что эта банда не продержится долго на нашей земле.

В коридоре раздался звонок, открылась и закрылась входная дверь, прозвучали невнятные голоса, и на пороге комнаты выросла высокая и стройная фигура красивого, еще молодого мужчины. Зачесанные назад светлые, немного вьющиеся волосы, высокий лоб, прямой нос, упрямо выдающийся вперед подбородок неопровержимо доказывали Антону, что перед ним Юрген Риттер-Куртиц, повзрослевший, чем-то изменившийся, но, безусловно, живой и здоровый. Удивленный и обрадованный, Антон рванулся ему навстречу.

— Юрген! Неужели это ты?

— Я, Антон, я…

— Это уж совсем похоже на чудо! Как же так? Мне говорили, что ты… Неужели и тебя отпустили из концлагеря, как Гейнца?

— Меня отпустили? — переспросил Юрген со странной усмешкой и сам же ответил: — Нет, меня не отпускали. Я в концлагере не был.

— Ты в концлагере не был? А мне говорили…

— Нет, в концлагере я не был, — повторил Юрген и снова зло усмехнулся. — Меня спасла от концлагеря мать. Я же тебе рассказывал еще там, в Москве, что она внучка прославленного адмирала, и отец мой капитан, поэтому нашу семью знают военные моряки. И когда меня увезли эсэсовцы, мать отправилась к полицей-президенту Берлина адмиралу Леветцову, и по его приказу меня отпустили.

— Откуда? Из тюрьмы?

Юрген ответил не сразу. Он посмотрел на Бухмайстера, потом на Пятова, точно спрашивал, стоит ли рассказывать Антону свою историю. Бухмайстер решительно наклонил голову с короткими и редкими седыми волосами.

— Это было пострашнее тюрьмы, — проговорил наконец Юрген. — Много страшнее. В тюрьмах казнят по приговору суда. Там, где был я, убивали медленно и мучительно, стараясь продлить страдания и агонию жертвы и садистски этим наслаждаясь.

— Где ты был? И кто эти садисты?

Юрген кивнул головой, показывая куда-то за окно.

— Они… — зло произнес он.

Вероятно, ему тяжело было вновь вспоминать во всех деталях пережитое, но Юрген все же последовательно и точно рассказал Антону свою страшную историю.

Вернувшись из Москвы, Юрген пошел в редакцию журнала «Борец», который когда-то был создан им вместе с его студенческими друзьями — поэтом Лангером и художником Вернером. Журнал был маленький, читателей имел не так уж много, но он ядовито высмеивал нацистов, и штурмовики несколько раз громили редакцию. Друзья, издававшие журнал без Юргена, готовили новый номер; им хотелось, как они говорили, «крикнуть во весь голос именно теперь», когда нацисты заглушили голоса почти всех своих противников. Юрген написал статью, в которой, подражая Гитлеру («Я… я… я…») и от его имени сказал немцам, что их ожидает с приходом фюрера к власти. Едва журнал появился в свет, дом, где находилась редакция и такая же маленькая типография, окружили эсэсовцы. Ворвавшись в помещение, они переломали все столы и стулья — страсть к разрушению была у них манией, — разбили пишущие машинки и печатные машины, рассыпали наборные кассы и сожгли бумагу. Избив издателей, они бросили их со связанными руками на дно грузовой машины и, сидя на их спинах, доставили в особый эсэсовский лагерь под Берлином. На ночь их оставили в мокром подвале, а утром вытащили во двор, обнесенный высокой стеной. Вдоль стены стояли лицом к лицу две шеренги эсэсовцев; каждый держал на правом плече ременную витую плетку со свинцовым наконечником.

— Ну, борцы, посмотрим, на что вы способны, — обратился к ним главарь эсэсовцев. Он показал через плечо на шеренги своих подручных. — Вам назначается три «круга почета». Тот, кто сумеет устоять на ногах, вернется в подвал, кто упадет, пусть пеняет на себя и обращается к господу богу, чтобы он принял его душу…

Трое эсэсовцев сорвали с арестованных одежду, и Юрген впервые увидел, какими худенькими мальчишками были его друзья. Отец, считавший, что настоящий немецкий мужчина должен быть крепок как духом, как и телом, позаботился о физическом развитии Юргена, и рядом с ними Юрген выглядел здоровяком. Он двинулся к шеренге первым, но эсэсовец остановил его и ткнул кулаком в худую и впалую грудь Герда Лангера:

— Первым ты!..

Лангер сказал друзьям «Прощайте!» и побежал между шеренгами. Плетки взвивались и опускались на его спину, издавая страшные чавкающие звуки. Красные полосы вспухали на худой и белой спине. Лангер добежал до стены и повернул назад. Он бежал, нагнув голову, и Юрген не видел его лица. Лишь у самого края шеренги Герд поднял голову, словно хотел в последний раз взглянуть на солнце, поднявшееся над крышей дома, в подвале которого они провели ночь. Сильный удар плетью по шее заставил его закрыть от боли глаза, он упал под ноги палачей.

— Ага, не выдержал! — злорадно прокричал их главарь и с силой ударил упавшего носком сапога в лицо.

Эсэсовцы бросились на Лангера. Они били его рукоятками плеток и топтали ногами, пока не превратили лицо, да и все тело в кровавое месиво. Приказав оттащить труп в сторону, главарь подошел к стоявшим рядом, плечом к плечу, Юргену и Клаусу Вернеру. Эсэсовец, переводя взгляд с одного на другого, долго решал, кого послать на смерть следующим. Наконец его кулак уперся в грудь Вернера, веселого, жизнелюбивого художника, карикатуры которого неизменно вызывали смех: даже у злодеев он умел находить смешные черты.

— Ну что ж, настал мой черед, — проговорил Вернер. — Жаль только, что не смогу нарисовать эти морды — лучших карикатур на человекоподобных зверей не было бы.

Вернер пробежал до стены и обратно, побежал бы еще раз, но, как и Лангер, был сбит тем же сокрушительным ударом плети по шее. И тот же страшный конец…

Ненависть и презрение к этим мучителям поглотили все чувства Юргена, он почти не замечал первых ударов. Он пробежал раз, пробежал второй, пробежал и третий. Его ненависть к этим тупым, искаженным садистским наслаждением мордам была так велика, что он побежал в четвертый раз и, добежав до конца шеренги, повернул, чтобы бежать в пятый раз. Главарь эсэсовцев остановил его. «На сегодня хватит! — крикнул он. — Посиди в подвале, помечтай в темноте. Завтра или послезавтра мы тебе устроим еще пробежку». Когда Юрген, спускаясь в подвал, шагнул на первую ступеньку, палач стеганул его плетью по голове с такой силой, что отсек ему ухо.

— Отсек ухо? — в ужасе воскликнул Антон.

— Да, — подтвердил Юрген и, повернувшись к Антону, приподнял левой рукой светлые, вьющиеся волосы: верхняя часть уха была срезана, как бритвой. Юрген опустил волосы и пригладил их.

Потрясенный рассказом, Антон молчал. Смотрел на Юргена и молчал.

— Спасло меня то, — вновь заговорил Юрген, — что второй пробежки не было. Иначе я не был бы тут — они убили бы меня, как убили Герда и Клауса. Мать вовремя добралась до адмирала Леветцова, он приказал доставить меня в тюрьму, а оттуда несколько недель спустя меня отпустили, предупредив, чтобы духа моего не было в Берлине.

И Юрген исчез из Берлина, гонимый одной жаждой, одним желанием, одной мыслью — отомстить за смерть друзей, за свои муки, за муки многих других ни в чем не повинных людей. Юрген решил поступить в армию — тогда она была независима и нацисты побаивались ее. Но в офицерскую школу его не приняли — оказался «неблагонадежным». Пользуясь связями матери, он пробился в школу морских летчиков, блестяще окончил ее, но офицерского звания не получил: «неблагонадежен»! Его взяли военным переводчиком: ведь он владеет английским, французским, испанским и русским языками. Лишь после женитьбы он смог выбраться из маленького приморского городка в Берлин: у жены оказались влиятельные родственники, они устроили его в министерство военной авиации и облегчили получение офицерского звания.

— Ты офицер?

— Обер-лейтенант.

— Ну а как же твоя ненависть к убийцам друзей? — настороженно спросил Антон. — Осталась прежней? Или?..

Тонкие губы Юргена плотно сомкнулись, глаза засверкали тем холодным стальным блеском, который поражал Антона еще во время московских встреч.

— Если бы не было ее, этой ненависти, я давно бы покончил с собой, — проговорил он, понизив голос, точно не хотел, чтобы сидевшие рядом слышали его. — Давно бы!

Все же Бухмайстер услышал последние слова и погрозил Юргену пальцем.

— Не смей об этом не только говорить, но и думать. Убить себя — значит устранить одного из врагов режима и принести нацистам радость.

— Я и не думаю, — сказал Юрген. — Теперь я не думаю.

Бухмайстер одобрительно кивнул и, обратившись к Антону, показал на Юргена:

— А ведь он оказался лучше, чем мы думали тогда, в Москве.

Бухмайстер называл Юргена человеком «единой цели». «Если Юрген наметит цель, обязательно ее достигнет, — говорил он Антону, — и мы должны позаботиться, чтобы цель у этого отпрыска знатных и заносчивых военных моряков была правильной».

— Лучше?

— Да, лучше, — повторил Бухмайстер, ласково поглядывая на Юргена. — Когда меня отпустили из концлагеря, мне стало известно, что Юрген теперь офицер; я пришел к нему с намерением спросить, изменил ли он своей цели, а если изменил, то сказать ему, что я думаю о ренегатах. Он сказал мне, что верит во все, во что верил прежде, и ненавидит коричневых убийц такой страшной ненавистью, что не сможет жить, если не рассчитается с ними за все сполна. Я сказал ему, что одной ненависти мало, надо действовать, бороться. Он сказал, что в одиночку многого не сделаешь, и я заметил ему, что нас уже двое и что я знаю, как связаться с нашими товарищами-коммунистами, которые действуют и борются, несмотря ни на что. И тогда он вытянулся передо мной, будто перед генералом — офицерство все же сказывается в нем, — и отрапортовал, что отдает себя в наше распоряжение и готов выполнить любое поручение. Так ведь было, Юрген?

Юрген, слушавший рассказ о себе с усмешкой, перестал улыбаться и подтвердил:

— Да, так!

Он опустился на стул, стоявший рядом с креслом, и положил руку на острое колено Бухмайстера.

— Гейнц молодец, — сказал Юрген. — Он помог мне разорвать кольцо одиночества, и не мне одному.

— Вернее, я помог из отдельных звеньев сковать цепь. Выступил, так сказать, в роли кузнеца, — подхватил Бухмайстер и поглядел на Володю Пятова и Антона.

Бухмайстер-младший принес большой семейный кофейник с еще пузырившимся кофе и чашки, которые роздал прямо в руки сначала отцу, потом гостям. Антон, настороженно следивший за ним, повернулся к Бухмайстеру, едва его сын покинул комнату.

— Он в самом деле штурмовик?

— Как видишь, форма штурмовика, — неохотно ответил Бухмайстер. — А душа… За душу его я ручаюсь как за свою собственную. Чтобы успешнее бороться, нам приходится проникать и в ряды врага.

За кофе разговор шел то о Москве, то о германских делах, то о работе Антона в Лондоне.

— Мы должны поддерживать связь, Антон, — сказал Юрген, строго глядя прямо в глаза собеседнику. — Это очень важно. Нам поможет Володя. А сейчас я настоял на нашей встрече, потому что узнал важную новость. — И он, поглядывая то на Володю, то на Антона, то на Бухмайстера, рассказал о вчерашнем визите к нему его давнего знакомого и даже родственника, майора штаба сухопутных сил, который посоветовал Юргену не отлучаться в ближайшие десять дней из Берлина. «Нужны надежные и смелые офицеры», — сказал он. На вопрос Юргена, к чему быть готовым, майор жестко произнес: «Как только «птичка» прилетит из Нюрнберга, мы упрячем ее в клетку, остальной сброд разгоним; тех же, кто окажет сопротивление или попытается выпустить «птичку» на волю, придется обезоружить, а кое-кого пристрелить». Майор не добавил к этому ни слова, но Юрген понял, что кто-то замыслил либо арестовать Гитлера по возвращении из Нюрнберга, либо каким-то иным путем, изолировав его, свергнуть нынешнее правительство. Юрген полагал, что заговор созрел в штабе сухопутных сил, начальник которого генерал Бек был недавно смещен Гитлером. Бек считал опасным то, что «богемский ефрейтор», как генералы частенько называли между собой Гитлера, восстановил против Германии почти всю Европу. Бек был убежден, что в войне на два фронта — а Гитлер толкал Германию на этот опасный путь — она будет разбита, и генерал не хотел, чтобы позор поражения, как в прошлую войну, снова пал на головы военных.

— Но если Бек устранен из штаба, что он может сделать? — спросил Бухмайстер. — Новый начальник, говорят, ближе к Гитлеру.

— Может быть, генерал Гальдер и не ближе к Гитлеру, но он покорнее, бесхребетнее, услужливее.

— Тогда кто же возьмет это дело в свои руки?

— Не знаю, — смущенно признался Юрген.

— И чего они хотят?

Юрген снова виновато посмотрел в горящие глаза Бухмайстера и пожал плечами.

— Этого я тоже не знаю.

— Ничего не знаешь, а соглашаешься, — с укоризной проговорил Бухмайстер.

— Мне вполне достаточно того, что они готовы убрать Гитлера, — сказал Юрген. — И того, что они хотят предотвратить войну…

— На два фронта, — подсказал Бухмайстер. — На два фронта! Против войны на одном фронте они не возражают.

— Насколько я понял, они вообще против войны, — ответил Юрген.

— Генералы против войны? — недоверчиво воскликнул Бухмайстер. — На наших генералов это непохоже. Они вели и ведут Германию к войне, и лучшего покровителя, чем Гитлер, у них не было и нет.

— И все же заговор против него готовят именно они, — проговорил Юрген и, повернувшись к Пятову, добавил: — И я хотел, чтобы об этом знали и ваши.

— Спасибо, Юрген, большое спасибо.

— Я думаю, что те, кто замыслил это, — продолжал Юрген, — надеются на поддержку великих держав.

— На поддержку великих держав?

— Да! — подтвердил Юрген. — Да! Чем решительнее будет их сопротивление Гитлеру, тем сильнее позиции его противников среди военных. Когда советник Двинский, как мне рассказывали в нашем министерстве, встретив на одном из приемов генерала Хаммердорфа, заметил ему почти мимоходом, что у советских западных границ сосредоточено около сорока советских дивизий, готовых двинуться на помощь Чехословакии, генерал тут же покинул прием, приехал ночью к главнокомандующему сухопутными силами и стал уговаривать его ни в коем случае не позволять «богемскому ефрейтору» втянуть армию в чехословацкую авантюру. Одного случайно или намеренно оброненного замечания оказалось достаточно, чтобы сделать колеблющегося Хаммердорфа противником войны. Представляете, что мог бы сделать решительный нажим великих держав!

Бухмайстер оглядел собеседников своими глубоко запавшими, лихорадочно блестевшими глазами и укоризненно покачал головой.

— Не нравятся мне наши военные, — проговорил он. — И планы их не нравятся. Не верю я в их миролюбие. Не верю…

Юрген улыбнулся, не желая обидеть друга: он сожалел, что больной Бухмайстер не понимал происходящих среди военных изменений. Юрген поднялся со стула и стал прощаться: ему следовало торопиться на важное совещание.

Вскоре простились с Бухмайстером Антон и Володя Пятов. Антон пообещал при первой возможности навестить старого другая а Володя сказал, что будет поддерживать контакт «прежним путем»: встреча назначается условной открыткой. Сын Бухмайстера проводил их до выходной двери и пожелал счастливого пути.

Друзья добрались до платформы городской железной дороги и проехали в поезде не две, а шесть остановок. На улице Пятов поймал такси и попросил шофера довезти их к Бранденбургским воротам. Вечерние сумерки опустились на город, когда такси остановилось у массивных колонн, и Володя с Антоном, затерявшись в праздной толпе, дошли до полпредства. Дежурный, увидев их, сказал, чтобы они скорее шли к Двинскому: Григорий Борисович спрашивал, не вернулся ли Пятов со своим приятелем.

— Вы меня искали, Григорий Борисович? — спросил Володя, входя вместе с Антоном в кабинет советника.

— Да, — подтвердил Двинский. — Но сначала расскажите мне, где это вы пропадали.

Пятов рассказал о встрече и разговоре с Бухмайстером и Риттер-Куртицем.

Сообщение о готовящемся аресте Гитлера и свержении правительства не вызвало у Двинского ни волнения, ни даже удивления, будто ему сообщили, что на улице начался собиравшийся с утра дождь. Лишь по коротким, точным вопросам Антон догадался, что Двинский внимательно слушал Володю. Антон, всю дорогу думавший о скором конце Гитлера, разумеется, радовавшийся этому, не вытерпев молчания, спросил:

— Разве то, что мы узнали, неважно и неинтересно?

— Почему же? — отозвался Двинский. — Интересно. И важно. Но слухи о готовящемся перевороте доходили до нас и раньше. О скором свержении Гитлера говорили еще весной, но, как видите, с ним ничего не случилось. Ни один из генералов, называющих его «богемским ефрейтором», даже не осмелился возразить Гитлеру, когда тот приказал двинуть войска к границам Чехословакии.

Двинский снова оглядел немного обескураженных друзей и улыбнулся.

— А за сообщение спасибо.

Он оперся обеими руками о подлокотники кресла, намереваясь подняться, но, видимо, раздумал, снова откинулся в кресле, усаживаясь удобнее.

— Мы посовещались тут… — сказал он. — И решили тоже принять приглашение в Нюрнберг.

— Неужели полпред или вы поедете на это сборище? — удивился Пятов. — Поедете, как генерал Осима, синьор Аттолико, сэр Гендерсон, мосье Франсуа-Понсе, пан Липский?

Двинский взглянул на своего молодого помощника и хитро улыбнулся.

— Нет, ни полпред, ни я не поедем туда, — проговорил он. — Мы решили послать в Нюрнберг тебя.

Пятов от неожиданности даже привскочил с дивана, толкнув коленями столик.

— Меня?

— Да, тебя. Уже сообщили в министерство. Не думаю, чтобы они очень обрадовались этому: ведь другие-то страны будут представлены на уровне послов!

Советник снова оперся обеими руками о подлокотники кресла и на этот раз поднялся, давая понять, что разговор окончен. Когда друзья были уже у дверей кабинета, он остановил их.

— Если обстановка еще более осложнится и дело дойдет до войны, — медленно проговорил Двинский, — всех нас, наверно, блокируют в полпредстве, а вас скорее всего арестуют. Если это произойдет, мы уверены, что вы будете вести себя достойно коммунистов! Помните: ни мы, ни Москва не забудем о вас, что бы ни происходило. И вы держитесь… Крепко держитесь!

Глава двенадцатая

«Зондершнельцуг» — «скорый спецпоезд», предоставленный правительством дипломатам, отправлялся из Берлина в 20 часов 13 минут, и эта подчеркнутая точность — не десять и не пятнадцать, а именно тринадцать — заставила Антона иронически усмехнуться.

— Наверно, хотят показать иностранцам свою пунктуальность, — сказал он Пятову, когда они, приехав на вокзал, увидели в самом начале платформы, у которой стоял поезд, светившееся табло с цифрами 20.13.

— Я думаю, что на этот раз ими руководили другие соображения, — отозвался Володя. — Немцы — народ практичный и под шумок партийного съезда решили проверить готовность своих дорог к быстрым переброскам большого скопления людей. Сотни поездов со всех концов Германии, тысячи автобусов, грузовых машин — все устремились к Нюрнбергу. Представляешь себе задачу: доставить в один город почти миллион людей, а затем в такой же короткий срок развезти всех но домам. Прибавь к этому еще десятки тысяч фольксдойче — немцев, постоянно живущих в других странах, а также тысячи и тысячи гостей. График движения поездов должен быть особенно точным, потому что малейшая задержка может пагубно сказаться на этой тщательно подготовленной транспортной репетиции. У них все продумано и учтено.

«Да, у них все продумано и учтено», — молча согласился Антон. Еще утром, просматривая берлинские газеты, он обратил внимание на то, что их первые страницы разделены на две почти равные половины: левая выглядела яркой, празднично-пестрой, правая — траурно-черной. На левой половине под жирными красными заголовками торжественно сообщалось о прибытии в Германию именитых лиц из Италии, Испании, Японии, Португалии и других стран, приглашенных участвовать в работе съезда; на правой половине такие же жирные, но уже черные заголовки тревожно, истерично кричали о том, что по ту сторону немецкой границы «льется кровь невинных и несчастных немцев, ставших жертвами чешской жандармерии, опьяневшей от пива и жажды крови». Судетских немцев якобы калечили, убивали, жгли живьем только за то, что они осмеливались выйти на улицы своих городов и поселков, чтобы выразить солидарность с предстоящим нюрнбергским сбором «братьев по крови». Жуткие описания сопровождались угрозами, что час избавления и расплаты скоро, очень скоро настанет…

— У них все продумано и учтено на случай войны? — спросил Антон.

— Да, на случай войны, — подтвердил Пятов, приподнимая шляпу и раскланиваясь со знакомыми. Он теперь все чаще и чаще раскланивался с людьми, которые прогуливались по платформе, но его лицо постепенно утрачивало обычную мягкость, оно словно каменело, превращалось в маску.

— Видишь их? — Пятов глазами показал на хорошо одетых уже немолодых мужчин, идущих вдоль поезда в сопровождении секретарей или камердинеров, в руках которых были небольшие чемоданы. — Послы и посланники. Спешат на нацистское сборище, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

— А может быть, они как и мы? — предположил Антон. — Дело какое-нибудь. Или просто хотят посмотреть.

— Возможно, — взглянув на Антона, проговорил Володя Пятов. — Нам известно, что французский посол Франсуа Понсе, дуайен дипкорпуса, лично уговаривал своих коллег отправиться в Нюрнберг, чтобы «отозваться на приглашение правительства», и они, как видишь, отозвались охотнее, чем я ожидал.

— А зачем французу потребовалось уговаривать их?

— Хотел, наверно, угодить Гитлеру, — зло ответил Пятов. — Ведь он такой же ярый его поклонник, как любой нацист. Совсем недавно записал своего сынка в «гитлерюгенд» и, вероятно, сам вступил бы в нацистскую партию, если бы это было совместимо с положением посла и если бы нацисты приняли этого «негроевреезированного», как выражаются они, дипломата в свои ряды…

Друзья догнали англичан, которые, двигаясь в общем потоке, держались все же как-то очень обособленно. Они группировались вокруг узкоплечего человека в черном пальто и черной шляпе. Лицо его запомнилось Антону: худое, землисто-серое, с глубоко запавшими, странно блестевшими глазами, холеные, пышные усы бутафорски обрамляли вялые, посиневшие губы.

— Гендерсон, — шепотом произнес Володя и поклонился послу.

Тот лишь прикоснулся к шляпе рукой в черной перчатке.

— Он болен? — спросил Антон, когда англичане остались позади.

— Да, серьезно болен, — ответил Пятов, снова поднимая шляпу и кланяясь коротконогому человечку с круглым желтоватым лицом. — И нуждается в длительном клиническом лечении. Но ни за что не хочет оставить свой пост. Самовлюбленный и тщеславный аристократ, он давно мечтал прославиться, сыграв важную роль в каком-нибудь крупном международном конфликте. «Генералы, — как сказал «известный философ» Тихон Зубов, — бесславно умирают без войн, дипломаты — без конфликтов». И Гендерсон сейчас скорей предпочел бы умереть на посту, чем покинуть Берлин в это смутное и тревожное время. Он верит, что настал его «звездный час», и радуется возможности показать себя.

Антон оглянулся на англичан несколько раз, но так и не встретился взглядом с Хэмпсоном, который следовал за послом. Нагнув голову, молодой англичанин нес чемодан и запечатанную дипломатическую сумку.

У вагона, в котором предстояло ехать Володе, друзья задержались. Пятов пожал руку стоявшему у входа лысоватому человеку с бледными, впалыми щеками. Потом, предъявив кондуктору билет, внес в вагон свой чемодан. Он быстро вернулся, и они с Антоном пошли к вагону иностранных корреспондентов. Тихон Зубов позвонил еще перед вечером и сказал, чтобы друзья не ждали его в полпредстве: он приедет прямо к поезду. И действительно, пройдя шагов тридцать, они увидели его кудрявую голову, возвышавшуюся над толпой журналистов, стоявших у вагона. Тихон не признавал головных уборов, и только морозы заставляли его иногда надевать на свои густые, непокорные кудри шляпу или кепку.

В маленькой женщине, державшей Тихона под руку, Антон узнал Галю; вторую женщину, стоявшую к ним спиной, он разглядел, лишь подойдя ближе: это была Елена. Володя, увидев Елену, поморщился и замедлил шаг: он не ожидал встретить ее здесь. Перед отъездом на вокзал он позвонил жене и простился, сказав, что не выносит, когда его провожают: долгие проводы — лишние слезы. И теперь появление Елены, казалось, ставило его в ложное положение.

Тихон Зубов, которого Антон не видел со вчерашнего дня, крепко сжал его руку, Галя улыбнулась, а Елена посмотрела на него веселыми и ласковыми глазами.

— Галя пригласила меня поехать с ней, — сказала она. — И я решила еще раз пожелать вам счастливого пути.

Днем, собираясь в полпредство, чтобы получить последние советы и наставления Двинского, Антон зашел к Елене проститься. Он сказал, что ему было приятно ехать с ней, что без нее ему будет скучно, и, если бы не дела, которые задерживают его в Берлине, он был бы рад сопровождать ее до Лондона. Призналась и она, что ей тоже было приятно иметь такого хорошего спутника, и ей очень жаль, что ее лишают интересной и приятной компании. Она жалела также, что не встретила Антона раньше в Москве. Елена вспомнила, что Юлия Викторовна, ее тетка, не раз говорила о каком-то молодом человеке, который ухаживает за Катей и которого Георгий Матвеевич считает способным начинающим историком. Антон и Елена расстались, пообещав друг другу непременно встречаться в Лондоне — ведь они стали не только попутчиками, но и друзьями.

Словно подчеркивая, что она приехала на вокзал только ради Антона, Елена взяла его под руку и, стараясь не смотреть на Пятова, обращалась лишь к Антону или Гале и Тихону. Володя Пятов, сказав Елене сухо, что рад видеть ее, тут же отвернулся и заговорил с полным мужчиной в легком кургузом пальто и маленькой тирольской шляпе, которая едва держалась на его макушке. Через минуту Пятов позвал Антона я представил толстяку.

— А это Аллен Чэдуик, — сказал Володя Антону, — всевидящий и всезнающий корреспондент американской газеты «Уорлд тудэй», пожалуй, самый осведомленный и смелый.

Явно польщенный этой рекомендацией, Чэдуик засмеялся и обнял Пятова, положив большую руку на его плечо. Американцу не повезло с ростом: даже его тирольская шляпа едва достигала плеча Володи. Зато плечи, руки, ступни ног — все было крупно, массивно. Когда Чэдуик смеялся, казалось, что смеялся только его большой, с крупными зубами рот, глаза же под густыми и широкими бровями оставались серьезными и внимательными, будто Чэдуик присматривался к своему собеседнику в то время, когда тот ошеломленно слушал его громоподобные «ха-ха-ха!», настолько четко и раздельно произнесенные, словно после каждого своего «ха» американец переводил дыхание. Володя Пятов извинился и поспешил к одиноко стоявшему в стороне мужчине, коричневый пиджак и зеленоватые брюки которого заметно выделялись среди однообразно строгих темных или серых костюмов.

— Эрик! Эрик Фокс! — услышал Антон обрадованное восклицание Пятова. — Как ты оказался здесь? Почему не зашел, не позвонил?

— Едва добился визы, — ответил также по-немецки Эрик Фокс. — Здешние власти не жалуют меня. Пришлось прибегнуть к помощи друзей, которых не решились обидеть даже в Берлине. Прилетел на Темпельгоф перед вечером. Успел заехать только к Баумеру, чтобы получить приглашение в Нюрнберг. Можешь представить, с каким трудом я добыл это приглашение!

Володя Пятов подвел к Антону и американцу Фокса и представил его. У Фокса было продолговатое лицо с длинным и прямым носом, на котором сидели очки в толстой роговой оправе. Перед тем как подать Антону свою тонкую, холодную и влажную руку, он поправил очки, словно удостоверился, на месте ли они.

Вероятно, Фокс не очень интересовал американского журналиста, и Чэдуик, обменявшись рукопожатием с Фоксом, повернулся к Пятову и спросил, как он оценивает создавшуюся обстановку: скоро будет война или нет? Володя засмеялся и сказал, что Чэдуик опередил его — он, Пятов, только что сам собирался спросить его об этом: ведь корреспонденты всегда осведомлены лучше дипломатов.

— Допустим, — заметил американец. — А позвольте узнать, что все-таки думает о создавшейся обстановке  с о в е т с к и й  дипломат?

Пятов помолчал размышляя.

— Без ссылки на меня? — спросил он.

— Разумеется, — заверил Чэдуик.

— Я думаю, что обстановка не так плоха, как некоторые пытаются ее изобразить, — сказал Пятов. — Криками, которые раздаются здесь, хотят запугать слабонервных и заставить отдать без сопротивления то, что Берлину хочется получить. Но, как известно, крик не свидетельство силы. Скорее наоборот. Крикунов можно обуздать, и они смолкнут, лишь только почувствуют объединенную силу тех, кого хотят запугать.

Володя Пятов говорил четко, резко, и Антон с восхищением смотрел на своего друга, кратко и ясно излагавшего мысли Двинского, который именно так советовал отвечать на этот самый злободневный вопрос. Чэдуик записал то, что сказал Пятов, и, поблагодарив его, устремился наперерез идущему по платформе смуглому и высокому мужчине — не то испанцу, не то итальянцу. Простившись с Фоксом, Пятов отвел Антона немного в сторону.

— Очень советую тебе установить с Фоксом отношения поближе, — сказал он. — Интереснейший человек. Происходит из известной чиновничьей семьи, окончил аристократическую школу и университет, после которого пошел работать в «Таймс». Был ее корреспондентом в Австрии и Германии, нацистов критиковал, но терпел и даже верил, что они остепенятся. После захвата ими Рейнской зоны стал писать, что нацистам мало Германии, они хотят господства в Европе, а может быть, и во всем мире. Газета, не желая портить отношений с Гитлером, отозвала Фокса в Англию, а потом послала в Испанию. И там он увидел то, что газете не хотелось видеть: он писал, что Италия и Германия ведут войну против законного правительства Испании. И его опять перестали печатать. Тогда он бросил газету и пошел добровольцем в республиканскую армию. Был, как рассказывали мне, мало полезен (он же дьявольски близорук), но очень храбр. После ранения друзья уговорили его вернуться домой, в Англию. Теперь он издает свой маленький, но злой еженедельник, который славится поразительными разоблачениями закулисной стороны английской политики.

— Да, интересный человек, — согласился Антон, бросив взгляд на Фокса.

Оставленный собеседниками, Фокс одиноко стоял у входа в вагон, смущенно поправляя очки. Дали второй звонок, и Тихон Зубов позвал друзей: следовало уже прощаться с дамами. Галя, обняв Антона, поцеловала его, а Елена лишь протянула руку и, хитро прищурив глаза, улыбалась, будто говорила, что для нее — хотела бы она этого или не хотела — такая дружеская фамильярность невозможна. Володя поцеловал Галю и посмотрел на Елену, как показалось Антону, очень серьезно, прямо, в глаза, словно спрашивал о чем-то, понятном только им одним. Но Елена наклонила голову и, сказав: «До свидания, Володя», — отступила, взяла Галю за руку, будто искала у нее поддержки. Пятов молча поклонился и зашагал к своему вагону.

В вагоне, где Тихон Зубов занял место и для Антона, ехали одни иностранные журналисты. И хотя, кроме нескольких бравых чиновников с нацистскими повязками на рукавах и кондуктора, немцев в вагоне не было, отовсюду слышалась немецкая речь: всех, кто собрался здесь, связывал язык страны, в которой они работали, независимо от того, какое государство, народ, культуру и общественную систему представляли.

Соседями Антона и Тихона по купе оказались итальянец Реколи и швейцарец Бауэр, вежливый, услужливый и на редкость общительный человек. Предложив Антону место рядом с собой, он тут же заговорил с ним. Спрашивал он смущенно, слушал внимательно, с симпатией, ласково посматривая большими черными и печальными глазами. И Антон готов был разговориться. Но Тихон Зубов, позвав его в коридор, посоветовал не откровенничать ни с Бауэром, ни с Реколи: швейцарца подозревают в связях с гестапо, и, по всей вероятности, он подсажен в их купе, а Реколи — старый фашист. Антон сразу помрачнел и пообещал послать к черту разговорчивого швейцарца, если тот посмеет снова заговорить с ним. Тихон укоризненно тряхнул кудрявой головой.

— Не делай глупостей. Разговаривай, шутя, улыбайся…

— Может, и обниматься с ними прикажешь?

— А что ж, полезет обниматься — обнимайся. С волками жить — по-волчьи выть, как сказал один мудрец. Они хитрят, и ты не будь простаком. Учись у них.

— Ты посоветуешь! У кого учиться — у фашиста и гестаповца? — насмешливо возразил Антон. — Нет уж, дудки! Я, кажется, всегда говорил, что думал, и считал лицемерами тех, кто избегал откровенности. На кой черт мне учиться у них?

— Учись, учись, дипломатический недоросль, — с наигранной суровостью посоветовал Тихон Зубов. — Ты же знаешь знаменитое выражение: дипломату язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли?

— Хорошо, буду скрывать, — проворчал Антон. — Все буду скрывать. Но черт его побери! Этот Бауэр такой внимательный и приятный человек…

— Они все внимательные и приятные, — произнес Тихон Зубов, показав глазами на стоявших в коридоре бравых чиновников с нацистскими повязками на рукавах. — Пока не попадешься к ним в лапы — тогда и кости ломают, и челюсти сворачивают.

Один из бравых чиновников, заметив устремленный на них тревожный взгляд Антона, подошел к ним и с улыбкой спросил:

— Господа обеспокоены чем-то? Неудобные места? Или что-нибудь забыли в Берлине?

— Благодарю вас, — с такой же любезной улыбкой повернулся к нему Тихон Зубов. — Все в полном порядке.

Чиновник еще раз поклонился и отошел. Друзья вернулись в купе. Итальянец смотрел в черное окно, за которым проносились редкие огни станционных платформ, а швейцарец, снова пригласив Антона сесть рядом с собой, заговорил о том, что уезжать из Берлина, как и возвращаться, лучше всего вечером: огни, огни — одни близкие, другие далекие… Романтично и загадочно. Днем все выглядит проще — серо, уныло. Антон согласился, что огни ночью действительно красивы и загадочны. Бауэр улыбнулся соседу сочувственно и понимающе и стал расспрашивать, давно ли господин Карзанов приехал в Берлин, нравится ли ему этот город, где молодому человеку удалось побывать. Антон с беспокойством взглянул на Тихона.

— А не пойти ли нам в ресторан? — предложил Тихон Зубов. — Ужин нам едва ли дадут, а в закуске и выпивке не откажут.

— Великолепная идея! — воскликнул Бауэр. — Наши соседи уже отправились туда.

— Вот и отлично, — радушно проговорил Тихон. — Идите вперед, мы присоединимся к вам.

Проходя через вагон, в котором ехал Пятов, Тихон распахнул дверь Володиного купе. Оба дивана были заняты мужчинами, которые держали в поднятых руках рюмки, готовясь чокнуться. Антон узнал Чэдуика, затем лысоватого, с впалыми щеками пассажира, который подал Володе руку при входе в вагон. Солидный мужчина с полным красным лицом, сидевший за столиком напротив Володи, — Антон припомнил — был тот самый человек, который шел рядом с Гендерсоном и что-то говорил ему, заглядывая в лихорадочно блестевшие глаза.

— Заходите! Заходите! — пригласил друзей Володя, опуская рюмку на столик.

Сидевшие потеснились, и пока Антон и Тихон усаживались, Володя представил их, а потом, обращаясь к Антону, — вероятно, Тихон знал всех — назвал своих гостей: краснолицый оказался советником английского посольства Рэдфордом, лысоватый — соседом Володи по купе, чехословацким советником Мишником, а втиснувшийся между ними очкастый — тем самым Баумером, благодаря содействию которого Антон оказался в этом поезде. Франтовато одетый мужчина с черными, поседевшими на висках, вьющимися или завитыми волосами, не дожидаясь, когда его представят, подал Антону руку.

— Серж де Шессен, — сказал он. — Рад познакомиться.

Француз говорил по-немецки с заметным грассирующим акцентом. Он сделал ударение на частицу «де», свидетельствующую о дворянском происхождении, с такой гордой четкостью, что не расслышать ее было невозможно. Тихон позже рассказал Антону, что настоящее имя «француза» не Серж де Шессен, а Сергей Хейсин, но секрет превращения могилевского мещанина Хейсина во французского дворянина де Шессена пока выяснить не удалось.

Володя достал из-под столика бутылку водки, налил Антону и Тихону. Все вновь подняли рюмки, и Мишник, вероятно, во второй раз провозгласил тост за мир и дружбу между соседями.

— За мир и дружбу между соседями при соблюдении прав народов! — уточнил Баумер, сверкнув очками на Мишника.

— За соблюдение прав народов! — подхватил Мишник, опрокидывая рюмку в рот. Выпив, он потянулся, как и все, за маленькими бутербродами с черной икрой, лежавшими на тарелке. Баумер поставил пустую рюмку на столик, торопливо проглотил бутерброд и, поблагодарив Пятова за угощение, поднялся: ему надо было встретиться еще кое с кем.

— Удивительный вы народ, дипломаты, — иронически заметил Чэдуик, как только Баумер вышел. — В одни и те же слова вы вкладываете совершенно различный или даже прямо противоположный смысл.

— На что вы намекаете, Чэдуик? — спросил Рэдфорд, грузно поворачиваясь к американцу всем корпусом.

Долголетнее пребывание в Германии сказалось на нем так же, как и на Двинском. Рэдфорд выглядел больше немцем, чем англичанином: от обильного употребления пива его лицо стало красным и одутловатым, в галстуке сверкала большая золотая булавка, золотая цепочка от часов свисала из жилетного кармана, на пальцах поблескивали перстни. Слабость Геринга к украшениям, ставшая национальной модой, захватила и «онемеченных» иностранцев.

— Баумер пил, конечно, за право судетских немцев управлять самими собой, — ответил Чэдуик, — а герр Мишник — за право чехословаков управлять своей страной, включая, конечно, Судетскую область.

— Дело не в том, что дипломаты вкладывают в одни и те же слова разный смысл, — назидательно заметил Рэдфорд. — Просто немцы заменяют общепринятые понятия своими.

— Что вы этим хотите сказать? — спросил Чэдуик и подмигнул Тихону, словно приглашал его быть особенно внимательным.

— Немцы не хотят усвоить общепринятые понятия, — сдержанно продолжал Рэдфорд, — и не желают понять образ мыслей других, в этом их главный недостаток. Немцы страдают эмоциональной неуравновешенностью и склонны к крайностям. Отсюда их самовлюбленность и совершенно искреннее убеждение, что они лучше других, даже лучше всех. Они обижаются, когда другие не признают этого, возмущаются, если кто-либо осмеливается выразить свое несогласие открыто. Немцы неспособны стать на точку зрения другого народа и посмотреть на себя со стороны…

— Как будто англичане способны на это, — с усмешкой заметил де Шессен.

— Да, мы способны, — не спеша, словно взвешивая каждое слово, заметил Рэдфорд. — Мы, безусловно, способны… Конечно, мы тоже убеждены, что мы лучше других. А разве французы, американцы или русские не убеждены в этом же? Но мы предоставляем другим народам думать о нас, что им заблагорассудится, как и о самих себе. Хотят считать себя лучше нас — пусть считают! Хотят кричать об этом — пусть кричат! У нас это вызовет только усмешку, а не возмущение…

— Это, наверно, потому, что англичане не сомневаются в своем превосходстве над другими народами, — сказал Чэдуик, — а у немцев такой уверенности нет.

— Нет, они искренне верят в это, — убежденно возразил Рэдфорд. — Настолько верят, что готовы сокрушить каждого, кто осмеливается сомневаться.

— Немцы хотят сокрушить Чехословакию не потому, что чехи или словаки сомневаются в немецком превосходстве, — проговорил де Шессен. — Уж кто-кто, а чехи-то знают, почем фунт лиха: ведь немцы правили ими более трех веков.

— Что ж, возможно, именно поэтому, — возразил Рэдфорд, — они и бросили немцам вызов, который привел тех в бешенство.

— Никакого вызова мы не бросали немцам, — отозвался Мишник.

— Если бы вы не бросили им вызов, — Рэдфорд резко повернулся к чеху, — мы не стояли бы сейчас перед страшным кризисом и не ломали бы голову над тем, как остановить войну, которая надвигается на нас на всех.

— Вы думаете, она надвигается? — поспешил спросить Чэдуик, пытаясь перевести разговор на более злободневную и интересную тему.

Рэдфорд утвердительно наклонил голову.

— Неотвратимо. Немецкие войска заняли исходные позиции для удара по Чехословакии. Бомбардировщики стянуты на южные аэродромы, а истребители заняли аэродромы у самой границы. Офицерам запрещено покидать расположение своих частей. Вдоль границ Франции строятся укрепления, и работы там ведутся круглые сутки.

— Все это мы уже видели однажды, — напомнил Пятов. — Правда, шумят об этом сейчас более громко, но ведь и сила тех, кто готов оказать сопротивление, тоже возросла.

— Вы думаете, что они отступят, как уже отступали? — спросил де Шессен.

— Должны отступить. Если, конечно…

— Если что? Если что? — требовательно переспросил Рэдфорд, когда Пятов умолк, не договорив.

— Если чехи проявят такую же решимость драться, как было в мае, — проговорил Володя Пятов. — Если французы не только пригрозят мобилизацией, но и мобилизуют свои силы… Если англичане выполнят свои обещания прийти Франции на помощь.

— Вы забыли о своей стране, герр Пятов, — иронически заметил Рэдфорд.

— Наша страна окажет жертве нападения самую решительную помощь, если Польша или Румыния — а лучше обе страны — пропустят наши войска.

Рэдфорд задумался, точно впервые слышал об этом, потом сказал с явным сожалением:

— Слишком много «если»… Слишком много…

— В нашей власти убрать эти «если», — сказал Пятов. — Побольше совместной твердости и решимости, и они опять отступят.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно!

Де Шессен поправил галстук и приосанился, а Рэдфорд иронически улыбнулся: блажен, кто верует! Помолчав немного, он вдруг рассказал, что перед отъездом из Берлина встретился с Чарльзом Линдбергом — тем самым знаменитым американским летчиком, который первым совершил перелет через Атлантический океан. Он тогда удивил всех, купив в аэродромном буфете перед вылетом из Америки в Европу пять бутербродов — весь свой «аварийный запас». «Если я долечу до Парижа, — сказал он провожающим, — мне больше не потребуется, а если не долечу, то тоже не потребуется». Этого американца, блистательная слава которого переплелась с удивительной трагедией — гангстер украл и убил его малолетнего сына, несмотря на то, что отец выплатил огромный выкуп, — Геринг пригласил в гости. Ему показали авиационные заводы, аэродромы, самолеты, и он пришел к Рэдфорду потрясенный: таких заводов, производящих такие самолеты и в таком множестве, не было даже в Соединенных Штатах.

Встревоженный Антон с удивлением заметил, что чем красочнее расписывал советник воздушную мощь немцев, тем насмешливее становилось лицо Пятова. Увидев это, Рэдфорд умолк.

— Кажется, мой рассказ развеселил вас? — сухо спросил он.

— Не рассказ, — быстро ответил Пятов, продолжая улыбаться. — Не рассказ, а примитивность уловки, с помощью которой хотят поймать неопытных в политике людей.

— Уловки?

— Ну, конечно, уловки. Давно известно: когда тайну хотят сохранить, ее прячут под семью замками, а если болтают об этом — значит, хотят обмануть. Зачем они раскрывают, скорее даже афишируют свою силу? Нетрудно догадаться — хотят запугать.

— Страны, как и люди, скрывают свои слабости и хвастают силой, — заметил Рэдфорд. — Они пригласили прославленного американского летчика беспристрастно оценить силу противника.

— Он не очень беспристрастен, этот прославленный американец, — сказал Пятов. — По убеждениям он ярый нацист.

— Каждый имеет право на убеждения, но специалист остается специалистом, и Линдберг оценивает немецкую воздушную мощь как специалист.

— Убеждения сказываются и на оценках специалистов.

Рэдфорд умолк, не желая продолжать спор: он как бы оставлял право за собеседником отстаивать то, во что тот верил. Рэдфорд поднялся, коротко поблагодарил «герра Мишника» и «герра Пятова» за гостеприимство и угощение и, пожелав всем спокойной ночи, ушел. Почти тут же покинул купе де Шессен, поблагодаривший хозяев многословно и цветисто.

Чэдуик, не теряя времени, попытался узнать у Пятова, как тот оценивает воздушную силу «третьего рейха», но Володя уклонился от ответа, сказав, что еще не совершил перелета через океан, поэтому не удостоен особого доверия Геринга и знает о немецкой авиации не больше того, что они сами находят нужным сообщать в печати. Американец задал тот же вопрос Мишнику и получил еще более короткий ответ:

— Ничего не могу сказать.

После этого Тихон Зубов предложил пойти в ресторан, чтобы выпить немного на сон грядущий. Чех, сославшись на усталость, отказался, и тогда Антон, Тихон Зубов и Пятов отправились вслед за американцем в вагон-ресторан. В коридоре одного из вагонов Антон увидел Хэмпсона, одиноко стоявшего у окна. Прижавшись грудью к черному стеклу, чтобы не мешать проходящим, он смотрел в темную ночь с редкими взблесками слабых огней. Антон дотронулся до плеча англичанина. Хэмпсон резко повернулся.

— Энтони! — обрадованно воскликнул он. — Как вы оказались здесь?

Антон ответил, что едет со своими друзьями, чтобы посмотреть «нюрнбергское шоу» — спектакль, из-за чего и задержался в Германии. Хэмпсон одобрил его намерение: действительно, где еще увидишь такое представление, в котором участвует почти миллион человек?

— Очень хорошо, что мы встретились, — сказал Хэмпсон. — Я чувствовал себя мелким обманщиком: обещал пригласить вас и вашу очаровательную спутницу пообедать или поужинать, а сам сбежал. Честное слово, я не хотел этого, просто так неудачно получилось…

— Ну, какая мелочь! Если вы свободны, пойдемте в ресторан и выпьем перед сном, иначе в поезде не уснешь.

Хэмпсон был свободен, и вскоре они уже входили в дымный и шумный вагон-ресторан, где догадливые Володя Пятов а Тихон Зубов захватили столик на четверых. Молодой англичанин, оказавшись один среди русских, был подчеркнуто любезен, но сдержан и, прежде чем ответить на какой-либо вопрос, внимательно вглядывался в лицо своего собеседника. Но, выпив вина, которое принесли им в длинных запотевших бутылках, он стал общительнее, смелее и даже задиристее. Оглядев немцев-чиновников министерства иностранных дел, собравшихся в вагоне-ресторане, Хэмпсон язвительно заметил, что эти господа, натянув на свои дряблые тела полувоенные мундиры, вообразили себя капитанами, полковниками, генералами. Охмелевшие, развязные, они вызывали у него откровенную неприязнь.

— И эти люди, у которых мундир заменил душу, интеллект, совесть, называют себя расой господ! — ворчал он, брезгливо посматривая на немцев. — И претендуют на то, чтобы править Европой…

Они выпили еще и заговорили о предстоящем нюрнбергском сборище. Пятов уже бывал в Нюрнберге и мог подтвердить, что «спектакль», который устраивается в этом городе ежегодно, бывает действительно грандиозным. Он разыгрывается по всем правилам греческой трагедии: с каждым актом напряжение нарастает, число действующих лиц на сцене уменьшается, и в финале остается лишь один герой — главный актер, который произносит свой заключительный монолог. Только в отличие от греческой трагедии «герой» здесь не умирает, а уходит со сцены, провозглашая сенсационное сообщение, потрясающее не только Германию, но и весь мир. Здесь, в Нюрнберге, была вновь объявлена воинская повинность, запрещенная Версальским договором, здесь, в Нюрнберге, были введены расистские законы, охраняющие чистоту арийской крови.

— Наверно, и на этот раз он приготовил сюрприз, — предположил Хэмпсон.

— Говорят, предъявит ультиматум Чехословакии: либо полная автономия Судетской области, либо война, — сказал Пятов.

— Либо автономия, либо война? — переспросил Хэмпсон.

— Да, — подтвердил Пятов. — Один осведомленный человек сказал мне, будто ваше правительство поручило мистеру Гендерсону оказать на Гитлера нажим, чтобы помешать ему перейти границы, за которыми война станет неизбежной.

— Мало же знает ваш «осведомленный человек», — осуждающе заметил Хэмпсон. — Сэр Невиль не хочет и не будет оказывать нажим на Гитлера.

— Не хочет и не будет оказывать нажим на Гитлера? — спросил Пятов.

— Да, — подтвердил англичанин. — Кое-кто в Лондоне хотел сказать Гитлеру, чтобы тот не переступал границ, иначе будет война, но сэр Невиль убедил премьер-министра, что Гитлер может взорваться, как бомба, и тогда война станет неизбежной. Он предложил Лондону свой план: вместо того чтобы ударить дубинкой, дать Гитлеру приманку.

— Какую приманку? — торопливо спросил Антон.

Хэмпсон не знал, какую «приманку» везет Гитлеру английский посол, но пообещал узнать и сказать об этом в Нюрнберге своим русским друзьям.

Они провели в ресторане часа полтора-два, разговаривая с теми, кто подсаживался к их столику, а изредка и сами подсаживаясь за столики к другим. Возвращаясь из ресторана, они частенько задерживались в коридорах вагонов, и Антон подивился, как много людей в этом поезде знали Пятова. Володя останавливался и разговаривал со знакомыми, шутил, сам охотно смеялся шуткам других, заходил в купе, когда его приглашали, приглашал к себе. Разговоры, как показалось Антону, были, в общем, незначительные, а временами просто банальные. Да, дипломаты действительно умели расспрашивать, не проявляя интереса, и выражать мысли, прибегая к иносказаниям. Пятов поступал так же, как другие: ничего не высказывая определенного, он искусно возвращал собеседников к событиям майских дней, заставляя их невольно вспоминать, как смелое поведение Праги, поддержанное Парижем, Москвой и Лондоном, охладило горячие головы в Берлине.

В эту ночь Антон долго не мог заснуть. Пока их поезд мчался к Нюрнбергу, немецкие дивизии, стянутые к границе Чехословакии, могли обрушить на нее свою мощь. И кто поручится за то, что утром, выйдя из вагона, он, Антон, и его друзья не попадут прямо в лапы гестапо! Ведь не случайно их предупреждал перед отъездом Двинский. Утром, когда поезд подходил к нюрнбергскому вокзалу, Антон прижался щекой к запотевшему от ночного холода оконному стеклу, напряженно всматриваясь в медленно ползущую навстречу платформу. Он ожидал и боялся увидеть вооруженные наряды гестаповцев или эсэсовцев. Но платформа была пуста, и Антон, с облегчением открыв дверь купе, бодро объявил:

— Нюрнберг. Приехали…

Глава тринадцатая

Дипломаты — люди в большинстве своем пожилые, обремененные не только заботами, но и болезнями, — покидали вагоны с усталой медлительностью: беспокойная ночь в поезде сказалась почти на всех. Двигаясь по платформе, они смотрели себе под ноги, изредка раскланиваясь или приветствуя друг друга односложным: «Доброе утро!»

Перед высокой чугунной оградой, закрывавшей выход на вокзал, Антон почти лицом к лицу столкнулся с Гендерсоном, которого сопровождали Рэдфорд и Хэмпсон. И без того худое лицо посла за ночь, казалось, еще более осунулось и побледнело, под глубоко запавшими глазами, словно налитые черной тушью, набрякли припухлости. Рэдфорд удивленно поднял брови, отвечая на поклон Антона, а Хэмпсон хитровато подмигнул: мол, эти старики и не догадываются, как они, молодежь, вчера приятно провели время.

На вокзале дипломатов рассадили по машинам, которые тут же укатили в город, корреспондентам подали большой автобус.

Пока дипломатов представляли рейхсканцлеру, корреспонденты должны были присутствовать при вручении почетных партийных золотых значков «выдающимся представителям германской промышленности». Узкими улицами, поразившими Антона обилием цветов и флагов, корреспондентов доставили к гостинице «Немецкий двор», а затем построили в несколько рядов в просторном вестибюле на нижних ступеньках мраморной лестницы, поднимавшейся плавной спиралью. Чэдуик, оказавшийся рядом с Антоном, сострил: хозяева, видимо, хотят запечатлеть иностранных корреспондентов на коллективной фотографии, чтобы подарить господину Геббельсу или Риббентропу. Соседи засмеялись, но тут же притихли, заметив необычное движение у входа. Казалось, что в просторный вестибюль ворвался буйный ветер, который, распахнув большую, тяжелую дверь, разметал в разные стороны людей, толпившихся у входа, а бравых чиновников заставил замереть на месте. Этот же ветер поднял с диванов и кресел хорошо одетых пожилых и солидных людей. Гордо неся свои седые или полысевшие головы на толстых или морщинистых шеях, охваченных жесткими крахмальными воротничками, они прошли к опустевшему центру вестибюля и выстроились перед входной дверью большим полукругом. Минуту спустя в вестибюль торопливо вошел человек в черном мундире, в высоких сапогах и фуражке с лаковым козырьком и высокой тульей. За ним появились еще два черных мундира и две пары сверкающих сапог, потом — четыре, затем — восемь. Они напоминали черный клин, острие которого направлялось в центр вестибюля — к замершему полукругу солидных мужчин.

— Гиммлер, — прошептал Тихон на ухо Антону.

Стоявший первым в черном мундире выпрямил сутулые плечи, надменно вскинул голову, и Антон увидел под широким козырьком фуражки большеносое лицо с жалкими усиками над маленьким, тонкогубым ртом; глаза прятались за круглыми стеклышками очков. Он, казалось, робел перед людьми, стоявшими полукругом. Вероятно, Гиммлер помнил давние встречи с ними, когда он в своей невзрачной машине, объезжая город за городом, робко стучал в двери контор и богатых вилл, выпрашивая денег для партии, о которой тогда никто не хотел слышать. После «пивного путча» в Мюнхене — этой бесславной попытки захватить власть в Баварии — Гитлера считали конченым человеком. Владелец жалкой птицефермы, Гиммлер терпеливо сносил насмешки и унижения, которые эти «ходячие денежные мешки» добавляли к своим десяти-пятнадцати маркам — пожертвованиям «на спасение Германии от большевизма». Правда, эти богачи уже давно изменили свое отношение к Гитлеру и его партии, и их сейфы не раз открывались, чтобы пополнить партийную кассу: деловые люди хорошо понимали, что деньги — главная пружина как в торговле, так и в политике. Но Гиммлер все еще побаивался их и ненавидел за высокомерие и брезгливое пренебрежение к нему. Став всемогущим жандармом Третьей империи, он не осмеливался и пальцем тронуть кого-либо из них, ощущая незримую власть денег, которая довлела над всеми, кто их не имел.

Гиммлер приподнял было правую руку в нацистском салюте, но, задержав ее на уровне груди, стал торопливо сдергивать перчатку. Зажав перчатку в левой руке, он обошел торжественно-молчаливый строй банкиров и заводчиков. Останавливаясь перед каждым, Гиммлер пожимал протянутую ему руку и, проговорив что-то глухим голосом, прикалывал к лацкану пиджака значок, который подавал ему рослый адъютант. Обойдя весь полукруг, Гиммлер вернулся на свое место, надел перчатку и, оглядев довольные, сияющие лица, вскинул руку:

— Хайль Гитлер!

В ответ не очень дружно, вразнобой прозвучало:

— Хайль! Хайль!..

Круто повернувшись, Гиммлер пошел к двери. Черные мундиры, столпившиеся у входа, расступились, пропустили его и хлынули за ним, быстро убывая, точно лужа, которой открыли сток. Пожилые люди расходились, любуясь, как дети, значками, которые прикололи на их пиджаки пальцы человека, чье имя произносилось во всем мире с ужасом и отвращением.

— Довольны! — проговорил Чэдуик, иронически скривив толстые губы. — Вы посмотрите, как они довольны! Люди, которых они совсем недавно презирали, как наемников, ныне соблаговолили принять их в свои ряды, и они примчались сюда, с гордостью подставили свои груди, чтобы им нацепили этот значок. А теперь вместе с лавочниками и мясниками будут вопить: «Хайль Гитлер!»

— Если Париж стоит мессы, как сказал один честолюбец, то и нынешний Рур стоит этого, — заметил Тихон.

— При чем тут Париж с мессой?

— Рур никогда не процветал так, как ныне, и они хорошо знают, кому обязаны своим благополучием, — пояснил Тихон Зубов. — Их нынешние доходы таковы, что им самим впору Гитлеру золотой памятник ставить, а не значки от него получать.

— Что ж, посоветуйте им, — подсказал Чэдуик.

— А ну их к дьяволу!

Бравые чиновники с нацистскими повязками на рукавах снова посадили корреспондентов в автобус и повезли «лицезреть» встречу фюрера с «товарищами по партии» — участниками партайтага, партийного съезда. Минут через десять автобус пристроился к колонне машин, в которых ехали, как выразился Чэдуик, «главные шишки» Третьей империи. В первой, самой большой и открытой машине стоял сутулый человек в коричневой рубахе, заправленной в черные галифе; на его бледном, обрюзгшем лице выделялись, теперь уже известные всему миру, нависшая над глазом прядь черных волос и маленькие, смахивающие на зубную щетку усики. Держась левой рукой за металлическую штангу над головой шофера, правую руку вытянув перед собой, Гитлер, как артист по вызову публики, поворачивался то вправо, то влево. Запрудившая тротуары толпа, вскинув руки в таком же нацистском салюте, истошно вопила: «Хайль Гитлер!», «Хайль!»

Встреча с участниками партайтага состоялась на окраине Нюрнберга. Нацисты в коричневых рубахах, с черными галстуками и красными нарукавными повязками со свастикой были выстроены в колонны вдоль широкой дороги, по которой двигались машины. Повинуясь невидимой силе, эти колонны вдруг пришли в движение, и десятки тысяч людей стали действовать послушно и четко, как один человек. Они одновременно резко поднимали вытянутую левую ногу до уровня пояса и, блеснув начищенным сапогом, опускали, бухая, затем так же резко вскидывали, блеснув сапогом, правую ногу и так же опускали, громко бухая. Потом снова: левая — правая, левая — правая. Взмах — удар, взмах — удар. И так ряд за рядом, квадрат за квадратом, колонна за колонной. Эти люди одновременно вскидывали в нацистском приветствии правые руки, и тысячи ртов одной могучей глоткой рявкали: «Хайль!» Два шага — и вопль «Хайль!», два удара кованых каблуков об утрамбованную землю — и «Хайль!».

На большом лугу за городом фюрера приветствовали сто тысяч подростков. И они тоже в один голос гаркнули «Хайль!», одновременно вскинули лопаты, беря их, как винтовки, на плечо, повернулись и зашагали, как одно стотысячеголовое чудовище. И сто тысяч лиц представлялись одним лицом, безжизненно-окаменелым, со стиснутыми губами и надменно выпяченным подбородком, лицом, напоминавшим лицо того, кому они хотели подражать и кто сейчас смотрел на них, стоя в своей машине на дороге.

— Это ужасно, — проговорил Фокс, сидевший в автобусе впереди Антона. Он окинул обеспокоенным взглядом стотысячную колонну, шагавшую с жесткой решимостью, и повторил: — Это просто ужасно!

— Что ужасно? — спросил Чэдуик, отрываясь от окна.

— Да все это. Люди отказались от всего человеческого, чтобы стать послушным инструментом одного человека.

— Им вбили в головы, что они сверхчеловеки — лучшие из лучших на земле, — проговорил Тихон.

Солнце, отражаясь в начищенных лопатах, вскинутых на плечи суровых юнцов, дробилось на тысячи солнц и слепило зрителей, ошеломленно смотревших на колонну.

Корреспондентов высадили перед длинной высокой стеной, увенчанной белыми колоннами. Затем бравые чиновники провели их через боковые двери в стене и предложили им разместиться на нижних ступенях широкой и высокой мраморной лестницы. Рядом с корреспондентами стояли дипломаты, которые были привезены сюда раньше. Перед лестницей расстилалось огромное ровное поле, обнесенное с трех сторон высоким земляным, уже заросшим травой валом. Из-за него выглядывали верхушки деревьев, а за дальним гребнем, в котором, подобно пролому, зияли большие ворота, поднимались три колоссальных — в десятиэтажный дом — щита с изображением свастики: три гигантских черных паука, как будто подвешенных к самому небу.

Коричневые шеренги, осененные гигантскими щупальцами свастики, входили в ворота, сворачивали вправо и влево и двигались вдоль вала, выстраиваясь четкими квадратами лицом к мраморной лестнице, на ступеньках которой расположились в должном порядке устроители съезда. Ближе всех к трибуне с распластанным орлом и свастикой, хотя и ниже ее, стояли «имперские фюреры», еще ниже — министры и генералы, потом — иностранные гости и дипломаты с корреспондентами, а на самой нижней ступени — уже немолодые люди в коричневых рубахах, заправленных в брюки, в высоких сапогах и необычных квадратных фуражках, напяленных на глаза и прихваченных ремешками, затянутыми на подбородках, гауляйтеры — областные руководители, опора режима на местах.

Пронзительно запел горн, коричневые людские квадраты замерли, потом, повинуясь резкой, лающей команде, мгновенно, как один человек, повернулись: те, что стояли слева, — налево, а стоявшие с правой стороны — направо. И оказались лицом к лицу. Их разделял широкий, усыпанный битым кирпичом проход, как красная ковровая дорожка, ведущая от ворот к лестнице. В воротах появился человек. Он шел посредине прохода, вытянув перед собой правую руку, и почти миллионная толпа вскинула вытянутые правые руки и заорала восторженно и самозабвенно: «Хайль Гитлер! Хайль! Хайль!..» Гауляйтеры, генералы, министры и «имперские фюреры» держали вытянутыми руки все то время, пока человек — теперь уже были видны черная прядь волос, нависшая над глазом, и усики — шел по длинному коридору, нацеленному на трибуну. Сопровождаемый восторженным ревом Гитлер поднялся по лестнице и, достигнув трибуны, повернулся лицом к полю. И тысячи рук вновь взметнулись над коричневыми шеренгами, и тысячи глоток завопили с новой силой: «Хайль Гитлер! Хайль!»

Высокий крепкоплечий человек с острыми скулами и необыкновенно мохнатыми бровями, под которыми прятались маленькие, зло сверкавшие глазки, подошел к микрофонам, поднявшим свои змеиные головы над барьером трибуны.

— Гесс, заместитель Гитлера по партии, — сказал Антону Тихон Зубов. — Был его секретарем, писал под его диктовку «Майн кампф», был лакеем, шофером, охранником, сейчас — вроде управделами партии. Туп и упрям, но по-собачьи предан хозяину.

Бесцветно, монотонно Гесс произнес короткую речь, восхвалявшую фюрера, и предоставил слово «имперскому фюреру пропаганды».

Маленький черноволосый человечек, припадая на одну ногу и оттого становясь то выше, то ниже ростом, подошел к микрофонам. На его худом, морщинистом и большеротом лице резко выделялись черные глаза, в которых, как у многих людей, пораженных тяжелым недугом или уродством, застыла ненависть и обида на судьбу. Это был Геббельс.

Он заговорил отрывисто, крикливо, хотя кричать не было необходимости: громкоговорители усиливали голос. Вознеся хвалу Гитлеру и национал-социализму, возродившему «истинно германский дух», оратор под восторженные крики толпы «Хайль! Зиг хайль!» обрушился с саркастической, злобной, а то и просто с грубой и даже грязной руганью на внутренних и внешних врагов Третьей империи и в первую голову на Чехословакию, ставшую якобы послушным орудием большевистских козней и заговоров Москвы против Европы.

Гитлер слушал речь Геббельса, то одобрительно улыбаясь, то мрачнея и жестко стискивая большой рот. И лица министров, генералов и гауляйтеров тоже то расплывались в улыбках, то мрачнели. Когда Гитлер по давней своей привычке опускал руки, переплетая пальцы на животе, все следовали его примеру. Временами фюрер принимался нервно грызть ногти, его окружение переняло и эту привычку: ведь подражание — наиболее наглядное проявление преданности!

Сразу же после длинной речи Геббельса корреспондентам предложили вернуться в город: «фюрер пропаганды» заботился о том, чтобы представители прессы могли как можно быстрее передать информацию о его выступлении в редакции своих газет и телеграфных агентств. Составив и отправив телеграммы, корреспонденты разбрелись по городу. Антон и Тихон Зубов попытались найти Володю, но не нашли: дипломатов увезли на прием. Друзья погуляли по улицам, увешанным флагами, поужинали в шумной и дымной харчевне и к ночи вернулись на вокзал, к своему вагону. Возле него они застали Пятова, де Шессена и Чэдуика. Все трое смотрели в черное звездное небо.

— Судя по звездам, — произнес американец, — завтра будет ясный день.

— Трудно предугадать, — отозвался де Шессен. — Сегодня на приеме наш посол сказал Гитлеру, что барометр предсказывает скорое ухудшение погоды. Посол, естественно, намекал на обстановку в Европе. Гитлер сначала, не поняв намека, согласно наклонил голову, потом, догадавшись, тупо уставился в лицо мосье Франсуа-Понсе своими неподвижными глазами и резко бросил: «Метеорологи часто ошибаются!»

Чэдуик, хвастаясь своей осведомленностью, сказал, что перед вечером Гитлер собирал руководителей вооруженных сил и совещался с ними до самого приема. И, по мнению нейтральных дипломатов — а у многих из них зоркие глаза и чуткие уши, — военные участники совещания не случайно опоздали на прием, а начальник штаба сухопутных сил вообще не явился.

— И какой же вывод делают нейтральные дипломаты? — спросил Пятов бесстрастно.

— Вывод? — переспросил Чэдуик, не отрывая взгляда от ночного неба. — Они думают, что военные получили какой-то срочный и важный приказ.

— Приказ о нападении на Чехословакию? — взволнованно подсказал Антон: он еще не умел разыгрывать равнодушие. — Неужели они сделают это раньше, чем мы уедем отсюда?

— Маловероятно, — ответил де Шессен. — Это могло бы сорвать нюрнбергское представление, а к нему так усердно и долго готовились. Гитлер не упустит возможности изложить перед всем миром свои условия решения чехословацкой проблемы.

— Не судетской, а чехословацкой проблемы? — спросил Пятов, перестав смотреть в небо.

— Теперь, конечно, чехословацкой проблемы, — подтвердил де Шессен. — Вы обратили внимание, что Геббельс рисовал Чехословакию как главную угрозу миру в Европе?

— Едва ли найдутся дураки, которые поверят, что Чехословакия угрожает миру в Европе, — заметил Антон.

— Дураков, может быть, и не найдется, — отозвался из-за его спины Фокс. Он подошел так тихо, что они не заметили. — Дураков, может быть, не найдется, — повторил он, вступая в их кружок, — но умники, безусловно, подхватят слова Геббельса, что Чехословакия — это советский форпост в Европе и потому опасна для нее.

— Между прочим, — повернулся де Шессен к англичанину, — ваш посол проявил сегодня прямо-таки лихорадочную активность.

— Да, там, на лестнице «партайгеленде», он дважды разговаривал с Герингом, — подхватил «всевидящий» Чэдуик, — а Геринг тут же подошел к Гитлеру и, поговорив с ним, вновь обратился к Гендерсону, ухмыляясь при этом с таким самодовольством, будто перехитрил самого дьявола.

— И не только там, — вмешался в разговор Пятов. — На приеме английский посол разговаривал с Герингом и Геббельсом, дважды беседовал с Риббентропом, а с Вайцзеккером — правой рукой Риббентропа — несколько раз. В этот вечер Гендерсон сильно смахивал на сплетника. Интересно бы знать, о чем это он болтал?

— Не знаю, — ответил Фокс. — Гендерсон не жалует корреспондентов, а меня особенно.

Антон чуть было не заикнулся о «приманке», которую, по словам Хэмпсона, привез английский посол Гитлеру, но вовремя удержался: коль Володя умолчал о ней, значит, говорить не следовало. Провожая друга к его вагону — дипломаты, как и корреспонденты, ночевали в поезде, — Антон спросил Володю, выполнил ли Хэмпсон свое вчерашнее обещание, и Володя, перестав казаться равнодушным, раздраженно ответил:

— Нет! Пока нет…

На другой день почти все повторилось: после того как дипломатам показали замок «карандашного короля» Фабера, а корреспондентам — гигантский концертный зал, который достраивался в Байрейте и был предназначен для исполнения симфоний и опер музыкального кумира Гитлера — Рихарда Вагнера, Антон и Тихон Зубов встретились с Володей Пятовым на лестнице «партайгеленде». Огромное поле снова было занято геометрически точными коричневыми квадратами, снова на ступеньках лестницы стояли те же гауляйтеры, генералы, министры и «имперские фюреры», и снова Гитлер то опускал сцепленные пальцы на живот, то грыз ногти.

Трибуну занял грузный толстяк в белом мундире — Геринг. На его круглом лице с большим, жирным и отвисшим подбородком курьезно выглядел прямой носик. Такие лица Антон частенько видел у комических, актеров и клоунов, поэтому сейчас, глядя на толстяка, невольно ожидал от него какой-нибудь смешной выходки. Но когда тот вскидывал голову, тяжелая нижняя челюсть выдавала в нем человека жестокого характера и жестокой воли. Антон уже знал, что после поражения немцев в прошлой войне Геринг примкнул к Гитлеру, участвовал в «пивном путче», был ранен и, спасаясь от ареста, бежал из Германии. Тяжелое нервное расстройство привело его в шведскую психиатрическую больницу, где он и провел несколько лет. Геринг панически боялся людей, врачам, лечившим его, злобно твердил: «Я ненавижу человечество! Я ненавижу человечество!» Шведские помещики, всегда питавшие слабость к немецким военным, приютили его после больницы, и тогда-то Геринг проявил присущую ему расчетливость и ловкость, сумев покорить сердце молоденькой шведки и завоевать расположение ее богатых родственников. По словам Чэдуика, «добродушный толстяк», каким в Германии рисовали Геринга, был хитрым и опасным интриганом, бессовестным обманщиком как в больших государственных делах, так и в мелких делишках — в картежной игре, например.

Геринг оглядел поле, коричневое от рубашек нацистов, и самодовольно улыбнулся, но тут же погасил улыбку: она была неуместной, несовместимой с тем, что он намеревался сказать. Он также начал с восхвалений фюрера, затем стал угрожать «врагам Германской империи, которые мешают ей разорвать несправедливые, позорные, унизительные цепи Версаля». Геринг обещал «не забыть» тех, кто обвиняет Германию в военных замыслах, которых у нее не было и нет. Нарушителями спокойствия и мира в Европе являются чехи и русские, русские и чехи.

— Ничтожный сегмент Европы создает невыносимые трудности всей человеческой расе! — крикнул он, потрясая большим кулаком. — А за спиной чехов стоит Москва, большевистская Россия — самый опасный враг Европы! Смертельный враг, которого надо смести с нашей дороги, отбросить в дикие степи и снега Сибири!

Антон, вздрогнувший при последних словах, почувствовал холодок в сердце, когда миллионоголосое чудовище засвистело, заревело и стало выкрикивать злобные ругательства. Он обеспокоенно оглянулся на соседей: как реагируют они? Тихон насмешливо скривил губы и прищурил глаза, посматривая на возбужденную, орущую орду. Чэдуик, развернув большой блокнот, с которым не расставался, записывал. Фокс также писал что-то в своей синей книжечке. Антон поспешил найти среди дипломатов лицо Пятова: оно было бесстрастным. Видимо, Тихон Зубов и Володя Пятов привыкли к таким выпадам и выкрикам, хотя Антону это показалось странным: разве можно привыкнуть, когда поносят твою Родину?

В жизни Антона не было более тягостных дней, чем дни, проведенные в Нюрнберге. То, что развертывалось перед его глазами, потрясало, угнетало, вызывало возмущение. С утра до поздней ночи по улицам и дорогам, лугам и пустырям маршировали колонны здоровых, сильных, покорно-послушных людей, спаянных преданностью одному человеку, объединенных жгучей ненавистью, охваченных одним желанием сокрушить тех, кто осмелится стать им на пути. Вечером они стягивались к городу, и колонна за колонной вливались в его затемненные каменные коридоры. Впереди колонны двигался огненный квадрат: каждый человек, марширующий в его шеренге, нес, подняв над головой, факел. Факелы несли все правофланговые и левофланговые, создавая таким образом огненную кайму, резко очерчивающую контуры идущих колонн. Новый пылающий квадрат — новая колонна с несколькими квадратами, охваченными огненной каймой. И над городом гремела яростная песня с припевом-угрозой:

Сегодня нам принадлежит Германия,

А завтра — весь мир!..

Дипломаты и корреспонденты, оставленные бравыми чиновниками без присмотра, затерялись в толпе, глазевшей на факельное шествие, и Антону удалось подойти к Хэмпсону. Англичанин смотрел на марширующую колонну не отрывая глаз.

— Какая точность, какая спаянность, — сказал он Антону. — И какая сила!

— Сила? — переспросил Антон, не расслышав.

— Да, сила, — повторил Хэмпсон громче. — Страшная сила. Повинуясь фюреру, они в несколько месяцев разгромили, превратили в прах своих внутренних противников, и сэр Невиль убежден, что им потребуется всего лишь несколько лет, чтобы разгромить своих внешних противников, превратить их тоже в прах.

— Мистер Гендерсон, кажется, боится их?

— А кто их не боится? — ответил Хэмпсон вопросом. — Сэр Невиль говорит, что готов дать многое, чтобы они не стали нашими противниками.

— Он хочет откупиться от них?

— Откупиться? — повторил Хэмпсон недовольно, будто грубое слово «рэнсом» — «выкуп», связанное обычно с шантажом, кражей гангстерами детей в Америке, было неуместно в разговоре дипломатов.

— Конечно, откупиться, — еще жестче повторил Антон. — Заплатить выкуп за то, чтобы не трогали Англию, ее интересы.

— Сэр Невиль говорит, что Англии не придется жертвовать многим, чтобы помешать немцам стать нашими врагами.

— Но они уже враги, — сказал Антон, показывая на марширующую, обрамленную факелами колонну. — Они уже враги! — повторил он, не скрывая ненависти к этим вымуштрованным здоровякам, которые ладно вышагивали, ладно пели, привычно выкрикивали «Зиг хайль!». — Они не остановятся, пока не захватят наши и ваши земли.

— Они не хотят захватывать Англию, — возразил Хэмпсон.

— Год назад они говорили, что не хотят захватывать Австрию, — напомнил Антон, — а где она теперь? Шесть месяцев назад они говорили, что у них нет никаких претензий к Чехословакии, а что они делают сейчас? Вы же слышали их речи? Слышали?

— Слышал, — подтвердил Хэмпсон. — Это, конечно, нечестно и возмутительно, но сэр Невиль верит, что Гитлер хочет только собрать всех немцев в единой Германии.

— Он хочет собрать их в единой Германии вместе с землями, на которых немцы расселились, — уже раздражаясь, проговорил Антон. — А ведь немцы есть не только в Чехословакии, они есть почти во всех странах — у нас, во Франции, в Соединенных Штатах, в Дании, Голландии, Югославии, да и в Англии тоже.

— У нас немцев мало.

— Но в тех английских колониях, которые до войны принадлежали Германии, их значительно больше. Они добиваются возвращения этих колоний так же яростно, как воссоединения всех немцев в единой Германии.

— Сэр Невиль верит, что и об этом можно договориться.

— Вашему послу хочется договориться, потому что по своим убеждениям он близок к нацистам и хочет угодить им. Дипломаты в Берлине говорят, что Гендерсон не посол английского короля в Германии, а, наоборот, посол Гитлера при английском дворе.

В глазах англичанина мелькнули недовольство и отчужденность.

— Мало ли что говорят, — произнес он укоризненно. — Сэр Невиль с детских лет привязан к Германии — няней у него была немка, учился он в немецком университете, жил в этой стране, в молодости, а молодые привязанности сохраняются на всю жизнь, но он представляет здесь Англию, и только Англию.

— Какую Англию, Хью?

— Как какую? Нашу старую, добрую Англию, как говорят англичане. Разве на земле есть еще какая-нибудь Англия?

— Нет, другой Англии нет, — ответил Антон. — Но еще Дизраэли говорил, что Англия состоит из двух наций — из нации богачей и нации бедных, а интересы богатых и бедных не совпадают, что известно не только социалистам, к которым вы когда-то принадлежали, но и…

— Почему «когда-то принадлежал»? — перебил его Хэмпсон. — Я был социалистом по убеждению и остался им. Наш посол в Москве не называл меня иначе как только «этот молодой социалист» или просто «наш социалист». Своих убеждений при перемене должностей я не меняю.

— Что ж, это хорошо, — проговорил Антон, ободренный неожиданным признанием. — Это очень хорошо, что вы не изменили своих убеждений и мне не надо доказывать вам, чьи интересы — богатых или бедных — представляет ваш посол…

— Это примитивно, мистер Карзанов, — осуждающе произнес Хэмпсон. — Вы, как и мой друг Фил Бест, делите человечество на богатых и бедных и во всем видите только борьбу между ними. Я никогда не соглашался с Филом, не соглашусь и с вами.

— А для кого лучше беззаконие сверху, чем беспорядок снизу? Для простого народа или для богатой верхушки?

— Наивный вопрос! — насмешливо воскликнул Хэмпсон. — Это и ребенку ясно, что беззаконие сверху — это беззаконие против народа.

— Но Гендерсон сочувствует нацистам именно потому, что, как вы сказали однажды, считает «беззаконие сверху лучше беспорядка снизу». Говорил он это?

— Говорил.

— Восхваляя нацистов за «беззаконие сверху», посол выражал чувства и мысли вашей верхушки?

— Он выражал свои личные мысли и чувства.

— Но эти личные мысли и чувства совпадают с мыслями и чувствами вашей богатой верхушки?

— Совпадают.

— Простите за нескромный вопрос, Хью… А с вашими чувствами и мыслями они совпадают?

— Лишний и ненужный вопрос, — сердито отрезал Хэмпсон, взглянув на Антона с явным раздражением: какого, мол, дьявола пристал?

— Нет, вопрос вовсе не лишний, — сказал Антон и, взяв Хэмпсона под руку, притянул к себе. — Вы же не хотите, чтобы нацисты установили свое «беззаконие сверху» во всей Европе?

— В Англии им это не удастся. Им пришлось бы убить, по крайней мере, каждого второго англичанина.

— Они убили сотни тысяч своих противников в Германии, — напомнил Антон. — И ваша готовность умереть не остановит их.

— Не пугайте. Мы не из трусливых.

— Я не хочу пугать. Я только хочу сказать, что одной готовности умереть недостаточно, чтобы помешать им.

Хэмпсон оглянулся по сторонам, словно искал поддержку, порываясь даже уйти, но Антон крепко держал его руку, и в конце концов молодой англичанин согласился, что Карзанов прав: мало возмущаться, надо действовать. Мир в Европе висит на волоске, и сохранить его могут только совместные усилия людей, которые не хотят войны. Пусть эти усилия будут подобны отдельным кирпичам, из которых воздвигаются стены, что могут стать барьером на пути поджигателей. Никто не имеет права спать спокойно, не внеся своего, пусть самого маленького, вклада в создание этого барьера.

Хотя, прощаясь с Антоном, Хэмпсон иронически заметил, что принял русского друга за дипломата, а тот «оказался проповедником», он все же пожал ему руку крепко и многозначительно.

Взволнованный и обрадованный Антон, вернувшись в тот вечер к поезду, зашел в купе Пятова, чтобы рассказать ему о разговоре с Хэмпсоном, но застал там чем-то взволнованного де Шессена и промолчал. А наутро дипломатов рано увезли в Ансбах, где в старом средневековом «бурге» — в этой гористой части Германии почти каждая вершины горы или холма была увенчана «бургом», замком, — для них устраивалось какое-то представление с обедом и ужином. Вернулись они поздно, и Антон встретил Володю лишь на другой день на той же лестнице. Услышав имя англичанина, Володя Пятов нахмурился и, прервав восторженный рассказ Антона, сухо сообщил, что Хэмпсон утром улетел в Лондон на специальном самолете, предоставленном английскому послу Герингом.

— Зачем? — спросил Антон.

— Хотел бы я знать зачем!

— Но ведь весь вчерашний день, как мне сказали, вы провели вместе в Ансбахе. Неужели он даже не намекнул тебе, что его посылают в Лондон? — Антон не мог скрыть своего удивления.

— Нет.

— Вот черт! И о «приманке» тоже ничего не сказал?

— Сказал, но поздно.

— Как это — сказал, но поздно?

— Рассказал, когда я уже знал от Свенсона, — пояснил Володя Пятов, — что Гендерсон привез Гитлеру предложение начать прямые двусторонние переговоры между Лондоном и Берлином по судетскому вопросу.

— Это и есть «приманка»?

— Да, это и есть «приманка». Гитлер, как говорит Свенсон, клюнул на нее, и все беседы Гендерсона с Герингом и Риббентропом велись вокруг предстоящих переговоров. Причем англичане это держат в секрете даже от своих союзников. И мне, грешному, пришлось намекнуть де Шессену на то, что замышляют их английские друзья.

— Ты передал французу этот секрет?

— Да. А что?

— Мне сказали, что дипломаты должны хранить не только свои, но и чужие секреты.

— Правильно сказали, — многозначительно заметил Володя. — Свои секреты берегут всегда, чужие — только тогда, когда это выгодно. А какая нам выгода беречь этот секрет? Пусть французы знают, что делают союзники за их спиной. Де Шессен, узнав об этом, побелел от злости и начал ругаться: «Вот лицемеры! Вот обманщики! Вот предатели!» И тут же побежал к своему послу, который, как мне сказал потом де Шессен, был просто взбешен.

— А ведь они в самом деле лицемеры и обманщики, — заметил Антон, думая о Хэмпсоне и вспоминая свою горячность, с которой убеждал англичанина. Вся неотразимость его доводов, по всей видимости, пропала даром: Хэмпсон слушал его, кивал головой, соглашался, а мысленно готовился к полету в Лондон с поручением посла. Вот уж подлинный сын коварного Альбиона!

Рассуждения Антона были прерваны: Пятова позвали к дипломатам. Почти тут же в воротах появился Гитлер. И все повторилось как прежде. Вытянув правую руку, он шел по широкому и длинному проходу. Стоявшие с каменным безмолвием и неподвижностью шеренги нацистов, мгновенно повернувшись к нему лицом, завопили «Хайль!». Этот лающий крик не смолкал все время, пока Гитлер поднимался по лестнице и занял место на трибуне.

Антон хорошо видел и черную прядь волос, свисавшую на глаз, и длинный, с широкими ноздрями нос, и большой рот, который временами сжимался жестко и властно. Разглядывая Гитлера, Антон вспомнил все, что слышал о нем от своих друзей, от Чэдуика и Фокса, которые знали о Гитлере много такого, чего не встретишь в газетах. Малообразованный и малокультурный, слишком бездарный, чтобы овладеть каким-нибудь ремеслом или профессией, Гитлер возомнил себя избранником судьбы, призванным вывести на дорогу завоеваний чужой и чуждый ему германский народ. Уверовав в то, что народ — это стадо, которое гонят кнутом, он успешно применял силу, науськивая откормленных, злобных овчарок на тех, кто сопротивлялся или отбивался от стада, и награждая послушных. Его единственной способностью был собачий нюх на чужие пороки, и он умело использовал эти пороки.

Свою речь Гитлер обычно начинал вяло, словно в полусне, но потом, постепенно «разогреваясь» от собственных слов, он набирал полную силу голоса, которым владел, как артист, умело, в нужных местах снижая до хриплого шепота или поднимая до визга. Он и теперь рисовался перед этой миллионной толпой, как артист, уверенный во всеобщем внимании. Влюбленный в себя, он не жалел красок, чтобы разрисовать свои «таланты», свою роль, свои заслуги перед германским народом. Он назвал себя «барабанщиком новой эры», «самым стойким борцом», «самым сильным и дальновидным вождем» германской нации и «самым умным политиком», которого никому не перехитрить. Он не стеснялся в выражениях, восхваляя себя и понося своих противников. Он вдохновенно и в то же время расчетливо переплетал хлестаковское хвастовство с чудовищной ложью, сентиментальное сюсюканье с грубой и грязной бранью. Стараясь вызвать жалость к «обижаемым» в Чехословакии немцам и ненависть к чехам, Гитлер описывал якобы совершаемые ими «жестокости» с такими страшными подробностями, которые потрясали не только этих, уже возбужденных, слушателей на поле, но даже и иностранцев, стоявших на мраморной лестнице. И когда в своей ярости против чехов оратор дошел до исступления, такое же исступление охватило и коричневую орду. Она орала, выкрикивала проклятия, вздымала кулики.

Беспощадное в своей нечеловеческой ярости, выдрессированное чудовище слепо повиновалось злой воле жестоких, хитрых и психически неуравновешенных людей, освободивших себя и своих последователей от каких бы то ни было сдерживающих правовых или моральных норм. То, что разыгрывалось здесь, на поле «партайгеленде», произвело гнетущее впечатление не только на такого новичка, как Антон, но и на тех, кто уже бывал в Нюрнберге. Слово «шоу» — «спектакль», которое не раз произносили дипломаты и корреспонденты, обсуждая предстоящее нюрнбергское сборище, — исчезло из их лексикона: у них на глазах разыгрывался не спектакль, а пролог к настоящей войне.

— Без ненависти, как и без оружия, воевать нельзя, — заметил Фокс и, показав на разъяренную коричневую толпу, выкрикивающую ругательства и угрозы, добавил: — А ненавистью их уже вооружили в избытке.

Чэдуик, обычно любивший подтрунивать над англичанином, на этот раз подавленно согласился с ним. Всматриваясь в искаженные злобой лица коричневорубашечников, он с горечью заметил:

— Такие лица бывают только у пьяных бандитов, охваченных желанием убить свою жертву, убить во что бы то ни стало. Или искалечить на всю жизнь…

И, вглядевшись внимательнее в первые шеренги стоявших на поле людей, а затем переведя взгляд на гауляйтеров, на министров и, наконец, на Гитлера, Антон поразился общему для всех них зверскому выражению глаз, орущих ртов, этой дикой страсти калечить, убивать. Лишь теперь фашизм, который был для него просто ругательным словом, предстал перед ним в своем истинном страшном обличье. Антон увидел лицо жестокого врага рядом, вплотную, как однажды в детстве увидел бандита, который пытался влезть ранним утром в открытое окно карзановской избы. На всю жизнь запомнилось это обросшее щетиной, искаженное злобой лицо человека, сверкнувший в его руке нож. Антон тогда в ужасе закричал и разбудил отца, мать, соседей. Бандита схватили, обезоружили, но жуткое воспоминание преследовало потом Антона многие годы. И сейчас, увидев лица нацистов, Антону хотелось закричать. Закричать с такой силой, чтобы всполошить всех людей и заставить их схватить и связать это страшное чудовище! Но закричать он не мог. Он должен был действовать! Непременно что-то сделать, чтобы помочь обуздать, обезвредить чудовище, обезумевшее от ненависти и жажды крови. С этой решимостью Антон вернулся на вокзал.

Вечером Гитлер отбыл специальным поездом из Нюрнберга, но не на север, как предполагалось, в Берлин, а на юг, в Мюнхен. Опасаясь заговоров и покушений, Гитлер никогда заранее не объявлял о планах своих поездок, а уже известные планы менял в самый последний момент: он больше доверял своей «интуиции» и хитрости, чем многочисленной охране.

Часом позже «зондершнельцуг», доставивший дипломатов и корреспондентов в Нюрнберг, двинулся в Берлин.

Глава четырнадцатая

Лишь в Берлине Тихон Зубов, Володя Пятов и Антон оказались наконец без назойливой «опеки» бравых чиновников с нацистскими повязками и избавились от настороженно-наблюдательных глаз Бауэра. Друзья прошли гулким вокзалом на площадь, где их поджидал тот же полпредский шофер Сидоренко, который привез Антона и Володю сюда шесть дней назад. Он помог им уложить чемоданы в багажник и, сев к рулю, повернулся к Пятову:

— Куда поедем? В полпредство? Или по домам?

— В полпредство, — сказал Володя и лишь после этого оглянулся на друзей: дескать, не так ли?

— А может, сначала по домам? — предложил Тихон Зубов. — Отдохнем немного и перекусим. Осточертели мне сосиски с зауэркраут-капустой и пивом.

— Нет, сначала в полпредство, — повторил Володя Пятов. — Доложим Григорию Борисовичу, а потом можно и по домам.

— Не думаю, что Двинский очень обрадуется тому, что мы доложим, — заметил Тихон, глядя в светлый, подстриженный по немецкой моде затылок Володи.

— Обрадуется или не обрадуется, а доложить все равно надо, — отозвался тот, не поворачивая головы. — И чем скорее, тем лучше.

— Ну, как хочешь, — уступил Тихон, но добавил: — По-моему, с такими новостями лучше не спешить.

Пятов промолчал, и Сидоренко повел машину в сторону Аллеи побед — к полпредству.

Унылое берлинское утро с серым, как задымленная стеклянная крыша вокзала, небом и холодным ветром, гнавшим по мостовой пыль и жухлые листья, угнетало, вызывая в сердце Антона тоску и желание поскорее убраться отсюда. После Нюрнберга все представлялось ему беспросветным, и искра надежды на скорые перемены, зароненная Юргеном Риттер-Куртицем, почти совсем погасла. Двинский был прав: германские генералы не поднимут руку на Гитлера. Еще одно подтверждение этому Антон получил только вчера на нюрнбергском вокзале, куда корреспондентов, как и дипломатов, доставили для проводов Гитлера. Пока человек с клоунскими усиками прощался со своими приспешниками, военные, стоявшие на платформе ровной шеренгой, пожирали его глазами с усердием вымуштрованных солдат. Стиснув тонкие губы и выпятив подбородки, генералы повертывали головы в ту сторону, куда направлялся Гитлер. Надменные, заносчивые, чопорные дворяне в военных мундирах, вызывавших трепет у немецкого бюргера, выказывали «богемскому ефрейтору» преданность, присущую наемникам или лакеям.

— Можете вы поверить, что эти люди способны оказать ему сопротивление? — спросил тогда стоявший рядом Чэдуик, заставив Антона вздрогнуть: неужели «всезнающий» американец способен угадывать чужие мысли? Но тот обращался не к нему, а к Фоксу.

— А разве тут говорят о сопротивлении? — ответил вопросом Фокс.

— Тут я не слышал, — сказал Чэдуик. — Но в Англии и у нас, в Америке, любят порассуждать или помечтать об этом. А после майских событий даже писали о намерении военных избавиться от Гитлера.

Фокс поправил очки и пристально оглядел военных.

— Нет, они непохожи на бунтарей, — твердо сказал он, словно сделал открытие. — Эти не осмелятся ослушаться Гитлера, что бы он ни приказал. Вы только посмотрите, как они подобострастны. Вы только посмотрите…

Окаменело замершие, будто манекены, генералы ожили, когда Гитлер приблизился к их шеренге. Каждый из них делал шаг вперед, хватал протянутую Гитлером руку, пожимал ее, отступал на прежнее место и, щелкая каблуками, отвечал на нацистский салют фюрера нацистским салютом. Они вели себя точно так же, как гауляйтеры и «имперские фюреры», и только форма отличала их.

Антон смотрел на берлинские улицы, полные кипучей трудовой жизни: на бегущие машины, трамваи, на спешивших людей, отметил промчавшийся через улицу, на уровне второго этажа, поезд городской железной дороги, но мысли Антона были далеки от всего этого. Как и Тихон Зубов, он считал, что советник не обрадуется их новостям из Нюрнберга. Речи, которые они слышали, передавались по радио, парады и шествия, которые видели, подробно описывались в газетах. Только в отличие от тех, кто лишь слушал радио и читал газеты, они видели своими глазами страшное миллионоголовое чудовище и почувствовали, насколько оно опасно.

В полном молчании доехали друзья до полпредства, миновали «шупо», козырнувших Пятову, и гестаповцев, осмотревших всех внимательно и холодно, и вошли в здание. Спросив дежурного, у себя ли советник, Володя Пятов, Антон и Тихон Зубов прошли по знакомому коридору к знакомой высокой двери. Двинский, вероятно собравшийся куда-то ехать, выглядел особенно «по-банкирски»: дорогой серый костюм, крахмальный стоячий воротничок, золотая цепочка, соединяющая два жилетных кармана, и поблескивающие, словно начищенные по торжественному случаю, перстни на коротких пальцах. И даже поднялся он из-за своего резного стола «по-банкирски» — медленно, тяжело, нехотя. Выждав, когда молодые люди усядутся на полукруглый диван у низкого столика, советник опустился в кресло напротив.

— Ну, рассказывайте.

— Да нечего особенно рассказывать, Григорий Борисович, — начал Пятов. — Речи вы, наверно, читали, угрозы, с которыми обращались по адресу чехов и нашему адресу, знаете. Ультиматума, о котором так много говорили, Гитлер не предъявил, и Мишник сказал мне прошлой ночью, что это заслуга англичан, посла Гендерсона. Рэдфорд намекнул Мишнику, что посол будто бы удержал Гитлера от шага, который мог сделать войну неизбежной.

Двинский поднял густые брови, и в его усталых глазах промелькнуло не то удивление, не то недоверие.

— Чем же он удержал Гитлера?

— Гендерсон упросил Геринга — он же хвастает своей близостью к нему — отговорить Гитлера от ультиматума, а за это английский посол обещал от имени своего правительства добиться, чтобы Гитлер получил все, что хочет, не прибегая к военным действиям.

— Если это так, — сказал Двинский с явным осуждением, — то Гендерсон взял на себя слишком много: не все, что хочет Гитлер, находится в пределах возможностей господина английского посла или даже его правительства. Что вы еще увидели и узнали в Нюрнберге?

Тихон Зубов и Антон взглянули на Володю Пятова, как бы предоставляя ему вести разговор с советником.

— То, что мы увидели, можно определить несколькими словами, — ответил Пятов, — огромный предвоенный митинг в сочетании с огромным предвоенным парадом, с обычной истерией, помпой и размахом. Иногда казалось, что все — ораторы, «участники съезда», гости — сошли с ума от ожесточения и злобы, очумели от ненависти и жажды убийств. Я видел разные их сборища, но это было самым жутким и отвратительным.

— Зачем они потащили в Нюрнберг дипкорпус, свезли почти со всего света столько гостей, редакторов газет, писателей, журналистов? — спросил советник.

— Я думаю, чтобы показать, точнее, продемонстрировать силу «третьего рейха», — ответил Володя Пятов. — И показали…

— А что думают об этом дипломаты? — перебил Володю Двинский. — Говорили с ними?

— Да, конечно. Почти все убеждены, что их привезли именно затем, чтобы продемонстрировать эту силу.

— И что же?

— Одни изумлены, другие растерянны, третьи напуганы. И в телеграммах своим правительствам они, наверно, изобразят эту силу так, как хочется Берлину, — могучей, неодолимой, всесокрушающей.

Усталое лицо советника стало еще более усталым, резче обозначились мешки под глазами, и он прикасался к ним кончиками пальцев легко и осторожно, точно смахивал прилипшие к коже соринки.

— Хотят, чтобы перед ним капитулировали, даже не пытаясь оказать сопротивление, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая. И, взглянув на притихших своих молодых собеседников, повысил голос и произнес строго и резко: — Они захватили Германию, запугав правящую верхушку «красной опасностью». А потом получили благословение Запада на воссоздание военной промышленности и огромной армии, запугав Англию, Францию и Америку «советской», или «большевистской, угрозой». Теперь же хотят запугать своей силой весь мир и заставить его сдаться без боя.

— И они, кажется, добились своего, — сказал Антон, на которого советник смотрел так, словно обращался только к нему. — По крайней мере, в отношении Англии. Из разговора с Хэмпсоном у меня сложилось впечатление, что Гендерсон настолько напуган германской мощью, что готов дорого заплатить, лишь бы немцы не стали врагами Англии.

— Гендерсона не надо пугать германской мощью, — сказал Двинский с презрительной усмешкой. — Его готовность любой ценой добиться дружбы с Берлином давно известна.

Советник, вероятно, спешил. Щелкнув крышкой, он взглянул на свои золотые часы, спрятал их в карман жилета и поднял усталые глаза на Пятова.

— А, кстати, с этим молодым англичанином вышло что-нибудь?

— С ним лишь установлены более или менее дружественные отношения, — ответил Володя смущенно, — но они пока мало что дали. В разговоре с Карзановым Хэмпсон выразил готовность помогать тем, кто стремится помешать Гитлеру развязать войну, но улетел в Лондон с каким-то важным поручением посла, даже не сказав нам, что улетает.

Двинский с укором оглядел друзей, нахмурился, но ничего не сказал. Снова посмотрев на часы, он поднялся, встали и молодые люди. Двинский попросил их подробно записать все важные разговоры, а также наблюдения и сегодня же к вечеру представить ему письменный доклад. Затем, обращаясь к Пятову, распорядился, чтобы тот нашел приятелям место для работы, снабдил их бумагой и всем необходимым и не выпускал из полпредства, пока не напишут то, что нужно. Тихон попросил отпустить его домой: ему было необходимо связаться с Москвой и передать корреспонденцию.

Антон и Володя занялись составлением письменного доклада. Дело это оказалось трудным, и они просидели почти до самого вечера. Двинский, прочитав доклад, нашел его в одних местах растянутым, в других — неполным, и им пришлось снова писать и переписывать. Вернулся Антон в отель «Наследный принц» совсем поздно и лег спать, тут же крепко уснув.

Наутро, выспавшийся и отдохнувший, он спустился в «шпайзециммер» и остановился у двери, не веря своим глазам: за столом, где до отъезда в Нюрнберг он обычно завтракал с Еленой, сидела… она. Склонив над чашкой голову, Елена помешивала ложечкой кофе, и ее золотисто-каштановые волосы блестели, словно светились в лучах солнца, падавших через окно.

— Вы… Вы не уехали? — спросил Антон, подойдя к ней.

Елена подняла голову и посмотрела на него обрадованными, сияющими глазами, ничего не ответив.

— Вы же должны были уехать, — проговорил он, опускаясь на стул напротив. — Почему вы не уехали?

Елена продолжала молча улыбаться. Она умела выразительно молчать: молчание, как заметила она однажды, разжигает любопытство и повышает интерес к человеку.

— Ведь советник Двинский распорядился, чтобы консул помог вам отправиться в Лондон, а вы все еще здесь.

— Вам очень хочется, чтобы я уехала? — спросила она, перестав улыбаться. — Разве я сильно вас обременяю?

— Нет, вовсе нет, — живо отозвался Антон. — Я просто не понимаю, что случилось.

— Ничего особенного не случилось, — ответила Елена с той спокойной уверенностью, которая удивляла и восхищала Антона. — Моего мужа послали в Женеву, и он позвонил в полпредство и попросил задержать меня здесь. Он не хочет, чтобы я приехала в Лондон, когда его там не будет, и даже надеется, что ему, может быть, удастся заехать за мной в Берлин. Женева ведь почти рядом. Виталий Савельевич не забыл также попросить полпредских товарищей снабдить меня деньгами за его счет: то, что дали мне в Москве на дорогу, подходит к концу.

Антон заказал себе завтрак и спросил Елену, как ей удавалось без него изъясняться с официантами в «шпайзециммер». Он снова пришел в восхищение, услышав, что Елена прекрасно вышла из затруднительного положения: запомнив несколько блюд, которые заказывал Антон, она повторяла их изо дня в день, тем более что выбирать было не из чего. Его вопрос, не скучала ли она одна в Берлине, показался ей странным и даже обидным.

— Почему же одна? — недовольно переспросила Елена. — Я бываю одна только тогда, когда хочу этого.

— Я не то хотел сказать, — торопливо и смущенно поправился он. — Просто мне хотелось знать, позаботились о вас или нет.

— Позаботились, — ответила она. — И заботились лучше, чем вы. Сначала меня сопровождал по городу этот ваш Севрюга, потом надо мною «шефствовал», как он сам назвал это, Кучин, знаете его? Забавный паренек… Подражает своему шефу Пятову во всем, начиная от одежды и прически, кончая манерой разговаривать. Я подозреваю, что он выкрасил волосы, чтобы быть точно таким же безукоризненным блондином, как ваш онемеченный Пятов… А вчера меня снова удостоил своим вниманием мистер Хэмпсон, или, как он просил звать его, «просто Хью».

— Хэмпсон? — удивился Антон. — Как вы могли встретиться с ним? Ведь он в Лондоне.

— Он был в Лондоне, — сказала Елена, выделив слово «был». — Прилетел в Берлин вчера днем, а перед вечером пожаловал сюда, в «Наследный принц», и вызвал меня вниз, к конторке.

Удивление Антона возросло.

— Приехал в «Наследный принц»? Вызвал вниз, к конторке? Чего же он хотел от вас?

— Насколько я понимаю, от меня он ничего не хотел, — ответила она, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — Он сказал, что его замучила совесть: обещал, мол, дать письмо, которое открыло бы мне и вам двери его дома в Лондоне, но не дал, потому что помешали разные, не зависящие от него обстоятельства, и мать, с которой он встретился, сказала ему, что Хью поступил не по-джентльменски. И вот он привез это письмо, и, между прочим, очень хорошее письмо. Он называет в нем вас и меня своими «добрыми русскими друзьями», которым он «многим обязан».

— Но как мог Хэмпсон узнать, что вы остались в Берлине? Даже я не знал об этом…

— А он ведь не знал, что ваш Двинский распорядился отправить меня в Лондон. Он думал, что пока вы в Германии, я тоже здесь.

— Надеюсь, передав письмо, Хэмпсон оставил вас в покое, — сказал Антон, вспомнив упрек Володи Пятова после того, как Антон рассказал ему о прогулке с англичанином на пароходе по Шпрее.

— Не надейтесь, — быстро проговорила она, и в ее карих глазах вспыхнули лукавые искорки. — Он спросил, свободна ли я вечером, и, узнав, что свободна, тотчас пригласил погулять. И мы гуляли по берлинским улицам, заходили в кафе, ели мороженое и пили кофе.

— Ну, знаете, Елена, — обеспокоенно проговорил Антон, — вы очень смелая.

— В чем же проявилась моя смелость? — удивленно спросила она, не понимая или делая вид, что не понимает вопроса.

— Ходите по чужому городу с иностранцем… Заходите в кафе…

— Но вы-то тоже ходите по чужому городу, и встречаетесь с иностранцами, и пьете, наверно, не только кофе, — сказала Елена. — И Виталий Савельевич рассказывал мне, что ему приходится часто встречаться не только со знакомыми, но и малознакомыми или совсем незнакомыми людьми.

— Виталий Савельевич — дипломат, мужчина, и он…

— Опять этот великодержавно-мужской шовинизм, — перебила его Елена. — Хотите сказать, что, пересекая границу, женщина становится, как тут, в Германии, любят говорить, недочеловеком? Или вы думаете, что мы, женщины, за границей способны только состоять при вас, мужчинах, облеченных доверием и ответственностью, добросовестно исполняя роль домашних хозяек?

— Ничего такого я не думаю, — возразил Антон и смутился: он действительно считал, что обязанности женщины за рубежом ограничиваются в основном заботами о доме.

— Ну, спасибо и на этом. Некоторые из вашего брата не столь великодушны. Мне всегда хотелось доказать, что женщина может сделать все, что делает мужчина, даже за границей, куда нас, женщин, пускают только в роли жены. Исключения бывают весьма редки. Я согласилась поехать в этой роли, но ограничиваться ею не собираюсь.

Еще раньше Антон отметил, что улыбчивые складочки по углам красивого рта Елены, когда она раздражалась, превращались в резко очерченные скобочки, которые придавали ее лицу сердитое и даже злое выражение, и тогда Елена становилась старше и дурнела. Увидев эти злые морщинки сейчас, Антон понял, что Елена злится, и поспешил вернуться к разговору об англичанине.

— Погуляли с Хэмпсоном и простились до возможной встречи в Лондоне? — спросил он.

— Да, погуляли и простились, — ответила она после короткого молчания. — Простились, но не до Лондона. Нам — мне и вам, — она даже наклонила немного голову, точно кланялась Антону, — мне и вам придется встретиться с ним еще раз здесь.

— Встретиться?

— Да. Он пригласил меня и вас поужинать с ним сегодня.

— Откуда же он узнал, что я в Берлине?

— Не знаю. Может быть, просто догадался. Ведь в Нюрнберге все позавчера закончилось.

— И вы приняли приглашение?

— Конечно. Я подумала, что Хэмпсон нужен вам.

— Он подвел нас, — пожаловался Антон. — И меня и Володю Пятова. Исчез из Нюрнберга, не сказав ни слова, как раз в самый нужный и трудный момент.

— Он говорит, что получил приказ лететь в Лондон за час до отлета самолета, — сказала Елена. — Утром посол вызвал его к себе, дал запечатанный конверт и сказал, что надо немедленно доставить его в Лондон и вручить в собственные руки премьер-министра.

Разочарование и недовольство Хэмпсоном, не дававшие Антону покоя, немедленно уступили место живейшему интересу. Антон потянулся через стол к замолчавшей Елене.

— Неужели это все, что он вам рассказал?

— Нет, не все, — ответила она. — Мужчины любят порисоваться перед женщинами, и Хэмпсон, конечно, не мог не похвастать, с каким почетом везли и усаживали его в самолет немцы, и как ухаживали за ним в самолете, и как потом мчали в полицейской машине с лондонского аэродрома к премьер-министру, и как провели в его огромный кабинет и там пригласили присесть, пока премьер-министр читал письмо посла.

Это было не совсем то, о чем хотелось бы знать Антону.

— А больше Хэмпсон ничего не сказал вам? — нетерпеливо спросил он, едва Елена умолкла.

Елена усмехнулась.

— То есть вы хотите знать, не сказал ли он, каково содержание письма?

— Да! Да!

— Нет, этого он не сказал.

— И никак не намекнул?

— О письме никак, а вот о том, что обстановка меняется в лучшую сторону, это он сказал.

— В лучшую сторону? — почти вскрикнул Антон.

— Да, — подтвердила Елена. — Когда я пожаловалась, что, если положение еще больше ухудшится, я могу вообще не добраться до Лондона, он заверил меня, что бояться нечего, события поворачиваются в лучшую сторону, и скоро все опасности останутся позади.

— Вы не спросили, что он имеет в виду?

— Конечно, спросила, — ответила Елена с ноткой недовольства в голосе, и злые скобочки снова появились по краям ее рта. — Он ведь тоже думает, что женщина создана, чтобы за ней ухаживали, а она благосклонно принимала бы эти ухаживания, и отделался от моего вопроса шуточкой. Сказал, что политика — дело серьезное, а когда я говорю о серьезном, то перестаю улыбаться, даже старею, и это мне не идет. Вы тоже так считаете? Скажите, только откровенно…

— Нет, вовсе нет, — торопливо ответил Антон, лишь мимолетно подумав, что Хэмпсон не лишен наблюдательности. Намек же англичанина на поворот событий в лучшую сторону заставил Антона заволноваться: несомненно, поездка Хэмпсона в Лондон имела к этому повороту какое-то отношение. Но что за всем этим могло скрываться?

— Вы молодец, Елена, — похвалил он, искренне восхищаясь ею. — Встреча с Хэмпсоном сейчас очень кстати.

— Я тоже думаю, что молодец, — с шутливой хвастливостью объявила она и, посмотрев на Антона сияющими глазами, смиренно добавила: — Только не стоит уж очень сильно расхваливать меня. Я лишь попыталась сделать то, что, по словам Виталия Савельевича, делают все жены иностранных дипломатов. А разве мы глупее их?

— Конечно, нет, — заверил ее Антон, хотя сам продолжал думать, что заниматься дипломатией не дело жен. Он вспомнил, как развеселила корреспондентов шутка Чэдуика, который, указав на одиноко стоявшего на лестнице итальянского посла, сказал, что «Италия прислала в Нюрнберг лишь треть посла — две его трети, приходящиеся на долю синьоры Атоллико, остались в Берлине». Увидев недоуменные лица соседей, «всезнающий» американец с усмешкой пояснил, что «синьора Атоллико говорит за мужа — он не знает немецкого языка, а она великолепно владеет им, — на приемах ест за него, пьет за него и распоряжается делами в посольстве за него». — Наши женщины, бесспорно, образованнее, — продолжал он, — но, понимаете, у нас особые условия…

— Какие же это особые условия? — спросила Елена и, не получив ответа, сказала: — Когда перед отъездом в Лондон я была у Щавелева, он сказал, что хорошая и толковая жена должна быть помощницей мужа во всех его делах.

Антон не знал, какие советы даются женам, уезжающим к своим мужьям за границу, и предпочел отступить.

— Завидую мужьям, у которых хорошие и толковые жены…

После завтрака Антон поспешил в полпредство и, вызвав Володю Пятова, рассказал о возвращении Хэмпсона и его уверениях, что «международные события поворачиваются в лучшую сторону».

— Это он привез, конечно, из Лондона, — сказал Пятов и озадаченно сдвинул светлые брови. — Но в чем увидели поворот к лучшему там, в Лондоне? В Судетской области идут уличные бои, некоторые города захвачены нацистами, и чехословацким полицейским частям приходится отбивать их. В стране введено чрезвычайное положение, и чехословацкий посланник в Берлине сказал вчера Григорию Борисовичу, что войскам дан приказ отразить оружием любую попытку немцев пересечь границу. По всей Германии идет мобилизация, в Саксонии запретили проводить сев озимых, у крестьян это, разумеется, вызвало недовольство, у городских жителей — панику: значит, действительно скоро война. Как мог Лондон увидеть во всем этом поворот к лучшему, уму непостижимо…

Тревожным вестям, которые сообщил Пятов, Антон мог противопоставить только предположение, что Хэмпсон знает что-то такое, чего не знают они. Оба согласились, что на ужин с англичанином надо непременно пойти. Англичанин, по убеждению Володи, захочет рассказать о том, что заставляет его думать о скором улучшении обстановки: хорошее не скрывают.

В половине седьмого мальчик-посыльный постучал в дверь Антона и сказал, что молодую госпожу из соседнего номера и его ждут внизу.

Хэмпсон встретил их у хозяйской конторки. На нем было легкое осеннее пальто с бархатным воротником, белый шелковый шарф, в руках он держал шляпу и перчатки. Выглядел он празднично, и Антон мысленно похвалил себя за то, что догадался надеть свой лучший костюм, а Елену за то, что она надела черное платье, которое делало ее еще более стройной. Взяв в гардеробной плащи, они вышли на улицу.

Вечер был погожий, но прохладный, и Елена, затягивая поясок светлого плаща, зябко поежилась. Хэмпсон и Антон одновременно предложили ей руки. Елена легко вышла из затруднительного положения, улыбнувшись, она взяла под руки обоих: удобнее и теплее.

— Я не хотел торопить вас с этим ужином, — сказал Хэмпсон, когда они отошли от отеля, — но сегодня у меня единственный свободный вечер.

— Вы очень заняты? — спросила Елена.

— Да, в последнее время очень.

— Стараетесь помешать развитию международных событий в плохую сторону?

Хэмпсон скосил глаза на соседку, словно хотел удостовериться, шутит она или спрашивает всерьез. Красивое лицо Елены было серьезным, и он ответил тоже серьезно:

— Ныне все стараются помешать развитию событий в плохую сторону.

Антон понял, что Елена помогает ему начать нужный разговор, и поспешил заметить:

— Все стараются помешать развитию событий в плохую сторону, а они все же неуклонно движутся только в плохую сторону.

— У событий, как у движущихся предметов, есть своя инерция, — отозвался Хэмпсон.

Они дошли до угла и остановились, поджидая такси. Усадив Елену и Антона на заднее сиденье, Хэмпсон, поместившийся рядом с шофером, повернулся к ним.

— Посольские знакомые советовали посетить «келлер» под ратушей. Говорят, там пока еще кормят прилично и коричневые рубахи не беспокоят посетителей сбором «пожертвований». Если не возражаете, поедем туда?

Елена и Антон не возражали. Минут через десять-двенадцать машина остановилась перед большим кирпичным зданием с узкими окнами и высокой, островерхой крышей.

За тяжелой, обитой черным железом дверью их встретил круглолицый, лысый привратник в кафтане с золочеными позументами на рукавах и воротнике, сказав: «Прошу, господа!» — довел до дверей просторного, уходящего куда-то в глубину подвала и передал «оберу» — старшему официанту во фраке, белом крахмальном галстуке и лакированных туфлях. За «обером» они прошли мимо загородок с каменными решетками, мимо трехстенных комнатушек, где массивные деревянные лавки окружали большие столы, над которыми на черных цепях свисали железные кованые фонари, бросавшие решетчатые тени на белые скатерти и красные кирпичные стены.

«Обер» предложил им трехстенную клетушку недалеко от оркестра, разместившегося на невысоком деревянном помосте. Положив перед каждым пухлое меню, он, поклонившись, вышел. С трудом разобравшись в меню, они наконец остановились на некоторых блюдах, не ведая, что скрывается под их мудреными названиями.

Кельнер принес закуски и разлил вино.

Хэмпсон поднял высокий бокал на уровень глаз и посмотрел через него на Елену.

— Предлагаю выпить за здоровье нашей дамы, которая согласилась разделить наше общество и трапезу.

— За нашу даму! — подхватил Антон.

— Нет, я не согласна! — объявила Елена, опуская уже поднятый бокал. — Я предлагаю первый тост за то, чтобы все было хорошо и всем было хорошо.

Хэмпсон засмеялся.

— Что ж, против этого тоста трудно возразить. От души поддерживаю!

Антон тоже охотно присоединился к тосту, и они выпили. Рейнское вино было терпковатым, но приятным на вкус. Кельнер налил снова, спросил у Антона, понравилось ли вино, и, узнав, что понравилось, предложил принести еще бутылку.

— Ну а теперь я предлагаю вернуться к моему тосту, — произнес Хэмпсон по-английски, поднимая бокал. — За нашу даму, которая напоминает мне, как много потерял я, покинув Москву.

— Не печальтесь, Хью, вы еще можете вернуться в Москву, — сказала Елена.

Хэмпсон отрицательно покачал головой.

— В Москву я попаду теперь не скоро, — сказал он, не спуская своих откровенно восхищенных глаз с лица соседки. — Но надеюсь скоро встретиться с вами в Лондоне.

— Чудесно! Вы покажете нам ваш родной город?

— С радостью. И Лондон, и его окрестности — они очень красивы, особенно вдоль Темзы.

— Вы хотите расстаться с мистером Гендерсоном? — спросил Антон.

— Нет, пока нет, — односложно ответил Хэмпсон.

— Мистера Гендерсона переводят в Лондон?

— Нет, его не переводят в Лондон, но скоро ему придется поехать туда. Ему надо серьезно лечиться.

— Неужели посол может оставить свой пост в такое трудное и опасное время? — воскликнул Антон, вспомнив слова Володи Пятова, что Гендерсон скорее предпочел бы умереть, нежели отказаться от своего поста в Берлине.

— Оно скоро перестанет быть трудным и опасным, это время! — сказал Хэмпсон убежденно.

Антон понимал, что более удобный момент узнать замыслы Лондона вряд ли представится за весь вечер, но как подступиться к Хэмпсону? И снова помогла Елена.

— Вы, мужчины, наверно, будете упрекать меня, что я вмешиваюсь в ваши дела, — сказала она, — и, может быть, найдете, что серьезный разговор старит меня, но я все же хотела бы знать, действительно ли трудные и опасные времена скоро останутся позади. Вы спокойны, потому что знаете все, а я ничего не знаю, поэтому не могу найти себе места.

Хэмпсон дотронулся кончиками пальцев до ее руки, лежавшей на столе.

— Вы должны поверить мне, что трудные и опасные времена действительно очень скоро останутся позади. Через два-три дня произойдет такое, что изменит все. Решительно все!

— Невероятно! — воскликнул Антон, решив сыграть на тщеславии англичанина. — В Берлине, по-моему, все убеждены, что уже ничто не может изменить страшный ход событий!

— Может изменить, — проговорил Хэмпсон, с усмешкой посмотрев на Антона поверх поднятого бокала. — Очень даже может.

— Не томите меня, пожалуйста, — умоляюще проговорила Елена. — Если это секрет, не говорите мне, только дайте честное слово, что вы верите в то, что это произойдет.

— Честное слово, — торжественно произнес Хэмпсон. — Я знаю и верю, что это произойдет. И не только я. Сэр Невиль верит в это. Да что там сэр Невиль — сам премьер-министр верит в это.

— Во что «в это»? — спросил Антон, наклоняясь и требовательно заглядывая англичанину в глаза.

Хэмпсон осушил бокал и, поставив его на стол, ответил:

— В то, что им — мистеру Гитлеру и мистеру Чемберлену — удастся изменить ход событий, как только они встретятся лично.

— Они встречаются? — спросил Антон, стараясь скрыть удивление. — Встречаются через два-три дня?

— Даже раньше, — уточнил Хэмпсон. — Послезавтра.

— Послезавтра? Где?

— В Берхтесгадене.

— Ваш премьер-министр отправится к Гитлеру, а не Гитлер к нему?

— Наш премьер-министр сказал, что готов отправиться куда угодно и встретиться с кем угодно, лишь бы помешать войне в Европе.

— Но ведь одной готовности отправиться куда угодно и встретиться с кем угодно недостаточно, чтобы помешать войне, — торопливо напомнил Антон. — Нужно, чтобы результаты встречи…

— За результаты встречи не беспокойтесь, — перебил его Хэмпсон с самодовольной ухмылкой. — Сэр Невиль говорит, что он сделал все, что нужно, чтобы встреча закончилась успешно. С его планом согласны Геринг и сам рейхсканцлер. Согласен с ним и премьер-министр. А коли так — разве можно сомневаться в успехе?

На прямой вопрос Антона, каков же план сэра Невиля, Хэмпсон ответил, что не знает, но уверен: план хороший. Тогда Антон спросил: почему все-таки премьер-министр отправляется к Гитлеру, а не наоборот?

Хэмпсон выпил еще бокал вина и рассказал, что послу очень хотелось, чтобы рейхсканцлер полетел в Лондон. Он на двадцать лет моложе премьер-министра, не летавшего в самолете еще ни разу, и посол пытался доказать Гитлеру, что его великодушие было бы высоко оценено Лондоном. Он говорил, что люди, давно симпатизирующие фюреру в Англии, а таких много, особенно в высшем обществе будут чрезвычайно рады видеть его рядом с королем в королевской карете, запряженной четверкой белых лошадей. Идея триумфальной поездки по улицам английской столицы, визит в Букингемский дворец понравились Гитлеру, но «интриганы» — посол подозревал завистника Риббентропа — убедили его: пусть старик летит к фюреру, а не наоборот. Посол предложил пригласить вместе с премьер-министром его жену, но «интриганы» вмешались и тут: чопорная англичанка, намекнули они Гитлеру, может намеренно унизить Еву Браун, на которую за границей смотрят как на содержанку. Предложение встретиться на нейтральной территории или хотя бы на границе тоже было отвергнуто: чем дальше полетит англичанин от Лондона, тем яснее будет, кто к кому отправляется на поклон. В Лондоне кое-кто оценил это как путь в Каноссу, но сам премьер-министр не видит в такой поездке ничего унизительного: во имя сохранения мира он готов не только на неудобства, но и на жертвы. Хэмпсон, как и сэр Невиль, одобрял мужество премьер-министра: пусть все видят, на что способна страна, которую так несправедливо зовут коварным Альбионом! Посол собирался выехать завтра вечером вместе с Хэмпсоном в Мюнхен, чтобы встретить своего премьер-министра на аэродроме.

Антону захотелось сейчас же покинуть «келлер» и помчаться в полпредство, чтобы рассказать Володе, если он еще там, или самому Двинскому о предстоящей встрече глав двух правительств. Однако бросить ужин было немыслимо. Им только что принесли рыбу и новую бутылку вина. За рыбой подали козу, приготовленную по-мексикански, потом перепелки, затем мороженое и под конец кофе с ликером. Они выбрались из ресторана около одиннадцати часов вечера. С трудом поймав такси, они высадились у «Наследного принца» в полчаса двенадцатого, и Антон отказался от мысли навестить в столь поздний час полпредство: его могли принять и выслушать только утром.

Глава пятнадцатая

Утром, направляясь в полпредство, чтобы рассказать Пятову или Двинскому о вчерашнем разговоре с Хэмпсоном, Антон был остановлен криком газетчика: «Энглендэр флигт цу фюра!» («Англичанин летит к фюреру!») Толстенький белобрысый мальчишка, сверкая покрасневшими коленями, — утро было пасмурным и зябким — бежал по самой кромке тротуара и размахивал газетой: «Энглендэр флигт цу фюра!» Антон перехватил его. Мальчишка сунул в его руку газету, которой размахивал, опустил монетку в карман коротких кожаных штанишек, сказал «Данке зэер!» и, выдернув из брезентовой сумки следующий экземпляр, побежал дальше.

На первой странице газеты крупно и жирно извещалось, что премьер-министр Англии «герр Чемберлен» прибывает в Германию, чтобы встретиться с рейхсканцлером и обсудить европейский кризис, созданный вызывающим поведением чехословацкого правительства. С явной гордостью и даже хвастовством указывалось, что это первый за многие десятилетия визит главы британского правительства; он свидетельствует о возрождении величия Германии и о признании Европой ее главенствующей роли. Далее рассказывалось, хотя и более мелким шрифтом, что «герр Чемберлен и сопровождающие его лица» прилетят самолетом на другой день в Мюнхен, откуда отправятся в Берхтесгаден.

Новость, которую спешил сообщить Антон, была уже известна всему миру, и он опять подумал о коварстве сынов Альбиона: Хэмпсон выдал ему «секрет», который через несколько часов предполагалось объявить во всеуслышание. Правда, англичанин не говорил, что это «секрет», и, может быть, Антону самому захотелось увидеть тайну там, где ее не было, но от этого разочарование не стало меньше. Антон заколебался: ехать в полпредство или вернуться в отель? Постояв в нерешительности несколько минут перед навесом над ступеньками, ведущими под мостовую, — по обеим сторонам навеса крупно выделялись слова: «Унтергрундбан» — «Подземка», — он спустился в метро, решив все же добраться до полпредства и, по крайней мере, пожаловаться Володе на новую неудачу с Хэмпсоном. Вместе с берлинцами, скопившимися на простой, как подмосковные платформы, станции, он вошел в поезд и занял свободное место.

Снова развернув газету, Антон перечитал сообщение о предстоящем визите «герра Чемберлена» и углубился в передовую, которая, выделяя жирным шрифтом строки, настоятельно подчеркивала «гроссе бедойтунг» — большое значение этого события. Так же броско были выделены слова: «В Германию едет человек, который во имя соглашения с авторитарными государствами поставил на карту свое политическое имя». На второй странице публиковалось длинное интервью, которое Риббентроп дал английскому журналисту Прайсу. Министр также славословил визит, так же говорил о его «гроссе бедойтунг» и расхваливал Чемберлена и самого себя: английского премьер-министра — за «реальную политику», себя — за «умение вовремя обнаружить и оценить проницательного государственного деятеля».

Газета окончательно испортила Антону настроение: Хэмпсон разговаривал с ним, как с простаком, который, может быть, и знает немножко историю, но ничего не смыслит в нынешней политике. В самом деле, кто, кроме простака, мог поверить, будто Чемберлен и Гитлер так «повернут события», что все опасности и тревоги «останутся позади»? Кто, кроме «дипломатического недоросля», мог возомнить себя хитрецом, который умело выведал у подвыпившего Хэмпсона тайный замысел английского посла добиться поворота в отношениях между Англией и Германией, уговорив своего премьер-министра отправиться в Берхтесгаден? Только невежественный провинциал мог поверить словам молодого англичанина настолько, что провести беспокойно ночь в ожидании утра, когда об этом «открытии» можно было бы рассказать Пятову или Двинскому. Действительно, простак, провинциал, недоросль!..

Уже на Унтер-ден-Линден, в двух домах от полпредства, Антон решил повернуть назад, чтобы не смешить Володю своей жалобой на вероломство Хэмпсона. Однако, повернувшись, он встретился почти лицом к лицу с Тихоном Зубовым.

— Ты чего тут? — удивился Тихон.

— В полпредство шел… — смущенно ответил Антон.

— А отчего так рано? — спросил Тихон, пожимая ему руку. Тихон поднял воротник легкого пальто, спасаясь от холодного ветра, но голова оставалась непокрытой, и его кудри буйно дыбились, делая голову неправдоподобно огромной. — Вызвали, что ли?

— Нет, не вызвали, — ответил Антон, не решаясь рассказать Тихону ни о том, зачем спешил в полпредство, ни о том, почему повернул назад. — Рано проснулся, а заняться нечем…

— Я редко просыпаюсь рано, — признался Тихон и, посмотрев в низкое, облачное небо, добавил: — Особенно в такую погоду.

— Так почему же не спал? — неосторожно спросил Антон и тут же пожалел: показав на окна полпредства, к которому они уже подошли, Тихон объявил, что ему позвонили отсюда ни свет ни заря и сказали, чтобы он немедленно явился. Антон поспешно приложил палец к губам и повел глазами в сторону «шупо» и крепких парней в просторных плащах, стоявших у полпредских дверей и смотревших на друзей испытующе и строго.

Тихон махнул рукой.

— А дьявол с ними! Они прослушивают наши телефоны и уже знают, что меня вызвали сюда.

— Кому и зачем я потребовался? — спросил Тихон дежурного, когда тот впустил их.

— Григорию Борисовичу, — ответил дежурный. — Но сейчас он наверху, подожди.

Дежурный повернулся к Антону с вопрошающим и требовательным ожиданием: мол, а тебе чего тут надо? Антон виновато пробормотал, что хотел бы видеть Пятова. Тот еще не пришел, и дежурный посоветовал Антону подождать в приемной. Друзья уселись в низкие старые кресла, обитые красным плюшем, и стали перебирать положенные на столик свежие московские газеты и журналы. Центральное место в газетах занимали события в Чехословакии, где чешские немцы-нацисты устроили в Судетской области настоящий путч. В течение одной ночи после яростной речи Гитлера в Нюрнберге они захватили вокзалы, почту, телеграф, прервали связь всех судетских городов с Прагой. На помощь им через границу были переброшены две тысячи вооруженных германских эсэсовцев под командованием офицеров. Нацисты разгромили полицейские участки, захватили оружие, заняли ратуши и стали полными хозяевами городов с значительным немецким населением.

— А из Лондона все это кажется поворотом событий в лучшую сторону, — раздраженно сказал Антон, швырнув газету через столик Тихону.

Тот удивленно уставился на Антона, ничего не понимая. Бросив взгляд на газету, Тихон снова поднял теперь уже обеспокоенные глаза на друга.

— Ты еще не доехал до Лондона, — проговорил он в недоумении. — Как ты можешь знать, что и как кажется Лондону? Наитие? Или что?

— Нет, не наитие, — ответил Антон, криво усмехаясь. — Вчера мне почти целый вечер доказывали, что события повертываются в лучшую сторону и все опасности вот-вот останутся позади.

— Кто же эти оптимисты? — уже не скрывая насмешки, полюбопытствовал Тихон Зубов. Выслушав Антона, коротко изложившего разговор с Хэмпсоном, осуждающе заметил: — Он или глуповат, или жуликоват, этот твой англичанин.

— А я ему поверил, — с горечью произнес Антон. — Поверил, как дурак, простак, провинциал, как — ты правильно сказал — дипломатический недоросль.

— Ну я же пошутил.

— Пошутил, а попал в точку.

— Да ну тебя к дьяволу! Сказал тебе, что пошутил. Я вовсе не думаю, что ты недоросль. Ты просто новичок, которому предстоит еще многому научиться.

Их разговор прервал Двинский. Появившись в дверях приемной, он неторопливо оглядел поднявшихся друзей, хотел что-то сказать Зубову, но промолчал и показал толстопалой, с перстнями рукой на Антона.

— А вас кто вызвал?

— Меня никто не вызывал, — ответил Антон растерянно. — Я пришел сам… Хотел рассказать о предстоящем визите Чемберлена, а нынче об этом уже напечатано сообщение во всех газетах.

— А как и что вы узнали о визите?

Антон торопливо рассказал, умолчав о высказанной уверенности и надежде Хэмпсона на благоприятный поворот событий: зачем повторять вранье?

Двинский прищурил свои большие, с красными прожилками глаза, глядя на Антона, но не видя его, — вероятно, мысли советника были далеко от этой приемной. Постояв так с минуту, он улыбнулся весело, даже радостно, словно неожиданно нашел что-то важное и нужное. Будто загребая воздух ладонью, он взмахнул толстой рукой.

— Пошли-ка оба со мной…

В кабинете Двинский указал молодым людям на знакомый им полукруглый диван у низкого столика, а сам снял трубку внутреннего телефона, набрал номер и сказал с той веселой оживленностью, которая поразила в нем Антона там, в приемной:

— Знаешь, оказывается, наш «англичанин», которого мы посылали с Пятовым и Зубовым в Нюрнберг, узнал от секретаря Гендерсона, что тот уезжает сегодня вечером в Мюнхен. Да, да, конечно, это естественно… И Гендерсон берет своего секретаря, с которым, как я говорил тебе, нам удалось установить кое-какие отношения. И я подумал, что хорошо бы послать в Мюнхен вместе с Зубовым и Карзанова. Может быть, ему удастся узнать у своего приятеля кое-что. Да, да, разумеется, это потребует некоторых усилий и расходов. Я думаю, что Пятову удастся устроить это через Баумера — он жаден до водки и икры, а прибавить одного человека к большой группе корреспондентов, которая направляется туда, ему, наверно, удастся без особого труда.

Двинский положил трубку на рычажки и подошел к столику, за которым сидели друзья. Опускаясь в кресло, он поглядел на Антона с виноватой улыбкой.

— Надеюсь, вы не будете сильно обижаться, если мы еще немного поэксплуатируем вас?

— Обижаться я не буду, — отозвался Антон неуверенно, — но…

— Что «но»? Что «но»? — требовательно повторил советник.

— У меня два «но», — сказал Антон, смелея. — Во-первых, на Хэмпсона особых надежд возлагать нельзя.

— Это почему же? — с шутливым удивлением произнес Двинский.

Советник перестал улыбаться, когда Антон начал рассказывать о своих сомнениях и подозрениях в отношении молодого англичанина, а затем даже помрачнел. Выслушав Антона, он помолчал, потер мешки под глазами, потом заговорил медленно, точно думая вслух:

— Возможно, что Хэмпсон намеренно обманывал вас, как и вашу спутницу, а может быть, сам обманывался и все еще обманывается. Возможно, ваш англичанин тоже поверил кому-то и на обнаруженный обман будет реагировать так же резко, как вы. Для него разочарование в тех, кому он верит, может оказаться куда более тяжким, чем ваше разочарование в нем.

Советник нагнулся немного и заглянул в опущенные глаза Антона. Вероятно, он увидел в них что-то такое, что заставило его ободряюще улыбнуться.

— Подождите записывать вашего английского приятеля в разряд обманщиков, рано еще отвертываться от него.

Двинский выпрямился, положил перед собой белые пухлые кисти рук, выровнял пальцы и повелительно сказал Антону:

— Теперь второе «но».

— Второе «но» — это Англия. Мне же надо ехать туда.

— Успеете попасть и в Англию, — сказал Двинский. — Англия от вас никуда не денется. Завтра вы сможете рассмотреть вблизи английского премьер-министра и познакомитесь с тем, что Лондон безусловно считает самым важным в своей политике. По пустякам премьер-министры за границу не ездят.

Затем, поглядывая то на Тихона Зубова, то на Антона, советник заговорил с какой-то необычной дружеской, почти отцовской доверительностью:

— Нам еще вчера сообщили из Москвы, что Чемберлен вылетает к Гитлеру, но с чем он летит — наши лондонские товарищи узнать достоверно не могли. В Лондоне ходят две версии. По одной, Чемберлен хочет предупредить Гитлера, чтобы Германия не трогала Чехословакию, иначе ей снова придется иметь дело не только с чехами, но и с французами, и с англичанами, и, естественно, с русскими. Согласно другой, премьер намерен предложить Гитлеру сделку: Лондон посоветует Праге предоставить Судетской области полную автономию, как хочет Гитлер, в обмен на его обязательство не прибегать к военной силе ни сейчас, ни после.

Тихон Зубов выжидательно молчал, Антон смотрел на пухлые пальцы Двинского. Невольно проследив за взглядом Антона, советник убрал руки и оперся ими о край стола, наклонясь над его зеркальной крышкой.

— У нас есть подозрение, — сказал Двинский с подчеркнутой серьезностью, — что англичане начали какую-то игру с Гитлером. Замысел этой игры пока неясен, а ее конечный результат тем более. В политической игре, как и во всякой другой, нельзя заранее предсказать, чем она кончится: слишком много политических сил, течений, лиц, влияний, симпатий и антипатий вовлекается в игру, и окончательный исход их действий и противодействий может оказаться вовсе не тем, на который рассчитывают зачинатели игры.

— Судя по местной печати, нас хотят вытолкнуть из любой возможной игры, — осторожно заметил Тихон Зубов. — Тут даже пишут, что пришло время «удалить большевистскую Россию из Европы».

— Нас трудно вытолкнуть из любой возможной игры и невозможно удалить из Европы, — возразил Двинский. — Участвуем мы в переговорах, которые ведутся в Европе, или не участвуем, мы все равно присутствуем на них незримо, и наш голос не может быть не услышан и не учтен, если даже мы будем говорить шепотом. Только вчера чехословацкий посланник сказал мне, что по-настоящему Берлин боится лишь нас, той самой «большевистской России», которую им хочется «удалить из Европы» или «закрыть», как тупой щедринский градоначальник хотел «закрыть» Америку. Градоначальник понимал, что «сие от него не зависит», и эти, — советник кивнул на занавешенные окна кабинета, за которыми, казалось, настороженно притаился Берлин, — тоже понимают, что присутствие «большевистской России» в Европе от них не зависит. И этому мешает не только география, но и наша сила, наш вес в международной жизни, с которыми теперь приходится считаться всем — малым странам и большим державам. Нынче без нас нельзя решить не только большой европейской проблемы, но и малого вопроса, выходящего за пределы интересов двух стран. Мы — часть Европы и никому не позволим определять ее судьбу без нас и уж, конечно, против нашей воли…

Пухлые пальцы сжались в кулак, опустившийся несколько раз на полированную крышку столика энергично, хотя и мягко, усталые глаза, смотревшие из-под рыхлых, морщинистых век, засверкали вызовом, и даже покатые плечи советника поднялись, и весь он как-то выпрямился, подтянулся, словно помолодел. Антон почувствовал в этом пожилом и усталом человеке огромную душевную силу, которая благотворно подействовала и на него, будто передалась по невидимым каналам. Он уходил от Двинского с неожиданно и необъяснимо вернувшейся верой, что события все же повернутся в лучшую сторону.

Они зашли к Пятову, чтобы рассказать о предстоящей поездке. Усадив Антона и Тихона у своего стола, Володя признался, что охотно поехал бы с ними посмотреть встречу Чемберлена с Гитлером. До сих пор визиты глав других правительств в Берхтесгаден заканчивались для тех трагически. Полгода назад Шушниг приехал туда австрийским канцлером, а вернулся в Вену марионеткой Гитлера — стал делать все, что ему приказывали из Берлина, и все же вскоре был изгнан из правительства, а Австрию оккупировали немецкие войска и превратили в провинцию Германии.

— Англия не Австрия, и Чемберлен не Шушниг, — напомнил Антон.

— Да, Англия, конечно, не Австрия, — согласился Володя Пятов, — а вот что Чемберлен не Шушниг — это требуется еще доказать.

— Ну уж, наверно, Гитлеру не удастся запугать Чемберлена, как он запугал Шушнига угрозой немедленного вторжения.

— Может быть, пугать его он вообще не будет, — сказал Володя Пятов, — Гитлеру достаточно уже одного того, что Чемберлен сам едет к нему. Английские премьеры не удостаивали визитами даже кайзера, а вот фюрер, говорят немцы, заставил англичан поубавить свою спесь и отправиться к нему на поклон.

— А англичане видят в этой поездке благородный поступок, — сказал Антон и коротко повторил вчерашние доводы Хэмпсона. — Только забота о сохранении мира в Европе заставляет Чемберлена лететь к Гитлеру. И Хэмпсон верит, что Чемберлену удастся остановить опасное течение событий и повернуть его в другую, лучшую сторону.

Пятов недоверчиво покачал головой:

— Он или обманывает тебя, этот Хэмпсон, или сам обманывается.

— Григорий Борисович предполагает последнее.

Тихон Зубов посмотрел на часы и встал, объявив, что ему надо спешить: с отъездом всегда связано много хлопот. Он попросил Володю немедленно сообщить ему, как только удастся договориться с Баумером об Антоне, чтобы вовремя достать два билета на мюнхенский поезд. Пятов тут же позвонил Баумеру и назначил встречу на час дня в каком-то заведении с уютным названием «Птичий уголок». Он вызвался проводить друзей до приемной и в коридоре, почти мимоходом сообщил, что в Берлин приехал Олег Ситковский, возвращающийся в Стокгольм.

— Чего ради понесло его через Германию? — спросил Тихон. — Через Финляндию ближе и дешевле.

— Говорит, нужно встретиться с шефом, или, как он выражается, с мадам-шефом, которая ожидается тут на пути в Женеву, — пояснил Володя. — Она пробудет там сравнительно долго, и он счел необходимым побеседовать с ней здесь, чтобы получить указания, советы, наставления.

— Не может без них? — проговорил Тихон с иронической усмешкой.

— Ну ты же знаешь Олега… Путей к сердцу начальства, говорит он, много, но самый короткий и верный — почаще спрашивать совета, указания, смотреть преданно в глаза и согласно кивать головой.

— Да, Олег и в университете сумел прослыть способным не столько благодаря своим ответам на вопросы профессоров, сколько благодаря своим вопросам. Даже профессор Дубравин, изучивший все трюки студентов, не разгадал Ситковского. Он назвал его «ищущим умом».

— Сначала «ищущим умом», а потом «эластичным молодым человеком», — напомнил Володя Пятов.

— Нищие умом и духом, как сказал один мудрец, всегда эластичны, — ядовито заметил Тихон Зубов.

— Это ты напрасно, — с мягким укором произнес Пятов, — Олег не такой уж плохой, и он, по-моему, становится серьезнее и лучше.

— Кто устоит против лести, как изволил заметить другой мудрец. Чем умаслил тебя Олег?

Пятов поморщился и пожал плечами, словно давая понять, что нет смысла отвечать на неразумные слова. Тихон Зубов, продолжая ухмыляться, протянул ему руку.

— Держу пари, что Ситковский либо привез тебе подарок, либо рассказал, как высоко ценят тебя в московских верхах.

— Да ну тебя к черту! — выругался Володя Пятов, отталкивая руку Тихона и краснея. — С тобой невозможно серьезно разговаривать.

— Вот видишь? — обратился Тихон к Антону. — Не хочет держать пари, потому что Олег, наверно, чем-то умаслил его, и этот «непримиримый якобинец», как звали нашего с тобой друга в университете, готов своими руками посадить Ситковского на пьедестал хорошего человека. Возмутительно? А?

Антон не ответил. Он не понимал, спорят его друзья всерьез или просто дурачатся. Он спросил, что рассказывает Ситковский о Москве.

— Да ничего особенного, — ответил Володя Пятов. — Осень погожая, урожай хороший, настроение приподнятое, и обстановка, в общем, почти нормальная. Беспокоит положение в центре Европы, и поэтому много разговоров о том, будет война или не будет, придется нам участвовать в ней или не придется. В армию в последнее время призывают много молодых специалистов — для усиления технических войск, — а также партийных работников на политработу. Наш друг Ефим Цуканов явился на проводы Олега в военной форме.

— Ефим в армии? Не может быть!

Мешковатый и медлительный Ефим меньше всего подходил для роли командира. Не было в нем ни бодрой подтянутости, ни строгой молодцеватости, присущих военным, а всякая форма вызывала в нем страх. Когда все комсомольцы увлекались юнгштурмовками, Ефим отказался надеть ее, сказав, что «форма на нем — как на корове седло».

— В армии, в армии, — повторил Пятов и, заметив удивление на лице Антона, пояснил: — Ефим — человек дисциплинированный, и для него слово «надо» — закон. Это «надо» заставляло его в студенческие годы проводить вечера в прокуренной комнате факультетского партбюро, пока мы летом протирали подошвы на танцплощадке Центрального парка, а зимой гоняли на коньках. Он отложил «на будущее» мечту об аспирантуре и ученой карьере, когда ему сказали, что «надо» работать в райкоме. Видимо, это «надо» заставило его надеть военную форму, хотя она, по словам Олега, «явно ему не к лицу».

— Ситковский никогда не надел бы формы, которая не шла бы ему, и не сделал бы ничего, что мешало бы его собственным интересам, — язвительно заметил Тихон Зубов. — Такие, как он и его дружок Ватуев, знают, на что соглашаться, а чего избегать. Привыкшие получать от жизни многое, как сказал один философ, не способны пожертвовать даже малым. А кстати, — повернулся он к Володе Пятову, — как поживает наш «околовысокопоставленный»? Хвастается близостью к своему начальнику? И теперь так осведомлен, что знает все, что есть в этом мире, и все, чего в нем нет?

— Язви, язви, — добродушно и насмешливо разрешил Пятов, — а Ватуева только что назначили первым помощником Курнацкого, звезда которого, как говорит Олег, поднимается на московском небосклоне все выше и выше.

Весть о служебном успехе Игоря оказалась неприятной для Антона. Не очень разбираясь в иерархической лестнице, он не завидовал своему давнему приятелю. Неприятно было то, что теперь Игорь, оправдав предсказания Юлии Викторовны, станет еще ближе к семье Дубравиных и, конечно, к Кате. Он опасался этой близости, потому что Катя и раньше немного увлекалась Игорем. Правда, это было, как уверяла она Антона, «увлечение школьницы, следовавшей по стопам пушкинской Татьяны»: она написала Игорю «любовное признание» в стихах и «получила отповедь в прозе». Но увлечения, как и болезни, иногда повторяются и даже дают осложнения… Понимая, что он не в состоянии помешать тому, что может произойти в далекой теперь Москве, он постарался отогнать тягостные мысли, спросив друзей, чем ему заняться, пока они будут устраивать его поездку в Мюнхен. Пятов озадаченно остановился, сдвинув по обыкновению к переносице светлые брови, а Тихон Зубов решительно взял Антона под руку:

— Поедешь со мной. Заберем из отеля твой чемоданчик и будем ждать у нас дома, когда дипломаты сообщат нам о результатах переговоров. Мне еще кое-куда надо заглянуть, а ты побудешь с Галкой.

Пятов нашел, что это самое мудрое и практичное решение, обещал сделать все, чтобы поездка состоялась, и сказал, что приедет на вокзал. Володя проводил друзей до барьерчика, отделявшего дежурного от приемной, открыл дверцу, пропуская их на мраморные ступеньки, ведущие к выходу, и легонько толкнул в спину сначала Тихона, потом Антона.

— Ну, пока, пока… — напутствовал он.

Глава шестнадцатая

В Мюнхен они приехали с большим опозданием: выбившись из графика еще ночью, поезд часто застревал на маленьких станциях и разъездах, пропуская вперед эшелоны с войсками, пушками, грузовиками и конями. Прямо с вокзала корреспондентов повезли на аэродром, и Антон не увидел из окошек полицейской машины ничего, кроме узких улиц, забитых грузовиками, повозками и людьми, да просторной дороги, ведущей к аэродрому. Дюжие парни в черных фуражках, черных рубахах и брюках, заправленных в высокие сапоги, встретившие их у подъезда аэровокзала, поспешно провели через пустой зал ожидания на асфальтированную площадку, черневшую, подобно большой заплате, перед вокзалом, и поставили за спинами людей, которые, повернув головы влево, всматривались в быстро снижавшийся двухмоторный самолет. Опустившись, он пробежал половину аэродрома, повернул к вокзалу и остановился перед встречающими, взревев моторами и подняв облака пыли. Когда самолет смиренно затих, из открытой двери появилась седая голова, узкие плечи. Поставив ноги на первую ступеньку лестницы, человек распрямился, взмахнул черной шляпой, которую держал в руке, и неожиданно бодро спустился на землю.

— Молодец старик, — одобрительно произнес стоявший за спиной Антона Чэдуик. — Ему же шестьдесят девять лет, и до нынешнего дня он ни разу не летал в самолете.

— Вы и это знаете? — повернулся к американцу Антон, откровенно восхищаясь его осведомленностью.

— А почему бы мне не знать этого? — усмехнулся Чэдуик, поднимаясь на носки, чтобы рассмотреть через головы других, что делается у самолета. — Наши английские друзья не делали из этого секрета, они даже хвастались этим.

— Чем? Тем, что Чемберлену шестьдесят девять лет? Или тем, что он впервые оказался в самолете?

Чэдуик внимательно посмотрел на Антона.

— Тем, что шестидесятидевятилетний человек сел впервые в самолет, чтобы лететь сюда во имя спасения мира, — с насмешливой торжественностью провозгласил он, удачно подражая Уоррингтону — одному из английских журналистов, прилетевших вчера из Лондона в Берлин.

Между корреспондентами «берлинцами» и «лондонцами» шел спор о том, полезна или вредна предстоящая встреча Чемберлена с Гитлером. «Берлинцы» говорили, что вредна, «лондонцы» уверяли, что полезна. Особенно горячился дипломатический корреспондент «Таймс» Уоррингтон. Высокий, худой, с бледным, аскетическим лицом, он хватал скептика цепкими пальцами за лацкан пиджака и, брызжа слюной, кричал, что для спасения мира можно и должно договариваться не только с Гитлером, но и с самим дьяволом. Он совал под нос маловера привезенный из Лондона журнал и кричал: «Видели вы это?» Там во всю страницу был изображен в ангельском подобии Чемберлен. В черном распахнутом сюртуке, в светлых брюках и модных штиблетах, он летел, распластав огромные крылья: под ним расстилались лесистые холмы, над ним клубились черные грозовые тучи; в левой руке «спаситель мира», как значилось под рисунком, держал толстый портфель, в правой — оливковую ветвь.

Человек, вышедший из самолета, сильно напоминал «ангела-спасителя», изображенного в журнале: тот же черный сюртук, тот же полосатенький галстук вокруг морщинистой шеи, те же густые брови, почти сросшиеся над крупным прямым носом, те же коротко подстриженные, с проседью усы. Не было у него только крыльев и оливковой ветви, да и портфеля тоже.

— Ну, тут мы много не увидим и не услышим, — сказал Чэдуик Антону и, выставив сильное плечо, стал пробиваться сквозь толпу ближе к самолету, говоря строго и повелительно: — Пропустите! Пропустите!

Антон протиснулся вслед за ним к небольшой толпе, стоявшей у самой лесенки самолета. Справа от Чемберлена Антон увидел невысокого, худощавого и большеносого человека со свернутым зонтиком.

— Гораций Вильсон, — подсказал Антону Эрик Фокс. Он, как и Чэдуик, оказался, к удовольствию Антона и Тихона Зубова, в их купе, и они провели вечер и ночь вместе, не опасаясь ни пытливых глаз итальянца, ни настороженных ушей Бауэра. — Серое преосвященство нашего премьер-министра.

— Кто? Кто? — переспросил Антон, не поняв намека.

— Серое преосвященство, — повторил Фокс. — Человек за кулисами… Подсказывает премьеру, что делать, как поступать… Его второе «я».

— Он знаток европейских дел?

Фокс рассмеялся.

— Как раз наоборот. Он никогда не занимался ими и ничего не смыслит в них. Впрочем, как и сам премьер-министр.

— А кто слева от премьера? — спросил Антон, указав глазами на сравнительно молодого, крепкого телосложения, широколицего человека в очках, стоявшего на полшага позади Чемберлена. Он держал в правой руке тот самый большой портфель, который нес «ангел-спаситель», изображенный на журнальной картинке, а в левой — вместо оливковой ветви… зонтик премьер-министра. — Слуга?

— Нет, не слуга, — ответил Фокс. — Новая звезда нашей дипломатии. Некто Стрэнг.

На них зашикали: они мешали слушать обмен приветствиями.

Чопорный и надутый Риббентроп, явно польщенный тем, что ему поручили встретить высокого английского гостя, заученно сказал, что рад приветствовать на земле рейха «герра Чемберлена», которого знает давно и уважает за мудрость, смелость и дальновидность, достойную его великого отца. Чемберлен, говоривший тонким, почти визгливым голосом, растроганно ответил, что он тоже рад возобновить знакомство с мистером Риббентропом, с которым имел честь неоднократно встречаться в Лондоне и несколько раз обедать у лордов Асторов в их поместье Кливдене. При имени Асторов Риббентроп улыбнулся и сказал, что вспоминает о встречах в Кливдене с удовольствием и надеется, что лорд и леди Астор пребывают в добром здравии.

Чемберлен торопливо заверил, что их здоровье превосходно, и, видимо, не зная, о чем еще говорить, вопрошающе посмотрел на Риббентропа, потом на Вильсона, ответившего растерянным взглядом, как бы говорившим ему: «Я во всем этом ничего не смыслю, поэтому помочь не могу». Чемберлен повернулся к Гендерсону. Посол сделал шаг вперед и учтиво осведомился, как господин премьер и его спутники долетели.

— Прекрасно.

— Не очень устали?

Молодые хвастают мудростью, которой еще нет, пожилые — бодростью, которой уже нет, и Чемберлен молодцевато выпрямился, подняв сутулые плечи.

— Я крепок и вынослив, — произнес он, победно оглядывая стоявших вокруг. — Да, я крепок и вынослив.

Предводительствуемые Риббентропом гости направились к вокзалу. За вокзалом дюжие парни в черном, окружив гостей, посадили их в большие черные лимузины. Лимузины помчались к городу, вытягиваясь колонной. Парни в черном проворно подогнали к подъезду две полицейские машины, которые доставили на аэродром корреспондентов. Неуклюжие — длинные и приземистые, как таксы, с широкой скамейкой посредине, от кабины шофера к выходу (корреспондентам, подобно полицейским или арестантам, пришлось сидеть спиной друг к другу) — машины были сильные и быстроходные. Уже через несколько минут они догнали колонну лимузинов, а в городе, выбрав более короткий путь, обогнали ее и оказались у вокзала раньше. Корреспонденты видели, как гостей вели под той же надежной охраной через вокзал к специальному поезду и усаживали в вагон.

Вагон корреспондентов, который доставил их из Берлина, прицепили в конец поезда, но сами они продолжали толпиться у вагона, в который поместили почетных гостей. Корреспонденты надеялись, что премьер-министр, высунувшись из окна, бросит несколько фраз или хотя бы слов, раскрывающих загадку его неожиданного визита. Однако квадратные окна вагона оставались занавешенными.

Перед самым отходом поезда Антон увидел Хэмпсона, вышедшего из соседнего вагона. На вопрос, почему его не было на аэродроме, англичанин ответил, что посол возложил на него обязанности секретаря делегации, поэтому ему пришлось заботиться о машинистках и машинках, о стенографе для премьера и шифровальщике. Самолет прилетел раньше, чем ожидалось, и Хэмпсон едва-едва успел доставить их к поезду. Антон посочувствовал ему и, намереваясь спросить, с чем прилетел английский премьер-министр к Гитлеру, начал рассказывать, что прошлой ночью корреспонденты, с которыми он ехал из Берлина, долго спорили, выясняя, полезна или вредна предстоящая встреча. Однако довести рассказ до конца ему не удалось. Дюжие молодчики в черном забегали по платформе, покрикивая на пассажиров: поезд отходил. Антон вскочил на подножку ближайшего вагона и пробрался в конец поезда уже на ходу. В коридоре его поджидал обеспокоенный Тихон Зубов.

— Я думал, что ты отстал, — сказал он.

Он провел Антона в купе, где Чэдуик, положив на колени большой блокнот, сочинял телеграмму о прибытии Чемберлена в Мюнхен. У Чэдуика была страсть к деталям, и он добывал эти детали, «изюминки», как говорил он, с таким старанием, с каким золотоискатель ищет крупинки золота в песке. Он сумел узнать, что самолет «Локхид-14», доставивший английского премьера, был снабжен парашютами (они не потребовались), запасом виски, сидра, пива и шерри и термосом с крепким английским чаем; что во время полета, длившегося четыре часа, премьер-министр ел приготовленные руками миссис Чемберлен бутерброды с ветчиной, запивая их виски. Направляясь на Хестонский аэродром в Лондоне, премьер забыл дома свой зонтик — а он не расставался с ним, — и в Хестон помчалась, сопровождаемая полицейским эскортом с сиреной, большая правительственная машина, на заднем сиденье которой… лежал зонтик. Чэдуик не забыл упомянуть о преклонном возрасте премьер-министра и его главного советника, а также рост и вес двух детективов Скотланд-Ярда, которые сопровождали их. Он перечислил встречавших на аэродроме в Мюнхене и подсчитал, сколько и каких вагонов было в специальном поезде, мчавшемся сейчас к синевшим вдали горам, где в своем малодоступном доме Гитлер уединился с молодой, привлекательной блондинкой Евой Браун. Но в телеграмме не было даже намека на трагические события, которые разыгрывались совсем недалеко отсюда (о них рассказывалось в продававшихся на вокзале мюнхенских газетах): «свободный корпус» Генлейна, сформированный из бежавших чешских немцев-нацистов под командованием германских офицеров, атаковал два пограничных чехословацких города. Там развернулись настоящие бои, угрожавшие перерасти в большую, всеевропейскую войну.

Во время короткой остановки Чэдуик выскочил из вагона и скоро вернулся с новостью: гости и хозяева уселись в вагоне-ресторане за одним большим столом обедать. Во главе стола восседал Риббентроп, а в другом конце — генерал фон Эпп, давний поклонник Гитлера, участник «пивного путча», а ныне президент германской колониальной лиги. Гости и хозяева «рассажены сандвичем» — через одного, и за столом царит атмосфера оживленной сердечности.

Рассказ Чэдуика напомнил друзьям, что им тоже пора перекусить. Тихон Зубов выложил на стол пирожки, которыми заботливая Галя снабдила его в дорогу, американец тут же достал из своего чемоданчика бутылку бренди. Выглянув из купе, Антон обнаружил, что Фокс одиноко стоит в коридоре вагона, упершись носом в окно. Англичанин всматривался в проносившиеся за окном белые домики, сады и огороды с таким усердием, точно хотел показать, что только люди, ничего не понимающие в красоте Баварии, могут заниматься вульгарным наполнением желудков.

Антон вышел и стал рядом с ним. Не осмеливаясь сразу пригласить Фокса присоединиться к их трапезе, он спросил, бывал ли тот в Баварии раньше. Оказалось, что бывал не раз: он работал в Вене и Берлине, поэтому наведывался в Мюнхен часто. Фокс был тут и в конце памятного июня 1934 года, когда чернорубашечники-эсэсовцы хладнокровно, методично и старательно, как на скотобойне, убили несколько тысяч своих безоружных, беспомощных и ничего не понимавших собратьев в коричневых рубахах — штурмовиков, а Гитлер лично арестовал их командира, своего давнего друга и помощника Рема в Бад-Висзее, в гостинице «Ханзельбауэр», стоящей на самом берегу озера Тагернзее. Легкое на помине озеро засверкало вдруг стеклянной синевой сквозь частокол высоких, стройных сосен, вставших между поездом и водной гладью. Антон прижался к окну, будто надеялся увидеть не только уходящее в голубую дымку озеро и ярко белевшие на его берегу дома городка Бад-Висзее, но и ту гостиничную комнату с распростертым на полу жирным телом Рема, застреленного по приказу Гитлера.

Тихон, открыв дверь купе, позвал Антона и пригласил Фокса отведать «русских пирожков». Англичанин поблагодарил и отказался, но захотел узнать, откуда в этом поезде «русские пирожки». Тихон объяснил и еще раз пригласил «хотя бы только попробовать» эти пирожки. Поколебавшись немного, Фокс прошел в купе и присел к столику. Осторожно, даже опасливо взяв кончиками двух пальцев пирожок, он попробовал его и сдержанно похвалил, после второго похвалил более щедро, а после третьего восторженно воскликнул:

— Чудесно! Просто чудесно!..

Вероятно, этому содействовало и бренди, которое Чэдуик разливал хотя и маленькими дозами, но зато довольно часто. Покончив с пирожками, они пожалели, что нет кофе, но единодушно согласились, что бренди тоже хорошо, и сидели со стаканами в руках, изредка прикладываясь к ним и посматривая в окно. Горы все теснее подступали с обеих сторон к железной дороге, точно намеревались стиснуть и раздавить ее, поезд замедлил бег, и теперь его пассажиры могли разглядеть военные эшелоны, мчавшиеся им навстречу с пугающим грохотом, будто горы выбрасывали их.

— Откуда они берутся? — спросил Антон, поглядев сначала на Чэдуика, потом на англичанина. — Из гор?

Американец промолчал, а Фокс неопределенно ответил:

— Может быть, из гор, а скорее всего из Австрии. Она же совсем рядом. Видите белые домики? — Он показал на разбросанные по горному склону редкие домишки с завешенными окнами. — Это Австрия. Когда-то по этим склонам тянулась едва заметная ограда, а на дороге был полосатый шлагбаум с двумя полицейскими и одним таможенником. Теперь, конечно, ничего нет, как нет и самой Австрии.

— Где-то здесь холодным и пасмурным февральским утром Шушниг пересек последний раз свою границу, — проговорил Чэдуик, приблизив лицо к оконному стеклу. — На границе он спросил сопровождавшего его германского посла фон Папена, что ожидает его у Гитлера, к которому он ехал, и фон Папен дал честное слово немецкого офицера, что ничего плохого ни с Шушнигом, ни с Австрией не случится. Два часа спустя Гитлер набросился на Шушнига с руганью и угрозами, заставил передать всю власть в руки нациста Зейс-Инкварта, а через месяц Австрия перестала существовать. Вот вам и честное слово немецкого офицера!..

Когда промчался еще один военный эшелон, Антон спросил, не обращаясь непосредственно ни к американцу, ни к англичанину:

— А зачем им перебрасывать эти войска из Австрии? Они бы могли ударить по Чехословакии и оттуда…

— Могли бы, — согласился Фокс. — Им даже удобнее ударить оттуда.

— Тогда в чем же дело?

Фокс взглянул на американца, приглашая его ответить русскому, но Чэдуик сделал вид, что не понял намека.

— Дело, по-моему, в том, — сказал Фокс, — что нашему премьер-министру выбрали этот путь встречи с Гитлером. И эшелонам приходится делать некоторый крюк.

— Вы думаете, этот крюк делается специально для гостя?

Фокс поднял стакан, внимательно посмотрел на него, будто хотел убедиться, много ли осталось бренди, и проговорил:

— Думаю, что да, для гостя. Уж очень открыто и шумно это делается.

— И как по-вашему, произведет это впечатление?

Фокс оторвался от созерцания стакана и коротко взглянул на Антона.

— Провинциалы легко попадаются на такие штучки.

— Вы считаете английского премьера провинциалом?

— В международных делах — да, — ответил Фокс.

Он потрогал свои очки, словно хотел убедиться, достаточно ли крепко сидят они на его тонком носу, и добавил:

— К сожалению, не просто провинциал, а преуспевающий провинциал, то есть ограниченный, самодовольный и самоуверенный. Как все преуспевающие люди, он убежден, что его умение перехитрить деловых конкурентов и соперников — это воплощение ловкости, проницательности и мудрости.

— А не слишком ли вы суровы к своему премьер-министру?

— Суров? Почему суров? — удивился Фокс. — Я назвал его хитрым и ловким — это не осуждение, вовсе нет. В деловом мире нашей страны мистера Чемберлена высоко ценили и ценят именно за эти качества. У нас всем известно, что семейный бизнес Чемберленов — у них в Бирмингеме две большие компании — процветал благодаря ему, и нынешний премьер-министр многое сделал для того, чтобы слава семьи, как и ее доходы, выросла.

— Зачем же он ударился в политику? — спросил Чэдуик, ухмыляясь. Он был доволен тем, что заставил англичанина заговорить о своем премьере.

— Все Чемберлены честолюбивы, — ответил Фокс. — Им мало богатства. Им нужна слава! Почет, памятники на главных площадях городов.

— А не слишком ли поздно этот Чемберлен, — Чэдуик кивнул в сторону вагона, в котором ехали гости, — взялся за поиски славы, почета и памятников?

— Он пытается наверстать то, что не удалось другим Чемберленам.

— А что им не удалось?

Отвесная черная скала, вдруг придвинувшаяся к самому окну вагона, погасила на короткое время сияние дня и обрушила на них грохот поезда, заставив смолкнуть. Когда скала сменилась глубокой впадиной и в купе стало светлее и тише, Фокс снова потрогал пальцами очки. Лишь убедившись, что очки на прежнем месте, он повернулся к американцу.

— Старому Джозефу Чемберлену не удалось стать премьер-министром Великобритании, хотя он яростно хотел этого, — заговорил Фокс, кривя тонкие губы в осуждающей улыбке. — Он с детства готовил старшего сына Остина к государственной карьере и не пожалел денег, чтобы дать ему европейское образование. Затем фактически купил ему место в парламенте и проложил дорогу в большую политику. Но слишком надменный вид и жалкий, тонкий голос помешали Остину, несмотря на все его усердие, стать лидером партии и, следовательно, премьером. Младшего сына, Невиля, отец невысоко оценивал. «Хороший счетовод, — пренебрежительно сказал он, — и ни на что другое не годится». Но Невиль оказался не только хорошим счетоводом, но и хорошим управляющим делами семьи — старательным, дисциплинированным, фантастически трудолюбивым: приходил в контору первым, уходил последним, пока не заканчивал все дела, намеченные на день. Лишь за год до своего пятидесятилетия он впервые познакомился с политикой, и когда пять лет спустя его привлекли в правительство, то дали самый неблагодарный пост — генерального почтмейстера, который обычно предлагают политическим соперникам, чтобы унизить их и заставить обидеться и уйти из политики. Но Чемберлен не обиделся и не отказался. Он взялся за дело с таким же старанием, с каким вел дела семьи в Бирмингеме: приходил раньше всех, уходил позже всех, намечая по утрам задание на день и не покидая рабочего стола, пока не перечеркивал последний пункт намеченного плана. «Счетовод» оказался образцовым чиновником, а почтовое ведомство — самым упорядоченным учреждением. Сдержанный, замкнутый, без политических и личных друзей — говорят, он доверяет свои тайные думы только жене и давнему помощнику Горацию Вильсону, — Невиль Чемберлен решил, что после брата Остина, который умер, не выполнив воли отца, на него легла обязанность упрочить славу Чемберленов. Сибарит Болдуин охотно перекладывал на плечи «счетовода» все нудные правительственные дела, в том числе и запущенные финансы, и Чемберлен, перешагнув рубеж своего шестидесятилетия, оказался канцлером казначейства — по традиции на последней ступеньке лестницы, ведущей к заветному посту премьер-министра. И когда семидесятилетний Болдуин собрался отдать не часть, а все свое время рыбной ловле и коллекционированию лирических стихов, «кливденская клика» остановила свой выбор на Чемберлене. Его религиозность и ненависть к революции в сочетании с трудолюбием, упрямством и хитростью удачливого дельца делали последнего из Чемберленов идеальным кандидатом в премьеры с точки зрения этой «клики», и она посоветовала Болдуину назвать его своим преемником.

— Что это за «клика», которая решает, кому быть премьером? — спросил Чэдуик.

Фокс посмотрел на американца с явным удивлением.

— Вы не слышали о «кливденской клике»?

— Слышал, но что это такое, не знаю, — ответил Чэдуик. — Мне советовали спросить вас. Говорят, вы сделали на ней имя и даже состояние.

— Я сделал состояние? — воскликнул Фокс. — Кто мог сказать подобную чепуху?

— Ваши коллеги.

— «Коллеги, коллеги», — раздраженно и обиженно повторил Фокс. — Иногда мои коллеги могут такое наплести…

— Но какое-то отношение к этой «клике» вы все же имеете, — поспешил заметить Чэдуик, не дав англичанину договорить. — Одни говорят, что вы открыли ее, другие — что создали или даже изобрели.

— Чепуха! Чепуха!..

Фокс замахал обеими руками, точно отгонял от себя дым.

— Не создавал я эту «клику» и не открывал. Она была, действовала за кулисами, и сведущие люди знали об этом давно, хотя не осмеливались открыто говорить, а тем более писать.

— А вы осмелились?

— Да, осмелился.

Еще в Москве Антон читал и слышал о влиятельной, но загадочной «кливденской клике»; английское слово «сет», которое употребляли Фокс и Чэдуик, переводилось на русский язык как «клика», хотя оно имеет несколько значений не столь уничижительного характера — «группа людей», «кружок единомышленников», — и сейчас он, слушая с интересом и нетерпением спор между американцем и англичанином, воспользовался первой паузой, чтобы повторить вопрос, оставшийся без ответа: в самом деле, что это за «клика»?

Фокс поправил очки и пристально вгляделся в его лицо: не хочет ли русский подхватить игру американца? Лицо Антона было внимательно и серьезно, и Фокс ответил:

— Я доказываю, что за кулисами нашего правительства стоит тайная группа очень влиятельных людей, которая фактически направляет политику страны, не неся ответственности ни перед парламентом, ни перед народом.

— Кто входит в эту группу?

— Я же сказал, это тайная группа.

— Почему она называется «кливденской»?

— По названию поместья лордов Асторов, где она собирается.

— Это там, где встречались ваш премьер и герр Риббентроп?

— Да, там.

— Лорды Асторы, имя которых было также названо при встрече на аэродроме, участники группы или только хозяева имения?

— По моему убеждению, участники группы, и очень влиятельные. Леди Астор, кстати сказать, американка. — Фокс поклонился в сторону Чэдуика, — объединила вокруг себя в парламенте группу правых депутатов, которые поддерживают нынешнее правительство особенно усердно и шумно, а лорд Астор создает нужное им общественное мнение.

— Каким же образом?

— Через печать. Он владеет несколькими газетами, в том числе «Таймс», которую за границей называют рупором Уайтхолла, то есть правительства, но на самом деле это рупор «кливденской клики», и именно она подсказывает правительству, что делать.

— А вы не преувеличиваете?

— Нисколько, — ответил Фокс. — Если читать «Таймс» внимательно и умело, можно заранее предсказать важные шаги нашего правительства.

Чэдуик удивленно поднял широкие брови, но его хитрые черные глаза так и искрились насмешкой.

— Может быть, вы сумели вычитать из вашей газеты — если не ошибаюсь, вы работали когда-то именно в ней — и то, с чем едет ваш премьер к Гитлеру?

— Да, хотя на этот раз большого умения не потребовалось, — ответил Фокс спокойно и подчеркнуто тихо. — Пять дней назад газета откровенно, без обычных уверток и оговорок писала, что самым умным и дальновидным выходом из нынешнего кризиса в Европе было бы целиком передать Судетскую область Германии.

— Постойте, постойте! — весело вскричал Чэдуик, довольный, что удалось поймать англичанина на явной ошибке. — Как это могла писать газета, если сами немцы требуют не передачи им Судетской области, а лишь предоставления ей автономии?

— Не знаю, как могла, но написала, — по-прежнему спокойно возразил Фокс.

— И вы думаете, — со смехом проговорил Чэдуик, — что ваш премьер летел четыре часа до Мюнхена, а сейчас трясется в этом поезде, чтобы преподнести Гитлеру Судетскую область, так сказать, на золотой тарелочке?

— Это мы скоро узнаем, — сказал Фокс угрюмо: веселость американца раздражала его. — Скоро узнаем…

Поезд замедлил ход. Чэдуик, выглянув в окно, схватил свой блокнот, с которым не расставался, и ринулся из купе:

— Берхтесгаден!

Вслед за ним побежали и другие: корреспондентам хотелось видеть встречу Чемберлена с Гитлером. Но широкая, мощенная каменными плитами платформа, у которой остановился специальный поезд, была пуста; лишь в ее концах да у входа в вокзал черными истуканами торчали дюжие парни в высоких фуражках, черных рубахах и черных галифе, заправленных в сапоги. Парни у входа расступились, чтобы пропустить в вокзал Риббентропа и гостей. Держа в правой руке жесткую черную шляпу, Чемберлен обеспокоенно вертел обнаженной седой головой, выискивая кого-то или что-то. Английских флагов не было ни на платформе, ни на площади перед вокзалом; не было и ликующих толп горожан, сбежавшихся восторженно приветствовать «спасителя мира». Дюжие молодчики в черном, расставленные полукругом по площади, вскинули руки с вытянутыми ладонями, и Чемберлен опустил глаза, чтобы не видеть этой глупой бестактности или откровенной издевки.

Лимузины с гостями и хозяевами пересекли пустую вокзальную площадь и ринулись по узкой улице к центру маленького города с каменными домиками и толстыми деревьями вдоль тротуаров, уже усыпанных листвой. За ними помчались полицейские машины с корреспондентами, и они оказались на тесной площади в тот момент, когда Чемберлен пожимал руку смущенному толстяку — хозяину отеля, в который доставили высокого гостя. Чэдуик шепотом окрестил его «эрзацем исторического рукопожатия, которое не состоялось». Гостям дали лишь двадцать минут, чтобы привести себя после длительного полета и поездки в порядок, и старикам, оказавшимся без привычной помощи жен и лакеев, пришлось туго.

Все же ровно через двадцать минут — гости хотели показать, что англичане не менее пунктуальны, чем их хозяева-немцы, — Чемберлен, сопровождаемый Вильсоном, Гендерсоном и Стрэнгом (портфель теперь нес Хэмпсон), вышел из отеля, остановился на веранде, увитой яркими живыми цветами, и снова обеспокоенно осмотрел пустынную площадь: население по-прежнему игнорировало его. Постояв немного с непокрытой головой, Чемберлен надел шляпу и спустился на мостовую. Дюжие молодчики в черном, стоявшие у открытых дверей лимузинов, захлопнули их, прыгнули на передние сиденья, и лимузины, обогнув площадь, покатились по той же узкой улице с могучими деревьями. Они миновали вокзал и выбрались на окраину городка, а затем стали взбираться по извилистой дороге, ползущей по склону горы, густо поросшей соснами. На ее вершине мраморно белело квадратное здание, похожее издали на склеп, — «Орлиное гнездо». Сюда поднимались на лифте, вмонтированном внутри горы, и именно здесь, в этом «гнезде», Гитлер принимал близких его сердцу гостей. Сам он жил значительно ниже — в большом доме, воздвигнутом на выступе горного склона. Снизу выступ опоясывала дорога, которая замыкалась с обеих сторон двумя сельскими гостиницами, давно приспособленными под казармы эсэсовцев. Парни в черном стояли у казарм, виднелись на поворотах дороги, прятались за стволами сосен, возникали иногда, как черные изваяния, ни дальних скалах, отчетливо выделяясь на фоне неба.

Корреспондентов дальше склона горы не пустили, и они прокоротали там несколько часов, издали всматриваясь в дом, у которого остановились лимузины с гостями, в казармы эсэсовцев, а больше всего любуясь горами. Скоро, однако, они лишились и этого: тяжелые облака окутали горы, а потом густым и зябким туманом затопили долину и Берхтесгаден.

Стало совсем темно, когда лимузины с гостями, появившись из мрака, пронеслись мимо корреспондентов, ослепив их светом фар, и, помигав малиновыми зрачками хвостовых огней, скрылись в мокрой темноте. Корреспонденты бросились в полицейские машины, но на этот раз тщетно: догнать лимузины не удалось. Окна отеля, в котором остановились гости, ярко светились, однако никого из гостей ни перед отелем, ни в вестибюле уже не было. Кто-то сказал кому-то из корреспондентов, что встреча завершилась соглашением и что назначена другая встреча. Делясь этой новостью, корреспонденты, толпясь в вестибюле, настойчиво и напрасно допытывались друг у друга: какое соглашение, какая встреча, кого с кем, когда? Ответить на эти вопросы никто не мог. И корреспонденты с надеждой поднимали глаза к потолку: там, на втором этаже, находились люди, которые все знали.

С завистью смотрел Антон в узкую спину Уоррингтона, который не спеша, словно к себе домой, поднимался на второй этаж, игриво стегая снятой перчаткой по отполированным перилам лестницы: от него не скрывали секретов. За ним туда же поднялся барственный, с седеющими висками Барнетт, с которым Антон познакомился в поезде. Правда, газета Барнетта почти ни в чем не соглашалась с правительством — либералы были в оппозиции, а газета поддерживала их, — и поэтому не могла рассчитывать на особое благоволение. Но Барнетт был «эмпи» — депутатом парламента, это значилось на его визитной карточке, и даже премьер-министр не мог безнаказанно выставить его за дверь. Незаметно исчезли из вестибюля, разошлись по отелю и другие журналисты. Внизу остались лишь Антон и Тихон Зубов да Бауэр, следивший за ними, не столь назойливо, как в прошлый раз. Друзья вышли из отеля и остановились под его окнами: за ними трещали пишущие машинки, слышались спорящие голоса; кто-то надрывно кричал по телефону, передавая по буквам чуждые и непостижимые для англосаксов немецкие фамилии.

— Что будем делать? — спросил Тихон Зубов.

— Что же нам делать! Ждать, — ответил Антон. — Может быть, удастся узнать кое-что.

Тихон взял друга под руку, молча увлекая за собой. Они обогнули пустынную площадь, шлепая по мокрым плитам тротуара, и вышли на улицу, узкую и длинную. По ней, как в трубу, дул промозглый холодный ветер — осень в горах уже чувствовалась, — фонари раскачивались на бетонных столбах, и черные тени метались по мостовой и стенам домов, будто гонялись за кем-то быстрым и неуловимым.

Друзья остановились. Зябко поежившись, Тихон предложил вернуться в отель.

— Пошли в бар, — сказал он, как только они добрались до освещенного подъезда. — Туда, как звери на водопой, скоро сойдутся все.

В баре, к их удивлению, уже сидел Барнетт. Облокотившись на стойку, он старательно изучал в зеркале буфета свое длинное лицо, растягивая пальцами морщинистую кожу то на одной, то на другой щеке. Он был мрачен: вероятно, его восхождение на второй этаж оказалось неудачным. Взгромождаясь на высокий круглый стул рядом с ним, Антон вежливо осведомился, не возражает ли мистер Барнетт против их соседства. Барнетт скосил в его сторону глаза и оттопырил губы: любой иностранец заслуживал с точки зрения настоящего бритта лишь презрения. Но молодой русский так старательно выговаривал каждое английское слово и так застенчиво улыбался, что Барнетт решил быть великодушным. Он улыбнулся и пробормотал:

— Нот эт олл — ни в коей мере.

— Тысяча благодарностей, — сказал Антон, улыбаясь еще шире, но тут же спрятал улыбку.

— Не прибегайте к преувеличениям, — назидательно произнес Барнетт. — Это особенность американцев. Англичанину достаточно сказать: «Благодарю вас!»

— Благодарю вас!

— Это уже лучше, — одобрил Барнетт. — Насколько я понял из вчерашнего разговора, вы собираетесь жить в Англии, и вам надо привыкать к тому, что говорят англичане.

— Офкоз, офкоз, — конечно…

— «Офкоз, офкоз», — передразнил Антона Барнетт. — Своим «офкоз» вы выдаете себя. Избегайте этого слова.

— Ай вил, буду избегать, — с веселой готовностью подхватил Антон, почувствовав в тоне англичанина не только желание поучать, но и расположение, а именно этого и добивался Антон со вчерашнего вечера.

— И еще один совет, — сказал Барнетт, поворачиваясь к Антону вместе со стулом. — Не старайтесь говорить по-английски слишком правильно: это делают только иностранцы да наши учителя английского языка.

— Благодарю за совет, мистер Барнетт.

— И этим «мистером» тоже не злоупотребляйте. Мы предпочитаем звать друг друга по имени, кого знаем, а кого не знаем — просто не замечать.

Барнетт пустился объяснять Антону особенности отношений между англичанами и кончил тем, что заказал для него и Тихона Зубова «дринк» — выпить. Затем «дринк» заказал Антон, потом Тихон, и после четвертого или пятого «дринка» они, не боясь встретить обидное молчание, стали расспрашивать своего «многоопытного, хорошо осведомленного и дальновидного» соседа о том, что интересовало их. Барнетт, как оказалось, тоже не знал сути достигнутого соглашения, но был уверен, что оно плохое, скверное, даже катастрофичное для Англии и Европы.

— Но почему? Почему? — допытывался Антон.

— Потому что правительство тори не может заключить умного соглашения, — презрительно ответил Барнетт. — Те, кто прислал сюда нашего премьера, — он показал глазами на потолок, — видят в этом… — кивок в сторону портрета Гитлера, висевшего в простенке, — не врага, а союзника.

— Союзника? Против кого?

— Против всех!

— Против всех? Не могут же они быть против всех.

— Ну, против вас, русских. Против французов, которые все больше склоняются если не к большевикам, то к социалистам. Против испанцев, этих бунтовщиков, свергнувших короля. Тори ничего не понимают в том, что происходит в мире. В их нынешнем правительстве нет ни одного дальновидного министра.

Как все люди, убежденные, что только они знают истину, захмелевший Барнетт стал с жаром излагать соседям свой взгляд на обстановку в Англии, Европе, мире. В зеркале буфетной двери Антон увидел, как в бар вкатился толстенький Чэдуик, и толкнул в бок Тихона, скосив глаза на американца. Тихон соскользнул со стула и, подойдя к Чэдуику, обнял его за плечи и пригласил выпить с ними. Тот охотно согласился и влез на стул, уступленный ему Тихоном, взял рюмку шнапса и опрокинул в рот, не ожидая, пока другие поднимут свои рюмки. Написав и отправив телеграмму и уже не опасаясь соперничества, Чэдуик искал собеседников, чтобы, как выражался он, «выжать губку», то есть рассказать о том, что узнал и чем уже поделился со своими читателями.

Скоро они знали о недавней встрече в доме на горном склоне почти все, что удалось выпытать у кого-то расторопному американцу. Гитлер поджидал английского премьера на верхней ступеньке лестницы своего дома, не решаясь спуститься вниз: опасался повторения конфуза, случившегося год назад, когда сюда приезжал Галифакс. Сиятельный лорд принял Гитлера, сошедшего вниз, за слугу и небрежным жестом подал ему шляпу, готовясь сбросить на его руки и пальто. Барона Нейрата, тогдашнего министра иностранных дел, сопровождавшего гостя, едва не хватил удар. Он поймал Галифакса за рукав, испуганно шепча: «Что вы делаете! Это же фюрер! Фюрер!» Теперь Гитлер заставил Чемберлена подниматься к нему по ступенькам с протянутой для рукопожатия рукой. В огромной комнате с великолепным видом на горы премьера либо по бестактности, либо намеренно усадили под картиной, которую он не сразу разглядел. Лишь во время чаепития — было пять часов, и англичане получили свой «файф-о-клок-ти» — пятичасовой чай — Чемберлен заметил, что соседи слишком часто бросают взгляды — одни смущенно, другие с ухмылкой — чуть-чуть выше его головы. Надев пенсне и обернувшись, он замер. Прямо над ним, охваченная тяжелой золоченой рамой, висела большая картина: молодая, по-крестьянски дородная красавица возлежала на боку, выставив на обозрение бесстыдно обнаженное тело. Серое, давно не красневшее лицо премьера побагровело, он брезгливо отвернулся и, сдернув пенсне, проговорил более тонким, чем обычно, голосом:

— Я часто слышал об этом помещении, но оно больше, чем я ожидал.

Гитлер принял эти слова за намек на его грандиозоманию и раздраженно возразил:

— Это вы, англичане, располагаете большими помещениями.

— Вы должны приехать как-нибудь и посмотреть их, — примирительно заметил Чемберлен, почувствовав раздражение собеседника. Это осторожное, но явное приглашение посетить Англию не усмирило Гитлера.

— И меня встретят там демонстрациями протеста, — проворчал он, не глядя на гостя.

Чемберлен скорбно вздохнул, точно сожалел о возможности демонстраций.

— Что ж, может быть, было бы мудрым выбрать подходящий момент, мы постараемся, чтобы вместо демонстраций вас встретили бы манифестациями дружбы.

Блеск в настороженных глазах хозяина оставался холодным. Хлопнув себя ладонями по ляжкам («Жест лавочника или мясника», — презрительно отметил про себя аристократ Гендерсон), Гитлер требовательно поглядел на гостя и сказал, что готов выслушать его, словно английский премьер-министр был жалким просителем. Чемберлен поднялся с кресла и растерянно пробормотал, что хотел бы поговорить с ним наедине. Гитлер молча встал и так же молча показал на лестницу, ведущую на второй этаж. Все вскочили, оставаясь, однако, у стола; лишь переводчик поспешил за удаляющимися хозяином и гостем: Гитлер ни слова не понимал по-английски, а Чемберлен знал лишь два-три десятка обиходных немецких фраз: ведь у него были деловые партнеры-немцы.

Оставшиеся вновь уселись, но разговор не клеился. Риббентроп злился на Гендерсона, посоветовавшего премьеру попросить у Гитлера разговора наедине. Это исключало появление имени тщеславного министра рядом с именами глаз двух правительств в сообщениях и заголовках газет, чего он так жаждал. Молчаливый, холодный и прямой, как штык, генерал Кейтель, которого близорукий Вильсон принял за адъютанта и попросил принести папку, забытую им в передней, вперил бесцветные, неморгающие глаза в окно и не проронил за все время ни слова. Толстяк Ламмерс, довольный устранением Риббентропа — оба добивались благосклонности Гитлера и ненавидели друг друга, как соперники, страстно влюбленные в капризную кокетку, — рассказывал анекдоты. Англичане не понимали немецкого юмора, однако из приличия посмеивались.

Геббельс, находившийся в Берлине, позаботился о том, чтобы собравшимся в этой комнате не было скучно: он приказал передавать в Бергхоф «телеграммы из Чехословакии». Большие желтые листы с коротким, но крупно напечатанным на особой машинке текстом — Гитлер плохо видел, но избегал очков, и эту машинку сделали специально для него — доставлялись адъютантом наверх, а копии вручались Риббентропу. Прочитав, министр передавал их гостям из рук в руки. Огромные, в три раза больше обычного буквы кричали о «чудовищных избиениях» в Судетской области, совершаемых чешскими жандармами и солдатами. Судороги «кровавого разгула» заставили содрогнуться как гостей, так и хозяев. Ламмерс перестал балагурить. Риббентроп стиснул губы так, что они побелели, а Кейтель вытянулся еще прямее.

— Ужасно! Ужасно! — шептал Вильсон, возвращая дрожавшими руками желтые листы. — Это просто бесчеловечно!

— Да, это бесчеловечно, — подхватывал Гендерсон менее взволнованно, но более убежденно. — От этих славян всего можно ожидать. Они коварны и кровожадны…

Когда Чемберлен и Гитлер спустились вниз, ожидавшие их с удивлением отметили, что премьер за три часа постарел по меньшей мере на десяток лет: морщины на худом лице обозначились резче, нижняя губа отвисла, обнажив большие желтоватые зубы. Гитлер, наоборот, был бодр, его глаза радостно сияли. Он сразу повел гостя к выходу, словно торопился избавиться от надоевшего посетителя. Мрамор лестницы подъезда блестел от дождя, и хозяин, едва переступив порог, подал Чемберлену руку и ушел в дом, не дожидаясь, когда гости уедут.

— Откуда вы все это узнали? — изумленно проговорил Антон, подвигая американцу вновь наполненную рюмку.

— Собрал, — односложно ответил тот. Выпив и поставив рюмку на бумажную салфетку, он усмехнулся. — Надо уметь спрашивать.

— Наверно, надо еще уметь найти кого спрашивать?

— О, для этого годится каждый, кто присутствовал, — заверил Чэдуик. — Людям нравится рассказывать, особенно детали. Не все, даже не многие схватывают и понимают суть события, но детали запоминают почти все и охотно рассказывают о них, считая то, что они увидели или узнали, самым главным.

— А вы не спрашивали о том, что было самым главным?

— А что, по-вашему, было самым главным?

— Как что? Конечно, соглашение между Чемберленом и Гитлером.

— Но это же известно, — почти небрежно бросил Чэдуик. — Соглашение достигнуто, и об этом, как мне сказали, оповещен уже весь мир.

— Но о чем соглашение? О чем? Ведь это же самое главное!

Чэдуик только отмахнулся.

— О, об этом скоро появится сухое и несъедобное, как пережаренный бифштекс, коммюнике. Меня это никогда не интересовало. Мое дело — собрать детали. И такие детали, чтобы мои читатели видели и этот дом, и эти горы, и этих людей, будто сами тут побывали. Хотите, я расскажу вам еще кое-что?

— Опять детали?

— Детали, но какие!

И Чэдуик тут же поведал им о «скандале», который разразился уже после встречи. Гости попросили хозяев дать им запись разговора премьер-министра с рейхсканцлером. Переводчик стенографировал весь разговор, и премьер хотел воспользоваться стенограммой для своего доклада Лондону. Риббентроп ответил на просьбу одним словом: «Найн!» Чемберлен, которому доложили об этом, был настолько удивлен, что засомневался в своих знаниях немецкого языка и спросил Гендерсона: «Что такое «найн»?» — «Найн» — это «нет», ваше превосходительство, — ответил посол. — Грубое «нет», которое можно ожидать только от этих опруссаченных мужланов». Чемберлен потребовал стенографистку и, терзая свою старческую память, постарался воспроизвести весь разговор. Стенограмма тотчас расшифровывалась на машинке и после просмотра автором снова зашифровывалась — на этот раз дипломатическим кодом — и по страничкам отправлялась на телеграф.

Теперь Антон понял, чем занимался Хэмпсон, который время от времени пересекал вестибюль, то выходя из отеля, то появляясь вновь. Надеясь перехватить его наедине, Антон выскакивал несколько раз вслед за ним на улицу, но Хэмпсон исчезал неведомо куда. Сразу же после рассказа Чэдуика о «скандале» Антон снова вышел, решив дождаться у подъезда возвращения Хэмпсона, вышедшего из отеля. Минут через десять из темного провала улицы показалась машина и остановилась перед отелем. Хэмпсон выскочил из машины и торопливо направился к двери. Антон сделал шаг ему навстречу. Молодой англичанин остановился, молча ожидая вопроса или обращения.

— Я уже слышал кое-что, — начал Антон, — но главное…

— Главного я тоже не знаю, — перебил его Хэмпсон, торопясь. — Пока не знаю.

— Тогда я подожду вас тут, — сказал Антон, стукнув носком ботинка в плиту тротуара.

— Зачем?

— Надеюсь, что вы обрадуете меня сообщением о повороте событий в лучшую сторону.

— Боюсь, что ваши надежды не оправдаются.

— Вы откажетесь говорить со мной?

— Нет, не в этом дело, — смущенно пробормотал Хэмпсон. — Просто я не смогу сообщить вам ничего, что могло бы обрадовать.

— Непонятно, совсем непонятно, — сказал Антон, чувствуя в тоне молодого англичанина не только неуверенность, но и вину. — Только заговорщики скрывают свои планы, боясь разоблачения и противодействия. Миротворцы же — а ваш премьер приехал сюда как миротворец, не так ли? — спешат обнародовать свои соглашения, чтобы получить широкую поддержку.

— Из того, что я узнал, пока трудно сделать окончательный вывод, — сказал Хэмпсон, — но, кажется, я невольно обманул вас.

— Невольно? Значит, вас самого обманывали? — спросил Антон, хотя и понимал, что вопрос излишен. Ему захотелось, чтобы Хэмпсон подтвердил это не столько для него, сколько для себя.

— Да, меня обманули, — проговорил он глухо.

Антон подошел вплотную к англичанину, заглянул ему в глаза.

— Кто обманул? В чем обман?

Хэмпсон немного отодвинулся, отступив на шаг.

— Меня ждут наверху, — тихо сказал он, не отвечая на вопросы. — Поговорим, когда я освобожусь.

— Хорошо, — с готовностью, почти обрадованно согласился Антон, — я буду ждать здесь.

— Ждать лучше там, — посоветовал Хэмпсон, показав на дальний угол отеля, утопавший в темноте: желтые квадраты от ярко освещенных окон, ложившиеся на мокрую мостовую и тротуар, не достигали того угла. — Там тише и суше.

Антон, подойдя к двери бара, поманил Тихона Зубова и, рассказав ему о разговоре с Хэмпсоном, попросил объяснить Барнетту и Чэдуику отсутствие другого русского каким-то благовидным предлогом. Тихон пожелал вместе с Антоном ждать англичанина на улице. Однако тут же согласился, что с Хэмпсоном лучше разговаривать Антону одному.

На улице было холоднее, чем показалось Антону вначале. Подняв воротник плаща, он прижался к отсыревшим деревянным воротам и стал ждать. Машина уходила, исчезая за поворотом, возвращалась, стояла минут пятнадцать-двадцать у подъезда, потом снова уходила и снова появлялась. Захмелевшие и шумные корреспонденты покидали отель, скрываясь в темноте улицы: шли ночевать в поезд. С последней группой ушел Тихон, и бар погрузился сначала в полусумрак, потом во тьму. Продолжали ярко светиться лишь окна на втором этаже: «счетовод» был старателен и упрям и не ушел на покой, пока не закончил свой доклад.

Лишь в первом часу ночи машина, возвращавшаяся с телеграфа, остановилась на углу площади. Хэмпсон отпустил ее, а сам пошел по тротуару, огибавшему площадь. Остановившись напротив Антона, он тихо сказал, скорее утверждая, чем спрашивая:

— Замерзли, наверно.

— Да, немного.

— Может быть, пройдемся?

Они пересекли темную площадь, свернули на улицу, по которой трижды проезжали сегодня. Дождь, моросивший весь вечер, перестал, но ветер оставался резким и холодным. Втянув головы в плечи, они молча шагали рядом. Молчание становилось тягостным.

— Я жду, Хью, — решился нарушить молчание Антон.

— Я думаю, — в тон ему отозвался Хэмпсон.

Они сделали еще несколько шагов. Англичанин вдруг остановился и, повернувшись к Антону, удрученно воскликнул:

— Я ничего не понимаю! Я просто ничего не понимаю!.. У меня такое ощущение, что меня поставили с ног на голову.

Они прошли еще шагов двадцать молча. Антон ждал, не торопя Хэмпсона.

— Вы не поверите тому, что я скажу, — с раздражением заговорил Хэмпсон, повертываясь к Антону. — Не поверите, как не поверил я сам тому, что узнал. — Он опять замолчал, потом презрительно фыркнул. — Наш премьер приехал сюда, чтобы сказать Гитлеру, что готов передать или, как написал он в Лондон, «вернуть матери-Германии» Судетскую область. Он дал слово джентльмена, что Гитлер скоро получит эту область, не прибегая к силе.

Хэмпсон засунул руки поглубже в карманы пальто и зашагал дальше. Антон догнал его и придержал за рукав.

— Как мог он обещать передать немцам чехословацкую область? Ведь чехи намерены воевать за нее, а мы и французы поддержим их. По договору обязаны поддержать!

— Чехов заставят отдать эту область Гитлеру, а французов — смириться с этим, — с раздражением и даже со злостью проговорил Хэмпсон. — Что касается вас, то Гитлер потребовал, чтобы большевистская Россия была отстранена от какого бы то ни было участия в европейских делах. Наш премьер, к моему стыду, согласился с ним и сказал, что видит в этом одно из важнейших условий укрепления мира в Европе. Он даже похвастал, что с первого дня его прихода к власти удаление безбожной России из Европы было главной целью политики правительства его величества. Премьер заверил Гитлера, что нынешнее английское правительство относится с глубоким пониманием к стремлению руководителей новой Германии расширить свое жизненное пространство на Востоке и готово содействовать достижению ее целей. Через несколько дней он встретится вновь с рейхсканцлером, чтобы…

Ослепительный свет вдруг ударил им в лицо, они замерли, точно парализованные, когда рядом раздался резкий окрик:

— Хальт! Стой!

Только тут Антон понял, что они прошли весь городок и выбрались к горе, на которой, как Кощей, прятался в своем убежище Гитлер. Они объяснили вынырнувшим из тьмы эсэсовцам, как оказались здесь, и те, проверив документы, отпустили их, хотя свет прожектора, нацеленный им в спины, долго держал их в своем ослепительно ярком коридоре.

— Да, события повертываются совсем не в ту сторону, — с горечью заметил Антон после некоторого молчания. — Честно говоря, я не верил, что англичане захотят преподнести Гитлеру Судетскую область, как сказал сегодня в поезде Чэдуик, на золотой тарелочке.

— При чем тут англичане? — раздраженно произнес Хэмпсон. — Они повинны в этом не больше, чем я, и хотят этого не больше меня.

— И никогда я не допускал мысли, — продолжал Антон с той же горечью и укором, — что Англия подхватит и поддержит требование нацистов об удалении России из Европы.

— Англия! Англия! — повторил, еще более раздражаясь, Хэмпсон. — Англия тут ни при чем. Правительство — это еще не страна.

У вокзальной площади они расстались. Антон свернул вправо, к вокзалу и поезду, где уже спали его соседи-корреспонденты, а Хэмпсон пошел дальше, к отелю. В ночной тишине отчетливо были слышны его шаги по мокрому тротуару.

Глава семнадцатая

Новый день, встреченный Антоном и Тихоном Зубовым в горах Баварии и законченный в Берлине, оказался долгим, утомительным и горьким. Поднявшись в холодном вагоне еще затемно, они поспешили вместе с другими к отелю, чтобы увидеть прощание английских гостей с немецким хозяином. Гитлер, однако, опять не удостоил британского премьер-министра своим появлением: прислал вместо себя Риббентропа и толстяка Ламмерса. Потом Антон и Зубов мчались в полицейской машине за лимузинами до вокзала, а там глядели, как дюжие эсэсовцы вели по мокрой платформе еще сонных и вялых стариков к их вагону и подсаживали в тамбур, точно впихивали тяжелые мешки с зерном. Затем, невыспавшиеся, голодные и раздраженные, друзья три часа тряслись в вагоне специального поезда, который с грохотом и свистом несся под уклон, обгоняя военные эшелоны. В Мюнхене, как и сутки назад, корреспондентов тут же доставили на аэродром, и дюжие молодчики снова провели их через пустой аэровокзал на черную асфальтированную «заплату» и поставили за спинами провожающих. Чэдуик, как и вчера, тут же начал пробиваться вперед, увлекая за собой других, и Антон опять увидел совсем близко высокую черную фигуру с худым, еще более морщинистым, чем день назад, лицом. Усталость и недостаток сна резко сказались на облике шестидесятидевятилетнего Чемберлена. Он вымученно улыбался, глядя в наведенные на его лицо фотообъективы.

— Господин премьер-министр! Сэр! — крикнул Чэдуик, втискиваясь в тесный кружок сопровождающих Чемберлена к самому самолету. — Могли бы вы сказать несколько слов для прессы?

Чемберлен устало взглянул на него.

— Все, что можно было сказать, уже сказано, — еще более визгливо, чем вчера, проговорил он. — Остальное вы скоро узнаете.

Чэдуик продвинулся еще на полшага вперед.

— Сэр! Вы довольны своим визитом сюда?

Премьер-министр вяло улыбнулся.

— Как вам понравилась Германия?

— Я видел не очень много, — ответил Чемберлен, — но то, что видел, понравилось.

— Что вам больше всего понравилось? — допытывался Чэдуик, заставив Антона досадливо подумать: «Не то спрашивает, не то! Нужно спросить: «Кто дал вам право распоряжаться чужой землей и решать судьбу народа, о котором вы даже ничего не знаете? Кто позволил вам благословлять Гитлера на захват «жизненного пространства» на Востоке? С чьего согласия вы замыслили «удалить Россию из Европы»?».

Ни сам Антон, ни Тихон Зубов, которому он еще ночью рассказал о разговоре с Хэмпсоном, не могли задать эти вопросы и теперь с раздражением прислушивались к визгливому голосу премьера:

— Мне трудно выделить что-либо одно. Все понравилось…

— А какое впечатление произвел на вас рейхсканцлер?

Вероятно, Чемберлен ждал этого вопроса. Плечи его встопорщились, и он бодро вскинул седую голову.

— Я уже сообщил моему правительству: у меня сложилось впечатление о рейхсканцлере как о человеке, на слово которого, если он его дал, можно положиться…

Устало и опасливо Чемберлен взобрался по лестнице, повернулся к провожающим, показал в заученной улыбке крупные зубы и, сильно согнувшись, влез в самолет. Дверь за ним сразу же закрылась, моторы взревели, обдав всех дымом и заставив попятиться. Подняв пыльный вихрь, самолет покатился к взлетной дорожке, пробежал по ней и взмыл над лесом.

Снова в полицейских машинах корреспонденты вернулись в Мюнхен, чтобы в вагоне, прицепленном к берлинскому поезду, отправиться в столицу. Путь в Берлин был длинен и скучен, и корреспонденты, дремавшие в своих купе, лишь изредка оживлялись, бросаясь к окнам: по аутобанам, широким автомобильным дорогам, над которыми проносился поезд, шли танки, мчались грузовики с солдатами. И этой грозной процессии не было конца. Антон обрадовался, когда вечером они наконец оставили вагон и влились в поток пассажиров, устремившийся под гулкие своды столичного вокзала.

В полпредстве, куда они поспешили, чтобы рассказать о том, что узнали в Берхтесгадене, их встретил лишь дежурный; не выслушав их до конца, он посоветовал им отправиться по домам и выспаться.

— Позвоните советнику, — обратился к нему Антон. — Попросите его спуститься.

— Не могу я просить Григория Борисыча спуститься. Он занят.

— Дайте нам пройти к нему хоть на минуту. Мы сообщим ему, что узнали, и тут же уйдем.

— Проходите, — сурово разрешил дежурный. — Но я скажу Григорию Борисычу, что вы прошли самовольно.

— Говори, что хочешь, — проворчал Тихон Зубов, увлекая Антона в тихий, почти темный коридор, ведущий внутрь здания.

Поднявшись по крутой лестнице, они остановились перед высокой, обитой кожей дверью. Тихон позвонил. Дверь распахнулась, обдав их светом и теплом. Перед ними стояла хорошо одетая пожилая женщина.

— Простите, Елена Федоровна, — заговорил Тихон. — Нам нужен Григорий Борисович.

Женщина, не обнаружив ни удивления, ни досады: вероятно, привыкла к неожиданным вторжениям посторонних в свою квартиру, — отступила в сторону и жестом пригласила войти в переднюю, потом приоткрыла дверь в комнату, откуда доносились голоса.

— Гриша, — позвала она, — к тебе пришли.

Двинский, появившийся через минуту, заулыбался, увидев молодых людей.

— Ну, что… — начал он, но тут же оборвал себя и оглянулся, словно искал, где бы уединиться. Молча поманив Антона и Тихона Зубова за собой, советник направился к двери, полузакрытой драпировкой, распахнул ее и пропустил их вперед.

— Ну, что вам удалось увидеть и узнать? — обратился Двинский к друзьям, показав им на креслица у маленького письменного стола.

Антон взглянул на Тихона, как бы приглашая его начать рассказ, но тот отрицательно покачал густокурчавой головой, заметив, что главное должен рассказать Карзанов. Повинуясь взгляду советника, Антон коротко сообщил об этом главном.

— Кроме того, они договорились…

— Подождите о «кроме того», — остановил его Двинский. — Повторите, пожалуйста, слово в слово все, что говорил ваш англичанин, без отсебятины.

Немного обиженный Антон повторил. Двинский наклонился к Антону, хотя они сидели друг против друга, почти касаясь коленями.

— Точно? Ничего не забыли? Ничего не прибавили?

— Нет, — отрезал Антон. — Не забыл и не прибавил.

Вероятно, Двинский почувствовал обиду в его голосе и положил теплые пальцы на колено Антона.

— Не обижайтесь, точность — главное в таком деле. — Он потянулся к телефону, стоявшему на столе, и, сняв трубку, сказал кому-то: — Зайдите ко мне… Да, да, с блокнотом.

Минуты через две в комнату вошел широкоплечий паренек с большим разлинованным блокнотом. Советник молча взял из его рук блокнот и, надев очки в толстой роговой оправе, начал писать.

— Вот послушайте, — проговорил он, кончив писать и подняв голову: — «По сообщению источника, заслуживающего доверия, — Двинский поглядел поверх очков на Антона, — сотрудник английского посольства в Берлине в разговоре с ним сообщил, что Чемберлен во время встречи с Гитлером гарантировал мирное присоединение Судетской области к Германии в самое ближайшее время. Английский премьер-министр дал обязательство добиться согласия правительств Франции и Чехословакии на это присоединение. Окончательное соглашение будет выработано на новой встрече премьер-министра и рейхсканцлера, которая состоится в ближайшие несколько дней. Дата и место новой встречи пока неизвестны». — Советник снова взглянул на Антона поверх очков. — Все сказано? Или что-нибудь упущено?

— Кажется, все, — отозвался Антон, несколько покоробленный тем, что вдруг превратился в «источник, заслуживающий доверия»: ему хотелось, чтобы в Москве, куда, вероятно, посылается эта телеграмма, увидели его фамилию.

Шифровальщик ушел, а Двинский снова сел в кресло напротив Антона.

— Ну а теперь о «кроме того», — сказал он. Заметив недоумение Антона, советник напомнил: — Вы же начали говорить: «…кроме того, они договорились…» О чем они договорились?

— Они договорились устранить нас из Европы…

— Как это устранить нас из Европы?

Антон рассказал, что услышал от Хэмпсона на холодной улице ночного Берхтесгадена, и Двинский, снова положив свои теплые пальцы на колено Антона, опять заставил его повторить весь рассказ, а затем вновь спросил:

— Ничего не забыл? Ничего не прибавил? Никакой отсебятины?

Усталому и голодному Антону потребовалось усилие, чтобы ответить спокойно. Советник задумался, еще более нахмурившись: оживление, с каким он встретил молодых людей, исчезло.

— Придется вам, дорогие мои, — сказал Двинский наконец, — не поспать еще несколько часов. Нужно записать все, что вы узнали.

— Григорий Борисович! — взмолился Тихон Зубов. — Разрешите сделать это завтра утром. Мы же за эти две ночи и шести часов не спали, у меня под ногами пол вздрагивает и покачивается, будто я еще в поезде. Завтра с утра мы засядем и все напишем…

— Нет, Зубов, нет! — решительно объявил Двинский. — Утром все важное должно быть уже в Москве. Сами видите, время тревожное, положение дьявольски сложное, и сейчас даже крупинки информации — на вес золота…

— Тогда разрешите отлучиться хотя бы на час. Мы лишь в полдень немного перекусили в вагоне-ресторане и голодны как черти.

— Ну, это — дело легко поправимое, — сказал Двинский и пригласил их следовать за ним.

Они вернулись в переднюю и остановились перед дверью, за которой слышались голоса.

— У меня тут старые друзья, — шепотом поведал им советник. — Перекусим вместе…

В просторной комнате за длинным полированным столом, в котором отражалась хрустальная люстра, сидели, кроме Елены Федоровны, профессор Дубравин, Щавелев и уже немолодая женщина с увядшим, но все еще красивым лицом.

— Аленушка, — обратился Двинский к жене ласково и просительно, — перекусить бы, все проголодались, наверно.

— Хорошо, — отозвалась она. — У меня давно все готово.

— И мои молодые помощники перекусят с нами, — сказал он, выводя Антона и Тихона на середину комнаты. — Не возражаете?

Лишь после этого сидевшие за столом повернулись к ним. Елена Федоровна приветливо улыбнулась и наклонила голову в знак того, что хозяйка рада принять новых гостей. Профессор Дубравин скользнул по лицам молодых людей отчужденным взглядом: Зубова он мало знал, на Антона еще сердился. Женщина с увядшим, но еще красивым лицом посмотрела на них изучающе и благожелательно, улыбнулась и произнесла звучным молодым голосом:

— Пожалуйста, пожалуйста…

Только Щавелев, знавший обоих, поднялся из-за стола и пошел им навстречу, откидывая ладонью густые седые волосы, свисавшие на лоб. Вместо военной гимнастерки, перетянутой широким поясом, черных галифе и высоких сапог на нем был темно-синий костюм, белая рубашка с галстуком.

— Вы почему же тут застряли? — с наигранной суровостью спросил Щавелев, до боли стиснув руку Антона. — Его ждут в Лондоне, а он здесь прохлаждается…

— «Прохлаждается»… — с усмешкой повторил Антон. — За всю мою жизнь я никогда не работал так много, не спал так мало и не питался так плохо, как в последние две недели.

— Да, Карзанову у нас порядком досталось, — подхватил Двинский. — Он получил у нас настоящую нагрузочку.

— А вы что же, не могли обойтись своими силами? — усмехнулся Щавелев. — Мало ли у вас людей…

— Людей у нас немало, и своими силами мы обходились и обходимся, — сказал Двинский. — Но у Карзанова случайно оказалась ниточка, которая помогла приблизиться к английскому посольству против воли и через голову враждебно настроенного посла.

— Молодец! — похвалил Щавелев и повернулся к Двинскому: — Не ожидал я, что его пустят в дело так скоро.

— Ничего не поделаешь, пришлось, — признался Двинский, не скрыв виноватого тона. — Как говорят военные, прямо с марша в бой. Ведь подготовленных дипломатических резервов у нас мало.

Щавелев согласно тряхнул седой головой.

— Да, пока у нас подготовленных резервов маловато.

Советник подвел Антона и Тихона Зубова к сидевшей рядом с профессором Дубравиным женщине и представил их, а им сказал:

— Антонина Михайловна… Одна из немногих женщин-дипломатов и мой старый-старый друг. Направляется из Стокгольма в Женеву…

Антонина Михайловна — вблизи морщины ее лица казались прочерченными глубже и резче, зато большие серые глаза — моложе — подала тонкую, украшенную золотым браслетом руку, сказав с той же благожелательной улыбкой:

— Рада познакомиться…

Профессор пожал руки своих бывших студентов молча, равнодушно.

Все уселись за стол, и, пока Елена Федоровна приносила большие тарелки с закусками, хлебом и бутылки с вином, гости разговаривали, трогая нетерпеливыми пальцами красивые тарелочки, поставленные перед каждым на дорогие салфетки. Антон прислушивался к разговору, постепенно, по отдельным замечаниям и репликам, догадываясь, как оказались здесь Дубравин и Щавелев. Они остановились в Берлине, как и Антонина Михайловна, по пути в Женеву, где открывалась или уже открылась сессия Лиги наций и где в ближайшие дни с нашей стороны готовился какой-то важный шаг. В Москве возлагали на этот шаг столь большие надежды, что поручили сделать его самому наркому. Нарком, как понял Антон, уже проследовал в Женеву, отдельные члены делегации, советники и эксперты задержались по разным причинам в Берлине, разбредясь вечером по домам друзей и знакомых. Щавелева и Георгия Матвеевича Дубравина пригласил Двинский: они знали друг друга с времен гражданской войны.

Сидевший напротив профессора Дубравина Антон пытался поймать взгляд маленьких и, как у Кати, черных глаз, улыбнуться и сказать: «Ну, вот видите, необходимость заставила и вас отказаться на время от науки. За что же вы сердитесь на меня?» Но профессор упрямо избегал смотреть на Антона, разговаривая с Щавелевым, Двинским, а чаще всего с Антониной Михайловной. Воспользовавшись паузой, возникшей в их разговоре, Антон спросил профессора, как поживают Юлия Викторовна и Катя. Тот ответил вежливо и холодно, как чужому: «Благодарю вас, хорошо», — и снова наклонился к Антонине Михайловне. Это намеренное пренебрежение задело Антона, и он, напомнив профессору его слова, что «не дело ученого заниматься политикой», спросил, кто или что заставило его изменить свои взгляды.

Дубравин, недовольно взглянув на него, буркнул:

— Никто меня не заставлял.

— Ну, это не совсем точно, — усмехнулся Щавелев. — Насколько мне известно, это — дело Курнацкого.

— А, кстати, Лев Ионыч не приехал еще? — спросила Антонина Михайловна.

— Приехал, приехал, — проговорил Щавелев таким тоном, словно хотел сказать, что было бы лучше, если бы тот и не приезжал.

— Лев Ионыч остановился у полпреда, — пояснил Двинский, — но сейчас он где-то в городе.

— Мой секретарь, приехавший сюда из Москвы, — заговорила Антонина Михайловна, — сказал мне, что Лев Ионыч носится сейчас с идеей какой-то активной коллективной безопасности. Что это такое?

Дубравин, на которого она взглянула, пожал широкими плечами, ничего не сказав. Двинский хитро улыбнулся и повел глазами в сторону Щавелева: похоже, он знал, о чем идет речь, и не одобрял эту новоявленную идею, но высказываться не хотел. Щавелев провел ладонью по волосам, опять нависшим над его морщинистым лбом, и наклонился вперед, чтобы видеть Антонину Михайловну.

— Это, как говорят у нас, тех же щей да погуще влей, — сказал он. — Та же коллективная безопасность, только с более активной, или, как говорит Курнацкий, «ведущей ролью» Советского Союза. Он считает, что нам нужно воспользоваться нынешней кризисной обстановкой, чтобы подтолкнуть Францию и Англию к действию.

— И как же намерен он подтолкнуть их к действию? — вкрадчиво спросила Антонина Михайловна.

— Начать самим действовать — вот как. «Кто-то должен толкнуть ком снега, — говорит он, — чтобы тот, сорвавшись с горы, покатился вниз, становясь крупнее, мощнее, сокрушительнее». Он пытается убедить Малахова, что это должны сделать мы — самая революционная, антифашистская и передовая держава.

— Начать самим действовать, не убедившись, готовы ли действовать другие? — с прежней вкрадчивостью спросила Антонина Михайловна. — И хотят ли они вообще действовать?

— Курнацкий доказывает, что они будут вынуждены действовать вместе с нами, — ответил Щавелев, сохраняя тот же едва уловимый иронический тон. — Чехословакия, говорит он, будет, безусловно, драться рядом с нами: дело ведь идет об ее существовании как независимого государства, за Чехословакией потянется Франция, связанная с ней договором о взаимной поддержке, а за Францией — Англия, обязанная прийти ей на помощь.

— Смелый замысел, — заметила Антонина Михайловна таким тоном, что Антон не понял, одобряет она или осуждает эту смелость.

— Смелый и рискованный, — произнес Щавелев после короткого молчания и, как бы думая вслух, повторил: — Смелый и рискованный…

То ли Двинский не хотел, чтобы Антон и Тихон Зубов слушали этот разговор, то ли в самом деле спешил, но он вдруг поднялся из-за стола и объявил, что ему и его молодым помощникам надо заняться делом. Антон и Зубов поблагодарили хозяйку, простились с гостями и пошли за советником. Он провел их по внутренней лестнице наверх и остановился перед белой дверью с глазком. Дверь открылась не сразу, а открывшись и впустив их, грузно захлопнулась. Двинский сказал встретившему их пареньку-шифровальщику, чтобы он снабдил молодых людей бумагой, а когда они кончат писать, позвонил ему; он поднимется, чтобы прочитать написанное и отобрать то, что нужно для Москвы.

— Не могу я будить вас в три или четыре часа ночи, Григорий Борисович! — недовольно возразил шифровальщик. — Прошлую ночь вас будили и позапрошлую ночь. Но тогда были «молнии» из Москвы… А это, — он повел головой в сторону Антона и Зубова, — может подождать до утра.

— Будите, как только они закончат работу, — строго проговорил советник. — Понятно?

— Конечно, понятно, Григорий Борисович, — обидчиво отозвался шифровальщик. — Разбужу, как только кончат писать.

Он проводил советника и закрыл за ним тяжелую дверь. Снабжая друзей бумагой — ручки и чернила были на столиках, — сказал:

— Пишите, да не торопитесь… Дайте человеку немного поспать…

Они быстро договорились, о чем писать Антону, о чем Тихону, и углубились в работу. Однако волнение, охватившее в столь поздний час уже затихший большой дом, проникло и в их отдаленный и обособленный уголок. Умолкшие было на ночь телефоны вдруг начали звонить. Озабоченный шифровальщик торопливо уходил куда-то, возвращался и снова уходил, запирая каждый раз тяжелую внешнюю дверь на ключ.

— Наверно, начальство вернулось, — заметил Тихон и, увидев недоумение Антона, с усмешкой добавил: — Появление начальства, как сказал один философ, подобно падению камня в воду: оно всегда вызывает волнение.

— А где начальство могло быть до сих пор?

— Трудно сказать. Могло быть в театре, а потом заехало в ресторан перекусить — оно ведь тоже хочет есть. Могло быть на званом ужине. Могло быть на тайной встрече…

— На тайной встрече? — удивленно переспросил Антон.

— Ты что, первый раз об этом слышишь?

— Я думал, что это — дело мелкой сошки… дрогнуть у мокрых ворот и ждать…

— У мелкой сошки, как сказал некий мудрец, мелкие тайны, у крупной — крупные…

Разговор прервал шифровальщик. Вернувшись особенно озабоченный, он, едва открыв дверь, показал большим пальцем через плечо и громким шепотом произнес:

— Вас зовут…

Поспешно надев пиджаки, висевшие на спинках стульев, и поправив галстуки, они двинулись за парнем. Миновав плохо освещенные узкие лестницы и тесные коридоры, они попали в ту часть здания, которую Тихон назвал «аристократически-представительской». Тут все было иным: они проходили по комнатам и залам, обставленным красивыми диванами и креслами, маленькими изящными столиками, устланным пышными коврами, увешанным чудесными гобеленами, гардинами и погашенными хрустальными люстрами. Это был островок другого, теперь уже давнего мира, где богатый дворянин, граф или князь, представлял императорскую Россию в кайзеровской Германии, и красивые, с перетянутыми талиями, женщины, сопровождаемые одетыми в расшитые золотом мундиры усатыми мужчинами, бесшумно скользили по этим коврам, бесконечно отражаясь в золоченых зеркалах. Ушли в небытие и царь и кайзер, исчезли, по крайней мере с русской земли, дворяне, однако, уйдя со сцены, они оставили свою бутафорию тем, кто победил их, и победители прилежно хранили ее. В Москве, где Антон впервые столкнулся с подобной роскошью, ему объяснили, что, дескать, важно содержание, а не форма и что «с волками жить — по волчьи выть».

Наконец они остановились перед высокой, красного дерева дверью с большими бронзовыми ручками. Шифровальщик постучал, из-за двери донеслось резкое «Да!», и они вошли в большую, богато обставленную комнату. Почти на самой середине стояли вокруг столика с мраморной крышкой, отделанной золотом, диван и кресла. На тесно сдвинутых креслах сидели Двинский, Щавелев, Дубравин и двое мужчин, которых Антон не знал, на диване — Антонина Михайловна и Курнацкий. В сторонке примостился на стуле Игорь Ватуев. Увидев Антона и Тихона Зубова, он улыбнулся им одними глазами и тут же перевел взгляд на раскрытую папку, лежавшую на его коленях.

Курнацкий, сердито прищурив глаза, внимательно посмотрел на остановившихся в дверях молодых людей. Этот сердитый прищур, как восторженно рассказывал Игорь, повергал в трепет не только подчиненных Курнацкого, но и иностранных дипломатов, которые сразу теряли свое заносчивое красноречие.

— Кто из вас говорил с англичанином, который сообщил о переговорах Чемберлена с Гитлером? — спросил Курнацкий с ясно недовольными нотками в голосе.

Антон сделал шаг вперед.

— Я.

— А вы знаете этого англичанина?

— Знаю, — ответил Антон, но тут же спохватился и уточнил: — Насколько можно знать человека, с которым знаком две недели.

— И вы верите ему?

— У меня нет оснований не верить ему, — тихо произнес Антон.

— А такое слово, как «дезинформация», вам известно? — уже не скрывая раздражения, спросил Курнацкий.

— Вы думаете, он намеренно обманывал меня? — с откровенным сомнением проговорил Антон. — Зачем?

— Зачем! — почти выкрикнул Курнацкий. — А вы сами не можете сообразить, что ли? Нам известно, что английский посол близок к нацистам и помогает им, — сказал Курнацкий четко и резко. — Почему бы его секретарю не воспользоваться неопытностью или наивностью наших людей, — прищуренные глаза сверкнули в сторону Двинского, — и не попытаться убедить Москву, что Лондон целиком и полностью на стороне Германии? Посеять недоверие между возможными военными союзниками — значит подорвать союз, изолировать и обезвредить противников поодиночке. Неужели вам это не приходило в голову?

Антон хотел было ответить, что не приходило, но промолчал, увидев, как зло нацелены прищуренные глаза в усталое и угнетенное лицо Двинского.

— Такую возможность исключать нельзя, — с готовностью заметил сосед Двинского. — Скорее ее даже следует предполагать.

— Предполагать все можно, — проговорил Двинский. — Но я не понимаю, почему нельзя или не нужно информировать Москву о том, что узнали мы?

— Информировать — да! — звонко отчеканил Курнацкий. — Но не дезинформировать! Не дез-ин-фор-ми-ро-вать!

— Я все же не уверен, что это дезинформация, — тихо сказал Двинский. — До сих пор все, что говорил этот молодой англичанин, подтверждалось.

— Что он говорил? Что подтверждалось?

— Да вот о предстоящей встрече…

Курнацкий насмешливо фыркнул.

— За несколько часов до опубликования сообщения в печати?

Двинский не отозвался.

— И в Лондоне, и в Женеве англичане дают официальные заверения, — заговорил Курнацкий, — что в случае конфликта Англия будет воевать на стороне Франции и Чехословакии так же, как мы. А вы, — он опять осуждающе прищурил глаза, нацелив их на Двинского, — вы спешите сообщить в Москву, что Чемберлен по своей доброй воле предлагает Гитлеру Судетскую область, чтобы избавить фюрера от хлопот и опасностей. Неужели вы не видите, что одно явно противоречит другому?

Противоречие было неоспоримо, и слушатели промолчали. Курнацкий положил тонкие пальцы на край стола. Глаза, перестав сердито щуриться, смотрели на молодых людей, молча стоявших у двери. Вероятно, Курнацкий только сейчас как следует разглядел их, и его кустистые рыжие брови удивленно поднялись.

— Вы ведь, кажется, назначены в Лондон? — обратился Курнацкий к Антону. — Что вы делаете в Берлине?

Двинский торопливо объяснил, почему и с чьего согласия он задержал на короткое время Карзанова, добавив, что билет в Лондон ему уже заказан. Курнацкий тут же отвернулся от Антона, потеряв к нему интерес. Двинский махнул рукой, точно выметал Антона и Тихона из комнаты: Антон, огорошенный разговором, не знал, продолжать им свои записи или нет, и спросил об этом Двинского.

— Продолжать, продолжать, — сказал советник, еще раз взмахивая рукой, чтобы они поскорее уходили.

— Какие записи? О чем? — заинтересовался Курнацкий, заставив уходящих задержаться.

Советник коротко и точно изложил суть разговора между Гитлером и Чемберленом об их намерениях в отношении Советского Союза.

Курнацкий недоверчиво взглянул на молодых людей у двери, потом на Двинского.

— Неужели так и было сказано: «устранить Россию из Европы»?

— Да, мне передали именно так, — подтвердил Двинский и повернулся к Антону: — Так ведь, Карзанов?

— Так, Григорий Борисович. Я постарался запомнить все, что сказал мне Хэмпсон.

— Надо стараться не только запоминать, — назидательно произнес Курнацкий, — но и понимать. И не позволять обводить себя вокруг пальца.

— Я не позволял… — начал было Антон, но тут же умолк, остановленный сердитым взглядом Курнацкого.

— «Не позволял», — передразнил тот Антона. — «Не позволял»… Неужели вы не читали, что этого «удаления России из Европы» уже давно требуют здешние газеты? Почему же вы не подумали, что этот ваш англичанин просто повторяет их болтовню?

Антон виновато опустил голову: теперь он вспомнил, что слова Хэмпсона, приписанные им английскому премьер-министру, действительно совпадают с тем, что писали берлинские газеты.

— Не надо так жестко с ним, Лев Ионович, — вступилась за молодого человека Антонина Михайловна. — У него совсем еще нет опыта.

— У него, конечно, нет опыта, — сурово и осуждающе повторил Курнацкий. — Нет ни опыта, ни знаний. Но у других, — он метнул укоризненный взгляд на Двинского, — достаточно того и другого, чтобы не поручать серьезных дел новичкам, почти студентам, которые пока мало что смыслят в тонкостях сложной дипломатической борьбы…

— Мы можем отправляться по домам? — спросил Тихон Зубов, воспользовавшись неловкой паузой. — Раз мы мало что смыслим, тогда зачем записывать то, что мы слышали или видели? Пустая трата времени и бумаги…

— Возвращайтесь и записывайте, как мы договорились, — сердито бросил им Двинский. Он повернулся к Курнацкому и просительно сказал: — Думаю, эти записи нам не повредят. Полезно знать и о том, о чем нас хотят дезинформировать.

Курнацкий согласно наклонил голову, показав свою белую и круглую, как донышко блюдца, лысину. Шифровальщик, открыв спиной дверь, вышел первым. Они опять оказались в сумраке зала, где белые свечи со сверкающими, как наконечники пик, головками изливали в простенках слабый свет на красный бархат диванов и кресел. Миновав парадные комнаты, они прошли по узким и сумрачным коридорам до комнаты за тяжелой дверью.

Тихон Зубов тут же принялся писать, перо легко заскользило по бумаге. Но у Антона теперь ничего не получалось. Мысли путались. Слова Курнацкого о том, что «новичка, почти студента обвели вокруг пальца» и использовали, чтобы «посеять недоверие между возможными военными союзниками» и «подорвать союз, изолировать и обезвредить противников поодиночке», жгли сердце. Антон то мысленно соглашался с ним, обзывая себя еще более уничтожающе и зло, чем это сделал Курнацкий, то также мысленно возражал ему, утверждая, что обманывал не Хэмпсон, а те англичане, которые давали свои фальшивые заверения нашим представителям в Женеве и Лондоне. Однако, подумав немного, он одергивал себя: надо действительно не очень много смыслить в тонкостях сложной дипломатической борьбы, чтобы противопоставить мелкую рыбешку — Хэмпсона китам английской дипломатии, с которыми общается Курнацкий.

Тихон заметил, что Антон портит страницу за страницей, комкая их, выбрасывает в корзину.

— Наплюй ты на него, — посоветовал он другу. — Наше дело — видеть, слышать, записывать, а Москва пусть разбирается, кто обманывает, а кто нет.

Антон вздохнул.

— Понимаешь, у меня все выходит как-то боком, — сказал он тихо. — Хотел помочь своим, а получилось — помогаю врагу.

— Ну это, как сказал один философ, еще на воде вилами писано, — изрек с обычной уверенностью никогда не унывающий Тихон Зубов. — Пока неизвестно, кто кому помогает.

Когда через несколько часов друзья закончили писать — записи Антона превысили десять страниц, а Тихона — почти двенадцать, — шифровальщик привел советника. Измученный Двинский — он тоже не ложился спать — прочитал написанное, уточнил кое-что и, поблагодарив, отпустил друзей.

На улице они поймали позднее такси, и Тихон довез Антона до «Наследного принца». Поднявшись в свою комнату и подойдя к окну, Антон с удивлением обнаружил, что громады черных домов отчетливо проступают на посветлевшем небе. Начинался новый день.

Глава восемнадцатая

В Женеву вместе с Курнацким, которого сопровождал неотлучный Игорь Ватуев, с Антониной Михайловной, Щавелевым и профессором Дубравиным уезжали несколько сотрудников полпредства, в том числе Пятов, и Антон отправился на вокзал, чтобы проститься с другом. Улицы были опять перекрыты — через центр Берлина проходила еще одна танковая дивизия, — и такси долго петляло по узким каменным коридорам улиц прежде, чем остановилось перед унылым, серым зданием вокзала. Антон не сразу нашел нужную платформу, и, когда подбежал к поезду, почти все уезжающие были уже в вагоне, а провожающие возле окон. У входа в вагон тесной группой стояли Володя Пятов с женой Таней, Олег Ситковский, провожающий Антонину Михайловну, Ватуев и Тихон Зубов с Галей. Они чуть-чуть расступились, включая Антона в свой кружок.

— Молодец, что приехал, — обрадованно сказал Пятов. — Я уже боялся, что не увидимся. Ты, как мне сказали, уезжаешь завтра, а мы раньше, чем через десять дней, едва ли вернемся.

— Лев Ионович и я так долго там не пробудем, — заметил Ватуев с обычной самоуверенностью. — Решающим будет наше выступление, а после него будет видно, останемся мы там или сразу уедем.

— Какое выступление? — спросил Антон и тут же пожалел о своей торопливости.

Вместо ответа Ватуев только укоризненно усмехнулся, дав понять, что спрашивать об этом здесь не место и не время. Антон смущенно отвернулся и увидел в нескольких шагах от себя Двинского. Тот оживленно разговаривал вполголоса с высунувшимся из открытого окна Щавелевым. В соседнем окне виднелась черноволосая, с проседью голова Георгия Матвеевича Дубравина, а напротив — красивый профиль Антонины Михайловны. Курнацкий, занявший отдельное купе, уселся в самый угол, и с платформы были видны лишь рыжие волосы да залысины на висках. Всматриваясь в провожающих, Антон заметил у окна соседнего вагона молодого стройного немецкого офицера, лицо которого показалось ему поразительно знакомым. Но он тут же решил, что ошибся: среди немецких офицеров у него не было и не могло быть знакомых.

— А где же ваша соседка? — спросила Галя, трогая Антона за локоть и как бы возвращая его к их дружеской беседе.

— Не знаю, — ответил он. — Я не видел ее со дня отъезда в Берхтесгаден. Сегодня она позавтракала без меня — я проспал, — и официантка в «шпайзециммер» сказала, что ее сопровождал какой-то брюнет.

— Брюнет? — удивилась Галя. — Кто же это такой?

— Ничего таинственного и романтического, — отозвался Володя Пятов. — Муж. Приехал из Женевы, чтобы забрать ее.

— А-а-а… — протянула Галя. В приезде мужа за женой ничего, конечно, таинственного и романтического не было.

Антону еще вчера хотелось спросить Ватуева о Кате, но суровый и угнетающий разговор с Курнацким не позволил ни подойти к Игорю в кабинете, ни вызвать его за дверь. Антон пытался найти Игоря сегодня, но Курнацкий, а с ним, конечно, его помощник разъезжали с утра по городу, потом где-то обедали и заехали в полпредство лишь за тем, чтобы забрать чемоданы. Не осмеливаясь спросить о Кате прямо, Антон начал расспрашивать, как поживают московские друзья и знакомые. Игорь отвечал, упрямо не упоминая о Кате. Наконец на прямой вопрос, как там Катя, ответил вопросом:

— А что Катя?

— Ну, как живет?

— Ничего живет.

— И это все, что ты можешь сказать мне о ней?

— А что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Ну, как ее самочувствие, настроение и все такое…

— Самочувствие, насколько я знаю, хорошее, настроение бодрое и все такое — на уровне. Если ты хотел знать, плачет ли она и рвет ли на себе волосы после твоего отъезда, то могу сказать, что не плачет, волосы на месте, даже сделала прическу, которая ей очень идет, и по-прежнему увлекается концертами и танцами.

— А почему ты не привез от нее хотя бы несколько строк?

— Не привез, потому что она их не написала.

Уже давно, несмотря на дружеские отношения, Игорь усвоил в разговоре с Антоном, как, впрочем, и с другими приятелями-сверстниками, тон иронического превосходства. Этот тон коробил Антона, раздражал, а временами вызывал возмущение, хотелось оборвать, даже отругать Игоря. Но Антон сдержался.

— С тобой много не наговоришь, — лишь осуждающе заметил он.

— А много и говорить некогда, — усмехнулся Игорь, становясь на подножку вагона. — Поезд отходит.

Володя Пятов обнял жену, пожал руки Тихону Зубову, Антону, поцеловал в щеку Галю и стал рядом с Ватуевым, взявшись за поручни. Ситковский бросился к окну, в котором показалась изящно причесанная голова Антонины Михайловны. Она протянула ему руку, обещая вернуться в Стокгольм как можно скорее: она была уверена, что в любом конфликте, который разразится в Европе, Швеция останется нейтральной, но все же хотела быть в это трудное время со своими помощниками.

Поезд тронулся, заставив провожающих отойти от вагонов, и Антон опять увидел молодого стройного офицера с поразительно знакомым лицом: отступив на середину платформы, тот взял под козырек, прощаясь и отдавая кому-то честь, как прощались с ним, Антоном, брат Петр и его друг Тербунин ранним утром на маленькой белорусской станции. Офицер круто повернулся и пошел в ту сторону, где стояли Таня, Галя, Тихон Зубов, Ситковский и Антон. Присмотревшись к офицеру внимательнее, Антон узнал Юргена Риттер-Куртица и тут же вспомнил: да ведь он же офицер! Обрадованный неожиданной встречей, Антон двинулся наперерез ему. Риттер-Куртиц, несомненно, узнавший его, быстро отвел глаза, устремив их куда-то вперед поверх толпы, и жестко сложил тонкие губы.

— Юрген, Юрген! — позвал Антон.

Офицер смерил его надменным взглядом.

— Вы ошиблись, уважаемый господин, — резко и пренебрежительно проговорил он и, подняв руку в перчатке, поправил фуражку. На секунду он приподнял светлые вьющиеся волосы, обнажив обезображенное ухо. Юрген дал понять Антону, что тот не ошибся, но что встреча при посторонних излишня.

— Простите, пожалуйста, — извинился Антон громко. — Я действительно ошибся.

Он вернулся к Тане, Ситковскому и Зубовым, и они той же тесной группкой пошли по платформе к выходу. Галя пригласила всех провести вечер у них. Таня отказалась: она не любила ходить в гости без Володи. Ситковский был уже куда-то приглашен.

Антон охотно согласился поехать к Зубовым. Простившись с Ситковским и отправив Таню домой с Сидоренко, привезшим к поезду Курнацкого, Тихон, Галя и Антон двинулись к видневшемуся в конце улицы входу в подземку. Однако недалеко от входа Антона окликнули. Озадаченно оглянувшись, он увидел маленький спортивный автомобиль вишневого цвета, остановившийся неподалеку от тротуара. За рулем сидел Юрген. Он поманил Антона к себе.

— Ты сильно занят? — спросил Юрген, когда Антон подошел к автомобилю. — Мне надо поговорить с тобой.

— Мне тоже надо, — в тон ему отозвался Антон.

— Ты можешь оставить своих друзей?

— Могу.

— Тогда садись! — И Юрген открыл дверцу машины.

Коротко объявив удивленным и опасливо посматривающим на немецкого офицера Гале и Тихону, что приедет к ним позже, Антон юркнул в автомобиль, и тот, быстро набирая скорость, рванулся вперед, свернул в соседнюю улицу, промчался вдоль длинной, почти черной стены, отделявшей улицу от железнодорожных путей, пронесся по мосту через грязную речку или канал и вклинился в поток машин, текущий от центра города. Чем ближе к окраине, тем шире становились улицы, тем заметнее ускорял свой бег спортивный автомобиль.

— За вашими отъезжающими и провожающими следили гестаповцы, — заговорил Юрген, не глядя на Антона. Положив руки в перчатках на руль, он смотрел вперед. — Мне не хотелось, чтобы они засекли встречу одного из советских людей с офицером люфтваффе.

— Прости меня, пожалуйста, — виновато сказал Антон, — я не подумал об этом.

— Ничего, ничего, — успокоил его Юрген. — По-моему, они не заметили, как ты пытался заговорить со мной. А если и заметили, то содержание разговора вряд ли вызвало подозрение.

— А Пятов не пытался приблизиться к тебе? — спросил Антон, подумав, что Володя, наверное, не раз видел Юргена в офицерской форме и не мог не узнать его.

Юрген улыбнулся.

— У Пятова большой опыт.

— А гестаповцы не могли заметить, как я подсел к тебе в машину? — забеспокоился Антон.

— Думаю, нет. За мной не следят. Сначала я ехал на некотором расстоянии от вас и окликнул тебя, лишь убедившись, что вами никто не заинтересовался. Они поспешили за советником Двинским и другими из полпредства.

Автомобиль вырвался на широкое шоссе, разделенное зелено-серой полосой на два рукава. Заметив впереди идущую синюю машину, Юрген дал газ и погнался за ней. Его лицо мгновенно изменилось: спокойное, мягкое выражение сменилось недовольным и злым. И только когда его автомобиль оставил позади синюю машину, Юрген снова мягко улыбнулся.

— Не могу терпеть, если впереди меня кто-то маячит, обязательно должен догнать, а потом и перегнать.

Антон засмеялся.

— И так до бесконечности? Машин-то на дороге много.

— И так… пока не вернусь в город. Там светофоры уравнивают всех.

Антон был доволен, что оказался с Юргеном наедине и мог наконец разрешить мучивший его вопрос: почему не произошел обещанный переворот? Кто кого обманул: Гитлер — заговорщиков или заговорщики — соучастников заговора? Сегодня, бродя в одиночестве по Берлину, Антон остановился перед газетным киоском, у которого невероятно толстая немка вывешивала послеполуденные газеты, зажимая их на веревочках деревянными прищепками, какими обычно закрепляют во дворах выстиранное белье. Центральное место первых страниц занимала фотография — сухое, надменное лицо, наполовину спрятанное военной фуражкой с высокой тульей и большим козырьком. Особое внимание привлекал тонкий прямой нос и костлявый подбородок, выпяченный и загнутый вверх, — хоть вешай на него фуражку. Под фотографией значилось, что фюрер и верховный главнокомандующий назначил генерала Бека командующим первой армией — одной из четырех, направленных к границе Чехословакии. Беку, о котором ходили слухи, будто он отстранен с поста начальника штаба сухопутных сил за то, что открыто осудил военные замыслы Гитлера, вдруг поручалось командовать авангардом германских войск! Появление «генерала-заговорщика» в новой роли было последним ушатом воды на робко тлевшие в душе Антона угольки надежды на заговор. Он спросил Юргена, что бы это значило.

— Вероятно, то, что написано, — сухо и даже недовольно ответил Юрген, не отрывая взгляда от дороги.

Миновав большую желтую стрелу с черными словами «Берлинер ринг» — «Берлинское кольцо», он снизил скорость и, направив машину по правому рукаву, вывел ее на просторное бетонированное шоссе. Построенное совсем недавно, это шоссейное кольцо опоясывало столицу и связывало все дороги, ведущие в город и из города. Антон, предположивший по указателям, что они направляются в Потсдам, теперь не знал, куда едут, и спросил об этом.

— Поедем по кольцу, — коротко отозвался Юрген и, лишь обогнав идущий впереди «мерседес» и выровняв машину, пояснил: — Когда мне особенно тошно, я выбираюсь на это кольцо и гоню машину с такой скоростью, какую она выдерживает. Быстрая езда успокаивает.

— А сейчас тебе тошно?

Юрген кивнул.

— Почему?

— Наверно, потому, что я никогда еще не был в таком идиотском положении.

— Что случилось?

Юрген обогнал еще одну машину, потом погнался за следующей и, только оставив ее позади, продолжил:

— Молодым дуракам вроде меня намекали, что генералы оторвут голову всякому, кто посмеет поставить под угрозу существование Германии, втянув ее в войну на два фронта. Когда же Гитлер объявил, что намерен в самое ближайшее время решить «чехословацкий вопрос» силой, эти же генералы стали яростно добиваться, чтобы «богемский ефрейтор» именно им доверил повести войска. Они соглашались возглавить армию, корпус, дивизию, полк, что угодно, лишь бы только участвовать в военном походе, который обещает обильную добычу, награды и почести. Не только на том решающем совещании в Нюрнберге, но и на последующих оперативных совещаниях в штабах, где генералы оставались с преданными им офицерами, ни один из них не поднял голос против предстоящего нападения на Чехословакию.

— Может быть, струсили?

— Нет, они смелые люди, и многие из них предпочтут умереть, чем показать трусость. Но они всегда отличались также и покорностью. Свои спины они держали прямо, как предписано уставом, но в душе сгибались перед старшими по чину, по должности, по положению, по власти, по богатству.

— И сейчас согнулись перед Гитлером, хотя то, чего он хочет, противоречит их убеждениям?

— Я не уверен, что это противоречит их убеждениям, — произнес после некоторого раздумья Юрген, прибавляя газ, чтобы догнать очередную машину. — Я думаю, планы Гитлера соответствуют их желаниям.

Большой широкозадый «хорьх», беззаботно катившийся по ровному, просторному шоссе, вдруг начал набирать скорость и подался немного влево с явным намерением помешать машине Юргена обогнать его. Юрген наклонился к рулю и стиснул губы, прищуренные глаза с ненавистью смотрели на идущую впереди машину. Увеличив скорость, он повел автомобиль по кромке узкой зеленой полосы, разделявшей шоссе надвое. Левые колеса машины могли врезаться в мягкий грунт, и Антон, опасаясь аварии, невольно схватился обеими руками за сиденье. Автомобиль Юргена, обходя «хорьх», почти вплотную прижался к тому, заставив водителя резко свернуть вправо. Выйдя вперед, Юрген направил автомобиль на обочину, покрытую щебнем, и мелкие камни, как шрапнель, брызнули из-под колес в «хорьх». Спасаясь от каменного града, тот резко затормозил и остановился. Посмотрев в зеркальце над ветровым стеклом на неудачливого соперника, Юрген ожесточенно выругался: он не прощал даже неудачникам. «Не хотел бы я иметь его своим противником», — подумал Антон, поглядывая на Юргена сбоку.

— И давно ты стал думать, что планы Гитлера соответствуют желаниям ваших генералов? — спросил он, заметив, что Юрген, успокаиваясь, сбавил скорость.

— Не очень давно, — ответил тот. — Я ведь искал среди военных убежища от нацистов. Думал, что вермахт — единственная сила, способная оказать им сопротивление, поэтому стремился надеть военную форму. Конечно, я знал, что были военные, которые симпатизировали нацистам, и помнил, что Людендорф — это усатое олицетворение нашего военного духа — шагал плечом к плечу с Гитлером во время скандального «пивного путча» в Мюнхене. Я помнил также слова генерала Рейхенау, обращенные к нам, молодым офицерам: «Мы и без партийных билетов — национал-социалисты, причем самые лучшие, серьезные и преданные. Вермахт — единственная, последняя и самая большая надежда фюрера». Но в целом армия казалась мне силой, которая противостояла и будет противостоять нацистам.

Юрген обогнал еще одну машину и, сбавив скорость, коротко взглянул на Антона.

— Но чем теснее вхожу я в офицерскую среду, — заговорил он, — тем больше убеждаюсь, что наши генералы хотят того же, что и Гитлер, что он, перефразируя генерала Рейхенау, стал единственной, последней и самой большой их надеждой. Не армия — детище Гитлера, а Гитлер — детище армии. Наши генералы сделали Гитлера! Без их скрытой, но решительной поддержки он или не был бы у власти вообще, или давно слетел бы к чертовой матери.

— А ты не преувеличиваешь, Юрген?

— Нисколько!

Антон усмехнулся его горячности, но опровергать не стал. Он лишь спросил, каким образом пришел Юрген к этому выводу. Оказалось, что, пожелав узнать, какие же силы в армии могли стоять за спиной тех, кто предложил его родственнику-майору подобрать надежных офицеров, которые помогли бы «упрятать птичку в клетку», Юрген решил заглянуть в архивы: разведчики — а его недавно перевели в особо секретное, подчиненное лично Герингу разведывательное «Исследовательское управление» — «Форшунгамт» — обычно начинали с изучения прошлого. Он просмотрел старые документы, касающиеся отношения армии к приходу Гитлера к власти, его расправе с штурмовыми отрядами, провозглашению Гитлера президентом. Старого фельдмаршала — президента Гинденбурга — «тошнило от мысли иметь рядом с собой жалкого ефрейтора, к тому же вонючего происхождения», и все же старик назначил Гитлера канцлером, потому что этого потребовали генералы. Те же генералы дали приказ гарнизонам и частям армии силою оружия подавить выступления рабочих, вышедших в те дни на улицы под лозунгами коммунистов: «Долой Гитлера! Долой фашистскую диктатуру!» Вся армия была приведена в состояние боевой готовности, когда Гитлер решил расправиться с недовольными, беспокойными и потому опасными для него штурмовиками. Отрядам эсэсовцев, на которых возлагалось «предупредительное кровопускание», были предоставлены армейское оружие, боеприпасы, транспорт, казармы. В ряде городов офицеры вместе с эсэсовцами нападали на пьяных или спящих штурмовиков, выводили их во двор или на улицу и тут же расстреливали. В Мюнхене, где бойню возглавил Гитлер, под ружье был поставлен весь гарнизон, получивший приказ подавить возможное сопротивление штурмовиков. Донесения военных округов о массовых расстрелах и убийствах штурмовиков, а также видных, но не угодных нацистам деятелей завершились копией короткой торжествующей телеграммы, которую военный министр Бломберг послал вечером того дня командующим военными округами: «Чистка прошла безукоризненно. Помощь вермахта не потребовалась». Там же лежала записка офицера генерального штаба о том, что некоторые генералы требуют расследовать странные обстоятельства убийства в собственной квартире недавнего военного министра генерала Шлейхера и его жены. На записке рукой главнокомандующего сухопутных сил генерала Фрича написано: «Пусть все спокойно выполняют свой долг». Задолго до смерти Гинденбурга Бломберг и Фрич заготовили приказ о приведении вооруженных сил к присяге Гитлеру. Заранее игнорируя «народное волеизъявление», каким бы оно ни было, генеральская верхушка самовольно сделала «богемского ефрейтора» преемником фельдмаршала. Офицеры и солдаты присягнули «президенту и фюреру» — звание, сочиненное, вопреки распространенному мнению, не Геббельсом, а генералами — и «богом клялись» служить ему и «жертвовать жизнью».

Военный министр и главнокомандующий сухопутных войск, олицетворявшие генеральскую верхушку, рассчитывали распоряжаться вооруженными силами за спиной «богемского ефрейтора». Но он оказался хитрее их: скомпрометировал обоих и прогнал. Пожилого Бломберга свели с молодой привлекательной особой, Гитлер благословил брак, и на свадьбе играл роль посаженого отца, а на другой день выгнал министра в отставку, обвинив в намерении унизить и опозорить фюрера: новобрачная оказалась известной в Берлине проституткой. С Фричем поступили еще гнуснее: гестапо состряпало письменные «признания», доказывающие, что главнокомандующий сухопутных войск сожительствует с молодыми адъютантами. И хотя в немецкой военной среде это не считалось серьезным пороком, Гитлер сместил Фрича с поста и отдал под суд военного трибунала. В документах, просмотренных Юргеном, не было даже намека на то, что кто-нибудь из военной верхушки замолвил хотя бы слово за опозоренных генералов.

Когда Гитлер занял Рейнскую зону, где Германии запрещалось держать войска, генералы пришли в восхищение от его смелости и дальновидности. Остряки в погонах отпускали шуточки по поводу желания Гитлера присоединить свою бывшую родину — Австрию к Германии, но ревностно разрабатывали планы военного захвата Австрии и осуществляли их. В руки Юргена попала записка, в которой генералы прославляли интуицию Гитлера и сравнивали его с «железным канцлером» Бисмарком, который действовал с такой же смелостью, добиваясь объединения Германии, а военные, которых Гитлер приблизил к себе, стали превозносить его не только как «великого государственного деятеля», но и как «великого стратега».

Крупные желтые стрелы с названиями городов, к которым вели пересекавшиеся с кольцевым шоссе дороги, показали Антону, что автомобиль Юргена обогнул по кольцу половину Берлина: выехав из города на юго-запад, они достигли района, лежавшего на северо-восток от него. Свернув вправо, затем еще раз вправо, их спортивный автомобиль проскочил под мостом и устремился по шоссе с крупным указателем: «На Берлин». По обеим сторонам шоссе росли мощные деревья, свидетельствуя о том, что тут лежала дорога в столицу еще в те времена, когда не было ни асфальта, ни автомобилей. За деревьями показались маленькие домишки с непременными садами или садиками, потом сады поредели, а дома стали выше и ближе придвинулись друг к другу, и наконец потянулись улицы, похожие на длинные каменные коридоры с широким асфальтовым полом и грязно-бурыми кирпичными стенами. Расчерченные безрадостными рядами окон стены лишь изредка разрывались узкими проломами — переулками и тупиками.

Улицы-коридоры так походили на те, где десять дней назад Володя Пятов по неведомым его другу приметам нашел дом Бухмайстера, вернее, его сына-штурмовика, что сейчас Антон почти невольно спросил Юргена, не здесь ли встречались они.

— Нет, не здесь, — коротко опроверг Юрген и, как бы поясняя, добавил: — Рабочие районы Берлина все одинаковы.

Антон понимающе кивнул и спросил, не видел ли Юрген Бухмайстера с того дня.

— Видел, — еще короче ответил Юрген, настороженно следя за мальчишками, которые носились на своих самокатах по мостовой.

— Как он поживает? Не лучше ему?

— Не лучше, — недовольно и даже, как показалось Антону, зло отрезал Юрген.

Решив, что его вопросы мешают Юргену вести машину, Антон замолчал и стал смотреть на дома.

— Гейнцу не только не лучше, — заговорил с прежним недовольством Юрген, остановив автомобиль перед светофором, — ему много хуже.

— Что такое? — забеспокоился Антон, снова поворачиваясь к Юргену. — Обострение болезни?

— Нет, не обострение болезни, — со вздохом произнес Юрген. — Много хуже.

Зеленое око светофора ярко вспыхнуло, и спортивный автомобиль рванулся вперед, как гончая, увидевшая зайца. Устремив взгляд на пока пустую мостовую, Юрген спросил:

— Ты видел третьего дня сообщение в газетах о казни в Берлине Эвальда Функе?

— Видел, — не сразу ответил Антон, вспомнив, что где-то на внутренних страницах газет было короткое сообщение имперской прокуратуры о казни опасного преступника. Антон просмотрел это сообщение настолько бегло, что не запомнил имени казненного, хотя оно было жирно выделено. — Казнили какого-то преступника.

— Преступника? — переспросил Юрген и будто от озноба передернул плечами. — Разумеется, с их точки зрения Функе — преступник. Очень опасный преступник. Ведь его поймали, когда он печатал опасное для нацистов воззвание германских коммунистов. «Гитлер, — говорилось в нем, — готовит войну и требует от вас жертвы, обещая легкую и выгодную победу. Если не свергнем вовремя гитлеровскую шайку, мы, немцы, будем скоро вести войну со всей Европой, но кончится эта война не легкой и выгодной победой, а тяжелым и катастрофическим для Германии поражением».

Остановленный новым светофором, Юрген выпрямился и взглянул на Антона.

— Даже наши офицеры, связанные с контрразведкой, — заговорил он, — даже они были поражены мужеством, с каким умер этот берлинский рабочий, его верой в будущее. Перед тем как палач выбил табурет из-под его ног и петля затянулась на шее, Эвальд Функе выкрикнул: «Коммунизм победит! Да здравствует коммунизм!» Такой смерти можно позавидовать…

Автомобиль снова ринулся вперед. Уже не глядя на Антона, Юрген тихо проговорил:

— Эвальд Функе был другом нашего Гейнца Бухмайстера с детских лет. Они вместе пришли на завод, вместе вступили в коммунистическую партию и, наконец, оказались в одном концентрационном лагере. Только Функе был физически покрепче, он вынес побои эсэсовцев и даже сумел бежать сразу после того, как Бухмайстера выпустили умирать. Гейнц говорит, что Эвальд был его главной опорой, и арест Функе, а затем скорый суд и еще более скорая казнь — его повесили в первую же ночь после вынесения приговора — были таким ударом для Гейнца, что он слег в постель. Боюсь, что это конец и для Гейнца.

— Бедный Гейнц! — произнес Антон, хотя думал о том неизвестном ему коммунисте, который пожертвовал жизнью, чтобы предупредить своих соотечественников о грозящей им опасности.

— Да, бедный Гейнц, — повторил Юрген. — Можно пожалеть всех, для кого работал и за кого умер Функе.

Антон только вздохнул.

Знак «К центру города» попадался все чаще, и, когда миновали большой парк на берегу мутной реки, Юрген, остановив автомобиль у светофора, повернулся к Антону.

— Тебе куда?

Антон назвал улицу, где жили Зубовы. Юрген свернул влево, потом вправо, и через несколько минут автомобиль остановился на углу знакомой Антону улицы. Простившись с Юргеном и пообещав непременно извещать его через Пятова о своих появлениях в Берлине — все дороги с Востока на Запад, как и с Запада на Восток, ведут через германскую столицу, — Антон вылез из машины, и автомобиль Юргена, рванувшись с места, проскользнул мимо машин, сгрудившихся на перекрестке, и скрылся.

Поднявшись по уже темной лестнице на верхний этаж, где находилась квартира Зубовых, Антон позвонил. Дверь моментально распахнулась: его давно ждали обеспокоенные хозяева — и, перешагнув порог, он попал в объятия Гали, а затем в жесткие руки-тиски Тихона.

— А мы уже думали, что ты не вернешься, — обрадованно воскликнула Галя, — и хотели ехать в полпредство, чтобы сообщить о том, что тебя увез какой-то офицер-фашист.

— Он офицер, но не фашист, — возразил Антон, вдруг почувствовав усталость не столько от поездки по «берлинскому кольцу», сколько от того, что узнал: горькие вести утомляют, как тяжкое бремя. — Это мой, а вернее, наш друг. Давний и верный…

Глава девятнадцатая

Последнюю ночь в Берлине Антон провел у Зубовых: вечером засиделись, разговаривая, и гостеприимные хозяева не пожелали отпустить его в отель. Утром пришлось долго ждать Тихона, который сначала просмотрел берлинские газеты, потом составил их обзор, а затем, вызвав по телефону Москву, передал корреспонденцию в редакцию. После завтрака они договорились, что Зубовы заедут за ним в отель, чтобы вместе отправиться на вокзал, и, когда Антон покинул их, намереваясь добраться до полпредства и проститься с Двинским, было уже позднее утро.

На улице Антон поймал такси и, попросив, как обычно, довезти его до Бранденбургских ворот, сел в угол, чтобы шофер не смог разглядывать пассажира в свое зеркальце. Тот, однако, остановившись у первого светофора, поправил зеркальце; теперь он пристально смотрел на Антона.

— Скоро, наверное, и вам придется сменить свой костюмчик на военную форму, — заметил он.

— Это почему же?

— Разве не видите, что делается?

— А что делается?

— Ездить по городу невозможно. Куда ни сунешься — проезда нет: военные… То войска шли на юг, теперь движутся и на запад. Жди, вот-вот пойдут на восток и на север.

— На севере море.

Шофер, кося на Антона живые темные глаза, усмехнулся.

— Это хорошо, что у нас хоть на севере море.

Такси понеслось по прямой узкой улице, но скоро опять остановилось перед светофором, и шофер снова взглянул через зеркало на Антона.

— У нас каждый третий, кому меньше тридцати пяти лет, получил приказ явиться в казарму, — сказал он. — Говорят, что через две недели заберут каждого второго, а потом и остальных. И это наводит на разные мысли…

— На какие? — спросил Антон, заинтересовавшись тем, о чем думает рядовой берлинский «вагенфюрер», как немцы зовут шоферов.

— А вот на какие, — проговорил шофер, уже не глядя на пассажира: такси медленно двинулось, лавируя в потоке машин. — Если эта заваруха закончится через несколько дней, как говорят нам, то зачем отрывать стольких людей от семей и работы и загонять их в казармы? Вот и возникают мысли, что заваруха не кончится так скоро и, может быть, — не дай бог! — придется воевать.

— Вам воевать не хочется?

— А вам хочется?

— Мне-то совсем нет, — ответил Антон. — Мне очень даже не хочется.

— Ну, и мне не хочется, — со вздохом проговорил шофер и, помолчав немного, добавил: — Я думаю, никому не хочется. Может быть, только военным. Ведь для них воевать — все равно что мне водить машину. Работа. А человеку без дела, конечно, скучно.

— Я не думаю, чтобы все военные скучали по войне.

— Конечно, не все, — охотно согласился шофер.

Машина остановилась у светофора, и шофер опять взглянул через зеркальце на Антона.

— Наш блокляйтер говорит, что война, если она начнется, будет короткой — неделю, две, самое большое месяц. Мой отец смеется над ним: блокляйтер хоть и низший партийный чин, но все же чин и говорит то, что ему приказали говорить. Когда отца призывали в четырнадцатом году, то тоже болтали, что война продлится несколько недель, а он снял шинель лишь через семь лет. И еще благодарит бога: жив остался…

У Бранденбургских ворот Антон вышел из такси и зашагал по Унтер-ден-Линден в сторону полпредства. Остановленный на углу Вильгельмштрассе светофором — берлинцы свято следовали сигналам, не осмеливаясь ступить на мостовую, если даже улица была совершенно пустой, — Антон увидел на другой стороне Елену. Она держала под руку мужчину в черном пальто и черной шляпе, который, следя за скользящими мимо машинами, вертел головой то в одну, то в другую сторону — точь-в-точь как грач на свежей стерне. «Да это же, наверное, и есть Грач», — догадался Антон, вспомнив о муже Елены.

Толпа, собравшаяся на тротуаре, двинулась через мостовую, захватив в своем потоке Елену и мужчину в черном. Антон не тронулся с места: считая немыслимым поздороваться с ними и разойтись, а на середине мостовой стоять не будешь, — он ждал их на этой стороне. Елена, увидев его, заулыбалась и направилась к нему, увлекая с собой спутника.

— Познакомьтесь, — сказала она, подведя к Антону мужчину в черном. — Виталий Савельевич, мой муж… — И тут же повернулась к мужу, показывая головой на Антона. — Это Карзанов, Антон Васильевич. Мой попутчик, переводчик и помощник. Едет тоже в Лондон, будет в нашем полпредстве работать.

Муж Елены стянул с правой руки перчатку, зажал ее в левой руке и приподнял шляпу, обнажив гладко причесанные, поблескивающие от бриллиантина черные волосы. Назвав себя по фамилии, он пожал Антону руку и осмотрел с головы до ног проницательным и оценивающим взглядом, затем вопрошающе взглянул на жену. Елена торопливо заговорила:

— Антон Васильевич — наш родственник… то есть пока не родственник, но будет родственником.

Грач нетерпеливо двинул плечами и хотел что-то сказать, но Елена поспешила продолжить:

— У нашей Юлии — сестры мамы есть дочь Катя, то есть она не совсем дочь, а падчерица. И эта Катя и Антон Васильевич… — Она умолкла, не зная, как охарактеризовать отношения между ними, и смущенно пробормотала: — Ну, словом, ты понимаешь… о чем я говорю.

— Не очень понимаю, — отозвался Грач, улыбнувшись скорее Антону, чем жене. Улыбался он только губами, а черные глаза его продолжали рассматривать нового знакомого внимательно и строго.

Антон не выдержал этого цепкого взгляда и отвел глаза, как бы признавая вину, которой не знал за собой.

— Вы, кажется, из Женевы? — спросил он почти заискивающе, хотя не понимал, почему должен заискивать перед этим человеком.

Грач коротко подтвердил, не пожелав помочь Антону начать разговор, и Антон, смущенный молчанием, спросил, как идут дела в Лиге наций, о которой в последние дни так много говорилось в полпредстве.

— Пока никак, — вяло и сухо ответил Грач. — Собираются в зале заседаний, произносят речи, которые никто не слушает, и расходятся до следующего заседания.

— Не может быть! — воскликнул Антон с удивлением большим, чем ему хотелось.

— Почему же не может быть? — возразил Грач. — Вполне может. Кроме нашего наркома, на генеральную сессию Лиги, созванную в такой критический период, приехали лишь испанский и китайский министры иностранных дел. Остальные прислали вместо себя второстепенных, третьестепенных и даже десятистепенных чиновников.

— А мы собираемся сделать там какой-то важный шаг, — сказал Антон, невольно выдав то, что случайно узнал в Берлине. — С кем же его делать?

— Мы уже давно обращаемся с трибуны Лиги наций не к тем, кто заседает в ней, а к тем, кто находится за ее стенами, — пояснил Грач. — В самой Лиге у нас слушателей мало, но за ее пределами — миллионы. И мы чувствуем их поддержку. После каждого выступления советских представителей наша делегация получает сотни писем и телеграмм с одобрением нашей позиции.

Грач говорил ясно и точно, словно заученный текст, и его черные блестящие глаза смотрели мимо лица собеседника, куда-то вдаль — либо на громоздкую арку Бранденбургских ворот за спиной Антона, либо на черный остов купола рейхстага, стоявшего немного правее.

— Я слышала, вы сегодня уезжаете в Брюссель, — сказала Елена.

— Да. А вы когда же?

— Я хотела бы уехать поскорее, — ответила Елена и, поведя плечом в сторону мужа, добавила: — Но Виталий Савельевич должен задержаться в Берлине еще на день-два.

— Может быть, вы догоните меня в Брюсселе, — предположил Антон, взглянув на Грача. Ему хотелось расположить к себе этого не по летам серьезного человека. Грач был, наверно, года на три-четыре старше Антона, а разговаривал с ним, как самоуверенный молодой учитель с учеником. — Теперь ведь, как говорят в Москве, все дороги в Лондон ведут через Брюссель.

— Мы можем обойтись и без Брюсселя, — сказал Грач с той же подавляющей уверенностью. — Я могу получить визу для своей жены в любой европейской столице.

Он перестал рассматривать Бранденбургские ворота и повернулся к Елене.

— Пойдем, что ли?

— Да, пойдем, — согласилась та. Она подала Антону руку, прощаясь, и пожелала ему счастливого пути.

Повинуясь ее взгляду, Грач тоже пожал его руку и тоже пожелал счастливого пути.

— Встретимся в Лондоне, — сказал он сухо и приподнял черную шляпу.

— Конечно, встретимся, — подхватил Антон. — Насколько я понимаю, нам вместе работать.

Грач отступил на шаг, еще раз приподнял шляпу, показав блестящие черные волосы, взял жену под руку и повел в сторону Бранденбургских ворот. Она поглядела через плечо на Антона и виновато улыбнулась, точно хотела сказать, что уходит от него так быстро не по своей воле. И он впервые почувствовал, что с ее уходом теряет что-то неопределенное, но уже ставшее как бы частью его жизни. Да, Елена была только попутчицей, случайной спутницей в неожиданно затянувшемся путешествии, но приятной спутницей. Она почти не обременяла, не навязывала ни своих желаний, ни мыслей, редко жаловалась на что-либо, держалась с тактом и даже старалась помогать. Красивая, самоуверенная, она привлекала внимание, и это внимание, как солнечный круг, захватывало, согревая, и Антона. Он начал привыкать к тому, что Елена ждет его, провожает при отъездах и встречает обрадованной улыбкой по возвращении. Покинув Берлин, он останется один и поедет дальше один, и ощущение потери стало еще сильнее.

Антон пересек Вильгельмштрассе и заторопился к полпредству. «Шупо» у его дверей и крепкие парни в просторных плащах, стоявшие поодаль, оглядели Антона пристально, но мимолетно: они узнали его. Открыв дверь и поднявшись по мраморным ступенькам, Антон облокотился о перильца, отделявшие конторку дежурного от прихожей.

— Мне бы Григория Борисовича.

— Придется подождать, — сказал дежурный. — У него чехословацкий советник.

Однако Антон не успел сесть в красное плюшевое кресло в приемной, как матовая дверь, закрывающая вход в коридор, распахнулась, удерживаемая изнутри толстой рукой с короткими белыми пальцами, украшенными перстнями. На пороге появился невысокий лысоватый человек с бледными впалыми щеками и красными, точно воспаленными, глазами. Он комкал в руке батистовый платочек, которым, видимо, только что вытирал глаза. Антон узнал Мишника.

— Благодарю вас, благодарю вас, — повторял Мишник, прижимая кулак с платком к груди и кланяясь Двинскому. — Мы все надеемся на вашу помощь и поддержку. Теперь только на вашу помощь и поддержку. Только на вашу…

Мишник приложил платок к глазам и сделал попытку склонить полысевшую голову на толстое плечо Двинского, но вовремя остановился.

— Благодарю вас, — проговорил он, опять кланяясь, — благодарю…

Двинский помог ему спуститься по ступенькам к выходной двери, открыл ее и, поклонившись гостю, пожал ему руку. Он держал дверь открытой, пока чех не сел в машину, ждавшую у тротуара. Закрыв дверь, Двинский устало повернулся и пошел, медленно одолевая ступеньку за ступенькой, словно нес огромную тяжесть.

— Григорий Борисович! — окликнул Антон.

Советник посмотрел на Антона, будто не узнавая.

— Я хотел бы проститься с вами, — смущенно пробормотал Антон. — Сегодня уезжаю, и мне хотелось…

— А-а-а… — протянул Двинский, не дав ему договорить. — Заходите.

Антон поспешил за ним в сумрачный коридор, лежавший за матовой дверью. Двинский шел, шаркая подошвами и нагнув голову, и Антон не осмелился поравняться с ним, хотя ему не терпелось спросить: неужели Мишник плакал? Это совсем не вязалось с его представлением о дипломатах, которые обязаны, как втолковывали ему, скрывать свои чувства еще глубже, чем мысли.

У двери своего кабинета Двинский оглянулся, точно хотел убедиться, следует ли за ним Антон, потом открыл дверь и, пропустив его вперед, повелительным жестом указал на диван у круглого столика и опустился сам в кресло напротив. Антон не раз видел его усталым, но обычно это было вечером или ночью. Нынче Двинский уже утром выглядел не просто усталым, а измученным, почти больным. Припухлости под глазами с красными прожилками набухли чернотой, которая приобрела сине-глянцевитый оттенок.

— Вы когда уезжаете? — спросил он глухо.

— Сегодня после полудня, — ответил Антон. — Я пришел, чтобы проститься с вами и сказать, насколько я благодарен вам за все.

— За что меня благодарить? — почти с досадой произнес Двинский. — Это я должен поблагодарить тебя.

— Ну, меня-то благодарить и вовсе не за что, — живо возразил Антон, отметив с удовлетворением обращенное к нему «тебя». Володя Пятов рассказывал ему, что Двинский говорит «ты» лишь тем людям, которых считает близкими или относится к которым с особым расположением.

— Тебя есть за что благодарить, — повторил Двинский и почему-то вздохнул, замолчав.

Ободренный словами советника, Антон решил нарушить молчание вопросом, который продолжал волновать его: неужели Мишник действительно плакал.

Двинский молча наклонил голову.

— Из-за чего? Что могло заставить этого пожилого и опытного дипломата расплакаться? Мне говорили, что дипломат не должен показывать своих чувств, как бы тяжело ему ни было.

Советник поморщился.

— Говорили… Говорили, наверно, люди, которым нечего было ни показывать, ни скрывать. Я не люблю слез даже у женщин, но есть слезы, которые можно простить и мужчине. Он плакал не о себе, а о своей стране, о своей несчастной родине, которую ее мнимые друзья продали и предали. Мишник рассказал мне, что прошлой ночью английский посланник и французский посол в Праге предъявили чехословацкому правительству ультиматум, потребовав передать Судетскую область Гитлеру целиком и без какого-либо опроса населения или плебисцита. Правда, они назвали это не ультиматумом, а «дружеским советом», но сопроводили его предупреждением, что, если «совет» не будет принят, Чехословакию оставят наедине с Германией.

— И что же чехословацкое правительство? — взволнованно спросил Антон. Сбывалось то, о чем рассказал ему в Берхтесгадене Хэмпсон и что высокомерный и самовлюбленный Курнацкий назвал «дезинформацией».

— Правительство заседало всю ночь и пока не приняло никакого решения, хотя часть министров, как и сам президент Бенеш, склоняется к тому, чтобы принять ультиматум союзников.

— А как же мы? Неужели Москва не посоветовала отвергнуть его?

— Насколько я знаю, — проговорил Двинский тихо, — в Праге не нашли нужным спрашивать нашего совета.

— Как же так? — продолжал недоумевать Антон. — Мы же тоже союзники, а такое важное дело решается без нас.

— Да, такое важное дело решается без нас, — подтвердил Двинский.

— И после этого они приходят к нам плакать?

Двинский взглянул на Антона с явной укоризной: советник не одобрял издевательского тона.

— Мишник не отвечает за чужие действия, — сказал он назидательно, — и он совсем не разделяет намерений той части своего правительства, которая во имя сближения с Германией готова пожертвовать не только дружбой с Советской Россией, но и чехословацкими землями. Он доказывал Праге, что согласие на передачу Судетской области Германии будет началом конца Чехословакии как независимого государства. Его обвинили в намерении испортить германо-чехословацкие отношения, в желании посеять панику. А предсказание Мишника оправдалось неожиданно быстро: едва простившись с Чемберленом, Гитлер призвал к себе, в Берхтесгаден, венгерского премьера Имреди и польского посла Липского и посоветовал немедленно потребовать передачи Венгрии и Польше чехословацких районов с польским и венгерским населением. И Варшава и Будапешт готовы последовать этому совету.

— Час от часу не легче! — обескураженно воскликнул Антон, пораженный новым известием. — Как же так? Ведь поляки должны были быть с чехами и с нами. Надеялись, что они будут нашими союзниками, а они… Значит, Тербунин был прав, и Польша давно готовилась воевать не на нашей стороне против немцев, а вместе с ними против нас.

— Кто этот Тербунин?

— Друг моего брата, военный разведчик. Их дивизия стоит на самой границе и готова воевать с немцами, если ее пропустят поляки, а поляки, как говорил Тербунин, приготовились взорвать мосты, чтобы не пустить нас.

— Да, поляки готовы взорвать мосты, — проговорил Двинский, думая о другом. — И венгры тоже. Они, как говорит Мишник, уже приготовились броситься на Чехословакию, как стервятники на дохлую лошадь.

— Но Чехословакия не дохлая лошадь, и, если чехословаки начнут драться, Франция и мы придем им на помощь.

Двинский положил на стол перед собой руки, пристально всматриваясь в них, словно впервые видя эти перстни и кольца.

— Да, если чехословаки начнут драться, — едва слышно произнес он, — если они начнут…

— Вы как будто не верите, что они начнут драться? — спросил Антон, почувствовав явное сомнение в голосе советника.

— Пока трудно сказать, — медленно вымолвил Двинский. — Разные чехословаки относятся к этому по-разному. Лишь вчера в Праге по призыву коммунистов и других левых партий прошли крупные демонстрации под лозунгом «Не сдадимся!», а вечером какие-то вооруженные молодчики совершили нападение на наше полпредство и попытались захватить его. Когда полпред пожаловался министру иностранных дел, тот признался, что это дело рук министра внутренних дел, который, как известно, настроен резко антисоветски. В самое трудное для Чехословакии время министр решил спровоцировать конфликт с ее самым большим и верным союзником.

Антон встал.

— До свидания, Григорий Борисович! И спасибо вам за то, что пустили меня в дело, как сказали Щавелеву, прямо с марша. Я не узнал бы многого, если бы вы не задержали меня в Берлине.

— Тебе спасибо, — сказал Двинский. И хотя его рукопожатие было вялым, в голосе слышались теплые нотки.

Антон пошел к двери, но на полпути повернулся.

— Выходит, не мы дезинформировали Москву, за что ругал нас Курнацкий, — произнес он, скорее утверждая, чем спрашивая, — а кто-то другой, кому он верил.

— Нет, не мы, не мы, — успокоил его советник, улыбнувшись. — Можете ехать со спокойной совестью.

— Конечно, мне легче теперь, когда стало ясно, что Хэмпсон не обманывал меня, а я не обманывал вас, — проговорил Антон. — Но мне непонятно, почему Курнацкому так не хотелось, чтобы мы информировали Москву о том, что узнали.

Двинский, вернувшийся было к своему большому столу, снова подошел к Антону.

— Видишь ли, Курнацкому хочется видеть мир таким, каким тот должен, по его убеждению, быть, — сказал он с усмешкой. — Все, что подтверждает его взгляд, принимается им как бесспорная истина, а все, что противоречит ему, ставится под сомнение или попросту отвергается как не заслуживающее внимания. И, нарисовав картину международных отношений и убедив других, особенно вышестоящих людей, в том, что эта картина правильна, он отбрасывает или игнорирует все, что нарушает его картину.

— Но ведь в такой сложной обстановке возможны большие и быстрые перемены, — предположил Антон.

— Разумеется, возможны! — подтвердил Двинский. — Даже вполне вероятны. Ныне все меняется поразительно быстро.

— Я не военный, — начал Антон неуверенно, — но мне кажется, что даже самый талантливый полководец проиграет сражение, если будет рисовать положение на фронте не таким, как оно есть, а каким ему хочется его видеть.

— Безусловно. И неудачный вояка будет сразу развенчан. В политике это сделать труднее, и любители розовых картин пользуются этим и слывут оптимистами, которых иногда даже восхваляют и благосклонно противопоставляют скептикам, видящим все в мрачном, хотя и более близком к действительности свете.

— Я не буду оптимистом, — пообещал Антон, хотя его и не спрашивали.

— Не надо быть ни оптимистом, ни пессимистом, — поправил Двинский. — Мы, работающие за границей коммунисты, обязаны видеть обстановку такой, какая она есть, независимо от того, хороша она для нас или плоха. Только простофили позволяют, чтобы их обманывали, и только безнадежные глупцы обманывают себя, принимая то, что есть, за то, что им хочется. Политику нельзя строить на предположениях и пожеланиях, ее можно строить только на фактах…

Антон еще раз крепко пожал мягкую, пухлую руку советника. Этим пожатием он хотел передать Двинскому свою идущую от самого сердца признательность за все хорошее, что тот сделал для него, за все мудрое, что сказал.

Зайдя в консульство, Антон забрал билет, разменял в бухгалтерии немного денег — в Москве его снабдили английскими фунтами, — взяв на дорогу немецких марок и бельгийских франков, и отправился в отель собираться к отъезду. За соседней стеной, где жила Елена, было — как он ни прислушивался — тихо, и Антон спустился в «шпайзециммер», не постучав в дверь соседки. В столовой он задержался после обеда, надеясь, что Елена и ее муж застанут его. Они, однако, не появились, оставшись, вероятно, обедать где-нибудь в городе или в гостях. Не вернулись они и к отъезду Антона на вокзал, и к чувству неясной, но ощутимой потери у него прибавилась обида: его намеренно избегали.

Настроение Антона улучшилось, когда Тихон Зубов, приехавший вместе с Галей, привез свежую «Правду», где в несколько измененной форме было опубликовано сообщение, написанное ими по возвращении из Берхтесгадена. Оно воспроизводило некоторые их фразы полностью, включая язвительное замечание Чэдуика о «золотой тарелочке», на которой Чемберлен готов преподнести Гитлеру Судетскую область. Сигнал об опасности, которую таил секретный сговор глав двух правительств, был услышан. Это обрадовало Антона настолько, что он обхватил Тихона за талию и поднял, как в первый вечер, едва не стукнув кудрявой головой в низкий потолок. Тихон упирался обеими руками в его плечи и, как тогда, кричал:

— Отпусти, дьявол!

Глава двадцатая

Одновременно с большими войнами, которые вели Япония в Китае, Италия в Абиссинии, а Германия вместе с Италией в Испании, шла малая, или, как ее называли, «визовая», война между Англией и Советским Союзом. Обидевшись на то, что советские власти закрыли английское консульство в Ленинграде — оно занималось не тем, чем положено, — правительство Англии запретило своему посольству в Москве выдавать визы советским людям, едущим в Лондон. Оформлением этих виз занималось английское консульство в… Брюсселе, и поэтому в полдень следующего дня Антон вышел из трансконтинентального экспресса на вокзале бельгийской столицы. Оставив багаж в камере хранения и узнав, как найти английское консульство, он выбрался на улицу и зашагал к центру. Брюссель — старый город, и, как во всех старых городах, его центр поражал узостью и кривизной улиц, теснотой площадей и древностью каменных, почерневших от времени домов.

В английском консульстве, занимавшем узкий трехэтажный дом с окнами на маленькую шумную площадь, Антона встретил безукоризненно одетый, тщательно выбритый и густо напудренный чиновник. Повертев в руках советский паспорт, он попросил разрешения покинуть посетителя «на несколько секунд» и исчез за дверью, ведущей во внутренние апартаменты. Вернулся он не через несколько секунд, а минут через пятнадцать-двадцать, но зато улыбающийся и со склоненной головой — точно извинялся за задержку, хотя и не говорил этого. Он положил перед Антоном паспорт, раскрытый на той странице, где четко синел штамп с визой, и сожалеюще заметил, что более разумные отношения между двумя странами избавили бы мистера Карзанова от необходимости останавливаться в Брюсселе. Он мог бы проехать прямо в Антверпен, чтобы проследовать в Лондон. Теперь ему придется задержаться в Брюсселе на два-три дня: транспортная фирма, ведающая заморскими перевозками, выдает билеты при наличии виз, как правило, за несколько дней до поездки. Впрочем, остаться на несколько дней в Брюсселе, который заслуженно зовут «маленьким Парижем», — одно удовольствие, и он, чиновник, желает мистеру Карзанову приятно провести время.

Антон, стоявший по другую сторону стола, обеспокоенно взглянул в напудренное лицо.

— Неужели нет возможности уехать сегодня?

— Маловероятно, — ответил чиновник с той же сожалеющей улыбкой. — В Англию едут многие, и, насколько мне известно, билеты на ближайшие пароходы все взяты.

Вероятно, разочарование Антона было столь очевидно, что чиновник сочувственно вздохнул и посоветовал обратиться в фирму: не исключено, что кто-нибудь и по какой-нибудь причине отказался или откажется ехать сегодня. Он подвел Антона к окну и показал на солидное серое здание напротив: в нем на нижнем этаже с большими зеркальными окнами располагалась фирма, от которой зависело теперь, уехать Антону в Лондон сегодня или не уехать.

Антон поблагодарил чиновника, вышел из консульства и торопливо обогнул маленькую площадь. Нижняя половина зеркальных окон была задернута шторами, и с улицы виднелись лишь большие карты и фотографии красивых пароходов. Белая мраморная вывеска у входа извещала на французском, английском, немецком и фламандском языках, что фирма обеспечивает всем желающим проезд в предельно короткие сроки на поездах и самолетах во все страны Европы, а на пароходах — во все части света.

В сумрачном коридоре Антон быстро нашел дверь с такой же многообещающей вывеской и вошел в просторное помещение, разделенное барьером на две неравные части: в первой, меньшей, стояли и сидели посетители, во второй трудились клерки фирмы. По ту сторону барьера вдоль него двигался расторопный молодой человек, который, склоняя изящно причесанную голову, спрашивал посетителей, чем он может служить, и Антон изложил свое желание сегодня же уехать в Англию. Молодой человек подобрал тонкие губы и отрицательно покачал головой.

— Но мне нужно уехать в Лондон, — повторил Антон. — Нужно, понимаете?

— Понимаю, но сделать ничего не могу, — проговорил молодой человек. — Билеты на этот пароход, как и на следующий, разобраны давно, и в нынешней обстановке мы не ожидаем, что кто-нибудь откажется от билета. Те, кто хочет уехать с континента, спешат сделать это как можно скорее.

— Мне тоже нужно как можно скорее, — еще более настойчиво произнес Антон. — Билет был заказан из Берлина, но мне пришлось задержаться там, и заказ отменили, а теперь я должен уехать.

Молодой человек покачал головой еще более решительно и повернулся к следующему посетителю: чем могу служить? В это время матово-стеклянная дверь кабинета в дальнем углу распахнулась, и на пороге появился хорошо одетый толстячок с краснощеким, девичьи-круглым лицом, на котором выделялись песчано-золотые усики и такие же брови. Склонив чуть набок голову в легкой светлой шляпе, толстячок шел мимо столов и столиков к проходу, и клерки провожали его почтительными взглядами. Он, однако, смотрел не на них, а на тех, кто был по другую сторону барьера. Его внимательные синие глаза остановились на Антоне, не то удивленно, не то испуганно расширились и вдруг засветились радостью, и Антон тут же узнал Жана-Ивана Капустина. Тот окликнул говорившего с посетителем молодого человека и, показав на Антона, спросил о чем-то по-французски. Молодой человек ответил и услужливо склонил голову, показывая готовность сделать все, что ему прикажут.

— Ваш паспорт, — сказал Жан-Иван Антону по-английски с заметным французским акцентом. Взяв паспорт, он внимательно перелистал страницу за страницей, точно хотел убедиться, что перед ним действительно Карзанов, зачем-то показал молодому человеку английскую визу, сказав что-то опять по-французски, потом с тем же заметным акцентом обратился к Антону по-английски: — Не будете ли вы так любезны пройти в мой кабинет?

Антон, веря и не веря тому, что это Жан-Иван — уж очень необычным оказалось место, где они встретились, — пошел за толстячком, зашагавшим с той же гордой медлительностью к матово-стеклянной двери в углу. Открыв дверь, он пропустил Антона вперед, неторопливо закрыл ее и лишь после этого стиснул его плечи своими крепкими веснушчатыми пальцами.

— Антон! — прошептал он едва слышно. — Антон! Как я рад, что ты набрел на меня. Как я рад!

— Я знал, что ты где-то за границей и занимаешься чем-то необычным, — тем же возбужденным шепотом произнес Антон, — но встретить тебя тут не ожидал. Даже не поверил, что это ты… Думал: просто очень похож, двойник…

Жан-Иван беззвучно рассмеялся.

— Я и сам иногда не верю, что это я… — Он еще раз стиснул плечи Антона. — Как ты оказался здесь?

— Еду в Лондон, работать. А ты что тут делаешь?

— Ты спешишь? — спросил Жан-Иван, не ответив на вопрос Антона.

— Да, спешу. Я изрядно задержался в Германии, и мне хочется попасть в Англию поскорее.

— Ну что ж, билет я тебе устрою, и на сегодня же, — пообещал Жан-Иван. — У фирмы всегда есть два-три места в запасе: лучше понести некоторый убыток, нежели вызвать неудовольствие важных персон, которые, как нарочно, обращаются к фирме в самый последний момент. Но мне дьявольски хочется поговорить с тобой, Антон. Ведь я здесь один. Совсем один, если не считать «дяди».

— Дяди? Какого дяди? Насколько я помню, у тебя не было дяди.

— Не было, а появился, — признался Жан-Иван. — И очень хороший «дядя». У самого Дзержинского, как он говорит, прошел начальные классы своей школы.

— Понимаю, понимаю, — тихо проговорил Антон. — И больше ни о чем не спрашиваю.

— И не нужно. Запомни только: я теперь Жан Венсан… Венсан… И ты никогда не встречал меня, не знал, не слышал и никому никогда не скажешь, где встретил Ивана Капустина и чем он занимается.

— Будь покоен.

И они, глядя друг на друга с понимающими улыбками, шепотом договорились встретиться в наружном кафе у отеля «Метрополь» на Пляс-де-Брукер. Затем Жан-Иван распахнул перед гостем дверь, вышел вслед за ним в просторную комнату, где трудились клерки, и что-то сказал по-французски коротко и повелительно молодому человеку у прилавка. Затем, небрежно кивнув Антону, гордо прошествовал к двери и скрылся за ней. Молодой человек взял у Антона паспорт, попросил присесть и заметался между столиками, торопясь выполнить поручение мосье Венсана.

Обрадованный Антон покинул здание фирмы, чувствуя во внутреннем кармане толстый конверт, в котором, помимо красивого билета, лежали какие-то красочные открытки и рекламки. Коротая время до встречи с Капустиным, Антон выбрался на просторный зеленый бульвар. По сверкающим рельсам, отделенным от мостовой рядами мощных деревьев, бегали со звоном и скрежетом маленькие трамваи, по мостовой мчались машины. Тротуары были почти такими же широкими, как мостовая, и владельцы кафе выставили на них столики. Защищенные от солнца матерчатыми навесами или большими цветными зонтиками столики были заняты: брюссельцы пили пиво, вино, закусывали и… болтали. Разговаривали они громко, горячо, увлеченно, страстно, азартно — так занимаются только любимым делом.

Антон пробирался между столиками, посматривая на беззаботных брюссельцев с завистью. Хорошо одетые и откормленные, они наслаждались жизнью: пили с удовольствием, ели с аппетитом, смеялись с искренним весельем. Либо не знали, что происходит по ту сторону их границы, либо не хотели знать, поэтому были самодовольны, как те немецкие бюргеры, которых они с Еленой и Хэмпсоном видели на экскурсионном пароходе в Берлине.

Когда часы на башне пробили три четверти первого, Антон, спросив у полицейского, как добраться до Пляс-де-Брукер, повернул в узкую улицу и через несколько минут оказался на площади, тротуары которой были также заняты столиками, а столики — людьми.

— Антон! — услышал он негромкий оклик.

Живо повернувшись, Антон увидел Жана-Ивана. Тот стоял у накрытого белой скатертью столика и смотрел на Антона с радостной и немного виноватой улыбкой. Усадив его на стул напротив, Жан-Иван поманил официанта, будто больше ждал обеда, чем запоздавшего друга, и торопливо заказал еду. Лишь после того, как официант скрылся в двери кафе, откуда доставлялись еда и напитки, Жан-Иван облокотился о столик и рассмеялся — на этот раз не беззвучно, а по-настоящему.

— До чего же я рад тебя видеть, Антон!

— Я тебя тоже, Иван.

— Чертовски рад! Как в детстве, когда получал подарок ко дню рождения.

Антон опасливо огляделся по сторонам: не подслушивает ли кто? Бельгийцы за соседними столиками усердно ели, пили и разглагольствовали. Жан-Иван перехватил его взгляд.

— Не беспокойся: ты не в Германии. Наемных шпиков тут мало, а добровольных и совсем нет.

— Слышат же, двое русских…

— В Брюсселе десятки тысяч русских белоэмигрантов, — сказал Жан-Иван и тут же уточнил: — Собственно говоря, настоящих белоэмигрантов осталось мало — вымерли, больше их дети, которые помнят Россию, как детские сказки. Русская речь слышится на улицах Брюсселя часто, и наш разговор никого не удивит и не заинтересует.

Затем, торопясь и волнуясь, стал расспрашивать Антона о том, что делается дома, на Родине, о чем говорят и думают в Москве, чего опасаются и на что надеются. Вспомнив о вынужденной задержке Антона в Германии, Жан-Иван расспросил, что он там делал, с кем из друзей или знакомых встретился. Он выслушал рассказ Антона о Севрюгине, Володе Пятове и Тихоне Зубове, о поездках в Нюрнберг и Берхтесгаден с завистливым интересом, не прерывая. Упоминание имен Бухмайстера и Риттер-Куртица, которых Жан-Иван тоже хорошо знал, заставило его заволноваться.

— Не ожидал, что они живы, — проговорил он. — Никак не ожидал. Значит, Юрген — офицер и даже работает в разведке Геринга? И настроен совершенно непримиримо к нацистам?

— Он ненавидит их лютой ненавистью.

Жан-Иван помолчал, потом спросил с непонятной Антону тревогой:

— А не толкнет ли его эта ненависть к какому-нибудь необдуманному акту, действию против них?

— Не знаю, — ответил Антон. — Но ты же помнишь Юргена: если найдет нужным, он ни перед чем не остановится.

— То-то и плохо, что он ни перед чем не остановится, — хмуро заметил Жан-Иван. — А нужно, чтобы он знал, когда нужно остановиться, и не завидовал чужой, пусть даже героической смерти. Его смерть мало что изменит, а вот жизнь может изменить многое.

Жан-Иван обрадовался, узнав, что Пятов встречается с Юргеном у сына Бухмайстера, и почти мечтательно сказал, что хотел бы побывать в Берлине у Бухмайстера, и побывать раньше, чем нацисты выставят из Германии Пятова и всех наших.

Антон хотел было спросить, зачем это нужно Жану-Ивану, но вовремя сообразил, что об этом спрашивать не следует, и спросил, как ему живется и работается.

— Пока плохо, — сокрушенно признался Жан-Иван.

— Недружелюбно встретили?

— Нет, не в этом дело, — ответил Жан-Иван. — Встретили меня хорошо, но я чувствую себя чужим среди них. Не могу действовать, вести себя, поступать, как они. Что-то сдерживает меня там, в душе, будто все время ударяешься о какие-то невидимые, неодолимые стенки. Понимаешь, о чем я говорю?

— Нет.

Жан-Иван посмотрел на Антона с укором.

— А «дядя» понимает, — сказал он после короткого молчания. — «Дядя» все понимает. Он говорит, что у нас, у советских, уже возник новый образ не только мыслей и моральных представлений, но и чувств. Нормальный племянник владельца фирмы даже не двинет бровью, если грузчик согнется в три погибели под тяжестью ящика, ему и в голову не придет броситься в трудную минуту рабочему на помощь. А я бросаюсь, и это вызывает у служащих фирмы недоумение. Первый раз «дядя» повернул мой промах в шутку, второй раз объяснил горячностью, а после третьего раза позвал к себе и рассказал историю о том, как один очень хороший военный разведчик поплатился жизнью за то, что не сумел полностью подавить в себе свое «я». Услышав однажды на улице звуки военной музыки, он невольно, механически подтянулся и стал чеканить шаг в такт маршу. Случайный агент тайной полиции, увидевший это необычное для солидного, тихого и благообразного лавочника перевоплощение, хотя оно продолжалось какой-то миг, немедленно доложил своему начальству. За подозрением последовала слежка, и все — конец работе и жизни. И со мной происходит почти то же, что с тем военным: я невольно включаюсь в жизнь тех, кто трудится. Правда, «дядя» надеется, что со временем я сумею перебороть себя, но когда это будет?

— А ты долго собираешься здесь оставаться?

— Не знаю, — ответил Жан-Иван. — «Дядя» намерен сделать меня «совладельцем фирмы», и не исключено, что через три-четыре года он оставит фирму мне, а сам отправится в путешествие, из которого может и не вернуться. Он здесь около пятнадцати лет, а в Москве у него семья, дети.

— Ну, тогда и тебе придется остаться здесь надолго, — заключил Антон.

Жан-Иван вздохнул.

— Пока был дома, — заговорил он, — все казалось иначе, проще, легче, а тут с первых же дней почувствовал, как трудно жить и работать за пределами Родины. Особенно когда подумаешь, что не сможешь вернуться ни через месяц, ни через год, ни даже через пять лет.

— Я ведь тоже не рассчитываю вернуться домой через месяц или даже через год, — заметил Антон, пытаясь успокоить приятеля.

— «Я ведь тоже…» — повторил Жан-Иван с горечью. — Что ты? Приедешь в Лондон, будешь в полпредстве со своими людьми. А я среди чужих, всегда среди чужих, и это угнетает. И, может быть, я «не узнал бы» тебя, как советуют нам делать, если бы это проклятое одиночество не было таким тяжким.

— Тебе совсем нельзя встречаться с нашими?

— Можно, — отозвался без малейшего энтузиазма Жан-Иван, — можно. Мне не надо избегать наших, и по делам фирмы я могу встречаться и разговаривать с ними — многие из тех, кто едет к нам или от нас, пользуются услугами фирмы, — но для советских людей я всегда буду гнилым капиталистом, эксплуататором, врагом рабочего класса, а значит, и Советского Союза.

Антон не удержался от улыбки, а Жан-Иван укоризненно заметил:

— Тебе, конечно, смешно, а мне не до смеха.

— Тебя же, наверно, не неволили, — сказал Антон, вспомнив заверение Щавелева, что на зарубежную работу насильно никого не посылают. — Сам же согласился поехать.

— Да, согласился сам, — подтвердил Жан-Иван. — Как и ты согласился, хотя, насколько я помню, клялся не расставаться ни с историей, ни со своей ученой карьерой. Мне сказали, что именно я нужен тут, что я самый подходящий человек для Брюсселя: родился здесь, язык знаю и… вообще.

— И чем же ты занимаешься?

— Билетами на пароходы, которые идут из Антверпена.

— Не очень-то большое дело тебе дали.

— Наоборот, очень большое, — возразил Жан-Иван. — Как говорит «дядя», нам поручили оберегать Родину издали. У нас тут великолепная вышка, с которой можно многое видеть, и мы стараемся смотреть, как говорят, в оба.

Вдруг совершенно неожиданно не только для Антона, но и для Жана-Ивана у их столика появилась ярко одетая девушка. Ее светлые, с легким медным оттенком волосы, стянутые на затылке в тяжелый узел, открывали высокий чистый лоб. Под светлыми бровями синели веселые и смелые глаза. Тонкое, привлекательное лицо было особенной белизны, и эта белизна подчеркивалась алыми, чуть подкрашенными губами.

Жан-Иван вскочил, заставив подняться и Антона, и сказал что-то по-французски, показав на друга. Девушка протянула Антону руку и, улыбаясь, проговорила ученически правильно по-английски, что рада познакомиться с «деловым другом» мосье Венсана. Скороговоркой она назвала себя: Ада Гейс. И Антон, заглядывая в глубокие синие глаза, сказал, что ему тоже приятно познакомиться с мисс Гейс, но своего имени не назвал.

— Мы встречались с мистером Смитом в Лондоне, — заговорил, переходя на английский язык, Жан-Иван, вероятно, чтобы предупредить вопросы Ады Гейс, которые могли оказаться трудными для Антона.

Она наклонила голову и снова улыбнулась.

— Мистер Смит надолго в Брюссель?

— Нет, сегодня уезжаю.

Жан-Иван взял свободный стул и, подвинув его к столу, пригласил девушку сесть. Она отказалась, заявив, что очень спешит — в машине ее ждет отец, — снова протянула Антону руку, выразив надежду, что в свой следующий приезд он задержится в Брюсселе подольше и позволит ей попрактиковаться с ним в английском языке. Антон охотно обещал. Одарив его улыбкой еще раз, она повернулась к Жану-Ивану, сказала что-то по-французски и, ловко лавируя между столиками, пробралась к краю мостовой, где стояла большая дорогая машина. Заметив, что Жан-Иван проследил за стройной девичьей фигурой с восхищением, Антон тронул друга за руку.

— Знакомая?

— Если бы только знакомая… — проговорил Жан-Иван, сразу помрачнев.

— Неужели влюбился?

— Кажется, да. И довольно сильно. Во всяком случае, до сих пор ничего подобного я не чувствовал.

Жан-Иван признался в этом, виновато опустив глаза.

— Но ты как будто не рад этому?

— А чему радоваться?

— Она тебя не любит?

— Не в этом дело, — досадливо произнес Жан-Иван. — По-моему, любит.

— Так что же угнетает тебя?

— А ты не понимаешь?

— То, что она бельгийка?

— И это, и многое другое.

Жан-Иван помолчал немного, рисуя черенком вилки узоры на крахмальной скатерти.

— Она чужая нам, — проговорил он, бросив вилку на стол, — чужая в полном смысле слова. Выросла в богатстве, воспитана в сознании своей избранности, в презрении к труду и людям труда.

— И все же ты…

— И все же я в нее влюбился, — перебил Жан-Иван, не дав ему договорить.

— Плохо твое дело, Иван.

— Я и сам знаю, что плохо.

Жан-Иван снова замолчал, разлил по бокалам остатки вина и, подвинув Антону его бокал, сказал со вздохом:

— А вот «дядя» доволен.

— Чем же?

— Да всем. Он, видишь ли, не прочь породниться с этим Гейсом, — с иронической усмешкой проговорил Жан-Иван. — Гейс тут — важная персона, у него большие связи не только в Бельгии, но и в Германии.

— А что твоему «дяде» Германия?

— Германия для него… — Жан-Иван понизил голос, — Германия для него сейчас самое главное. Да и для меня тоже…

Антон мало что понял из ответа Жана-Ивана, но от расспросов воздержался: в секреты товарищей не лезь, говорили ему перед отъездом из Москвы, у тебя и со своими секретами будет достаточно хлопот.

После обеда друзья пересекли площадь и узкой улочкой добрались до главной площади Брюсселя с красивой старой ратушей. Когда часы на башне пробили три раза, Жан-Иван забеспокоился.

— Ну, мне пора в контору, — сказал он. — В последнюю неделю так много немцев, желающих уехать из Бельгии в Англию, что нам приходится работать даже вечерами.

— Немцы едут в Англию? — удивился Антон: кому могло прийти в голову спешить в страну, с которой, возможно, придется воевать.

— Да, едут вот.

— Несмотря на обстановку?

— Да, несмотря на обстановку, — повторил Жан-Иван и тут же уточнил: — «Дядя» думает, что они едут скорее именно из-за этой обстановки. Мы подозреваем, что немецкая разведка забрасывает в Англию свою агентуру под видом эмигрантов. Многие из них годами жили тут, в Бельгии, а теперь вдруг бросились в Англию… «Тайная война», говорит «дядя», усиливается перед началом явной войны, а в последнее время «тайная война» заметно усилилась…

Жан-Иван крепко стиснул руку Антона, тряхнул ее, готовясь отпустить, но не отпустил, а подтянул Антона поближе к себе.

— А рядом с этой «тайной войной» совершаются поразительные сделки, которые наводят на мысль, что самые богатые и потому самые сильные люди мира сего собираются жить друг с другом в согласии и совместными усилиями увеличивать свое богатство.

Антон выжидательно смотрел в лицо друга: не затем Жан-Иван начал, чтобы ограничиться намеком. И тот, помолчав немного, действительно поведал другу, что совсем недавно тут, в Брюсселе, в доме Гейса, встретились посланец немецкой фирмы Круппа некий фон Зюндер с посланцем английской фирмы «Виккерс — Армстронг» неким лордом Овербэрри. Посланцы, как рассказал Жану-Ивану отец Ады, договорились поставлять друг другу то оружие, в каком будут нуждаться их клиенты и какое сама фирма поставить не сможет. Овербэрри обещал Зюндеру аккумуляторы для подводных лодок и самонаводящиеся торпеды, а Зюндер ему — аппараты для прицельного бомбометания с самолетов.

— Они как будто не верят в возможность войны между Англией и Германией? — предположил Антон, вскользь подумав, не тот ли это Зюндер, которого он встретил в поезде по пути из Москвы в Берлин.

— «Дядя» считает, что верят и поэтому спешат договориться, — ответил Жан-Иван.

— Но война прервет все связи.

— Я тоже так думал, — признался Жан-Иван. — Но «дядя» говорит, что капиталисты изобретательны и смелы, когда речь идет о большой прибыли.

Снова пожав Антону руку, Жан-Иван посоветовал отправиться пятичасовым поездом в Антверпен, чтобы вовремя занять каюту на пароходе, и пообещал перехватить друга по пути из Лондона в Москву: он хотел встретиться с ним наедине, без посторонних глаз. Круто повернувшись, Жан-Иван зашагал прочь, стараясь идти вразвалочку и высоко подняв голову с надменной уверенностью человека, у которого есть деньги и власть. Антон поглядел в его спину с болью и радостью: жалел друга, которому досталось такое необычное, трудное и опасное дело, и радовался мудрости и проницательности людей там, в Москве, отыскавших Жана-Ивана в Казани и приславших его сюда, в Брюссель, чтобы он с неведомым «дядей» неведомыми Антону путями оберегали Родину издали.

Глава двадцать первая

Сплошная пелена тумана скрывала берега Темзы, хотя с парохода, идущего вверх по течению, явственно слышались гудение машин на невидимых дорогах, мычание коров и выкрики людей. Близ Лондона туман немного рассеялся, и навстречу пароходу потянулись выложенные дегтярно-черным камнем берега, стены складов, пристани, загруженные ящиками и мешками.

По обеим сторонам реки глухо шумел все еще занавешенный дождем и туманом большой город. Шум усиливался, становясь резче, казалось, враждебнее, и Антон с тоскою думал, что в этом городе ему придется жить и смотреть сквозь эту пелену дождя и тумана на белый свет не один день, не один месяц и, наверно, даже не один год. Однообразный, серый Берлин с его казарменной громоздкостью и строгостью был скучен, а Брюссель с широкими авеню и узкими улочками по-мещански уютен. Антон остался равнодушен к ним, как бывают равнодушны к станциям, которые видят из окна вагона. К Лондону он не мог быть равнодушен и волновался, ожидая увидеть его. А город, точно потешаясь над ним, намеренно прятался, прикрываясь непроглядной серой и мокрой пеленой.

Пассажирская пристань появилась неожиданно совсем рядом и была полна встречающих. Вероятно, и для них вынырнувший из тумана пароход был неожиданностью: они взволнованно загомонили и бросились к самому краю пристани, приветственно размахивая руками и зонтиками. И пока пароход пришвартовывался, они скользили взглядами по лицам людей, стоявших возле палубных перил.

Антона никто не встречал, и он, взяв чемодан, спустился по мосткам на пристань, вслед за другими направился к воротам порта. Прямо за воротами пролегала узкая улица, вдоль тротуара которой выстроились тупоносые, квадратные автомобили с решетками на крыше — лондонские такси. Один за другим они подкатывали к очереди, возникшей у ворот. Шоферы, не вылезая из машин, ловко принимали и укладывали рядом с собой чемоданы, прихватывая их ремнем, и, усадив пассажиров, отъезжали. Дождавшись своей очереди, Антон влез в такси и назвал рекомендованный ему еще в Москве отель «Уэст-палас», расположенный где-то рядом с полпредством.

По обе стороны улицы тянулись узкие двух-трехэтажные дома, однообразные и скучные. Из первой улицы такси попало в другую, потом в третью, четвертую, но дома оставались прежними. Потом дома стали выше, но опять походили один на другой, как близнецы. По тротуарам тесно, почти прижимаясь друг к другу, двигались черные мокрые зонтики, а по мостовой бежали юркие машины и катились двухэтажные красные автобусы, похожие на маленькие домики на колесах. Когда машины и автобусы стали создавать большие заторы на перекрестках, Антон понял, что такси достигло центра Лондона. Точно подтверждая его догадку, из серой занавеси тумана проступил силуэт высокого столба, увенчанного чугунной фигурой человека. Антон понял, что перед ним известная колонна Нельсона и, следовательно, они достигли Трафальгарской площади. Вся площадь была запружена раскрытыми черными зонтами, и к ним — Антону показалось, именно к этим зонтикам, — с высокого постамента мраморной колонны обращался — тоже из-под зонтика — оратор. Антон не слышал, о чем оратор говорил, но хорошо видел, как он, словно угрожая кому-то, вскидывал руку, поневоле высовывая ее из-под зонтика. Площадь, следуя его призыву или примеру, тоже угрожающе вскидывала из-под зонтиков сотни сжатых кулаков.

— Что там такое?

Шофер вытер ладонью запотевшее ветровое стекло, словно без этого не мог разглядеть, что происходит на площади, и, повернув голову вполоборота к пассажиру, бесстрастно ответил:

— Митинг.

— Митинг под дождем?

— В это время года у нас редкий день без дождя, — пояснил шофер.

— А что за митинг?

Шофер снова потер ладонью стекло, внимательно посмотрел на скопление зонтиков вокруг колонны Нельсона и сказал с прежним бесстрастием:

— Митинг в защиту Чехословакии.

Хотя Антон великолепно расслышал шофера, сказанное было столь неожиданно, что он не поверил и, потянувшись к отделявшей его от шофера перегородке, раздвинул пошире ее стеклянные створки.

— Что вы сказали? В защиту кого они выступают?

— В защиту Чехословакии, — повторил шофер и, кивнув в сторону площади, добавил: — Это уже третий митинг за три дня. Как только стало известно, о чем договорился наш премьер-министр с Гитлером, лондонцы целыми днями толпятся на Трафальгарской площади или двигаются из конца в конец Уайтхолла, где находятся министерства, — через центр просто проехать невозможно. Лучше бы свернуть нам раньше и выбраться на Оксфорд-стрит. Правда, это дальше и дороже, но тут мы потеряем больше времени.

Зажатое со всех сторон машинами и автобусами такси могло медленно двигаться только в одном потоке с ними. На Трафальгарской площади оно прочно застряло среди других машин как раз напротив большого серого здания Национальной галереи, и теперь Антон мог хорошо видеть расположенную ниже мостовой площадь с бассейном и фонтанами посредине. Площадь походила на огромную чашу, до краев заполненную зонтами, и все же из соседних улиц продолжали вливаться новые и новые людские потоки. Среди черных мокрых зонтиков белели полотнища плакатов, и красные буквы на них, как струйки крови, стекали под дождем. С трудом разобрал Антон, что написано на плакатах: «Долой позорную сделку!», «Чехословакия должна жить!», «Остановить Гитлера — значит остановить войну!» Несколько плакатов требовали: «Чемберлен должен уйти», а два или три прямо повелевали: «Чемберлен, уходи!»

Хотя дождь продолжал моросить, а небо оставалось по-прежнему сумрачным, Антону показалось, что вдруг стало светлее, будто сквозь тучи проглянуло солнце. Посматривая на Трафальгарскую площадь, он вспомнил холодную ночь в Берхтесгадене, ослепительно сверкающий коридор, по которому они шли с Хэмпсоном, угрюмо обещавшим, что «Англия еще скажет свое слово». И — удивительное дело! — Лондон, вначале подавивший Антона своим холодным, мрачным унынием, теперь пробуждал в нем теплое чувство.

Наконец такси миновало узкий проезд у Национальной галереи, свернуло направо и выбралось на широкую улицу с богатыми магазинами и красивыми домами — Пиккадилли. Сначала слева, потом справа потянулись большие, залитые дождем и еще совсем зеленые парки с просторными лужайками и асфальтовыми дорожками. У входа в парки стояли памятники: невероятного размера женщины восседали в огромных креслах, гигантского вида мужчины красовались на могучих чугунных конях.

Отель «Уэст-палас» втиснулся в ряд невзрачных домов на маленькой улице, выходившей к парку, и хозяева считали, что это обстоятельство дает им право драть за тесные и в общем-то дрянные номера втридорога.

Едва устроившись в отеле, Антон приобрел в вестибюле, где продавалась разная необходимая мелочь, зонтик — без него в Лондоне нельзя даже выйти — и отправился в полпредство. Он без труда отыскал «частную», закрытую массивными решетчатыми воротами улицу, на которой находилось полпредство, прошел мимо особняков с завешенными окнами, нашел «особенно несчастный», по английским суевериям, дом № 13 и, поднявшись по каменным ступенькам к тяжелой, темной двери, позвонил. Дверь открылась, и он вновь ступил на «советскую землю».

Хорошо одетые молодые люди, встретившие Антона в большом сумрачном вестибюле, спросили, что ему надо и кто он такой, и тут же стали трясти руки: его давно ждали, за него беспокоились, хотя встретить в порту не догадались. Один из них позвонил кому-то и сказал почти торжествующе:

— Карзанов явился!

Антон не слышал, что отвечали, но видел, с какой готовностью парень, державший трубку возле уха, кивал головой, приговаривая:

— Оки-док, оки-док — хорошо, хорошо.

Затем двое молодых людей провели Антона в просторный и еще более сумрачный зал с антресолями на уровне второго этажа.

— В том углу — полпред, — сказал один из сопровождающих, — но сейчас он в Женеве, а в этом углу — советник, в том — первый секретарь и в том — первый секретарь, а там — зал приемов с зимним садом, а там…

Они подвели его к высокой двери в углу.

— А тут Андрей Петрович Краевский, советник, сейчас он за главного.

Антон положил ладонь на большую бронзовую ручку и нажал. Человек, сидевший за столом, разговаривал по телефону, и Антон невольно подался назад. Тот, однако, увидел его и, не прерывая разговора, жестом поманил к себе, подал через стол большую руку и показал на стул, стоявший у стола. Андрей Петрович был широкоплеч и широколиц, моложав, хотя не молод, его темные, поредевшие и сильно отступившие на висках волосы уже посыпал иней седины, и крупный рот при разговоре и улыбках сверкал золотыми подковками. Опустив трубку на рычажок, Андрей Петрович поставил локти на стол и, положив длиннопалые кисти одна на другую, оперся на них подбородком.

— Долго вы, однако, добирались до Лондона, — сказал он скорее с недоумением, чем с упреком. — Что случилось?

— Меня задержали в Берлине.

— Зачем?

— Сначала из-за сборища в Нюрнберге, потом из-за поездки Чемберлена к Гитлеру. Двинский — это советник полпредства в Берлине — хотел, чтобы я помог моим друзьям, работающим там, в одном деле…

— Как это они не задержали вас еще? — проговорил Андрей Петрович с усмешкой. — Ведь Чемберлен снова отправляется к Гитлеру.

— Снова отправляется к Гитлеру? — удивился Антон, забыв, что в Берхтесгадене договорились о второй встрече, хотя время и место ее не назначили. — Зачем?

— Вероятно, затем, чтобы сообщить Гитлеру, что чехословацкое правительство согласилось отдать Судетскую область Германии.

— Оно все же согласилось на это?

— Да, согласилось, — коротко и осуждающе подтвердил советник. — Согласилось, хотя мы обещали Праге помощь.

— А чехословацкий советник в Берлине, — проговорил Антон, — пришел к Двинскому, плакал и говорил, что только наша помощь может помешать этому.

— Их посланник в Лондоне тоже плакал и говорил, что надеется только на нас, а в Праге все-таки решили, как хотел Чемберлен.

— А как же французы? — спросил Антон. — Неужели они тоже не сопротивлялись?

— Сопротивлялись, да еще как, — ответил Андрей Петрович с издевательской ухмылкой. — Когда Чемберлен, как рассказывали нашим друзьям свидетели, сказал приглашенным в Лондон Даладье и Боннэ, что он принял требования Гитлера, французский премьер чуть было не выдернул последние волосы на своей и без того почти лысой голове. «Франция будет воевать на стороне Чехословакии! — воскликнул он. — Франция будет драться!» Тогда Чемберлен сказал французам, что им придется драться одним, без Англии, и Даладье застонал: «Но мы же связаны с Чехословакией договором!» Не без ехидства Чемберлен напомнил, что Франция связана договором и с Россией: не собирается же она воевать и за Россию? Французы капитулировали, хотя Даладье не упустил случая снова дернуть себя за редкие волосы и с пафосом воскликнуть, что история осудит их.

— А эти митинги и демонстрации в Лондоне не остановят его? — с надеждой спросил Антон. — Я видел митинг на Трафальгарской площади…

— Не думаю, — перебил его Андрей Петрович. — Митинги и демонстрации редко оказывают на здешнее правительство влияние. Чемберлена осуждают за сговор с Гитлером не только на митингах, которые проводят рабочие организации, но и в парламентских кругах, а он ведет себя, как ловкий делец, сумевший заключить большую и выгодную сделку.

— Почему?

— Да потому, что сделку одобряют те, кто сделал его премьер-министром.

— «Кливденская клика»? — предположил Антон, вспомнив разговор с Фоксом и Чэдуиком в поезде по пути в Мюнхен.

— Не только она, — сказал Андрей Петрович. — «Кливденская клика» — часть той богатой и влиятельной верхушки, которая фактически правит страной, хотя и находится за кулисами.

— Неужели эта верхушка так умело прячется, что о ней никто ничего не знает?

— Ну, это преувеличение, — возразил Андрей Петрович. — О ней многое известно, хотя, конечно, не все, и вам, в частности, придется вместе с Грачом, Звонченковым и Горемыкиным заниматься ею.

— Этой верхушкой?

— Да, ею тоже. Нельзя понять политику правительства — а это наша первая обязанность, — не узнав, чего хочет эта верхушка.

— А как это узнаешь, если она прячется?

— Законный вопрос, — одобрительно произнес Андрей Петрович, сверкнув золотом зубов, и стал рассказывать, что для этого нужно изучать страну, ее экономику, политическую жизнь, партии, заводить знакомства во всех слоях общества, много читать, много встречаться, разговаривать.

Антон внимательно слушал, изредка наклоняя голову. В Москве он просмотрел несколько толстых папок — их называли «досье» — с вырезками из газет, копиями сообщений и длинными докладами на папиросной бумаге, в которых содержалась масса отрывочных, часто мелких и противоречивых сведений. Требовалось время, чтобы разобраться в них и как-то классифицировать. Времени у Антона не было, и руководитель отдела, понимая его затруднение, великодушно разрешил: «Ладно, поедете в Англию, на месте быстрее разберетесь, что к чему».

— А главная наша задача, — заключил Андрей Петрович, — искать друзей, делать друзей, пестовать дружбу.

— Делать друзей?

— Да, да, делать друзей, — повторил Андрей Петрович. — Общаться с людьми, помогать им понять наши стремления, находить соприкосновение интересов, убеждать содействовать достижению общей цели. Цель эта, как вам, наверное, говорили уже не раз, — мир. Она понятна каждому и дорога каждому. Ведь так?

— Так, — согласился Антон.

— Вы как сходитесь с людьми, — спросил его Андрей Петрович, — трудно или легко?

— Это зависит от людей. Иногда трудно, иногда легко.

— Ну с англичанами будет трудно, — сказал Андрей Петрович. — Они сдержанны в общении друг с другом, а с иностранцами особенно. В личные дела других не лезут, в свои не пускают. Порою с ними почти невозможно заговорить: сидят часами в купе поезда, стиснув губы или делая вид, что читают, и сосед не осмеливается даже слово сказать. Могут промолчать так несколько часов подряд, и никто не чувствует неудобства.

— Странный народ.

— Во всяком случае, непохожий на нас.

— В Берхтесгадене один англичанин пытался познакомить меня с нравами и характером своих соотечественников, — сказал Антон.

— Кто это?

Андрей Петрович с явным удовлетворением отметил, что этим англичанином оказался известный журналист и член парламента Барнетт, и благосклонно улыбнулся, узнав, что тот пригласил Антона заглядывать в его оффис, когда появится в Лондоне.

Несколько смущенно, чтобы не показаться хвастливым, Антон рассказал, что там же, в Германии, он познакомился с Эриком Фоксом, который, прощаясь с Антоном в поезде перед выходом на берлинском вокзале после поездки в Берхтесгаден, дал свою визитную карточку и приглашал заходить к нему в любое время.

— И это очень хорошо, — одобрил Андрей Петрович, взглянув на Антона с веселым интересом. — Обязательно встречайтесь с ним, беседуйте, пригласите пообедать — на это дело дадим вам деньжонок. Человек он, безусловно, информированный, хотя иногда просто диву даешься, откуда и как добывает свои сведения о том, что делается за правительственными кулисами.

За спиной Антона кто-то снова открыл дверь — ее уже открывали дважды, заглядывая в комнату и недовольно вздыхая, — и Андрей Петрович снова проговорил: «Сейчас, сейчас». Антон поднялся. Пожимая его руку, Андрей Петрович спросил, как он устроился. Антон ответил, что, в общем, ничего, но отель, который рекомендовали ему еще в Москве, оказался не только дорогим, но и дрянным. Андрей Петрович поспешил заверить, что отели в Лондоне все дороги и почти все дрянные, и посоветовал пока оставаться в «Уэст-паласе».

— Сейчас мы не можем дать вам время на поиски жилья, — сказал он. — На это потребуется не меньше месяца, а нам нужен работник сразу же. Людей у нас мало, очень мало…

— Я готов приступить к работе хоть сейчас.

— Сейчас не надо, а завтра приходите.

С помощью тех же молодых людей, которые встретили его в вестибюле, Антон нашел комнату, где работали Звонченков и Горемыкин. Одетый и остриженный по английской моде, Звонченков был и по-английски худ, и его впалый живот обтягивал утепленный жилет. Он вяло пожал руку Антона, назвав себя невнятной скороговоркой, и пожалел, что не может представить ему Горемыкина, еще не вернувшегося с какого-то не то приема, не то обеда. Антон сказал, что знает Мишку Горемыкина по университету, вызвав на худом и бледном лице Звонченкова явное недовольство: тот не одобрял ни панибратства («Мишка») среди дипломатов, ни личной близости. Стараясь не растрачивать драгоценное время на пустяки и ненужные разговоры, Звонченков показал Антону на стол в простенке, за которым ему предстояло работать, и деловито посоветовал сегодня не утруждать себя, а посмотреть Лондон. Не дожидаясь ответа Антона, он вернулся за свой стол у высокого окна, выходившего в маленький, но густой сад соседнего дома.

В вестибюле Антона остановил дуркипер — привратник — Краюхин.

— Вы Карзанов? — спросил он и, услышав подтверждение, достал из ящика стола несколько конвертов, перетянутых резинкой. — Тут вам почта. Доставлена из Москвы…

Антон обрадовался и заволновался: наконец-то вести от тех, кто остался дома, кто был близок и дорог ему. Он ждал эти письма в Берлине, думал и мечтал о них по пути из Германии в Лондон, а они уже поджидали его в ящике большого черного стола в просторной и сумрачной прихожей лондонского полпредства. На конвертах с надписью «Лондон. А. В. Карзанову» («Почти как у Ваньки Жукова — «на деревню дедушке», — подумал, усмехаясь, Антон) не было ни марок, ни почтовых штемпелей: их доставила дипломатическая почта, и Антон засунул всю пачку поглубже во внутренний карман пиджака — ближе к сердцу и надежнее!

Глава двадцать вторая

Вместо поездки по Лондону Антон поспешил в отель: ему хотелось поскорее прочитать письма. Рассматривая дорогой конверты, он по почерку определил, что два письма от Кати, одно от брата Петра и одно от Ефима Цуканова.

В его комнате в отеле было уже темно: окно глядело в какую-то бурую стену, и Антон включил свет, прежде чем открыть письма Кати. Первое она написала через пять дней после его отъезда, второе — через две недели. Он с волнением разгладил линованные листочки почтовой бумаги, всматриваясь в строчки, написанные четким почерком с немного заваливающимися влево буквами.

«Дорогой Антон! — писала Катя. — Может быть, тебе покажется странным, но все эти дни я не могу найти себе места, потому что меня мучит сознание большой ошибки, которую я совершила. Я поняла это еще там, на платформе Белорусского вокзала, когда смотрела, как поезд увозит тебя и ты, схватившись за поручни, наклонился вперед, чтобы видеть меня. Ты даже не представляешь, как хотелось мне в ту минуту догнать поезд, вскочить в вагон и остаться с тобой. Конечно, я понимала, что это уже невозможно, и, может быть, поэтому горечь была еще сильнее. Я была так зла на себя и на папу, что, вернувшись поздно вечером на дачу, накричала на него — он ждал меня, встречая все московские поезда, — и расплакалась. Папа утешал меня, и ругал, и говорил, что я единственная его опора, без которой он не может ни работать, ни жить, и мне опять стало жалко его, и я снова начала думать, что это, наверно, удел женщин — отказываться от своего счастья во имя счастья или спокойствия других, близких им людей.

На другой день к нам приехал Игорь и стал уговаривать папу поехать с нашей делегацией в Женеву. Папа сказал, что не может оставить университет — ведь он читает студентам курс лекций, а Игорь ответил, что «чиф» — ты знаешь, он так называет своего начальника, — договорится с деканом Быстровским о временном отпуске, а с Щавелевым — о включении профессора Дубравина в состав советской делегации в качестве эксперта. Папа продолжал отказываться и, наверно, настоял бы на своем, если бы не Юлия. Она убедила папу, что появление его имени в газетах заставит этого выскочку Быстровского, взявшего за моду подтрунивать над ним, прикусить язык. К тому же, говорила она, ей стыдно появляться в своих жалких московских платьях среди подруг, которые ходят во всем «заграничном» не хуже самых настоящих иностранок. Когда я сказала, что они толкают папу на такое же отступничество от науки, в каком он сам обвинил Антона Карзанова, то Игорь и Юлия навалились на меня: Карзанов совсем бросил историю и фактически переменил профессию, тогда как Георгий Матвеевич лишь на короткое время отрывается от науки, чтобы поделиться своими знаниями с дипломатами, как он делится со студентами.

А через два дня папа был у Щавелева и вернулся домой почему-то мрачный и подавленный. На вопрос Юлии, как принял его Щавелев, ответил: «Хорошо. Мы же когда-то воевали вместе, а потом учились вместе в Институте красной профессуры, только его взяли со второго курса и послали на партийную работу в Нижний, а мне позволили окончить институт и остаться в Москве». На другой вопрос Юлии, поедет ли он за границу, папа ответил: «Я не пророк». Юлия надулась и до вечера не разговаривала ни с папой, ни со мной.

Когда я спросила его, отчего он такой невеселый, папа ответил, что дела, как рассказал ему Щавелев, очень невеселы, что обстановка ухудшается с каждым днем и что мы делаем поистине колоссальные усилия, чтобы не оказаться втянутыми в войну на Востоке и на Западе одновременно. «И Щавелев говорит, — сказал он, — что в такое время никто не может стоять в стороне и спокойно заниматься своими привычными делами, когда его знания и помощь нужны стране». Он не сказал, что согласился поехать в Женеву, но я поняла, что он сдался. А если это так, то как может он осуждать тебя за твое согласие работать за границей? И я надеюсь, что он скоро изменит свое мнение о тебе и не будет мешать нам с таким упрямством.

Не обижайся, пожалуйста, но до сих пор я не знала, что мне будет так не хватать тебя. Ты нечасто бывал у нас, и встречались мы с тобой тоже нечасто, но я всегда знала, чувствовала, что ты где-то рядом, недалеко, что через день или два ты придешь, позвонишь, и мы встретимся под «нашими часами» на углу Арбата. А теперь ты кажешься так далеко-далеко, что просто даже невозможно представить, как далеко. Между нами не только большое расстояние, но и границы, и они кажутся мне крепкими, как строили в старину, стенами, одна выше другой, и без ворот, без дверей. А я стою перед этой грядой стен и чувствую себя такой беспомощной и жалкой, что хочется плакать. Пиши! Пожалуйста, пиши! Мне так хочется говорить с тобой.

Твоя Катя».

Второе письмо было короче:

«Дорогой Антон! Что случилось с тобой: две недели ни одной весточки, ни одного слова. Я понимаю, что Лондон не Ленинград, откуда письма приходят на другой день, и Игорь объяснил мне, что письма к нашим людям за границей, как и их письма домой, доставляются дипкурьерами, которые ездят не каждый день. Но все же за эти две недели — это тоже сказал Игорь — из Лондона прибыли две почты, с которыми было доставлено несколько десятков писем от наших «лондонцев» родителям и родственникам в Москве. Только от тебя ничего не было, и я опять спрашиваю: что случилось?

Я по-прежнему страшно скучаю по тебе, иногда просто реветь хочется, а послезавтра, наверно, будет еще хуже: уезжает и папа. Его включили в нашу делегацию, и это опубликовано в газете. Игорь и Юлия торжествуют. Игорь говорит, что он открыл папе дорогу к политической карьере, а Юлия целыми днями составляет списки, что купить в Женеве. Игорь, конечно, едет туда же со своим «чифом», который будто бы разработал какой-то невероятно хитрый план, и этот план, по словам Игоря, выведет нас в Европу, как главную силу. Папа написал для «чифа» речь, которую тот должен произнести в каком-то комитете в Женеве, но «чиф» забраковал ее как недостаточно твердую и смелую, папа уже жалеет, что согласился поехать и взялся не за свое дело. Мне тоже не хочется, чтобы он работал с человеком, от которого, как говорит папа, «попахивает авантюризмом». Игорь говорит, что папа ошибается, что «чиф» просто смелый человек, готовый взять быка за рога, а это пугает робких и нерешительных людей.

После отъезда папы я буду совсем одна, и как бы я хотела, чтобы ты оказался здесь. Хотя бы на день, хотя бы на час. Я знаю, что не можешь ты оказаться в Москве, но все равно хочу. Пиши! Прошу тебя, пиши!..

Твоя Катя».

Антон озадаченно уставился в последнюю страницу письма: оно многого не объясняло. Прежде всего было непонятно, почему Игорь, знавший, что Антона задержали в Берлине, не сказал об этом Кате? Забыл или намеренно умолчал? Не хотел, чтобы она послала с ним письмо Антону? Избегал тревожить ее или надеялся вызвать раздражение против человека, который так быстро забыл о ней? И чего он добивается от Георгия Матвеевича, вовлекая его в дела Курнацкого? Расположить профессора к себе? Угодить Курнацкому, дав ему в консультанты человека, действительно знающего международные дела? Но чего он хочет для себя? Чего? Нельзя сказать, что Игорь Ватуев ставил личные интересы выше интересов дела, но все же при всяком удобном случае он ухитрялся заработать что-то и для себя, «прибавить процентик, — как он говорил, — к своему моральному и общественному капиталу». И тут, конечно, не обошлось без этого «процентика».

Хотя Катя не назвала фамилии Курнацкого, прозрачность ее намеков встревожила Антона: любопытные и болтливые могли, заглянув в письмо, рассказать Курнацкому, что думает о нем профессор-эксперт.

Письмо Петра начиналось в том «деревенском стиле», к которому в семье Карзановых все были приучены с детства:

«Здравствуй, брат мой Антон! Спешу сообщить тебе, что я жив и здоров, чего и тебе желаю. Отец и мать, как мне пишут из дома, тоже живы и здоровы, а также Алешка и Васятка живы и здоровы. Жив и здоров и крестный Аким Макарович, который все еще сердит, что ты не мог «расплантовать» ему достаточно ясно насчет войны — будет она, проклятая, скоро или не будет.

Спешу сообщить также, что Якова Гурьева, про которого ты говорил, я нашел и заставил тут же, при мне, написать домой, и он уже получил ответ: родители его страшно горюют по Семену. Недавно вещички его получили и заново сына оплакали. Велели Якову поклониться тебе за то, что не забыл их просьбу, и мне за то, что приказал Якову писать домой.

Жизнь моя армейская течет помаленечку, и больших перемен пока нет, но они ожидаются каждый день. То, о чем говорил Тербунин в поезде — помнишь? — подтвердилось. На своем участке мы за одну неделю обнаружили двойное увеличение как в людях, так и в технике. На той стороне целыми днями барражируют самолеты — и не только одиночки, которые наблюдают за нашей границей, но и звеньями. Видимо, готовятся перехватить наших, если они, направляясь в Чехословакию, вторгнутся в их воздушное пространство. Расчеты на то, что те, о которых говорил Тербунин, будут действовать вместе с нами, уже не принимаются в соображение. Приходится исходить из новой обстановки. То, что ты говорил о возможном нажиме и возможном союзе, не оправдывается: идут военные приготовления против нас. Полковники, на которых кто-то возлагал надежды, предпочли избрать своими союзниками врага: вероятно, они не думают, что союз с Гитлером означает конец для их страны. Тут кто-то просчитался, и мы оказались в неважном положении. Ну что ж, мы не отчаиваемся: как говорят, бог не выдаст — свинья не съест.

Тербунин посылает тебе привет и надеется, что, ознакомившись с обстановкой в Европе, ты разберешься в том, что происходит, и на обратном пути расскажешь нам. (Только дай знать, когда будешь проезжать через наши места, — об остальном мы позаботимся.) Ему дали «шпалу», и он страшно возгордился и показывает эту «шпалу» как доказательство того, что все в мире подвержено переменам: лишь недавно его ругали за стремление рисовать все черными красками и видеть врага там, где возможен союзник, теперь хвалят за то, что он правильно предсказал поведение соседей. «Великие события, — говорит он, — отражаются в судьбах самых скромных людей, как солнце в капле воды, но с той разницей, что судьба капли остается прежней, а судьба человека меняется самым неожиданным образом».

Хотелось бы поговорить по душам, и есть о чем поговорить, в письме всего не напишешь, хоть ты и заверил меня, что в чужие руки мои письма не попадут. Пиши, буду ждать с нетерпением. Если переписываешься со своей Катей — привет ей от меня. Буду в Москве — постараюсь посмотреть на нее хотя бы издали, а если удастся, то и поговорить. Самому мне пока ничего не улыбается. Кругом — лес, птица, зверье, и когда встречаем девушку на лесной или проселочной дороге, то смотрим на нее такими глазами, будто перед нами чудо. Вот какие дела.

Ну, пока! Петр».

И над письмом брата Антон поразмышлял немного, стараясь вникнуть и правильно понять его намеки. Теперь уже было бесспорно, что варшавские полковники выбрали союз с Гитлером и, судя по письму Петра, приготовились даже дать отпор, если мы двинем свои вооруженные силы на помощь Чехословакии. Теперь нам пришлось бы воевать не только с Германией, но и с Польшей, а это серьезно осложняло положение.

Письмо Ефима Цуканова заинтересовало, даже заинтриговало с самого начала:

«Антон, дружище, сведущие люди сказали мне, что есть возможность послать тебе письмо закрытым путем, и я, разумеется, не мог не воспользоваться этой возможностью, убедившись сначала, что оно не попадет в руки одного нашего общего друга. Теперь по порядку.

В моей судьбе произошла резкая перемена. Через два дня после твоего отъезда меня вызвали из района, где я занимался уборкой, и направили в горком, а в горкоме сказали, что пришло время и мне надеть военную форму. Я, конечно, честно объяснил им, что в военном деле ничего не смыслю и не чувствую призвания к ратным подвигам, а они говорят: во-первых, кое-что в военном деле ты смыслишь или, по крайней мере, должен смыслить, ты же прошел допризывную подготовку; во-вторых, научишься смыслить в нужном объеме и, в-третьих, пойдешь на политработу, а это дело тебе известно. Когда эти доводы не подействовали, меня пригласили повыше и там объяснили, что «мирная передышка», которую нам дал мировой империализм, подходит, по мнению партии, к концу и что военное дело вновь становится одним из самых важных и партия хочет послать в Вооруженные Силы надежных, грамотных и проверенных на практической работе коммунистов. Против таких доводов, сам понимаешь, не возразишь, и я не возражал. Сказал, правда, что моим друзьям доверили заниматься дипломатией, то есть заботиться о мире, а меня почему-то нацеливают на войну, хотя я по натуре очень мирный человек, и мне опять разъяснили, что успех заботы моих друзей о мире в значительной мере зависит от силы и готовности наших Вооруженных Сил, и тут я тоже не мог ничего возразить.

После того как меня переодели, дали должность и даже звание, нас собрали, чтобы просветить относительно нынешней международной и военной обстановки, и перед нами выступило несколько видных и знающих свое дело ораторов. Среди них оказался и известный тебе начальник нашего общего друга. Его выступление заслуживает особого внимания. Во-первых, наш комкор — не думай, что он командует корпусом, в его распоряжении лишь большой стол с несколькими телефонами, — представляя его нам, назвал выдающимся деятелем советской дипломатии, имя которого заслуженно пользуется известностью далеко за пределами нашей страны. (Так ли это — тебе легче судить.) Во-вторых, «выдающийся деятель» начал свою речь с восхваления нашего комкора, военная слава которого будто бы гремела в те героические времена, когда мы, несчастные, ходили пешком под стол. В-третьих, он сказал, что, хотя занимается дипломатией, и не без успеха, о чем свидетельствуют частые упоминания его имени в иностранной прессе — он, как и его верный помощник, не страдает, кажется, избытком скромности, — все же не может не признать, что решающее слово в международных делах принадлежало и принадлежит силе, которая, перефразируя известное выражение Маркса, является «повивальной бабкой истории». Сделав несколько комплиментов в адрес нашей армии и даже в наш адрес: «Вы — это костяк армии, ее хребет, ее ум, ее воля», — он сказал, что мы «должны быть готовы понести на своих штыках свободу народам Европы не только от фашизма, но и от капитализма вообще. Пришло время выполнить нашу историческую революционную миссию, которая началась с Великой Октябрьской революции в России и которую мы вынуждены были отложить на время потому, что были слабы. Когда говорят, что «мирная передышка» кончается, то она кончается не только для нас, но и для мирового капитализма. Мы идем навстречу буре, которая сметет с мировой сцены все реакционные силы, все отжившие и выходящие в тираж классы, и на освобожденной, очищенной вихрем всенародного гнева земле утвердится на все грядущие века мир свободы, равенства и братства».

Хотя, как ты знаешь, я не люблю красивых фраз, кем бы они ни произносились, я был очарован тем, что сказал «выдающийся деятель», и, когда оратор сходил с трибуны, я вместе со всеми аплодировал ему и готов был броситься к сцене, чтобы приветствовать его. Но мой сосед — пожилой, усталый и чем-то недовольный полковой комиссар — остановил меня: «Куда ты?» — «Пожать руку оратору, — ответил я. — Очень уж здорово говорит». — «А ты вдумался в то, что он говорит?» — «А чего тут вдумываться? Здорово сказано!» — «Здорово-то здорово, — сказал комиссар, — да неверно». — «Что неверно?» — «Да все неверно, — ответил комиссар. — Потому что все отдает левацкой фразой и повторяет почти слово в слово то, что требовали меньшевики вместе с Троцким на ранней стадии нашей революции. И хотя они мнили себя стр-рашными р-р-революционерами, на самом деле помогали мировой буржуазии объединиться против молодой Советской республики». Должен признаться, что после этого я онемел и, конечно, уже не только не рвался к сцене, но и постарался не оказаться на пути оратора, когда он, покидая зал, пожимал руки всем, кто стоял поблизости.

А когда мы спускались по лестнице, комиссар сказал мне, что запомнил оратора еще с питерских времен — он и тогда выступал так же красиво и говорил, что пламя революции должно перерасти в огненную бурю, которая испепелит мир капитала. Он не согласился с Лениным, добивавшимся для измученной страны мирной передышки почти любой ценой, и упрямо отстаивал свою позицию, выступая то на одном, то на другом митинге, за что и был исключен из партии.

Случайно встретив на другой день нашего друга, я спросил, правда ли, что его начальник был исключен из партии за то, что выступал против Ленина, и он сказал, что правда, добавив, однако, не без гордости, что в партию его приняли вновь с личного согласия Ленина. Друг сказал также, что прошлое его начальника могут ворошить только злопыхатели или люди, обиженные им. Я, как ты понимаешь, не злопыхатель и не обижен им и все же счел нужным написать тебе об этом: может быть, пригодится, ведь тебе придется встречаться с ним, если уже не встречался.

Будет время — напиши, как выглядит вблизи капиталистическое окружение, о котором ныне так много говорят. Так ли страшен черт, как его малюют? И что такое борьба за мир, о которой все твердят? Как воюют — все знают, как борются за мир — никто не имеет ясного представления. Может быть, тем, кто занимается миром постоянно, так сказать, изо дня в день, это яснее?

Вчера был в «Эрмитаже» и встретил твою Катю с нашим другом. Сказали, что возвращаются с танцевальной площадки. Конечно, я не сторонник «Домостроя» и всего такого, но все же запретил бы своей девушке таскаться по танцевальным площадкам с парнями вроде нашего друга. Неужели она не может обойтись без танцев даже тогда, когда ты за границей? Впрочем, это ваше дело, я в него вмешиваться не хочу и советов тебе не даю.

Ну, будь здоров. Пиши. Пока по московскому адресу, а если ушлют куда-нибудь в Забайкалье или на Д. В. — это не исключается, — сообщу номер полевой почты».

Это письмо заставило Антона не только задуматься, но и заволноваться: слишком много скрывалось за ним, чтобы понять все сразу. Неужели действительно «мирная передышка» кончилась и мы неотвратимо движемся навстречу большой войне? Антон мысленно одобрил то, что в армию посылают таких людей, как Ефим: он будет хорошим политическим руководителем. А вот «теорию» Курнацкого Антон не мог ни понять, ни одобрить. Антона не интересовало его прошлое — оно давнее, а люди способны меняться, но то, что он проповедовал, могло объединить и восстановить весь враждебный мир против нас. Не мог он также понять, как совмещает Курнацкий проповедь огненной бури, которая освободит мир от капиталистической скверны, со своими поисками «активной безопасности»? Одно исключало другое. А проводимые вместе, эти теории могли втянуть нас в опасное единоборство не только с нацистской Германией и ее союзниками, но и со всем остальным миром. Именно этого и добиваются, как становится очевидным, наши самые заклятые враги. И холод тяжелого и злого недоверия проник в сердце Антона. Неприязнь, которую он испытывал к Курнацкому, перерастала во вражду, и тень ее падала и на Игоря Ватуева. Впервые он почувствовал что-то похожее на недоброжелательность или даже осуждение и в отношении Кати: действительно, неужели она не может обойтись без танцев и без этого самовлюбленного хвастуна?

Не всегда вести, которых ждешь с радостным волнением, приносят радость.

Глава двадцать третья

В непогожие осенние дни сумерки приходят в Лондон рано; мутное, почти черное небо опускается на мокрые крыши, и туман, смешанный с водяной пылью, окутывает все: парки, дома, людей. Поэтому осмотр города был для Антона невозможен. Спустившись в вестибюль, он решил позвонить Барнетту, чтобы спросить, когда тот позволит ему заглянуть в его оффис.

— Очень сожалею, но мистера Барнетта нет, — ответил женский голос. — Боюсь, что он уже отправился за море.

— За море? За какое?

— О, вы иностранец! — воскликнула женщина, заставив Антона спохватиться: как же это он забыл, что для англичанина «за море» означает «за границу». — Он улетел в Германию, чтобы освещать завтрашнюю встречу мистера Чемберлена с мистером Гитлером.

Фокса в оффисе тоже не оказалось, хотя он никуда не уезжал. На вопрос Антона, когда редактора ждут на месте, веселый молодой голос ответил, что редактора никогда не ждут: он появляется и исчезает неожиданно, но когда его хотят видеть, то отправляются в «Кафе ройял» — там он проводит большую часть своего времени.

Антон вернулся в отель, в свою тесную, плохо освещенную комнату с большой кроватью и маленьким столиком. В ней пахло тленом и сыростью, будто повсюду были развешаны невидимые мокрые простыни, его душу стали охватывать зябкость и какое-то еще до этого незнакомое Антону чувство неуюта и одиночества. Неожиданно пришедшее уединение, о котором он мечтал в последние недели, оказалось тягостным. Вспомнив своих друзей в Берлине — Володю Пятова и Тихона Зубова, Антон позавидовал им: счастливые, они могут встретиться или даже провести вечер вместе, когда захотят! Он пожалел, что рядом нет и Елены, он теперь не подойдет к двери соседнего номера и не постучит, как стучал, бывало, в «Наследном принце»: «Можно к вам?»

Внимательно и невесело осмотрел Антон свое неуютное жилище. В черном зеве камина виднелась встроенная газовая печка, но она загорелась лишь после того, как он опустил в ее щель шиллинг. На каминной доске стоял радиоприемник, который отказывался включаться до тех пор, пока жилец не нашел к в нем щель с пометкой: «Шиллинги — сюда». Сунув в щель шиллинг, Антон стал вертеть головку волноискателя, всматриваясь в осветившуюся панель радиоприемника. «Москва», на которой остановился указатель, не прослушивалась в Лондоне, только изредка в треске атмосферных разрядов вдруг проскальзывало русское слово. Громче звучал, хотя временами и гас, «Берлин», передававший чью-то длинную и злую речь, направленную против Чехословакии. «Лондон» был близок и ясен, и голос диктора, спокойный, твердый и в то же время доверительный, казалось, доносился из соседней комнаты.

Сначала Антон, вслушиваясь в передачу, не понял ничего, но два слова: «Женева» и «Россия» — заставили его сосредоточить все свое внимание. Хотя это был конец сообщения, Антон все же понял, что в тот день в Женеве было объявлено, что Россия окажет Чехословакии, если та подвергнется вооруженному нападению, военную помощь.

Почти сразу после передачи новостей комментатор взялся объяснять слушателям «смысл последнего русского жеста». И чем больше слушал Антон, тем больше недоумевал и раздражался: стремление комментатора извратить намерения Советского правительства было очевидно. «Сенсационное заявление русского министра иностранных дел, — говорил с насмешкой в голосе комментатор, — может быть показателем готовности России оказать помощь Чехословакии в соответствии с существующим договором, но может быть просто хорошо рассчитанным, ловким маневром. Вполне вероятно, что Москве хочется заставить Прагу занять более непримиримую позицию в отношении германских требований после того, как Франция и Англия рекомендовали принять их. В нынешней обстановке, когда наметилась благоприятная возможность мирного решения сложной, отравляющей европейскую атмосферу судетской проблемы, русский шаг трудно рассматривать как конструктивный вклад в дело укрепления мира в Европе; это скорее хитрая попытка помешать четырем державам устранить ядовитое яблоко раздора, а также разжечь вражду между чехами и немцами».

Злостная предвзятость возмутила Антона: только глупец или заведомый клеветник мог приписать Москве такие вероломные замыслы. Он выключил приемник, чтобы не слышать противный, самоуверенный и иронический голос, продолжавший комментировать другие события.

Первый вечер в Лондоне был томительно тосклив, и Антон улегся в холодную и влажную постель рано: хотел, чтобы сон сократил время. Но и первое утро в Лондоне не было веселее. Хмурое, туманное, оно не осмеливалось потеснить темноту ночи до девяти часов, когда Антон уже позавтракал. (Английские отели включают завтрак в стоимость номера и ограничивают его определенными часами: либо завтракай в положенное время, либо уходи с пустым желудком.) Лишь к концу завтрака окна в дайнингрум — столовой — посинели и сквозь тусклую сетку дождя проступила близкая стена соседнего дома.

Вооружившись зонтиком, Антон покинул отель, выбрался на большую соседнюю улицу и влился в поток спешивших на работу людей. Сталкиваясь раскрытыми зонтиками, они чуть-чуть приподнимали их, быстро и бесстрастно произносили: «Сорри!» — «Извините!» — и бежали дальше. Полицейский, стоявший у массивных ворот, закрывавших вход в «частную улицу», пытливо взглянул на Антона, но не остановил его. В вестибюле теперь уже знакомого дома Антон разделся, повесил свой плащ и мокрый зонтик на вешалку в углу рядом с другими мокрыми плащами и зонтиками и зашагал через знакомый мрачный зал с антресолями к «своей» двери.

В узкой и длинной комнате было еще совсем темно, и лишь перед окном сверкала покрытая стеклом крышка стола Звонченкова, освещенная настольной лампой. Хозяин стола потянулся к лампе и направил ее свет на дверь.

— А, это вы, — сказал он, рассмотрев Антона. — Здравствуйте, здравствуйте. Раненько вы. Новички у нас обычно опаздывают. Горемыкин вот больше года работает, а никак не может привыкнуть приходить вовремя.

Антон сказал, что лег спать вчера рано, поэтому поднялся тоже рано и пришел рано.

— И хорошо, и хорошо, — одобрительно проговорил Звонченков, потирая обеими руками свой впалый живот. — И привыкайте так, привыкайте. Пораньше ложитесь, пораньше вставайте, и вы всегда будете вовремя на работе, всегда в хорошем состоянии.

На столе, отведенном Антону, стояли лампа, чернильный прибор, под стеклом лежал уже пожелтевший листок с датами и часами встреч и приемов, которые предстояли в тот давний, хотя и не помеченный месяц бывшему владельцу стола. Пробежав листок глазами, Антон вслух подивился загруженности календаря своего предшественника.

— Нам всем приходится частенько бывать на приемах и встречах, — отозвался Звонченков. — Поэтому и надо начинать работу рано, чтобы успеть сделать необходимое.

Дверь распахнулась, и Антон, обернувшись, увидел Горемыкина: тот стоял на пороге, щурясь от света лампы, направленной на него Звонченковым.

— Ну, убери, убери, — сказал Горемыкин добродушно. — Ослепишь.

Он вошел в комнату и направился сразу к столу Антона.

— Ты уже здесь? И, наверно, уже выслушал все мудрые рассуждения о пользе раннего вставания и прихода на работу вовремя?

Горемыкин пожал Антону руку, сказал, что очень рад его приезду в Лондон и тому, что они будут работать вместе. Потом с той же дружеской улыбкой подошел к Звонченкову и пожал ему руку, склонясь с подчеркнутой, хотя и иронической почтительностью. Он включил свою лампу, но сел не на стул, а на край стола.

— Был вчера в кино, видел опять Вивьен Ли и Оливье, — проговорил он, не обращаясь ни к кому. — До чего же чудесная пара! Особенно она. Редко талант соединяется с такой красотой. И какой талант!..

Миловидная черноглазая женщина принесла газеты и положила на стол Звонченкова. Взяв себе несколько газет, которые он считал «солидными», Звонченков перебросил несколько других на стол Горемыкина, а остальные отдал новичку. Антона покоробило, что ему достались полубульварные листки, которые в Москве оценивались так низко, что их даже не выписывали. Первые страницы были заняты крикливыми, крупно напечатанными сообщениями о предстоящем в это утро отъезде премьер-министра в Германию. Ему восторженно желали доброго пути и успеха в великой миссии миротворчества. Но газеты даже не упоминали о том, что Советское правительство объявило о своей готовности оказать Чехословакии помощь, и Антон, подойдя к столу Звонченкова, возмущенно сказал, что английская печать, видимо, побоялась хотя бы информировать об этом своих читателей.

— Ну, это не совсем так, — спокойно возразил Звонченков. — В солидных газетах рассказано о выступлении нашего наркома в Женеве, хотя, конечно, по-своему. Кое-кому в Лондоне хочется видеть в каждом шаге Москвы злой умысел, и они находят его, а если не находят, то выдумывают.

За время пребывания в Англии Звонченков научился относиться с должным равнодушием к тому, что писалось или говорилось здесь о его стране, и переживания новичков, возмущавшихся недомолвками, передержками, непониманием или заведомым извращением советской политики в английской печати, воспринимались им как «дипломатическая инфантильность». Посоветовав Антону продолжать заниматься своим делом, он вновь углубился в газеты.

Через некоторое время их пригласили к Андрею Петровичу, и Антон, не поняв, относится ли это приглашение и к нему, спросил об этом Звонченкова.

— Конечно, — ответил тот. — Обычное совещание с участием всего дипсостава.

Участники совещания, торопливо докуривая — в кабинете советника курить не разрешалось, — еще толпились перед его дверью, и Горемыкин воспользовался этим, чтобы познакомить Антона с ними. Пышноусого, но совсем лысого мужчину с живыми, насмешливыми глазами, назвавшегося Ракитинским, Горемыкин представил как «великого шахматиста в масштабе полпредства и знатока закулисных дел тори», как «человека, вхожего в круги негласной оппозиции в консервативной партии». Худого, нервного, маленького Сомова, подавшего Антону руку с недоверчивой улыбкой, он назвал «человеком, который больше времени проводит в Транспорт-хаузе, чем в полпредстве». Затем Горемыкин подвел Антона к высокому, стройному молодому человеку, стоявшему немного, в сторонке и следившему за всеми внимательными строгими глазами.

— А это главный представитель Советских Вооруженных Сил в Англии, — с иронической торжественностью проговорил Горемыкин.

Молодой человек укоризненно взглянул на Горемыкина и, пожав Антону руку, назвал себя:

— Александр Ковтун. Помощник военного атташе.

— Но поскольку военного атташе нет, — поспешил уточнить Горемыкин, — Олесь главный…

Ковтун только пожал плечами и жестом пригласил Антона пройти к двери, в которую уже устремились приглашенные на совещание сотрудники посольства.

Андрей Петрович, сидевший за большим столом, отвечал на поклоны входящих коротким кивком, говорил то по-русски, то по-английски «Доброе утро», вероятно, даже не замечая этого. Одевался Андрей Петрович по-английски, подстригал свои темные, с проседью усы тоже по-английски. Широкие скулы да небольшие, глубоко посаженные глаза выдавали его славянское происхождение.

— Вы уже знаете, что сегодня утром Чемберлен вылетел в Кёльн, чтобы встретиться с Гитлером, — сказал советник, едва сотрудники расселись. — После двух дней переговоров с Даладье и Боннэ в Лондоне было решено заставить Чехословакию согласиться на передачу Германии Судетской области, и чехословацкое правительство, как нам сообщили из Праги, согласилось на это. По всей видимости, Чемберлен отправился к Гитлеру, чтобы информировать его об этом и зафиксировать это согласие в каком-то официальном документе. Таким образом, сделка между нынешним английским правительством и фашистским режимом Германии, возможность которой мы предполагали и даже предсказывали, вероятно, станет фактом уже сегодня, и обстановка в Европе, как, видимо, понимает каждый, коренным образом изменится. — Советник помолчал, переместил с одного места на другое толстую записную книжку, лежавшую перед ним, и оглядел внимательные и сразу помрачневшие лица слушателей. — Давайте обменяемся мнениями.

В кабинете стало еще тише, словно все затаили дыхание.

— Может быть, у кого-либо есть какие-нибудь иные сведения? — проговорил Андрей Петрович, как бы приглашая начать разговор. — Или соображения? Или мысли?

Звонченков поднял руку и, увидев одобряющий кивок советника, торопливо объявил, что совершенно согласен со всем сказанным Андреем Петровичем.

— Нынешний премьер-министр искал возможности договориться с фашистскими режимами еще тогда, когда был министром финансов, — сказал Звонченков. — Помните скандал на ужине «Клуба 1900»?

Изогнутые брови советника поднялись и изогнулись еще больше: Андрей Петрович старался припомнить, но, видимо, не смог.

— Ну помните, когда в этот клуб пригласили почти весь «высший свет» Лондона и почти всех дипломатов? — продолжал Звонченков. — И все отправились туда в предвкушении хорошего ужина и веселого вечера? И ужин был действительно хорошим, и вечер веселым, особенно когда Черчилль произнес речь, в которой так ярко и так юмористически сравнил нравы и привычки тысяча девятисотого года с нынешними. А потом вдруг поднялся Чемберлен и скрипучим, тонким голосом заговорил о том, что на Англии лежит долг искать сближения с отвергнутыми или отверженными нациями и стараться не осложнять их жизнь, потому что они вместе с Британией стоят на защите европейской цивилизации: Италия — в Африке, Германия — на востоке Европы. Это рассматривали тогда как пощечину его коллеге — министру иностранных дел Идену, который добивался сотрудничества с Францией и Советским Союзом в противовес фашистским странам.

— Ах да! Помню, помню! — проговорил Андрей Петрович с досадой, будто настойчивость Звонченкова, заставившего вспомнить то, что благодушная память покрыла илом времени, была ему неприятна.

— Ну как не вспомнить! — обрадованно проговорил Звонченков. — Ведь это подняло тогда настоящую бурю в парламенте. Помните, как разделал Чемберлена Ллойд-Джордж? «Министр финансов, — сказал он, — это наследник престола, то есть поста премьера, и недавно он примерял корону, чтобы посмотреть, годится ли она ему. Я надеюсь, что в его собственных интересах она не годится. Но он не только примерял корону, он еще угрожающе замахивался скипетром, что делают обычно слабые и трусливые монархи». И почти все депутаты разразились хохотом, заставив Чемберлена побагроветь.

— То, что нынешнее английское правительство добивается сделки с фашистскими режимами, — сказал Ракитинский, погладив пышные усы, — было ясно с первых месяцев переселения Чемберлена на Даунинг-стрит, десять. Оно только искало объекта сделки. Как только нацисты, захватив Австрию, повернулись к Чехословакии, в лондонских верхах, как мы теперь знаем, было решено, что объект для сделки появился, притом такой объект, который давал английской верхушке надежду расправиться с Советской Россией. Еще десятого мая, встретившись в доме леди Астор с американскими корреспондентами в Лондоне, Чемберлен сказал им, что в нынешнем виде Чехословакия нежизнеспособна, что она — препятствие к укреплению мира в Европе, и угрожающе добавил, что Англия не потерпит коммунизма ни в Испании, ни где-либо еще в Европе, хотя не потрудился объяснить, какая связь между Чехословакией и коммунизмом.

— Коммунизма он боится больше, чем черт ладана, — вставил Сомов.

— Открыл Америку, — насмешливо заметил Звонченков.

— Не знаю, может, я и не открою Америку, — начал Горемыкин, поднимаясь, — но мне хотелось бы рассказать, что узнал от знакомого француза. Он говорит, что во время встречи с французами Чемберлен прямо сказал Даладье и Боннэ, что для Англии и Франции лучше захват Гитлером всей Центральной Европы без войны, чем риск военного вмешательства России в дела Европы. «Если русские вмешаются, — сказал Чемберлен, — возможны два исхода: если ЭсЭсЭсЭр потерпит поражение, то мощь Гитлера настолько увеличится, что будет представлять реальную опасность для Англии и Франции; если же, наоборот, Советский Союз победит, то половина Европы станет коммунистической, и влияние и престиж Советов во всем мире и особенно в Европе возрастут в такой мере, что станут угрожать еще более важному — всему нынешнему социальному порядку».

— Словом, те, кто правит этой страной, — проговорил Андрей Петрович, показав головой на залитое дождем окно, — хотят договориться с Гитлером, чтобы обезопасить не только свои интересы, но и сохранить капиталистический строй.

— Я бы все же сделал некоторые оговорки, — сказал Ракитинский. — Не все, кто правит этой страной, разделяют это намерение. Вчера вечером я встретился в одном доме с Мэйсоном, который называет себя самым оппозиционным из всех оппозиционеров нынешнему правительству. По его словам, группа Черчилля предупредила Чемберлена перед отлетом в Годесберг, что выступит против него и потребует отставки, если он пойдет на новые уступки Гитлеру. Черчилль, утверждает Мэйсон, посоветовал Уайтхоллу сблизиться с Москвой и при этом сослался на слова Риббентропа, сказанные недавно Гитлеру: «Пока англичане не заговорили о союзе с Россией, нам их бояться нечего». Форин оффис считает совет разумным, но премьер-министр отклонил его. «Нельзя успокоить быка, — сказал он, — размахивая перед его глазами красным плащом».

— Мне не совсем понятно, действительно ли Черчилль хочет тесных отношений с нами или только разговора о них, чтобы пошантажировать Гитлера? — спросил Звонченков, коротко взглянув на Ракитинского.

— Мы знаем, кто такой Черчилль, — осторожно ответил тот, обращаясь скорее к советнику, нежели к Звонченкову. — Я упомянул о нем, чтобы показать, какие настроения сейчас у так называемой правительственной оппозиции.

Сомов, попросив слова, сказал, что обедал со знакомым из Транспорт-хауза и тот сообщил ему, что лидеры лейбористов обсуждали на днях вопрос об установлении контакта с группой Черчилля и решили информировать ее, что готовы поддержать в парламенте, если в этом будет необходимость.

— Не очень ясно, — укоризненно заметил Ракитинский. — Знакомые из Транспорт-хауза темнят, как обычно.

— Думаю, виноваты в этом не знакомые из Транспорт-хауза, — вступился за Сомова Андрей Петрович. — Лидеры лейбористов, как сказал мне Стаффорд Криппс, до сих пор не могут решить, какую позицию им занять — поддержать Чемберлена или выступить против него. Все рабочие митинги и демонстрации против сделки Чемберлена с Гитлером проходят без участия или одобрения этих лидеров.

— По крайней мере, хорошо, что они перестали запрещать их, — напомнил Сомов, — хотя всем известно, что митинги и демонстрации организуются коммунистами.

Антон с интересом прислушивался к тому, что говорилось. Он лишь смутно догадывался, кто или что скрывается за обезличенными «Даунинг-стрит», «Уайтхолл», «Форин оффис», а название «Транспорт-хауз» — Транспортный дом, упоминавшееся неоднократно, вообще ничего не говорило ему, и он шепотом спросил сидевшего рядом Сомова, что это такое.

— Это вроде Дворца труда в Москве, — тоже шепотом ответил Сомов. — Но там вместе с профсоюзами находится исполком лейбористской партии, которую профсоюзы фактически содержат.

Перед концом совещания Андрей Петрович, спросив, нет ли желающих сообщить что-нибудь еще, дополнить информацию или соображения других, и не встретив отклика, помолчал немного, потом, понизив зачем-то голос, сказал, что обстановка в Европе да и в мире вообще заметно ухудшилась, а вместе с ней осложнилось и положение Советского Союза.

— Чемберлен, как я уже говорил, отправился к Гитлеру, — продолжал советник, — и, вероятно, сегодня они оформят сделку, которая уже одобрена Францией, приветствуется Италией, Польшей, Венгрией и молчаливо принимается так называемой Малой Антантой. Эта сделка получила благословение Америки. Нам известно, что ее посол в Лондоне Джозеф Кеннеди был на днях у премьер-министра и сказал, что лично он целиком и полностью одобряет намерение договориться с германским рейхсканцлером, иронически заметив, что всегда предпочитал коричневый цвет красному.

Уже поднявшись из-за стола и тем самым заставив подняться других, Андрей Петрович посоветовал всем быть особенно внимательными и осторожными, в разговорах с англичанами неизменно подчеркивать наше стремление к сохранению мира и указывать на готовность нашего правительства оказать любую помощь жертве агрессии и любое сопротивление агрессору.

Сразу же после совещания Звонченков отправился куда-то на ланч — ранний обед. Горемыкин уехал на аэродром встречать дипкурьеров, и Антон остался в комнате один. В полдень он вышел в вестибюль и спросил у Краюхина, где обедают сотрудники посольства. Семейные, объяснил ему привратник, — дома, холостяки — где придется, руководящие дипломаты — чаще всего в Сохо, районе в самом центре Лондона, знаменитом своими иностранными ресторанами.

Антон прошел в конец «частной улицы», вышел в калитку рядом с массивными воротами и остановился перед потоком машин и автобусов. По полосатому переходу он пересек улицу и пошел вдоль нее, посматривая на вывески. Антон выбрал ресторан с задорным названием «Боевой петух».

В самом ресторане не было ничего задорного: тесный, темный вестибюль, тесный и темный зал с маленькими столиками, рассчитанными на двух человек, у дверей — пожилой официант, посмотревший на Антона уныло и вопросительно: будете, мол, обедать или посмотрите и уйдете? Антон, наверно, ушел бы, но в это время невидимый в темном зале радиоприемник донес до него голос диктора: «А сейчас слушайте репортаж о прибытии премьер-министра в Кёльн!» Антон поспешил занять место за столом, настороженно прислушиваясь к шипению и треску, которые раздавались где-то в углу. Репортер, захлебываясь не то от восторга, не то от ветра, дующего над аэродромом Ванн, под Кёльном, начал рассказывать, что там собрались видные представители Третьей империи, чтобы встретить британского премьер-министра, самолет которого уже опустился и подруливает к аэровокзалу. Рокот моторов заглушил голос, но вскоре репортер вновь с той же восторженностью сообщал слушателям, что премьер-министр, улыбаясь, вышел из самолета и его сердечно приветствует от имени германского рейсхканцлера герр Риббентроп. Мистер Чемберлен и герр Риббентроп прошли вдоль шеренги почетного караула, который впервые выстроен в честь высокого английского гостя — ни в Мюнхене, ни в Берхтесгадене ничего подобного не было, — а затем солдаты вермахта, вскидывая ноги на уровень пояса, прошли перед британским премьер-министром церемониальным маршем.

Германский рейхсканцлер приказал предоставить в распоряжение английских гостей отель на вершине горы Петерсберг. Отель «Петерсберг» знаменит тем, что летом четырнадцатого года в нем собирались виднейшие европейские деятели, чтобы установить «вечный мир». Правда, война началась ровно через месяц после того, как на горе был устроен «банкет мирной Европы», но ни отель, ни участники банкета в этом не повинны. На этот раз отелю, заливался репортер, суждено быть связанным с подлинными усилиями обеспечить Европе мир на долгое время.

В угрюмом настроении вернулся Антон в полпредство. Некоторое время спустя появился Звонченков, который почти тут же ушел к Андрею Петровичу, чтобы рассказать о чем-то, как он намекнул Антону, интересном и важном. Горемыкин, задержавшийся на аэродроме — самолет из Парижа запоздал, — заглянул в комнату лишь затем, чтобы сказать Антону, что, к сожалению, вынужден оставить его одного и на этот вечер: надо ехать на прием к французам.

Антон просидел в полпредстве до вечера, изучая последние доклады, посланные в Москву. Вернувшись в отель, он не покинул его до утра, несмотря на совет Горемыкина посмотреть вечерний Лондон. Опуская шиллинг за шиллингом в узкую, но прожорливую щель радиоприемника, он весь долгий осенний вечер настороженно прислушивался к сообщениям из Годесберга, где встретились Чемберлен и Гитлер. Сначала эти сообщения были восторженны и слащавы до того, что вызывали у Антона тошноту, затем восторг заметно убавился и, наконец, исчез совсем. Вместо скорого подписания и торжественного обнародования соглашения обнаружились неожиданные и серьезные разногласия, суть которых оставалась, однако, неизвестной до полуночи. В полночь было сообщено, что Гитлер выдвинул новые требования, которые английский премьер-министр отказался обсуждать, сославшись на то, что у него нет на это полномочий. Германский рейхсканцлер сказал, что их не надо обсуждать, а надо просто принять, с чем премьер-министр не согласился, и переговоры были прерваны.

Утром Антон, даже не побрившись, выбежал на улицу, чтобы купить газеты, и, разложив их на неубранной постели, быстро перечитал все сообщения, переданные ночью корреспондентами из Германии. Он выделил два, подписанные именами, которые знал, — Барнеттом и Уоррингтоном. В укоризненно-торжествующем тоне («Я предвидел это!») Барнетт писал, что переговоры не могли не зайти в тупик потому, что правительство консерваторов проводит политику уступок, и, начав уступать, оно показало партнерам свою слабость. Чтобы добиться успеха в каких бы то ни было переговорах, утверждал он, надо сменить не только политику, но и тех, кто ее делает. Уоррингтон с удивительным спокойствием повествовал о том, что на пути переговоров встретились трудности — а когда они не встречались? — но эти трудности могут и должны быть преодолены, если все стороны приложат максимум усилий к пониманию взаимных интересов.

Антон напрасно искал в газетах сообщений, что возмущенный вероломством Гитлера премьер-министр возвращается в Лондон. И утренняя радиопередача — еще один шиллинг! — подтвердила, что, несмотря на вчерашнюю неудачу, Чемберлен не покинул Германии и что между отелем «Петерсберг» и отелем Дреезена, где остановился Гитлер, началась оживленная переписка и катера снуют через разделяющий их Рейн, перевозя курьеров с пакетами.

Весь тот день Антон, как и все в полпредстве, напряженно ждал известий из Германии: надежда, что «позорная, опасная и преступная сделка» между Гитлером и Чемберленом сорвется, постепенно росла, крепла, перейдя к вечеру в уверенность. Антон даже обрадовался, когда Горемыкин, появившись, как обычно, на короткое время, торопливо сказал ему и Звонченкову, что, по сведениям французов, новые требования Гитлера столь тяжелы для Чехословакии и унизительны для Франции и Англии, что о принятии их не может быть и речи.

— Ну, события, кажется, начинают поворачиваться в хорошую для нас сторону, — заметил Антон, стараясь скрыть свое волнение.

— Может быть, — скептически согласился Звонченков, — может быть.

— Вы как будто не очень верите этому? — спросил Антон.

— Пока не очень, — подтвердил Звонченков. — Нужен не камешек, а большая глыба, чтобы заставить Чемберлена свернуть с избранной им дороги.

Надежда, гревшая сердце Антона, стала гаснуть. Однако, встретив в вестибюле оживленного, чем-то обрадованного Андрея Петровича, Антон ушел из полпредства почти с твердым убеждением, что Звонченков ошибается. И радиопередачи, которые он слушал в своей комнате в отеле до позднего вечера, лишь подкрепили его уверенность: сделка не состоялась.

Утренние газеты, купленные Антоном еще в сумраке мокрого лондонского рассвета, привычно крупными заголовками кричали о разрыве переговоров между Англией и Германией. Хотя английский премьер-министр еще раз встретился поздно ночью с германским рейхсканцлером, они не изменили прежних позиций: Гитлер не отказался от своих новых и неприемлемых требований, Чемберлен не стал обсуждать их.

Опубликованные газетами сообщения с Европейского континента были тревожны. В Праге образовано военное правительство, взявшее всю власть в свои руки. По всей Чехословакии шла всеобщая мобилизация, и военные эшелоны уходили к границе через каждые пять минут. Мобилизация началась и во Франции. Советское правительство предупредило Польшу, что в случае нарушения с ее стороны чехословацкой территории СССР расторгнет с Польшей пакт о ненападении. Эскадрильи русской авиации начинают перебазироваться на чехословацкие аэродромы, а в Женеве «русский министр иностранных дел» еще раз подтвердил готовность своего правительства оказать Чехословакии необходимую помощь.

В самой Англии военно-морской флот получил приказ морского министра быть готовым к переходу на военное положение; за воздушными подходами к Британским островам устанавливается постоянное наблюдение, и неопознанные самолеты будут перехватываться или сбиваться.

Охваченный тревогой, Антон поспешил в полпредство.

Глава двадцать четвертая

В сумрачном вестибюле полпредства никого, кроме Краюхина, не было. Он почти не отрывался от телефонной трубки, отвечая на частые вызовы:

— Сорри! Хи из нот ин. (Извините! Его нет.)

Вешалка в углу, обычно увешанная мокрыми плащами и зонтиками, была пуста, и Антон, подумав, что пришел раньше времени, взглянул на бронзовые часы, стоявшие на мраморной доске перед большим зеркалом, и удостоверился, что уже опоздал на пятнадцать минут. Торопливо причесав волосы и поправив галстук, Антон прошел через темный и пустой зал в свою комнату. В ней было темно: на этот раз опоздал не только он и Горемыкин, но и пунктуальный Звонченков. И Антон, сев к столу, подвинул к себе лампу, намереваясь направить ее свет на дверь, как это делал Звонченков, чтобы заставить опоздавшего зажмуриться. Приготовления оказались напрасными: никто не появился. Несколько озадаченный Антон вышел в зал и, прислушиваясь к необычной тишине, направился в вестибюль.

— А где же все наши? — спросил он Краюхина.

— В бегах, — ответил тот.

— В бегах? Что значит «в бегах»?

— Ну, разъехались по разным делам.

— А что случилось?

— Не знаю. Ночью были получены «молнии» из Москвы и Женевы, и Андрей Петрович еще затемно собрал всех, поговорил с ними о чем-то, и тут же все стали разъезжаться и расходиться.

— Почему же меня не позвали?

— Тоже не знаю. Мне сказали, кого позвать, я и позвал.

Антон обиженно отодвинулся от Краюхина, словно тот был повинен, что ему не нашли дела даже в такое время, когда потребовались все.

— Андрей Петрович у себя?

— Андрей Петрович уехал первым, — сказал привратник, не отнимая трубки от уха. — И первым вернулся, а потом опять уехал, и его шофер, пока ждал тут у меня, сказал, что поедут встречать премьер-министра. Когда тот улетел в Германию, наши не провожали его, не знаю почему: то ли англичане не пригласили, то ли наши не захотели. А теперь, видно, пригласили, и Андрей Петрович сказал шоферу, что поедет встречать.

Из сумрака зала появился Ковтун. Он молча прошел мимо, лишь приложив руку к козырьку фуражки. Ковтун был в военно-морской форме, делавшей его еще более стройным, подтянутым и строгим. Уже распахнув выходную дверь, он повернулся к привратнику:

— Я — в адмиралтейство…

И сбежал по лестнице к машине, ждавшей его у подъезда.

Антон вернулся в свою комнату и снова взялся за газеты, которые уже видел. Еще раз прочитал он сообщение о приказе морского министра флоту быть готовым к переходу на боевое положение и, невольно сопоставив его с поездкой Ковтуна в адмиралтейство, с удовлетворением решил, что военные устанавливают контакт.

Через некоторое время дверь в комнату распахнулась, и, быстро оглянувшись, Антон увидел на пороге Андрея Петровича.

— Ни Звонченкова, ни Горемыкина? — спросил тот разочарованно. И, не дав Антону объяснить, что он не видел их со вчерашнего дня, распорядился: — Из полпредства не уходить. Можете потребоваться.

— Зачем, Андрей Петрович?

— Поедете со мной на аэродром.

Обрадованный тем, что его берут встречать возвращающегося из Германии премьер-министра, Антон обеспокоенно ждал, когда его позовут. Однако прошел час, потом другой, а Антона все не звали. Он уже начал думать, что о нем просто забыли, когда Краюхин, едва открыв дверь их комнаты, выкрикнул:

— Скорее! Андрей Петрович уже в машине.

Бегом пересек Антон зал, выскочил в вестибюль и, схватив плащ и шляпу, выбежал на мокрую лестницу, у которой стояла большая машина с маленьким красным флажком над передним колесом. Потемневший от дождя флажок с золотым серпом и молотом свисал, прилипнув к тонкому металлическому флагштоку.

Андрей Петрович действительно уже сидел в машине. Открыв Антону дверцу, он нетерпеливым жестом показал место рядом и сказал шоферу:

— Поехали…

Антон виновато пробормотал, что его не предупредили, что он был готов и только ждал сигнала, но советник не отозвался. Антон отодвинулся в самый угол, стараясь занять в этой просторной машине как можно меньше места и в то же время видеть Андрея Петровича.

Машина выкатилась на почти всегда пустынную улицу и повернула влево к большим черным воротам, которые теперь уже были хорошо известны Антону. Полисмен, стороживший их, вылез из будки, откинул полосатый шлагбаум и, пропуская машину, приложил руку к каске: салютовал флагу. Советник притронулся пальцами к своей шляпе.

Они выехали на длинную, хотя и не столь широкую улицу, забитую машинами и автобусами. От главной улицы тянулись бесчисленные улочки и переулки, вдоль которых стояли небольшие и удручающе однообразные дома. Перед москвичом развертывался настоящий Лондон — гигантская деревня с непостижимой для Антона обособленностью каждого двора, каждого домика, отделенного от другого оградой или стеной.

Андрей Петрович молча смотрел прямо перед собой, на «дворники», описывающие светлые полукружия на ветровом стекле, покрытом оспой дождя, и Антон не решался заговорить с ним. Ему хотелось узнать у советника, что за «молнии» получил он, которые заставили его еще затемно собрать всех сотрудников полпредства. Но Антон не посмел нарушить молчание. Он лишь спросил, что ему предстоит делать на аэродроме.

— Будете сопровождать меня, чтобы быть под рукой, — ответил Андрей Петрович рассеянно. — На всякий случай…

— А какой случай может быть?

— Скорей всего никакого случая не будет, — по-прежнему скупо проговорил советник, не отрывая глаз от ветрового стекла. — У дипломатов принято появляться в официальном качестве не одному, а в сопровождении кого-либо из сотрудников полпредства.

— Для представительности?

— Не только для представительности, — сказал советник и взглянул наконец на соседа. Вероятно, недоуменное выражение на лице Антона заставило пожилого дипломата улыбнуться, и он добавил уже мягче: — В нашем деле, если предстоит встреча, ну, разумеется, если эта встреча не с глазу на глаз, всегда полезно иметь сопровождающего: одна память хороша, а две лучше…

— Понимаю, понимаю, — с готовностью подхватил Антон. — Разговоры ведь надо записывать и как можно точнее, без отсебятины, как говорит Григорий Борисович.

— А кто это?

— Да я же рассказывал вам: Двинский, советник нашего полпредства в Берлине.

— А-а-а, знаю, — сказал Андрей Петрович. — Между прочим, как он там? Ходили слухи, что его отзывают в Москву.

— Курнацкий хотел снять его с работы за потерю бдительности, да Щавелев вступился за него и отстоял, — торопливо отозвался Антон, довольный, что представилась возможность щегольнуть своей осведомленностью.

Советник с любопытством посмотрел на Антона, помолчал немного и, снова переведя глаза на ветровое стекло, вздохнул.

— Ну и хорошо.

— Очень даже хорошо, — убежденно подхватил Антон. — В Берлине все наши страшно рады, что Григорий Борисович остался с ними.

— Он вам, кажется, тоже понравился?

— Еще как!

— Чем же?

— Да всем, — ответил Антон горячо.

Советник повернулся к нему, внимательно посмотрел в его оживленное лицо, и Антон начал перечислять:

— Во-первых, большими знаниями Германии, во-вторых, связями. И особенно умением смотреть на события широко. Когда стало известно, что Чемберлен летит к Гитлеру, Григорий Борисович сказал, что англичане затевают какую-то новую игру с немцами, и выразил мнение, что эта игра, как любая игра, может кончиться самым неожиданным образом для игроков. Как видите, жизнь подтвердила справедливость его суждения.

Андрей Петрович отвернулся от Антона, опустил запотевшее стекло дверцы и, выглянув из машины, сказал шоферу:

— Ну, кажется, мы вовремя приехали.

Антон увидел большое, еще зеленое поле, расстилавшееся за низкой проволочной оградой. По самой середине поля удалялся от ограды двухмоторный самолет, видимо, только что совершивший посадку. Прибавив газа, шофер повел машину к низкому аэровокзалу, остановил ее у самых ступенек подъезда и, торопливо выскочив, открыл дверцу со стороны советника. Едва поспевая за Андреем Петровичем, Антон вошел в аэровокзал. Встречавшие премьер-министра уже столпились на другой стороне вокзала на асфальтовом квадрате: сквозь широкие стеклянные двери были видны лишь спины да зонтики. Советник поспешил туда же. Антон — за ним.

«Локхид-14», тот самый, который Антон уже видел на мюнхенском аэродроме, катился к вокзалу. Зонтики двинулись ему навстречу и выжидательно остановились на самом краю асфальтированной площадки. Затем они немного приподнялись, когда из дверей остановившегося самолета показалась знакомая Антону седая голова и узкие плечи. Выпрямившись, Чемберлен улыбнулся, обнажив крупные зубы, и начал осторожно спускаться по трапу, у подножия которого его поджидали, сняв шляпы, несколько человек. Как и премьер-министр, они были рослые, узкоплечие, худощавые, и, хотя одни были седыми, а другие лысыми, они странно походили друг на друга; старость, очевидно, стирает особенности в человеческом облике, как время — монеты.

Чемберлен пожал им руки и, кивая направо и налево — над его головой моментально появился зонтик, — пошел к вокзалу, и встречавшие расступились, образуя живой коридор. За ним двинулись те, кто встретил его у трапа, а за теми — прилетевшие с премьер-министром: Гораций Вильсон, Стрэнг, молодой, узколицый, с выпирающими скулами и острым носиком человек, и последним — Хэмпсон, тащивший большую дипломатическую сумку.

Наблюдая за этим шествием из-за спин министров, депутатов и послов, Антон, увидев Хэмпсона, едва не крикнул: «Хью, я здесь!» — так обрадовало его неожиданное и пока необъяснимое появление молодого англичанина.

— А Уинстон опять оказался прав, — услышал Антон насмешливый голос: край зонтика лежал на плече говорившего, скрывая его лицо.

— В чем? — спросил другой.

Под зонтиком раздался смешок.

— Когда стало известно, что переговоры в Годесберге прерваны и что на Даунинг-стрит обеспокоены, как бы немцы не захватили премьер-министра в качестве заложника, Уинстон сострил: «Даже немцы не сделают такой глупости и не лишат нас в нынешнее время нашего любимого лидера».

Соседи Антона засмеялись.

— Да, с их стороны это было бы очень неосторожно, — проговорил, перестав смеяться, мужчина, стоявший впереди Антона. — Смена главы нашего правительства могла бы оказаться для немцев роковой.

— И Черчилль был бы рад, если бы старик не вернулся… — предположил кто-то, стоявший слева от Антона.

— О да! О да! — воскликнул насмешливый голос. — Это был бы тот самый шанс…

Зонтики пришли в движение: министры, депутаты и послы потянулись к аэровокзалу, в дверях которого скрылись Чемберлен и сопровождавшая его свита. Темные, залитые дождем окна вокзала вдруг засветились ослепительно ярко, точно внутри вспыхнуло солнце: зажглись прожекторы, чтобы запечатлеть на пленку возвращение премьер-министра на родину.

Вслед за другими Антон протиснулся в зал, где в самом центре сгрудилось вокруг премьер-министра его окружение. Залитые светом долговязые, узкоплечие старички, теперь уже без зонтиков и шляп, растерянно улыбались перед кинокамерами. Двигаясь за спинами дипломатов, Антон подошел к Хэмпсону. Тот стоял, глазея на съемку. Увидев Антона, Хэмпсон обрадованно пожал ему руку и спросил, как он поживает.

— Файн (прекрасно), — ответил Антон почти автоматически. — Прекрасно, несмотря ни на что.

— Вы хотите сказать: несмотря на все, что происходит?

Антон озадаченно взглянул на англичанина. Действительно, он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы ответить обычным английским «файн» на обычный при встречах вопрос: «Хау а ю?», хотя в этой обстановке, когда война уже несколько недель ожидалась со дня на день, чувствовать себя «прекрасно» казалось немыслимым. В напряженно-нервной атмосфере становилось все беспокойнее и тягостнее, словно перед грозой в жаркое и сухое лето, и никуда нельзя было убежать и негде укрыться. И все же, несмотря на то, что люди ждали войны, боялись ее, метались в беспокойстве и тревоге, они продолжали жить по-прежнему: ели, пили, спали, любили, ненавидели и страдали пока больше от мелких неприятностей текущей жизни, чем от грядущей войны, занимавшей их мысли.

— Странно, но я действительно чувствую себя прекрасно, несмотря ни на что, — повторил Антон.

— А как поживает миссис Грач?

Бесстрастный тон, каким был задан этот вопрос, плохо скрывал нетерпение Хэмпсона.

— Не знаю, Хью, она задержалась с мужем в Женеве, хотя мы уже ждем их в Лондоне…

Хэмпсон кисло улыбнулся. Он выглядел усталым и явно недовольным.

— Трудно было? — сочувственно спросил Антон.

— Бестолково, — коротко и осуждающе бросил Хэмпсон. — Этот сомнамбулист-фюрер, привыкший по ночам смотреть ковбойские фильмы и спать до полудня, навязал и нам свой дурацкий режим, и мы не спали по ночам, а днем клевали носом.

— Неужели он, — Антон показал глазами на премьер-министра, послушно поворачивавшего свою гордо вскинутую седую голову по велению руки кинооператора, — неужели он не мог добиться для вас нормального распорядка?

Хэмпсон, приподняв шляпу и заискивающе улыбаясь, поклонился издали пожилому чиновнику.

— В чужой монастырь, как говорят в России, со своим уставом не лезут, — недовольно сказал он, продолжая, однако, удерживать на лице улыбку. — Почти весь первый день мы просидели на горе Петерсберг, рассматривая сверху в бинокль городишко Годесберг по другую сторону Рейна. Старались отыскать отель Дреезена, где расположился Гитлер. Мистер Рэдфорд, проживший в Германии дольше всех и знающий ее лучше всех, рассказал, что Гитлер выбрал именно этот отель для встречи с нашим премьер-министром, потому что давно поверил в магическую способность отеля приносить удачу тем, кто обдумывает и принимает важные решения под его крышей. Там Гитлер провел несколько дней перед тем, как устроить кровавую баню штурмовикам. У Дреезена скрывался он, обдумывая, как занять своими войсками Рейнскую демилитаризованную зону, и там же вынашивал план захвата Австрии. И все, что задумывал он там, говорит мистер Рэдфорд, удавалось.

— Но это же суеверие, простительное старой женщине, а не государственным деятелям.

— Суеверие или не суеверие, — сухо проговорил Хэмпсон, — но это факт.

— Факт так факт, — согласился Антон, поняв, что возражать нет смысла.

Его интересовали встречи Чемберлена с Гитлером, и во имя этого можно было посмотреть на суеверия сквозь пальцы. И пока в центре зала разыгрывалось «шоу» — телевидение только начинало свои первые шаги, и операторы заставляли Чемберлена и старичков снова и снова обмениваться рукопожатиями, произносить громкие, заученные фразы и смотреть в темный глаз огромного телеобъектива, — Антон расспрашивал молодого англичанина о том, что же произошло на Рейне. Сначала Хэмпсон отвечал неохотно, односложно и, лишь разговорившись, вспомнил и рассказал почти все. Оказалось, желая польстить самолюбию английского премьер-министра, Гитлер, умевший играть на слабостях других, распорядился вывесить британские флаги на домах Кёльна и протянуть через его улицы полотнища с текстом на немецком и английском языках: «Добро пожаловать, мистер Чемберлен-миротворец!» Английским гостям отвели поистине королевские, занимающие целый этаж апартаменты в отеле «Петерсберг» и во всех комнатах в изобилии расставили на столах и комодах знаменитую продукцию Кёльна: одеколоны, духи, пудру, в ванной — изысканнейшие сорта мыла, присыпок, лосьонов и душистых порошков. Это взволновало и растрогало не только Чемберлена и Вильсона, но и аристократа Гендерсона, и все они с увлечением кокетливых дам нюхали флаконы, коробочки и пакетики, восхищенно переглядываясь и посмеиваясь.

После роскошного обеда Чемберлен, выйдя на балкон, с которого открывался чудесный вид на Рейн, благодушно болтал с Вильсоном и Гендерсоном, позволив мелкой сошке — Рэдфорду, Стрэнгу и Хэмпсону — молча восторгаться его мудростью и ловкостью, которую потребовалось проявить, чтобы преподнести Гитлеру то, что было ему обещано в Берхтесгадене: Бенеш согласился передать Судетскую область Германии, но сколько пришлось уговаривать его, уламывать, даже пригрозить оставить его наедине с немцами! Французы тоже согласились, но — бог ты мой! — сколько было хлопот и с ними. А сколько было возни с некоторыми упрямыми противниками в собственной партии, не понимающими важности и дальновидности шагов, предпринятых им, Чемберленом, во имя будущего Англии, Европы, всего мира! Увлеченный приятным разговором, он не спешил пересечь Рейн, чтобы встретиться с человеком, ждавшим его на той стороне реки в городке с ярко белевшими под послеполуденным солнцем маленькими домиками. Дары приносящие — а то, что он привез, было для Гитлера большим подарком — имели право заставить ждать себя.

Однако, как разузнал несколькими часами позже имеющий хорошие связи Рэдфорд, Гитлер ждал не гостя, благодушно взиравшего на Рейн и Годесберг с балкона отеля, а вестей из Варшавы и Будапешта. Ему уже доложили, что Чехословакия, как сообщалось в перехваченной и расшифрованной секретной телеграмме из Праги в Париж, под нажимом англичан и французов капитулировала перед Германией, но Гитлер еще не знал, как поступили чехи с требованиями Польши и Венгрии немедленно передать им районы с польским и венгерским населением. Гитлеру хотелось, чтобы эти требования были отвергнуты, и желанная весть пришла лишь во второй половине дня. Выслушав ее, Гитлер ухмыльнулся и, показав головой в сторону Петерсберга, сказал пренебрежительно и зло: «Ну теперь эту сову можно вытаскивать из гнезда». И гонец тут же помчался к реке, где поджидал военный катер, доставивший его на другой берег.

Благодушное настроение, не покидавшее Чемберлена, пока они спускались с горы к Рейну, а затем пересекали реку на празднично-белом пароме, украшенном германскими и английскими флагами, омрачилось, когда на его старательно заученное и с трудом произнесенное немецкое приветствие «Герр рейхсканцлер, их бин зэр фро инен видер зеен» хмурый Гитлер не ответил даже улыбкой. Оно совсем померкло, едва гости и хозяева уселись за большой стол в гостиной отеля. Выслушав сообщение Чемберлена, что он выполнил свое обещание и привез согласие чехословацкого правительства на присоединение Судетской области к Германии, Гитлер раздраженно объявил, что теперь это уже не годится: нужно, чтобы Чехословакия удовлетворила также требования союзников Германии — Польши и Венгрии. Пряча злые глаза и все более раздражаясь, Гитлер сказал, что все чехословацкие территории, о которых идет речь, должны быть переданы их новым владельцам не позже первого октября и со всем тем, что на этих землях построено, работает, действует, движется, растет и живет, кроме самих чехов: они могут убираться куда хотят!

Морщинистые, отвисающие щеки Чемберлена покрылись бурыми пятнами: этот маляр, которого он так превозносил в Лондоне, уверяя, что на его слово можно положиться, обвел премьер-министра Великобритании вокруг пальца, как опытный делец обводит глупого юнца. Не осмеливаясь, однако, обвинить Гитлера в вероломстве, он стал доказывать излишнюю жестокость новых требований к Чехословакии, которая искренне желает жить в мире с Германией. Гитлер ответил на это длинным и злым монологом о кознях Праги против миролюбивой Германии. Споры и препирательства были долгими и бессмысленными, их участники разошлись поздно ночью, так и не достигнув соглашения.

Возмущенный и обиженный премьер-министр всю дорогу молчал, и, когда посол Гендерсон стал успокаивать его, Чемберлен сердито воскликнул: «Но ведь в Берхтесгадене он дал слово: отдаст Чехословакия Судетскую область Германии, и у него, у Гитлера, к ней больше никаких претензий». Посол осторожно напомнил, что Гитлер уже не раз нарушал свое слово. И тут Чемберлена взорвало. «Он дал слово мне! — визгливо выкрикнул он. — Мне! Мне!» Он повторял это несколько раз, как бы подчеркивая, что Гитлер мог обманывать кого угодно, только не его, премьер-министра великой державы, человека, носящего столь славное имя.

Но, к удивлению Хэмпсона, Чемберлен негодовал на обманщика и шантажиста недолго. На другое утро он послал Гитлеру письмо и, получив ответ, написал другое, и пока в тот день шла оживленная переписка между отелем «Петерсберг» и отелем Дреезена, Чемберлен с прежним благодушием смотрел со своего балкона на Рейн, сверкающий под солнцем, на равнину, которая расстилалась за рекой. Возвращаясь в комнату, где работали над новыми письмами и меморандумами Стрэнг и Рэдфорд, он поторапливал их: «Нужно найти приемлемый для них и для нас выход. Нужно непременно найти выход! Вы даже не представляете, как это важно для меня…»

Уже поздно вечером, убедившись, что переписка ничего не дает, Чемберлен вдруг объявил, что хочет побывать в Годесберге, чтобы проститься с Гитлером. Они опять спустились с горы, пересекли на пароме Рейн и снова поднялись по ступенькам знакомого отеля. Насупленный Гитлер встретил гостей удивленным и сердитым взглядом: за каким чертом вас принесло? И премьер-министр виновато пробормотал, что не посмел уехать в Лондон, не попрощавшись с хозяином и не поблагодарив его за гостеприимство. Однако вместо того, чтобы пожать руку и раскланяться. Чемберлен попросил разрешения еще раз поговорить с «мистером рейхсканцлером». Разговор, на который Хэмпсона не пригласили, продолжался долго, и, когда он кончился далеко за полночь, премьер-министр и рейхсканцлер предстали глазам ожидавших их в соседней комнате, как влюбленные супруги, помирившиеся после бурной ссоры: они держались за руки и, заглядывая друг другу в глаза, растроганно улыбались. Чемберлен сказал Гитлеру, что искренне рад тому, что между ними возникло наконец взаимное доверие, которое поможет им преодолеть не только нынешние трудности, но и обсудить и решить в том же духе другие важные проблемы. Гитлер поблагодарил его за «добрые слова», добавив, что целиком разделяет мнение и веру «герра премьер-министра».

На пароме Чемберлена окружили корреспонденты, продежурившие весь долгий вечер и часть ночи в баре отеля. Протиснувшийся вперед толстяк Чэдуик спросил, изменила ли эта ночная встреча непреклонную позицию Гитлера.

«Нет», — отрезал премьер-министр.

«Изменилась ли ваша позиция?» — продолжал допытываться Чэдуик, и премьер повторил свое категорическое: «Нет!»

«Значит, обстановка безнадежна, сэр?»

«Мне не хотелось бы так говорить», — уклончиво произнес премьер-министр.

Уоррингтон, потеснив немного американца, подвинулся поближе к Чемберлену и вкрадчиво спросил: «Скажите, пожалуйста, сэр, сделает ли теперь Европа поворот от мира к войне?» Все насторожились. Премьер-министр помолчал, будто впервые задумываясь над этим, потом произнес: «Это целиком зависит от чехов».

«От чехов?» — удивленно переспросил Чэдуик.

«Да, от чехов», — повторил Чемберлен, повысив голос.

«Но это же чудовищно, мистер премьер-министр, — проговорил Барнетт, втискиваясь между Уоррингтоном и Чэдуиком. — Немцы отказались от своего предложения, когда чехи приняли его, выдвинули новые, еще более бессовестные требования, а вы возлагаете вину за мир или войну в Европе не на них, а на чехов».

«Я не возлагаю на чехов никакой вины».

«Нет возлагаете, — упрямо повторил Барнетт. — И возлагаете намеренно, чтобы чехов обвинили во всех бедах, которые могут обрушиться теперь на Европу».

«Вы пьяны!» — взвизгнул премьер-министр и, круто повернувшись, стал пробиваться через окружавшую его толпу к двери своего салона.

«Нет, мистер премьер-министр, я не пьян! — крикнул ему в спину Барнетт. — Во всяком случае, не больше, чем обычно. А вы убегаете, потому что я сказал правду».

Вильсон и Гендерсон поспешили за Чемберленом. Однако, сделав несколько шагов, посол повернулся к Барнетту.

«Как вам не стыдно!» — упрекнул он.

«Это вам должно быть стыдно! — бросил в ответ Барнетт. — Вы давно были готовы пожертвовать Чехословакией».

«Неправда!» — выкрикнул Гендерсон.

«Правда! — так же повысил голос Барнетт. — Разве не вы пустили по берлинским гостиным каламбур, что вся Чехословакия не стоит жизни одного английского томми?»

«Неправда! Неправда!» — продолжал выкрикивать посол, отступая к двери салона, за которой скрылись премьер-министр и Вильсон.

«Правда! Правда!» — твердил Барнетт, двигаясь за ним, пока Гендерсон не выскользнул за дверь.

Слушая Хэмпсона, Антон с удивлением всматривался в его лицо: темные глаза англичанина следили за затянувшимся «шоу» с осуждением, а на лице появилось выражение суровости. Да и тон Хэмпсона заметно изменился: нотки восхищения, которые слышались раньше в разговоре, уступили место иронии. «Сэр Невиль» — любимое выражение, пересыпавшее прежде его речь, исчезло из лексикона, как и преклонение перед самим «бриллиантным дипломатом».

— А я рад тому, что произошло, — сказал Антон.

— Чему?

— Тому, что сделка не удалась и мы с вами опять на одной стороне.

— Мы, — Хэмпсон подчеркнуто выделил это слово, — мы и были на одной стороне.

— Нет, нет! — возразил Антон. — После Берхтесгадена мы были на разных сторонах. Совсем на разных! А теперь на одной стороне!

Прожекторы погасли, и Чемберлен со своими высокими, худыми и старыми соратниками пошел к выходу. За ними плотной толпой двинулись министры, депутаты и послы. Остроносый и скуластый молодой человек, державшийся почти все время за спиной премьер-министра, повелительным жестом показал на выходную дверь Хэмпсону, и тот, покорно улыбнувшись, протянул Антону руку.

— Мне приказывают идти.

— Кто это?

— Алек Дугдэйл. Мальчишка, а уже личный секретарь премьер-министра, то есть младший министр.

— Что — очень способный? Или?..

— Вот именно «или», — процедил сквозь зубы Хэмпсон. — Даже очень способному человеку потребовалось бы десять-пятнадцать лет усердной службы, чтобы добраться до этого поста, а Алеку Дугдэйлу поднесли его на золотом блюде, потому что он имел счастье родиться в семье лорда. Потомственный аристократ и, как положено аристократу, считает, что «беззаконие сверху безусловно лучше, чем беспорядок снизу», поэтому в восторге от того, что происходит в Германии…

— А почему он распоряжается вами?

— Ему потребовался временный помощник — аристократы ведь не любят черновой работы, — и посол отдал меня ему взаймы.

Хэмпсон снова улыбнулся Дугдэйлу, бросившему на него сердитый взгляд от двери, и ринулся в толпу, хлынувшую вслед за премьер-министром.

Антон, забывший про советника, стал искать его. Он увидел Андрея Петровича на площади перед вокзалом рядом с высоким и худым стариком в черном пальто и черном котелке. Согнув узкую, сутулую спину, старик говорил что-то советнику, смотревшему в его худое, большеротое лицо. Антон остановился в нескольких шагах от них.

— Еще раз… официально… высоко оцениваем позицию вашего правительства, — донеслись до Антона отдельные слова, произнесенные ровным и бесстрастным, хрипловатым старческим голосом. — Лорд де ла Варр и министр Батлер имели встречу с мистером Литвинофф… Это обнадеживает… Я уверен, премьер-министр оценит…

— Я рад, — проговорил Андрей Петрович, не отрывая глаз от худого, морщинистого лица. — И хочу еще раз подтвердить, что Советское правительство готово оказать жертве агрессии всякую, повторяю, всякую помощь всеми доступными ему путями.

— Верю, что это вдохновит… — снова услышал Антон. — Мы рассчитываем… И Франция…

— С французским генеральным штабом установлен контакт, — сказал Андрей Петрович. — Военные вырабатывают должные меры.

— Хорошо, — одобрил старик, — очень хорошо. Это облегчает положение нашего правительства… И решение, которое мы примем…

Полицейская машина, звонко сигналя сиреной и рассылая малиновые молнии своим маленьким крутящимся на крыше прожектором, сделала полукруг перед вокзалом и покатилась вперед, увлекая за собой большие черные лимузины с премьер-министром, министрами, депутатами, послами. Старик, говоривший с Андреем Петровичем, приподнял котелок, обнажив почти лысую яйцеподобную голову, и сел в подъехавший к нему лимузин.

Когда полпредская машина подкатила к Андрею Петровичу, Антон, опередив шофера, открыл ее дверцу, молча приглашая советника садиться.

— Не торопитесь и не беритесь не за свое дело, — проворчал Андрей Петрович, влезая в машину.

Антон поспешил за ним и, виновато втиснувшись в угол, начал наблюдать за советником, лицо которого было озабоченным, но все же не таким хмурым, как час назад. Осмелев, Антон спросил, с кем Андрей Петрович только что разговаривал.

— С Галифаксом. Неужели вы ни разу не видели его портрета?

— Видел, — быстро ответил Антон. — Видел не раз. Но этот некрасивый старик с длинной, худой шеей, маленькими глазками и большим носом совсем не похож на свои портреты. На портретах он моложе и даже привлекательнее.

— Портреты политических деятелей редко похожи на них самих, — с усмешкой пояснил Андрей Петрович. — Избирателям обычно подносят конфетку в красивой обертке, хотя сама конфетка, как правило, мало съедобна. В этом, как говорят тут, суть политического искусства.

Ободренный ответом советника, Антон похвастал, что он тоже встретил в аэропорту одного знакомого англичанина, который прилетел вместе с премьер-министром, и рассказал то, что услышал от Хэмпсона. Андрей Петрович выслушал рассказ с явным интересом, а в конце его даже повернулся к Антону и заставил повторить вопросы корреспондентов и ответы Чемберлена.

— А ваш знакомый ничего не присочинил?

— Вы думаете, он обманул меня? — спросил советника Антон, вспомнив строгое предупреждение Курнацкого, что надо уметь отличать информацию от дезинформации. — А какая Хэмпсону выгода врать мне?

— Может быть, он просто добавил кое-что от себя, чтобы поярче было, — предположил советник.

— По-моему, на это он не способен.

Андрей Петрович задумался, глядя прямо перед собой, потом снова повернулся к Антону:

— И Чемберлен, прощаясь с Гитлером, действительно сказал, что между ними возникло, наконец, взаимное доверие?

— Да, Андрей Петрович. Хэмпсон дважды повторил эти слова и скривил при этом губы в такой презрительной усмешке, будто хотел показать, что осуждает как это прощание, так и слова, сказанные на прощание.

— Странно, очень странно, — проговорил советник, опять задумываясь. — Странно и непонятно.

— Что странно и непонятно, Андрей Петрович?

Советник хотел что-то сказать, но шофер помешал ему, сердито проворчав:

— Опять туман, черт бы его побрал!..

Действительно, белая пелена, спустившись неведомо откуда, обволакивала деревья, росшие вдоль дороги, поглощала дома и постройки, стоявшие поодаль, ложилась на шоссе. Лондон, видимый еще несколько минут назад с высокой насыпи, вдруг исчез, точно растворился в белой мути, постепенно густевшей и набухавшей чернотой. В течение каких-нибудь десяти-двенадцати минут все вокруг настолько потемнело, что Антон не видел уже ни придорожных деревьев, ни домов, ни идущих впереди машин. Шофер включил фары, но их свет словно упирался в рыхлую белесую стену, только ослепляя сидевших в машине, зажженные фонари, как мутные, расплывшиеся пятна, беспомощно повисли в густом тумане над дорогой.

— Похоже, что наступили сумерки, — проговорил Антон, но, взглянув на освещенные автомобильные часы, удивленно воскликнул: — А ведь сейчас только полдень!

— В Лондоне сумерки бывают и в полдень, — досадливо отозвался шофер. — И такие сумерки, что за два шага ничего не видишь.

— Сумерки в полдень, — повторил Антон. — Я слышал о лондонском тумане, но не думал, что он такой густой и непроглядный.

— Может быть, нам лучше остановиться? — сказал Андрей Петрович шоферу. — Не ровен час наскочит какой-нибудь грузовик.

— Он скорее наскочит, если мы остановимся, — возразил шофер. — Лучше уж потихоньку ехать, как все едут, в городе туман не так опасен.

Машина продолжала двигаться, словно плыла, медленно раздвигая молочную реку. Освоившись с туманом, Антон попытался вернуться к разговору, который был прерван шофером.

— Вы сказали «странно и непонятно», Андрей Петрович, — напомнил он. — Что вы считаете странным и непонятным?

— Странно и непонятно то, — ответил советник, — что премьер-министр почувствовал доверие к человеку, который только что обманул его. Это, правда, случается… с очень доверчивыми простаками. А Чемберлен далеко не простак. Он не доверяет даже своим министрам, не входящим в кружок приближенных к нему людей. И если между ним и Гитлером возникало взаимное доверие, то что скрывается за объявленным с таким шумом разрывом переговоров? Странно и непонятно, что английский премьер-министр ответственность за то, будет война или мир, возлагает на чехов, хотя нынешняя напряженность создана нацистами, и только нацистами. Это похоже на стремление выгородить их, снять с Берлина ответственность за все, что ожидает Европу и весь мир. А это, в свою очередь, наводит на мысль, что в Лондоне все еще хотят иметь Гитлера участником той самой игры, о которой говорил вам в Берлине Двинский.

— А я-то, простофиля, думал, что игра кончилась, и кончилась не так, как намеревались ее участники, — сокрушенно признался Антон.

— Нет, игра далеко не кончилась, — подтвердил Андрей Петрович. — Кажется, она становится только хитрее, сложнее, острее, и от ее участников можно ожидать теперь самых неожиданных ходов.

— А мы? Мы что же, будем смотреть на игроков со стороны? — спросил Антон удрученно. — Смотреть и возмущаться? Негодовать и призывать людей устраивать митинги и демонстрации?

— Ну зачем же так примитивно? — укоризненно проговорил Андрей Петрович. — Мы, конечно, не участвуем в этой игре, но и не смотрим на игру и на игроков со стороны. Мы делаем все и будем делать все, чтобы эта игра не повернулась против нас, не принесла нашим народам, как и народам других стран, страшное зло и непоправимый вред.

Антон вздохнул.

— Чем больше присматриваюсь к тому, что делается в мире, — сказал он, — тем меньше понимаю. У меня такое впечатление, что я попал… попал, — он не мог подобрать нужного слова, — попал в туман, густой, вязкий и непроглядный, как вот этот, что превращает даже полдень в сумерки.

— Да, обстановка сложная, — согласился советник, — сложная и опасная. И, судя по всему, в ближайшем будущем она станет еще более сложной и опасной…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Вернувшись из полпредства в «Уэст-палас», Антон Карзанов увидел на стене вестибюля широкую красную стрелу, нацеленную вниз на лестницу, ведущую в подвал. На стреле черно и крупно значилось: «Бомбоубежище».

Портье, подавая Антону ключ от комнаты, сказал учтиво, но строго:

— Я должен предупредить вас, сэр. Когда прозвучит сигнал тревоги — прерывистые гудки сирены, вы должны немедленно покинуть вашу комнату и спуститься в бомбоубежище. Нам приказано следить за тем, чтобы жильцы нашего отеля не стали жертвами воздушного налета.

— Неужели положение столь серьезно?

Портье посмотрел на Антона еще строже и, не отвечая на вопрос, добавил с прежней учтивостью:

— И мы советуем вам приобрести противогаз как можно скорее, сэр, и брать его всюду с собой, хотя, конечно, ваша безопасность за пределами отеля — ваше личное дело, сэр.

— А я не верю, что немцы применят газ, — пробасили за спиной Антона.

Повернувшись, он встретился лицом к лицу с грузным мужчиной, которого ежедневно видел по утрам в ресторане отеля. Они неизменно раскланивались, но ни разу не заговаривали.

— Можно верить или не верить, но готовым быть нужно, — отозвался пожилой мужчина в шляпе и пальто, стоявший у барьерчика портье. Вероятно, он только что вернулся с улицы: с его сложенного зонтика капало. — Внезапность нападения — главное оружие немцев.

— Ну, нас они врасплох не застанут, — уверенно объявил грузный мужчина. — Вы видели, что делается в Лондоне? Нижние этажи министерств на Уайтхолле обкладываются мешками с песком, а безработные — вот когда пригодились и они! — по всему Лондону роют окопы, чтобы те, кого захватит бомбежка на улицах, могли спрятаться…

Вечером, включив радиоприемник, Антон узнал, что Европа в тот день сделала серьезный шаг к войне: германские войска на чехословацкой границе приготовились к удару; итальянский флот вышел в Средиземное море; польские войска поспешно перебрасывались на юг, готовясь к нападению на Чехословакию, а Венгрия, предъявив Праге ультиматум, тут же объявила мобилизацию. Чехословакия заканчивала всеобщую мобилизацию, Франция призвала под ружье резервистов второй очереди, и французские войска в полной боевой готовности заняли позиции перед линией Мажино на границе у Страсбурга. Варшавские полковники отвергли предупреждение Москвы, что в случае нарушения Польшей чехословацкой территории польско-советский пакт о ненападении будет расторгнут; и советские войска, как сообщалось, начали подтягиваться к польской границе.

Военные приготовления захватили и Англию. Направляясь утром мимо парка в полпредство, Антон увидел, что на лужайках, которые вчера еще ярко и весело зеленели, рабочие в синих комбинезонах и касках копали траншеи.

По тротуару вытянулась длинная очередь, ведущая в подъезд казенного кирпичного здания; выходившие оттуда люди несли небольшие, туго набитые квадратные сумки защитного цвета — противогазы! У станции метро толпились дети с рюкзаками за плечами: их, как догадался Антон, намеревались доставить на поезде метро к вокзалам Юстон или Кингкросс, а оттуда далее — на север. Хозяева лавчонок и пивных, взобравшись на лесенки, закрашивали лампочки над дверями синей краской: готовилось затемнение.

В вестибюле полпредства Антона остановил Краюхин.

— Дети есть?

— Какие дети? — удивился Антон.

— Самые обыкновенные. Ваши дети. Составляю список. Приказано подготовиться к эвакуации.

— Куда?

— Куда-то на север. Подальше от Лондона. Его же первым будут бомбить.

Краюхин, уже немолодой человек, с худым, усталым лицом, говорил спокойно, но в его глазах была тревога.

— Хорошо, что у вас нет детей, — сказал он Антону. — У меня их трое, и младшему пошел четвертый. Как они там, в эвакуации, без матери будут?

Ту же тревогу увидел Антон и в глазах Звонченкова. Вопреки обыкновению тот не направил свет лампы на дверь, когда Антон входил в их комнату, и не стал расспрашивать, как провел тот предшествующий вечер. У Звонченкова было двое мальчишек-сорванцов, и, хотя им вместе насчитывалось десять лет, они, как однажды горделиво признался отец, стоили целого детского сада. Глаза опоздавшего Горемыкина были немного заспаны и красноваты (вчера он возил кого-то ужинать в Сохо), но спокойны: он «не успел» или не спешил жениться.

Когда всех позвали к Андрею Петровичу Краевскому, Антон стал невольно всматриваться в глаза тех, кто собрался в кабинете советника. Сомов и Ковтун явно беспокоились: у обоих были маленькие дети. Ракитинский смотрел прямо перед собой с меланхолической задумчивостью: дочь его кончала институт в Москве, а сын только что поступил на первый курс университета. Глаза вернувшегося вчера из Женевы Грача блестели, как обычно, ничего не выражая. Толстое и круглое лицо Гришаева — Антон познакомился с ним лишь в то утро — хранило самоуверенную и всепонимающую улыбочку, которая дала полпредским острякам основание прозвать его «Буддой». Дровосеков, «редкая особь — советский банкир», как называл его Горемыкин, казался равнодушно-бесстрастным, словно ничто происходившее вокруг не волновало его. Советник поспешно дописывал что-то, и Антон не мог заглянуть в его глаза.

Несколько минут в кабинете царило молчание, и дождь забарабанил в большое решетчатое окно так громко, что все, кроме Дровосекова, повернули головы. За окном ветер срывал мокрую листву, обнажая черные деревья.

— А может, их домой отправить? — обеспокоенно спросил Сомов. Маленький, нервный, он вертелся на стуле, наклонялся вперед, выпрямлялся и наклонялся снова.

Советник, перестав писать, поднял голову.

— Кого домой отправить?

— Да детей же! — воскликнул Сомов.

Советник подумал, вероятно, не о детях — его взрослые и уже семейные дети жили и работали на Родине, — поэтому все еще не понимал, о чем говорят.

— Каких детей?

— Всех наших детей, — нетерпеливо сказал Сомов, — которых предлагают эвакуировать на север.

— А-а-а… — протянул Андрей Петрович, и в глазах его появилась та же тревога. — Детей…

— Дома, — заговорил Сомов, наклоняясь вперед, — есть кому за ними присмотреть, кому позаботиться. А тут, можно сказать, на произвол судьбы бросаем.

— Ну, это не совсем так, — возразил Андрей Петрович сдержанно. — Английские власти обещают предоставить нам один или два отеля на берегу Ирландского моря, дали слово обеспечить детей всем необходимым и разрешают сопровождать их нашим женщинам.

— Но наши женщины, как и дети, не говорят по-английски, — заметил Звонченков.

— Мне сказали, что жена Виталия Савельевича хорошо владеет языком, — вставил Ракитинский, повернувшись к Грачу.

Тот молча смотрел в окно.

— Лучше бы детей домой отправить, — поддержал Сомова Гришаев. — Детей да и матерей тоже. Дома, говорят, и стены помогают.

Андрей Петрович поморщился.

— Ну, затеяли разговор, — произнес он осуждающе. — Мы не можем этого сделать без разрешения Москвы, а она, безусловно, не разрешит: это красноречивее всяких слов доказало бы, что мы сами признали неизбежность войны.

— Но американский посол уже распорядился, чтобы дети и женщины немедленно покинули Лондон, — торопливо напомнил Звонченков. — И вчера специальный поезд доставил часть американской колонии в Портсмут, где американцы сели на пароход.

— Кеннеди нам не пример, — возразил Андрей Петрович. — Он давно добивается сближения Англии с Германией и старается одних англичан соблазнить выгодами такого сближения, других запугать силой рейха, поэтому охотно подхватывает все, что усиливает страх.

— Конечно, если отправим детей домой, это покажет, что мы считаем войну неизбежной и притом скорой, но англичане и сами знают об этом, — ворчливо проговорил Сомов. — Мы тут Америки никому не откроем.

— Америки-то не откроем, — досадливо повторил Андрей Петрович, — но покажем, что и у нас слабые нервы, что и мы тоже поддались шантажу, испугались.

— Почему «тоже»? — спросил Дровосеков с тем же бесстрастным выражением на лице. Одетый в серый твидовый костюм, с таким же серым галстуком, охватившим крахмальный стоячий воротничок, «банкир» действительно выглядел в кабинете «редкой особью». Хотя все сотрудники полпредства одевались на английский образец, в их «обличье», как сказал Антону Краюхин, все равно было что-то отличное от англичан: прически, жесты, манеры. Дровосеков «обангличанился» полностью и даже говорил с английской медлительностью и бесстрастием. — Почему тоже? — повторил он.

— Потому что в Лондоне ныне стало модным пугаться и распространять страхи, — ответил советник, повернув скуластое лицо к Дровосекову. — Сторонники Гитлера лезут из кожи вон, чтобы запугать англичан и заставить их согласиться на уступки Германии во всем, чего она хочет сейчас и чего захочет в будущем.

— Лорды-близнецы Кэмзли и Ротермир расписывают в своих газетах разрушения испанских городов немецкой авиацией такими красками и с такой старательностью, что у читателей волосы встают дыбом, — бросил со своего места у двери Гришаев. — И прямо намекают, что английским городам предстоит такая же участь, если дело дойдет до войны с Германией и Гитлер прикажет своей авиации бомбить их.

— Но для этого ей надо еще долететь до Англии, — сердито возразил советник. — Долететь и вернуться в Германию, и каждый военный может подтвердить, что при нынешнем радиусе действия бомбардировщиков германской авиации без баз в Бельгии, во Франций или хотя бы в Голландии придется туго.

Ковтун согласно наклонил голову, а Андрей Петрович повернулся к Ракитинскому.

— Начнем, что ли?

— Да, начнем, чего тянуть, — ответил Ракитинский. — День обещает быть хлопотным, и чем скорее закончим, тем лучше.

Советник пододвинул к себе толстую тетрадь в кожаном переплете, в которую записывал полученные из разных источников сведения. По записям он составлял потом телеграммы и доклады в Москву, а исписанные тетради складывал стопкой в сейфе: собирался писать не то историю, не то мемуары.

Ракитинский, глядя на тетрадь советника, неторопливо заговорил. Он рассказал о том, что после второго возвращения Чемберлена из Германии английский кабинет заседает с утра до вечера и, насколько известно, не принял пока никакого решения. Между сторонниками соглашения с Германией и противниками развернулись ожесточенные споры. Саймон и Хор, которые до сих пор столь ревностно поддерживали Чемберлена во всех его заигрываниях с Гитлером, считают, что, сказав «а», нужно сказать и «б», то есть двигаться дальше по избранному пути. Морской министр Дафф Купер предлагает оказать сопротивление и требует, чтобы правительство разрешило призвать на флот резервистов — матросов и офицеров. Галифакс колеблется: не хочет капитулировать перед наглостью Гитлера, но и боится решительных шагов. Словом, спор в правительстве продолжается, и позиция Англии остается все еще неясной.

— Я бы не сказал, что позиция Англии остается неясной, — заметил Гришаев, продолжая улыбаться с самоуверенной и все-понимающей мудростью истинного Будды. — По-моему, она ясна.

Советник отложил перо, посмотрев на Гришаева поверх очков вопросительно и испытующе. Не дождавшись продолжения, он снял очки и выпрямился.

— Ну, говори, говори, коль начал.

— Я уже передал в Москву обзор нынешней прессы, — сказал после короткого молчания Гришаев, словно это было главным доказательством правильности его замечания. — «Дейли мейл», например, призывает правительство сделать правильный выбор и не оказаться по недомыслию или просчету «не на той стороне». Газета уверяет, что «Москва использует всякие трюки и нелегальные методы, чтобы затеять войну». А «Таймс» пишет, что только безумие может поставить европейскую цивилизацию на край гибели из-за каких-то жалких коров, старых сараев, развалившихся вагонов и устаревших пушек.

— Минутку! — Советник предупреждающе поднял руку, останавливая Гришаева. — Чушь какая-то… Какие коровы? Какие старые сараи и развалившиеся вагоны?

— Наверно, те самые коровы, сараи, вагоны и пушки, которые Гитлер потребовал оставить на землях, очищаемых чехами, — с усмешкой пояснил Гришаев. — Чехи не хотят отдать все это вместе с территорией, которую готовы уступить Германии под нажимом Англии и Франции.

— Вот оно что! — воскликнул Андрей Петрович.

— По газетам нельзя определять поведение и политику правительства, — досадливо проговорил Грач, сверкнув глазами на Гришаева. — Газеты часто врут, печатают слухи, сочиняют отсебятину.

— Верно! — тут же с готовностью подхватил Гришаев. — Газеты часто врут, но сейчас они говорят то, что хочется правительству. Особенно «Таймс», которую мои собратья журналисты считают органом «кливденской клики» и рупором правительства.

— И «Таймс» врет, — пренебрежительно бросил Грач. — Врет! После того, как наш нарком с трибуны Лиги наций в Женеве заявил, что Советский Союз готов оказать Чехословакии любую помощь против агрессии, глава английской делегации лорд Де ла Варр и заместитель министра иностранных дел Батлер поспешили пожать ему руку и сказать, что благодарят наше правительство за ясную и твердую позицию. Они сказали наркому, что было бы хорошо вместе обсудить меры, которые могли бы обуздать агрессора, и нарком тут же предложил собрать конференцию великих держав. Вероятно, англичане ждали этого, потому что сразу же согласились с предложением наркома и только спросили, не будет ли Советское правительство возражать, если такая конференция состоится в Лондоне. Нарком сказал, что нет, не будет, и эта конференция соберется, по всей вероятности, в самые ближайшие дни.

Грач посмотрел на Гришаева с насмешкой.

— В газетах этого, конечно, нет и не будет.

Антон, внимательно прислушивавшийся к спору, вдруг вспомнил прочитанное им утром коротенькое сообщение агентства Рейтер, которое поставило его в тупик своей загадочной бессмысленностью. В нем говорилось, что сообщения о встрече высокопоставленных английских представителей с русским министром иностранных дел в Женеве с целью созыва конференции великих держав, включая Советскую Россию, для обсуждения европейского кризиса, лишены всякого основания. Антон не читал в газетах и не слышал по радио даже намеков на встречу в Женеве или на возможность конференции великих держав, поэтому опровержение сообщений, которые не печатались и не оглашались, показалось ему бессмысленным. И сейчас, поднявшись со стула, он сказал, что действительно в газетах ничего подобного, о чем только что говорил Виталий Савельевич, нет, но есть прямо противоположное.

— Что такое? — сердито спросил Грач, нацелив в лицо Антона сверкающие глаза.

— А то, что никакие высокопоставленные английские представители не встречались с русским министром иностранных дел в Женеве и никаких переговоров о созыве конференции великих держав не вели.

— Как это не встречались и переговоров не вели? — требовательно повторил Грач, и его глаза заблестели ярче и злее. — Что за ерунду вы говорите?

— Я говорю не ерунду, а только повторяю то, что было напечатано в здешних газетах, — обидчиво возразил Антон.

— Ерунда остается ерундой. И повторять ее не следует!

— Подожди, не горячись, — остановил Андрей Петрович раздраженного Грача и повернулся к Антону. — Где это напечатано?

Из пачки газет, лежавших на столе советника, Антон выдернул «Таймс» и, торопливо развернув, положил перед ним. Андрей Петрович вслух прочитал сообщение, старательно выговаривая каждое слово. В отличие от более молодых дипломатов, учившихся говорить по-английски у московских и ленинградских лингвистов, которые славились на весь мир оксфордским произношением, он усвоил язык в лондонском Истэнде, где жил после побега из царской России. Советник говорил с заметным лондонским акцентом, а раздражаясь, переходил на «кокни» — жаргон простого люда английской столицы.

Глянцевито-синие щеки Грача покрылись бурыми пятнами. Он потянулся через стол и, взяв газету, перечитал заметку.

— Вранье! — раздраженно выкрикнул он. — Вранье! Не могло правительство утверждать, что английские представители не встречались и не вели переговоров с нашим наркомом. Не могло! Я-то знаю, что они встречались и вели переговоры. Я присутствовал при этом. Присутствовал! Слышал все сам. Сам! — Он с отвращением отбросил газету.

— Я же сказал: не горячись, — досадливо повторил Андрей Петрович, укоризненно посмотрев на Грача. Тот обеспокоенно оглядывался, словно по лицам соседей хотел узнать, верят ему или не верят. — Не горячись. Мы верим тебе, хотя Москва почему-то не информировала нас об этих переговорах, а лорд Галифакс, с которым я разговаривал на аэродроме в Хестоне, даже словом не намекнул на возможность такой конференции.

— А может быть, Де ла Варр и Батлер вели переговоры с нашим наркомом по своей инициативе, без ведома Лондона, — подсказал Ракитинский.

Андрей Петрович с сомнением покачал головой.

— Не могли Де ла Варр и Батлер решиться на столь важные переговоры без ведома и одобрения правительства или хотя бы Галифакса.

— Ныне Галифакс, как сказал мне знакомый банкир, ничего не решает, — вставил Дровосеков. — Дельцы называют его «длинной тенью» Чемберлена.

— Ну а Чемберлен едва ли допустит, чтобы европейские дела решались конференцией великих держав с участием Советского Союза, — со вздохом отозвался советник. — Нас он боялся и боится, как черт ладана.

— Но в политике, Андрей Петрович, личные симпатии или антипатии играют подчиненную роль, — вкрадчиво заметил Ракитинский.

— Это верно, Илья Семенович, — согласился советник. — Это верно…

Он записал что-то в своей толстой тетради и, сняв очки, повернулся к Дровосекову, сидевшему у сейфа в углу.

— А как реагирует деловой мир на последние события? Ведь, как говорят, биржа — барометр политической погоды.

Дровосеков поскреб указательным пальцем седеющий висок, не меняя бесстрастного выражения лица.

— Пока никак, — ответил он, подумав, и тут же добавил по-английски: — Бизнес идет как обычно. Управляющий Английским банком Монтэгю Норман отправляется в Берлин, чтобы встретиться с управляющим Германским банком Шахтом и предложить Германии большой заем.

— Предложить Германии большой заем? — удивленно переспросил советник.

— Да, — односложно подтвердил Дровосеков. — В Сити, — он кивнул на залитое дождем окно, — в Сити убеждены, что золотые цепи надежнее всяких бумажных пут, именуемых договорами и соглашениями, и надеются заковать в них Гитлера так крепко, что он без ведома и согласия Лондона и шага не сделает.

Ракитинский, погладив свои пышные усы, ухмыльнулся.

— Блажен, кто верует…

Грач, ревниво следивший за разговором советника с Дровосековым, вдруг поднялся.

— А что же с тем, о чем я сказал? — спросил он, не отрывая сверкающих глаз от лица Андрея Петровича.

Советник посмотрел на него с недоумением.

— С чем?

— Со встречей Де ла Варра и Батлера с нашим наркомом, — раздраженно пояснил Грач. — Поскольку создалось впечатление, что я сам сочинил эту встречу, то я хотел бы…

— Ну что за чушь ты несешь! — перебил его Андрей Петрович. — Никто не думает, что ты сочинил…

— Но я хотел бы, чтобы была внесена полная ясность, — повысил голос Грач, не дав советнику договорить. — Кто-то тут врет, и я хочу знать, кто.

— Сказано же, не ты, — бросил Гришаев, но всезнающая улыбка на его полных губах говорила: «Ты сочинил, ты…»

— Знаю, что не я, — резко произнес Грач, едва взглянув на Гришаева. — Но интересно, кто? И с какой целью?

— Виталий Савельевич прав, — поддержал его Звонченков. — В этом надо разобраться.

— А как? — спросил Ракитинский.

— Поехать в Форин оффис и спросить, почему Рейтер опровергает то, что действительно имело место.

— Будьте уверены, там скажут, что ничего не знают, — заметил Ракитинский. — Английских дипломатов трудно поймать, когда они начинают петлять, а ныне они петляют особенно старательно.

— Да, нелегко громогласно выступать в защиту демократии и поддерживать диктаторов, — проговорил с сарказмом Андрей Петрович, — проповедовать право народов устраивать жизнь по своему желанию и совершать сделки против них за их спиной, открыто говорить о сопротивлении агрессорам, а тайно вдохновлять и финансировать их.

Он вдруг умолк, словно понял, что тут не место и не время произносить разоблачительные речи: люди, собравшиеся здесь, сами это знали. И, понизив голос, советник заговорил о том, как сложна и остра обстановка, что в самой английской верхушке идет ожесточенная борьба, которая неизвестно когда и чем кончится.

Андрей Петрович озабоченно оглядел своих помощников, встретил такие же озабоченные взгляды, ободряюще улыбнулся, сверкнув золотыми подковками зубов, и посоветовал не сидеть без крайней нужды в полпредстве: надо встречаться, говорить, убеждать и, конечно, узнавать. Узнавать как можно больше. Сам он собирался навестить «уэлльского льва» — Ллойд-Джорджа, который в последних речах требовал тесного союза с Россией. Сомову предлагалось встретиться с Эрнестом Бэвином: «босс» крупнейшего профсоюза подталкивал, хотя и очень вяло, друзей-лейбористов осудить Чемберлена за его вояжи к Гитлеру. А Звонченкову — отправиться в Форин оффис и попробовать выяснить в отделе печати тайну появления странного «опровержения».

— А вы, Илья Семенович, — повернулся советник к Ракитинскому, — свяжитесь с группой Черчилля. Нам важно знать, что теперь черчиллисты собираются делать: действительно выступят против правительства или ограничатся, как обычно, напыщенной декламацией?

Ковтун, встретив взгляд Андрея Петровича, вскочил, вытягиваясь с армейской строгостью.

— Продолжайте поддерживать контакт с военными властями, Александр Никодимович, — сказал ему советник. — Англичане стараются выпытать о наших оборонных приготовлениях побольше, а о своих сказать поменьше, но вы попытайтесь узнать: они на самом деле готовятся к военным действиям или только создают впечатление, что готовятся?

Цепкий взгляд советника задержался было на лице Антона, но тут же скользнул на соседа, и Антон подумал, что, вероятно, ему не доверяют, коль даже в такие напряженные дни его обошли поручением. Он двинулся к выходу первым, едва закрылось совещание, но в зале его остановил Горемыкин.

— Вернись, Антон! Андрей Петрович зовет.

В кабинете Антон выжидательно остановился у двери: советник продолжал разговаривать вполголоса с Грачом. Лишь отпустив того, Андрей Петрович жестом пригласил Антона подойти к столу и сесть. Коротко спросил, как он чувствует себя в Лондоне, и, не дослушав его, напомнил:

— Вы говорили, что познакомились в Германии с Фоксом. Удалось вам встретиться с ним?

— Нет еще, — виновато ответил Антон. — Не удалось ни встретиться, ни поговорить по телефону. В редакции Фокс бывает редко, а идти в «Кафе ройял», где он проводит время, я не осмелился.

— Почему? — удивился Андрей Петрович, откидываясь на спинку кресла. — «Кафе ройял» посещается местными и иностранными журналистами, дипломатами и дельцами, артистами и художниками. Место шумное и дорогое, но для нас доступное. Туда можно и нужно заходить и, если представится возможность, заводить полезные знакомства. Учтите, что вас сюда не в светелке сидеть прислали, а работать. Работа же у дипломата — в основном в общении с людьми.

— Хорошо, Андрей Петрович, я пойду туда и попробую поймать Фокса.

— Попробуйте, попробуйте, — повторил советник и, склонившись над столом, добавил: — Постарайтесь встретиться с ним и поговорить об одном интересном деле. — Он помолчал и нетерпеливо продолжил: — Мы получили из Москвы сообщение, что недавно в Брюсселе агент Круппа фон Зюндер встретился с агентом Виккерса-Армстронга лордом Овербэрри. Они договорились о том, что будут поставлять друг другу те виды оружия, которые производит один концерн и не производит другой. Англичане будут снабжать немцев аккумуляторами для подводных лодок и самонаводящимися торпедами, а немцы англичан — приспособлением для прицельного бомбометания с самолетов.

Фокс должен заинтересоваться этой сделкой, — продолжал Андрей Петрович. — Он любит все сенсационное, а сенсационней этого трудно что-либо придумать: военные концерны обязуются снабжать друг друга оружием, которое наиболее опасно для их собственных стран. Если Фокс вытащит сделку на свет божий, поднимется шум. Тут многим известна близость семьи Чемберленов к Виккерсу-Армстронгу, и общественность спросит, какова же роль премьер-министра в этом деле.

— Хорошо, Андрей Петрович, я встречусь с Фоксом и скажу ему о сделке, — с торопливой готовностью проговорил Антон.

— Но сказать надо так, чтобы на тех, кто узнал об этой сделке в Брюсселе, не пала тень подозрения. Их надо беречь. Понимаете?

— Да, конечно, — с еще большей поспешностью согласился Антон, подумав о Жане-Иване: вероятно, он и был тем самым человеком, которого следовало беречь.

— Да, конечно, — с усмешкой повторил его слова Андрей Петрович. — А как вы думаете это сделать?

— Скажу, что узнал в Берлине, я ведь только что оттуда.

Советник подумал немного, потом утвердительно наклонил седеющую голову.

— Ну что ж, это, пожалуй, подойдет. Можно сказать, что некий посланец Круппа в разговоре с иностранными деловыми партнерами обещал поставлять аккумуляторы английского производства. До остального Фокс сам докопается.

Глава вторая

Антону не повезло: Фокса, как ответили на его телефонный звонок в редакцию еженедельника, ожидали в Лондоне лишь вечером. Пришлось вернуться к старым докладам, за чтением которых часа два спустя его застал Грач. В черном пальто, черной шляпе и в перчатках Грач зашел в их комнату перед отъездом из полпредства. Не глядя на Антона, он сказал, что Андрей Петрович, находящийся где-то в городе, позвонил и распорядился, чтобы кто-нибудь встретил гостей, приглашенных на ланч, а поскольку никого из дипломатов в полпредстве нет, этим придется заняться Карзанову. Антон поднялся и спросил, что входит в его обязанности.

— Будьте в вестибюле без четверти час, — сухо пояснил Грач. — Встречайте гостей, помогите им раздеться и проведите в зал. Водка, виски, коньяк будут стоять на столике у двери. Угощайте гостей, но не уговаривайте — это не в обычае англичан.

Грач взялся было за поля жесткой шляпы, намереваясь по привычке приподнять ее, как делал обычно, прощаясь, но не приподнял, а только поправил, и вышел, оставив Антона горестно размышлять о своей неполноценности: пока Сомов, Звонченков, Ракитинский, Ковтун и Горемыкин выполняют поручения советника, он, Антон, будет прислуживать гостям. Двинский, несомненно, нашел бы для него более достойное занятие.

Обиженный и немного угнетенный, Антон вышел в вестибюль и сел на стул рядом с Краюхиным. Занятый телефонным разговором, тот повелительно указал ему глазами на входную дверь: звонок дребезжал тихо, но настойчиво. Антон пошел открывать дверь, раздраженно подумав, что из дипломата его превращают в помощника дуркипера — привратника. Перед дверью стоял Барнетт.

— Смею войти? — спросил он, приподнимая шляпу. Переступив порог, Барнетт остановился в изумлении. — Мистер Карзанов! — воскликнул он. — Вы уже здесь и встречаете меня… Это очень любезно с вашей стороны.

Хотя Антон не знал, кто приглашен на ланч, он, дружелюбно улыбаясь, сказал, что ждал мистера Барнетта и рад встретить его на этом кусочке советской земли в Лондоне. Он помог ему раздеться и повел через сумрачный холл в просторный и, светлый зал с окнами и верандой, выходящими в сад. По дороге он признался, что с удовольствием вспоминает вечер, проведенный с мистером Барнеттом в «Гранд-отеле» в Берхтесгадене, а также интересные разговоры в поезде по пути из Берлина в Мюнхен и обратно.

— А я ведь еще раз побывал в Германии, — похвастался Барнетт.

— Знаю, — отозвался Антон, подводя гостя к столику у двери, где на большом подносе стояли бутылки, матово поблескивало запотевшее серебряное ведерко со льдом, рядом стоял сифон с содовой водой. Налив водки — англичане предпочитают ее — и подав рюмку Барнетту, Антон сказал: — Я читал ваши статьи из Годесберга. Вы не изменили своих взглядов даже после разрыва переговоров.

— Нет, не изменил, — охотно и с вызовом подтвердил Барнетт. — Почему я должен менять свои взгляды?

— Обстановка меняется, меняется и политика.

— Нынешнее правительство не способно изменить свою политику.

Антон взглянул на англичанина, пившего водку маленькими глотками, с недоверием.

— Извините, — сказал он, поднося гостю тарелку с бутербродами, — но у меня создалось впечатление, что в последние день-два произошел серьезный поворот.

— Серьезный поворот? — Барнетт удивленно поднял брови. — В какую же сторону?

— От умиротворения к сопротивлению.

Барнетт отхлебнул глоток водки и провел языком по губам.

— От умиротворения к сопротивлению? — переспросил он, усмехаясь. — И кто же, по-вашему, намерен сопротивляться?

— Как кто? — удивился Антон. — Все! И чехи, и мы, и французы, и вы.

— Не знаю, как там чехи или вы и французы, а наше правительство искало и будет искать возможности договориться с Гитлером.

— Но теперь это исключено!

— Вы недооцениваете упрямства и хитрости мистера Чемберлена, — проворчал Барнетт и, опорожнив рюмку, поставил ее на поднос.

Антон тут же наполнил ее. Увидев в открытую дверь, что Краюхин впускает нового посетителя, Антон поспешил в вестибюль навстречу немолодому, плотному человеку в просторном сером пальто. Гость был без зонтика и шляпы, в его густых, тронутых сединой волосах поблескивали капельки дождя. Большеголовый, крупнолицый, носатый, с умными, веселыми глазами, он производил впечатление сильного добряка, которому по сердцу все — и моросивший на улице дождь, и просторный вестибюль, и встречавшие его люди. Он широко улыбнулся, подавая Антону руку.

— Меня зовут Джон Бернард Хэндли, сокращенно Джейбиэйч, — сказал он. — А вы новичок?

— Да, новичок, — подтвердил Антон.

— Я это вижу, — довольный своей проницательностью, сказал Хэндли, взял Антона под руку и повел из вестибюля раньше, чем хозяин успел пригласить его. — Хэлло, Дик! — прокричал он издали, увидев Барнетта. — Как поживаете?

— Прекрасно, — ответил Барнетт. — А как вы?

— Замечательно! — воскликнул Хэндли с той же добродушной улыбкой и, повернувшись к Антону, показал на Барнетта. — Вы, наверно, еще не знаете, что Ричард Барнетт — один из самых популярных наших публицистов и парламентариев и самый непримиримый критик нынешнего правительства.

— Все же я не столь популярен, как Джейбиэйч, — скромно возразил Барнетт. — Его слава давно перешагнула границы острова и, как мне говорили, достигла даже вашей огромной страны. Не так ли?

— Книги мистера Хэндли издаются у нас, и их читают, а его пьесы ставят в театрах. Только никто у нас не зовет его Джейбиэйч.

Хэндли посмотрел сначала на Антона, потом на Барнетта с откровенным восхищением: разговор с ними доставлял ему истинное удовольствие. Однако столик, уставленный бутылками, тарелками с закуской, привлекал его с не меньшей силой. Антон налил ему водки и, извинившись, поспешил в вестибюль, откуда вновь донеслось знакомое дребезжание.

Краюхин уже впустил следующего гостя. Сбросив пальто на руки привратника и отдав ему шляпу и зонтик, гость разглаживал перед зеркалом темные, аккуратно подстриженные усы. Так же старательно он причесал поредевшие на темени волосы и лишь после этого зашагал рядом с Антоном через холл. Привычно, почти заученно заговорив о погоде, гость достал из внутреннего кармана бумажник, из бумажника визитную карточку и подал ее Антону, как подают билеты контролеру в автобусе. Антон взглянул на карточку: «Николас Мэйсон, МП» (депутат парламента) — и другие литеры, означающие не то звания, не то полученные ордена.

Антон едва успел попотчевать Мэйсона водкой, как в зал вошел Андрей Петрович, встреченный благожелательными восклицаниями. Он попросил извинить его за задержку — дела! — и шутливо выразил надежду, что с помощью мистера Карзанова они сумели разобраться в напитках. Вооружившись большим стаканом с виски, он встал в кружок гостей и спросил, что нового. Мэйсон наклонил голову в сторону Барнетта.

— Все новости, заслуживающие внимания, скапливаются в редакциях.

Барнетт ответил таким же почтительно-ироническим поклоном.

— Думаю, что новости, которые хотел бы слышать мистер Краевский, касаются того, что делается сейчас на Даунинг-стрит, десять, а меня туда после столкновения с премьер-министром на Рейне не подпускают.

— Мистеру Краевскому известно, что премьер-министр не выносит нас и своими планами или намерениями с нами не делится.

— Все ревнивцы не выносят своих соперников, — заметил, ухмыляясь, Хэндли.

Андрей Петрович скосил на Мэйсона небольшие умные глаза, вокруг них появились венчики веселых морщин.

— Соперников все-таки, а не врагов?

Мэйсон замялся, а Барнетт поспешил подсказать:

— Конечно, Чемберлен и Черчилль — соперники, а не враги. Оба добиваются благосклонности тех, в чьих руках действительная власть.

— А в чьих руках действительная власть? — спросил советник, взглянув на Барнетта.

Тот, однако, отвесил поклон Мэйсону.

— Черчиллисты близки к ним, вам и отвечать.

— Нет, это вы, люди прессы, любите и умеете заглядывать за кулисы, — отпарировал Мэйсон, кланяясь Барнетту.

Они еще раз обменялись поклонами и комплиментами, но о том, в чьих руках действительно находится власть, не сказали, заставив Антона вспомнить свой первый разговор с Андреем Петровичем: те, кто правит этой страной, старательно и умело держатся в тени, помня правило — кого не знают, против того не борются.

Дверь в зал распахнулась, впуская высокого худого человека с узким, длинноносым, морщинистым лицом и поразительно яркими светлыми глазами. За ним почтительно и гордо шествовал улыбающийся Ракитинский. Андрей Петрович шагнул им навстречу.

— О сэр Норвуд! — воскликнул он, протягивая гостю руку. — Как я рад, что вы нашли время, чтобы приехать сюда! Ведь у вас теперь столько дел…

— Какие там дела! — Гость взмахнул узкой длиннопалой рукой и закрыл на короткое время глаза. — С тех пор, как мне дали «пинка вверх», меня не признают и не замечают, будто я перестал существовать.

Андрей Петрович взял Норвуда под руку и повел к большому, стоявшему ближе к двери столу, уже накрытому для обеда. Обернувшись, он пригласил других следовать за ним. Антон тихо спросил Ракитинского:

— Мне уйти?

— Оставайтесь, — так же тихо произнес тот. — Позаботьтесь о Хэндли да прислушивайтесь к разговору внимательнее.

Когда все уселись за стол — Антон оказался на самом краю, — Андрей Петрович предложил выпить за здоровье присутствующих, добавил, что в такую погоду водка — лучшее лекарство. Все рассмеялись и выпили. Подождав немного, Андрей Петрович предложил выпить еще, пояснив, что выпить по одной рюмке — все равно, что ходить на одной ноге, и этот тост был подхвачен смехом.

Уже через несколько минут сдержанный и вежливый обмен репликами перерос в оживленный разговор, послышались восклицания и смех. Барнетт, опьянев и повысив голос, начал поносить правительство, которое давно следовало бы заменить другим, более способным и молодым.

— Старые простофили политически настолько наивны, что их обвел вокруг пальца даже такой демагог и выскочка, как Муссолини! — выкрикнул он.

— Нет, мистер Барнетт, я с вами не согласен, — с чувством превосходства возразил Норвуд. — Наши старички не наивные простофили, а хитрецы. Они сами обвели Муссолини вокруг пальца. Едва став премьером, мистер Чемберлен послал к Муссолини с личным письмом вдову своего брата Остина и даже посоветовал ей сшить черное платье — под цвет фашистской униформы, дабы показать дуче, что семья Чемберленов духовно близка к фашистам, симпатизирует им. Правда, старая леди немного перестаралась — надела на рукав фашистскую повязку и встретила Муссолини, вскинув руку, к сожалению, не на итальянский, а на немецкий манер, чем немало потешила очевидцев. Но премьер-министр все же добился своего. Дуче теперь — его горячий поклонник. Читали сегодня в газетах, как он хвалит нашего премьера?..

Антон вспомнил, что речь Муссолини в Триесте, опубликованная в утренних газетах, заставила его рассмеяться, настолько напыщенной и малограмотной она показалась ему. Назвав Чемберлена «вдохновенным паломником мира», дуче завершил свой дифирамб по его адресу сумбурной фразой: «Ибо всякое опоздание в решении чехословацкого вопроса не ускоряет его разрешения, а вызывает роковой удар. Несмотря на кампанию Москвы, это решение проникает в сердца европейских народов».

— Дуче дурак! — решительно объявил Барнетт. — Нашел кого хвалить и за что хвалить!

— Однако наши умные редакторы поместили эту речь на самом видном месте, — язвительно заметил Норвуд.

— Наши редакторы заодно с ними! — осуждающе провозгласил Барнетт. — Издавна!

— Но вы-то не с ними, — напомнил Ракитинский. — И еще кое-кто тоже не с ними.

— Мой издатель был и будет против них, потому что я против, — снова похвастался Барнетт. — К сожалению, только мы. Остальных… Эрика Фокса… Фила Беста и еще… как их там… можно не считать. Хотя они против, влияние их ничтожно. Я говорил и писал и буду говорить и писать, что наши старички не знали и не знают Гитлера. Вы опять не согласитесь со мной, сэр Норвуд?

Норвуд закрыл глаза, то ли обдумывая ответ, то ли наслаждаясь внутренним теплом, вызванным водкой.

— Да, не соглашусь, — медленно проговорил он, открывая глаза. — Мистер Чемберлен давно знает, кто такой Гитлер. Он сказал герру Риббентропу, когда тот был еще послом в Лондоне, что хочет познакомиться с «ходом мыслей и подлинными намерениями фюрера». В течение одной ночи посольство сделало краткое изложение гитлеровской «Майн кампф» на английском языке, и на другой день Риббентроп лично доставил его премьер-министру. Познакомившись с «мыслями и подлинными намерениями» Гитлера, Чемберлен сказал Галифаксу: «Этот парень не так уж глуп, как его изображают, и его намерение повернуть вечное стремление Германии на запад в другом, восточном направлении заслуживает внимания и поддержки. Решительной и смелой поддержки!..» И лорд Галифакс, встретившись с Гитлером прошлой осенью в Берхтесгадене, так и сказал ему: «Понимаем и одобряем ваше стремление на восток».

— Ну, старик расходится, — шепнул Антону Хэндли, показав глазами на Норвуда. — Достанется, наверно, не только премьеру, но и министрам.

— Его сильно обидели? — тоже шепотом спросил Антон.

— Оскорбили и унизили, — прошептал Хэндли. — Хотя он числится «дипломатическим советником» правительства, с ним никто не советуется, докладов его не читают, мнений не спрашивают и вообще не замечают. Точно в насмешку над ним — аристократом, знатоком международных дел, премьер-министр сделал своим советником и помощником по иностранным делам Горация Вильсона — невежду и выскочку, сумевшего с грехом пополам одолеть лишь среднюю школу. Отстраненный от дел старик теперь клеймит своих врагов везде при первом же удобном случае. И сюда он пришел, наверно, за тем же, хотя до недавнего времени не очень жаловал своим вниманием ваше посольство.

Антон склонился на стол, чтобы лучше рассмотреть Норвуда. Тот старательно накладывал серебряной лопаточкой икру на хлеб. Андрей Петрович держал перед ним серебряную вазочку. Разровняв икру, Норвуд поблагодарил хозяина и потянулся к рюмке с водкой. Он поднес ее к бледным губам, не ожидая тоста, и советник поспешил поднять свою рюмку, сказав:

— Ваше здоровье!

— Может быть, они и готовы одобрить стремление Гитлера на восток, — заметил Мэйсон, дождавшись, когда Норвуд и советник выпьют, — но сейчас они растерянны, а премьер-министр, возвратясь из Годесберга, показывает всем, что возмущен вероломством Гитлера.

Ясные глаза Норвуда снова спрятались под дряблыми, желтоватыми веками, а на тонких губах заиграла ироническая усмешка.

— Вы, наверно, не знаете, мистер Мэйсон, — начал он, открыв глаза, — что в молодые годы мистер Чемберлен играл в семейных спектаклях. И позже он не раз говорил, что каждый делец должен быть артистом в жизни и уметь прикидываться, скрывая от других свои истинные мысли и намерения: зачем посторонним людям знать, что прячет он в своей душе или в кассе? Сам он всегда играл, сначала занимаясь бизнесом, теперь — политикой.

— Играл, занимаясь бизнесом, а теперь политикой? — удивился Мэйсон. — Но зачем?

Норвуд медленно повернулся к нему.

— А зачем играют на сцене?

— Затем хотя бы, чтобы создать иллюзию жизни, — не сразу ответил Мэйсон.

— А в политике играют, чтобы создать иллюзию правды.

Барнетт опять потянулся через стол к Норвуду.

— То есть обмануть?

— И обмануть, и создать ошибочное впечатление, и отвлечь внимание, и возбудить ложные надежды, и многое другое…

— Обмануть, однако, можно неопытных людей, сэр Норвуд, — заметил советник. — Опытные люди сумеют отличить иллюзию правды от настоящей правды.

— Опытных людей в политике мало, мистер Краевский, — возразил Норвуд. — Артистам в жизни в наше время верят чаще, чем артистам на сцене.

— Но те, кто держит в этой стране реальную власть, — люди, опытные в политике, — заметил Андрей Петрович. — А иллюзии остаются иллюзиями. Кого они волнуют?

— Этих людей волнуют только собственные интересы, мистер Краевский.

— Слышите? Слышите? — восхищенно прошептал Хэндли Антону. — Я же говорил, что старик доберется до всех.

— Я не понимаю намека, сэр Норвуд, — сказал Барнетт.

— Не понимаете, потому что многого не знаете, — самоуверенно отпарировал Норвуд. — Вы знаете, конечно, что сэр Хор настойчивее и старательнее всех поддерживает заигрывание с Гитлером, но не понимаете, почему?

— Он давно настроен пронемецки.

— А почему? — Норвуд уставился на Барнетта своими светлыми глазами. — Почему? — На его тонких губах появилась саркастическая усмешка. — Да потому, что он давно связан с немцами, — проговорил он, довольный тем, что поставил в тупик Барнетта.

— Хор связан с немцами? — воскликнул тот. — Это для меня новость.

— Значит, вы не помните процесса «оловянного короля» Джона Хаюсона, — насмешливо отметил Норвуд.

— Я помню этот процесс, — возразил Барнетт. — Хорошо помню.

— А помните, в чем этого «короля» обвиняли?

Барнетт припомнил, что на процессе речь шла о каких-то крупных финансовых махинациях.

— Ну, может быть, помните, что во главе «Оловянной корпорации», которую судили за эти махинации, стоял, кроме самого Хаюсона, человек по имени Оливер Хор?

— Неужели родственник министра?

— Родной брат, — со злым торжеством произнес Норвуд. — На суде выяснилось также, что спекуляциями занимался и сам сэр Хор, тогда министр по делам Индии. Он-то и открыл корпорации Хаюсона дорогу в английские колонии.

— Но при чем тут немецкие связи сэра Хора? — не сдавался Барнетт.

Морщины на сухом лице Норвуда стали глубже, глаза заблестели ярче.

— Корпорация только числилась английской и пользовалась покровительством властей в наших колониях, — сказал он. — На самом деле ее хозяевами были немцы. Да, да, немцы! Мнимый англичанин Джон Хаюсон оказался немцем Эрнстом Хаузеном.

— О-о-о!.. — воскликнул Барнетт.

— Я же говорил вам, — шепнул Хэндли Антону, — старик доберется до всех.

Мэйсон осторожно заметил, что связи, которые имеют влиятельные англичане с Германией, конечно, сказываются на их отношении к этой стране. Но лично он склонен видеть главную причину заигрывания Лондона с Берлином в стремлении одного человека, который возглавляет ныне правительство.

— Мистер Мэйсон, я знаю, что ваша группа видит все зло в премьер-министре и пытается возложить всю вину на него, — сказал Норвуд. — Знаю, что это продиктовано честолюбивыми замыслами мистера Черчилля — занять его место, но причина этого заигрывания глубже и сложнее. Мистер Чемберлен не один и даже не первый среди многих. Он всего лишь выражает распространенные в Англии настроения.

— Какие настроения? — недоверчиво переспросил Мэйсон. — Чьи?

— О «кливденской клике» вы, конечно, слышали? — предположил Норвуд.

— Слышал.

— А о «клубе Риббентропа» слышали?

— Нет.

— Так немецкие дипломаты в Лондоне называют «Англо-германское товарищество», созданное Риббентропом, — пояснил Норвуд с усмешкой. — Год назад секретарь этого «товарищества» некий Райт, отвечая на вопрос репортера, как много людей состоит в «товариществе», сказал, что важно не число, а имена, персоны. «В противном случае, — спросил он, — как можем мы оказывать должное влияние на правительство или Форин оффис?» «Имена» и «персоны», входящие в «клуб Риббентропа», оказывают на наше правительство и Форин оффис не просто «должное», а безграничное влияние.

— А вы не преувеличиваете, сэр Норвуд? — с сомнением, в котором чувствовалась ирония, спросил Мэйсон.

Норвуд отрицательно покачал головой.

— Знаете, кто такой Норман Халберт? — спросил он, пытливо оглядывая соседей.

— Я знаю одного члена парламента с таким именем, — вспомнил Мэйсон.

— Он не только член парламента, — с готовностью отозвался Норвуд. — Он один из руководителей этого «товарищества» и директор крупной компании в Бирмингеме, которой владеет семья с более известным именем — Чемберлены.

— Впервые слышу!

— А Лоела Гиннеса, который входит в то же «товарищество», вы знаете? — спросил Норвуд и, посмотрев на Барнетта, потом на Мэйсона, снисходительно улыбнулся. — Он тоже член парламента, но, кроме того, еще и зять герцога Рэтлэнда, а кто такой герцог и его положение в высшем свете, вы, конечно, знаете. А Клемента Дэвиса, члена парламента? Он один из директоров крупнейшей компании «Братья Ливер и Униливер». А Фрэнка Сандерсона, члена парламента? Он глава трех крупных компаний. И так далее и тому подобное.

— Не думал, что вы дадите себе труд заняться этим «товариществом», — заметил Мэйсон.

— Мы не интересуемся возбудителями болезней, пока не заболеем, — ответил Норвуд. — Сначала и мне слова Райта показались бахвальством, но, когда «персоны» из «товарищества» выставили меня из Форин оффис, я не мог не заинтересоваться ими. Влияние «клуба Риббентропа» на нашу политику больше и опаснее, чем кто-либо представляет себе. Крупнейшие банковские фирмы и богатейшие промышленные компании входят в «Англо-германское товарищество» на правах корпоративных членов, то есть вносят деньги — и немалые, — позволяют использовать свои имена на письмах и листовках, которые рассылает «товарищество». Впрочем, банки и компании еще можно понять: их вдохновляют деловые связи с Германией. А что вдохновляет высший свет? В чем причина их увлечения Гитлером? Список «товарищества» возглавляют выходцы из таких прославленных семей, как герцог Веллингтон, внук королевы Виктории маркиз Кэрисбрук, маркиз Лондондерри, маркиз Лотиан, пять эрлов[1], три графа и большое число просто лордов. Короли бизнеса и цвет английской аристократии — стойкие и вдохновенные поклонники богемского маляра Гитлера! Самая горячая из поклонниц — Юнити Митфорд — дочь лорда Редсдэйла и свояченица английского «фюрера» Мосли — отправилась в Германию, чтобы отдаться Гитлеру. Ее сиятельные подруги, друзья и их родители не столь опрометчивы, хотя в душе, морально они все отдались ему. Поэтому наивно считать, что Чемберлен — главный или даже единственный герой этого необыкновенного романа…

— Ну я же говорил, что старик доберется до всех! — восхищенно прошептал Хэндли. — Он знает много! Он знает чертовски много!..

— Очень жалею, что не интересовался «Англо-германским товариществом» и не придавал ему никакого значения, — признался Мэйсон. — Я думал, что это одно из тех странных обществ, ассоциаций и товариществ, которых так много в нашей стране.

— Обществ, ассоциаций и товариществ много, — живо подхватил Норвуд, — но только это пользуется особой симпатией нашей верхушки.

— Но почему, сэр Норвуд? — спросил Андрей Петрович. — Почему верхушка Англии воспылала такой любовью к нынешней Германии и ее лидеру?

Норвуд положил себе на тарелку кусок бифштекса с большого блюда, которое только что принесла официантка, полил из судочка соусом и лишь после этого взглянул на советника.

— Потому, что оно превратно понимает интересы страны, мистер Краевский, — рассудительно произнес он. — А ложно понятые интересы часто приводят к серьезным, порою даже трагическим ошибкам.

— И за такие ошибки приходится расплачиваться не только тем, кто их совершает, но и стране, — укоризненно проговорил Барнетт. — Всем нам придется расплачиваться за их ошибки.

— Но в ваших же силах не допустить, чтобы страна делала эти ошибки, — заметил Андрей Петрович, подвигая блюдо с бифштексом Мэйсону.

— А что мы можем сделать? — спросил Мэйсон, застыв с большой вилкой и ложкой в руках, так и не дотянувшись до бифштекса.

— Да, да, что мы можем сделать? — подхватил Норвуд. — Ведь власть-то сейчас в их руках.

Андрей Петрович едва уловимо усмехнулся и, наливая Норвуду красного вина, сказал:

— Конечно, я не могу да и не смею давать советы столь мудрым и опытным людям, как вы, джентльмены. Но будь я дипломатическим советником правительства…

— Фактически отстраненным, — пробормотал Норвуд, — фактически отстраненным…

— Будь я советником правительства, даже фактически отстраненным, — продолжал Андрей Петрович, — но имеющим за плечами такую долгую и славную службу своей стране, такое уважаемое имя, я приложил бы все силы и использовал бы все средства, чтобы помешать моей стране, которую люблю, для которой живу, совершить трагическую ошибку. Я обошел бы всех моих влиятельных друзей, рассказал бы о своих опасениях и уговорил бы их действовать, и действовать активно и немедленно.

— Но мои друзья сейчас так же бессильны, как я сам, — сказал Норвуд.

— Я бы обратился к народу, будь у меня такое имя…

— Каким образом? — перебил Андрея Петровича Норвуд. — Пойти на «угол оратора» в Гайд-парке? Или влезть на постамент колонны Нельсона?

— Я же сказал, сэр Норвуд, что не могу и не смею давать вам советы. Но… — Андрей Петрович остановился и оглядел всех сидевших за столом, словно хотел убедиться, можно ли сказать то, что ему хотелось. — Но мистер Ллойд-Джордж, с которым я беседовал час назад, принял предложение выступить на собрании домохозяек одного из лондонских районов, чтобы сказать, что он думает о поездках премьер-министра на поклон к Гитлеру. Правительство, как известно, отказывается собрать парламент, и он считает, что молчать в такое время нельзя.

— Мистер Краевский прав, — сказал Мэйсон, обращаясь к Норвуду, — в такое время молчать ни вам, ни мне нельзя. Через несколько дней я отправлюсь в свой избирательный округ и расскажу людям, которые меня выбрали, куда ведет страну наше нынешнее правительство.

— У меня нет избирательного округа! — воскликнул Норвуд. — И домохозяйки не обращаются ко мне с просьбой выступить перед их собранием.

— Напишите нам статью, сэр Норвуд, — с энтузиазмом предложил Барнетт. — Вот была бы сенсация! Дипломатический советник правительства против правительства!..

Норвуд замахал длинными, худыми руками.

— Я не оратор и не писатель, и не требуйте от меня слишком многого..

— А многого от вас и не требуется, — громко вставил не участвовавший до сих пор в разговоре Хэндли. — От вас требуется одно: не молчать и не покрывать своим молчанием действия людей, ведущих Англию к трагической ошибке. Молчание ныне подобно соучастию в преступлении.

Андрей Петрович одобрительно улыбнулся, бросив взгляд на Хэндли, но, увидев, как помрачнел Норвуд, решил не продолжать разговора, принявшего опасный характер.

— Джентльмены! — провозгласил он, поднимаясь. — А не перейти ли нам в чайную комнату? Там приготовлены кофе и ликер.

— Великолепная идея! — подхватил Норвуд. — Чудесное предложение!

Все поднялись. Барнетт сожалеюще развел руками.

— Простите меня, мистер Краевский, — сказал он, — я должен покинуть вас. Газета…

— Очень жаль, мистер Барнетт, — отозвался Андрей Петрович. — Я вас понимаю: дело прежде всего.

— Да, да, дело прежде всего, — повторил Барнетт, протягивая советнику руку. — Большое спасибо за прекрасный ланч.

— Рад был видеть вас, — сказал Андрей Петрович и показал Антону глазами на дверь: надо, мол, проводить.

Пока Антон и Барнетт шли через сумрачный холл в вестибюль, гость еще раз похвалил обед, сказал, что очень рад снова встретить Антона, и пригласил заходить к нему в редакцию, обещая оказать любую помощь, которая может потребоваться новичку в Лондоне. Простившись с Барнеттом, Антон не решился войти в чайную комнату.

Однако минут через сорок Ракитинский, проводив последнего гостя, открыл дверь в комнату Антона и с порога сказал:

— Пойдемте к Андрею Петровичу.

Советник, когда они вошли в его кабинет, докуривал сигару, глядя в окно, за которым под низкими, тяжелыми тучами темнел парк. Он коротко взглянул на Ракитинского и Антона и снова перевел взгляд на низкое, по-осеннему тяжелое небо. Помолчав немного, спросил:

— Чем же мы обогатились сегодня?

— Да не очень многим, Андрей Петрович, — ответил Ракитинский, подходя к окну и тоже глядя на холодное, набухшее от туч небо. — Мэйсон сказал мне, что Черчилль собирал у себя на квартире свою группу и они договорились предупредить премьер-министра, что, если правительство примет новые требования Гитлера, группа открыто выступит против него.

— Это они и раньше говорили, — задумчиво произнес Андрей Петрович. Затем он вполоборота повернулся к Ракитинскому. — Мэйсон не сказал, зачем приглашают в Лондон Даладье и Боннэ?

— А разве решено снова пригласить французов?

Андрей Петрович коротко подтвердил:

— Да, решено. — Он стряхнул пепел с сигары в медную урну, стоявшую в углу, и тихо добавил: — Французам, как выразился Норвуд, «приказано» явиться в Лондон завтра.

— Несмотря на воскресенье?

— Несмотря.

Они помолчали, погруженные в свои мысли. Оглянувшись на Антона, советник спросил:

— Ну а вам удалось узнать что-либо?

— Кажется, ничего, Андрей Петрович, — ответил Антон. — Барнетт сказал, что Чемберлен искал и найдет возможность договориться с Гитлером.

Андрей Петрович усмехнулся.

— Было бы куда лучше, если бы Барнетт написал об этом в своей газете…

Советник снова помолчал, потом попросил Антона, чтобы тот припомнил все, о чем говорилось за столом, и записал: может быть, пригодится.

— Записать и ваши советы, Андрей Петрович?

— Какие мои советы? — удивленно и недовольно переспросил Андрей Петрович.

— Мне показалось, что…

— Это вам только показалось, — перебил Андрей Петрович. — Советов я никому и никаких не давал.

Ракитинский, скосив хитрые глаза на советника, засмеялся.

— Конечно, просто отчитал их вежливо и корректно, как полагается дипломату.

— Если бы не мое положение советского дипломата, я бы не просто отчитал, а обругал бы этих любителей изображать себя борцами за правое дело, ныть и жаловаться на противников, но ничего не делать, чтобы помешать опасному развитию событий. Может быть, тогда бы они поняли, что играют вовсе не героические роли.

— Я думаю, они поняли, — заметил Ракитинский. — Ведь что сказал Хэндли! Молчание, а значит, и бездействие равносильны соучастию в преступлении.

Андрей Петрович утвердительно кивнул и произнес едва слышно:

— Если бы все, кто молчит и бездействует, понимали это!

Глава третья

В конце дня Горемыкин, появившись на короткое время в их рабочей комнате, поинтересовался, чем занимается Антон.

— Стараюсь вспомнить и записать разговоры, что велись во время ланча у советника.

Горемыкин скривил яркие, как у девушки, губы: он явно не одобрял такое занятие, — но ничего не сказал. Продолжая улыбаться, вдруг предложил:

— Пойдем со мной вечером.

— Куда?

— К моим английским друзьям.

— А кто они, твои английские друзья?

— Не беспокойся, хорошие люди.

— Я не беспокоюсь, — сказал Антон, стараясь сдержать нарастающее раздражение.

Горемыкин разговаривал с ним, усмехаясь, словно его потешала осторожность новичка. Насколько Антон помнил, еще в университете Горемыкин ничего не принимал всерьез, ко всем друзьям — а их у него было много — относился одинаково, никого особо не выделяя, ни с кем не спорил, считая, что учить или переучивать человека не только утомительно, но и бесполезно, держался в стороне от столкновений и ссор, и все считали его «славным парнем». Андрей соглашался с этим, но бесстрастное спокойствие Горемыкина раздражало его, и он сказал ему однажды, что всегда спокойны только вросшие в землю камни. «Зато они долговечны», — возразил с усмешкой Горемыкин. И сейчас, глядя в его ухмыляющееся лицо, Антон повторил:

— Я не беспокоюсь, хотел бы только знать, что это за хорошие люди.

— Ты их все равно не знаешь, — ответил Горемыкин. — Меня пригласил Фил Бест, а кто у него будет, я не знаю, хотя не сомневаюсь, что будут хорошие люди.

— Фил Бест? — переспросил Антон, вспомнив, что это имя не раз упоминалось Хэмпсоном, а совсем недавно он слышал его из уст Барнетта. — Редактор левой газеты?

— Он самый.

— Хорошо, я пойду с тобой. Когда?

— Сразу после ужина. В отличие от москвичей лондонцы собираются не перед ужином, а после него. Приглашение в английский дом на ужин — событие редкое. Обычно гостям-мужчинам предлагают виски, пиво, дамам — чай, кофе…

Они договорились встретиться на платформе ближайшей станции метро, и в половине восьмого Антон спустился по широкой бетонированной лестнице на платформу станции. Эта линия метро проходит по поверхности, и только поднятая на тонких столбах крыша прячет платформу от дождя: подходившие к ней поезда блестели, будто после мойки.

Горемыкин и тут опоздал, и они сели в поезд лишь без четверти восемь. Тесные, с низким потолком вагоны лондонского метро поделены на закуточки, рассчитанные на четырех человек. Мягкие сиденья, покрытые плотной материей, разделены подлокотниками: каждый пассажир получает как бы свое отдельное место. Антон и Горемыкин сели у окна лицом друг к другу, прикасаясь коленями.

За темными окнами, иссеченными бисерными струйками дождя, потянулась черная, с редкими фонарями стена, которая то поднималась, то опускалась, изредка позволяя видеть освещенные окна верхних этажей домов. На платформе «Кингкросс-Сэнт-Панкрас» Горемыкин взял Антона под руку, помогая выбраться из толпы, и отпустил только на улице. Они прошли мимо огромного подъезда вокзала Кингкросс, внутри которого за высокими застекленными дверями мерцали огни, и завернули за угол. Чем дальше, тем безлюднее и темнее становилась улица. Только пивные с ярко освещенными названиями — «Радость холостяка», «Фортуна войны» — выделялись, как островки света и жизни.

— Вечером тут почти все кажется черным, — заметил удрученно Антон.

— Тут и днем почти все черно, — отозвался из-под зонтика Горемыкин и, обходя лужу, добавил: — А лондонцы зовут этот район «красным». Рэд Сэнт-Панкрас. Красный святой Панкратий.

— Красный, хотя и черный?

— Чем чернее район внешне, тем краснее по своей сути.

Наконец они свернули влево на улицу, где, вероятно, и днем трудно отличить один дом от другого, настолько они одинаковы.

По номеру над дверью, слабо освещенному маленькой лампочкой, Горемыкин нашел дом Беста и поднялся вместе с Антоном по лестнице, ведущей прямо с тротуара к двери. Свернув зонтики, они постучали висячей скобой. Через минуту дверь открылась, и в узком, слабо освещенном коридоре Антон увидел моложавого человека с глубокими, совсем немолодыми залысинами на висках.

— А-а-а, Майкл! — весело проговорил хозяин, протягивая обе руки Горемыкину: одной пожимал руку гостю, другой брал у него зонтик.

— Фил, я привел своего московского друга, — сказал Горемыкин. — Надеюсь, не возражаете?

— Нет, конечно, нет, — с тем же оживлением проговорил Бест и протянул обе руки Антону. — Добро пожаловать. Моя жена и я рады видеть вас своим гостем. О, простите! Вы говорите по-английски?

Антон крепко пожал одну из протянутых рук, во вторую отдал зонтик и торопливо ответил, что по-английски говорит.

— Прекрасно! — воскликнул Бест, помогая им скинуть пальто. — Прекрасно!..

В просторной комнате с большим камином, старым диваном и тремя такими же старыми креслами стояли двое мужчин. Один был высок, узкоплеч, с длинным, худым лицом, которое казалось синеватым, как лицо брюнета после бритья. Другой рядом с ним выглядел маленьким и щуплым, и только длинные руки с крупными кистями выдавали скрытую силу. Высокий назвал себя Артуром Хартером, пожал руку Антона крепкими холодными пальцами, а его маленький сосед, стиснув руку гостя, потянул к себе и заглянул в глаза.

— Вы из Москвы? Прямо из Москвы? — спросил он требовательно, словно знать это было для него очень важно. Он разочарованно вздохнул, когда Антон сказал, что покинул Москву сравнительно давно.

— Мистер Макхэй много лет собирается в Москву, — с улыбкой сказал Хартер Антону, — поэтому так интересуется ею.

— Да, да, — подтвердил сосед, — собираюсь, не был там с первых лет революции.

— Что же вам мешает? — спросил Антон, всматриваясь в лицо Макхэя: казалось невероятным, что этот пожилой, маленький, худой человек с поседевшей головой и морщинистым лицом, темным, как у Хартера, от въевшейся в поры угольной пыли, был тем «смутьяном» и «подстрекателем» Макхэем, который, по словам одной утренней газеты, пытался «возбудить ненависть наивного и политически неопытного народа к правительству, а также ко всем порядочным людям, желающим добрых отношений с нынешней Германией». За три последних вечера Макхэй, шахтер, коммунист, член парламента, «ухитрился выступить» на митингах в Глазго, Ливерпуле и Лондоне, на Трафальгарской площади, «сея, — по словам газеты, — вражду и требуя активных действий в защиту сомнительного права чехов властвовать над немцами».

— Это о вас писала сегодня «Дейли пост»? — спросил Антон, продолжая сомневаться: не однофамилец ли?

— Обо мне, — признался Макхэй, усмехаясь. Когда он улыбался, лицо его покрывалось густой и темной сеточкой глубоких морщин.

— Газета возмущена тем, что вы критикуете правительство перед толпой, а не в парламенте.

Макхэй засмеялся.

— Не в парламенте! — воскликнул он, продолжая смеяться. — Но как можно критиковать правительство в парламенте, который распущен «на каникулы»? Правительство обходилось без него и намерено обходиться дальше.

— Несмотря на все, что происходит?

— Скорее именно поэтому, — уточнил Макхэй. — Правительству удобнее сговариваться с Гитлером, пока парламент «отдыхает». Правда, нынешний парламент правительству не помеха, он одобрит все, что скажет премьер-министр, но могут быть вопросы со стороны оппозиции. Отвечать же на них премьер-министр не хочет.

Хозяйка принесла поднос, на котором стояли бутылка виски, стеклянный кувшин с водой и стаканы. Поставив поднос на каминную доску, она подошла к Горемыкину и Антону, робко улыбаясь. По углам ее рта жестко залегли печальные складки, привлекательное лицо было бледно. Поздоровавшись с Горемыкиным, она протянула руку Антону и, показав на поднос, пригласила наливать виски и разбавлять водой по своему вкусу.

Горемыкин тут же направился к камину, налил виски, плеснул в стакан немного воды и вернулся на место. Привыкший к русскому обычаю, запрещающему гостю вольничать в чужом доме, Антон не осмелился последовать его примеру, и хозяин, догадавшись об этом, подвел Антона к камину, подал стакан и, налив немного виски, стал разбавлять водой.

Антон, оказавшись рядом с Бестом, сказал, что слышал его имя еще в поезде из Москвы в Берлин. Бест удивленно поднял брови, собрав морщины на высоком лбу.

— Да, да, еще в поезде, — повторил Антон. — Некий Хью Хэмпсон упоминал ваше имя и уверял, что дружил с вами в студенческие годы и продолжает встречаться и ныне, хотя и расходится с вами во взглядах.

— Хью расходится во взглядах почти со всеми, — заметил Бест, улыбнувшись. — В студенческие годы ожесточенно спорил с нами, студентами-коммунистами, но, когда последователи Мосли напали однажды вечером на студента-коммуниста, Хью кинулся ему на помощь. Хью избили, но все же он не бросил в беде нашего товарища. Однако, притащив его к нам и смыв кровь со своего лица, он счел нужным провозгласить, что взглядов наших все равно не разделяет. Я сказал ему, что фашисты уже заставили его драться на нашей стороне, заставят и в будущем. «Драться — возможно, но не думать», — заносчиво заявил он.

— Мне показалось, — заметил Антон, — что события последних недель научили его многому.

— Эти события научили многому не одного Хэмпсона, — сказал Бест. Добавив виски и воды в свой стакан, он жестом пригласил Антона вернуться к тем, кто стоял в середине комнаты. — Лавировать становится все труднее, и каждый вынужден выбирать, на чьей стороне драться.

В дверь постучали, и Бест, поставив стакан на каминную доску, вышел в коридор, где вскоре послышались оживленные голоса: пришли новые гости. В комнату вошла высокая светловолосая девушка, за нею следовал Эрик Фокс. Неся на своем красивом лице улыбку, как победный флаг, девушка смело направилась к Макхэю, протягивая ладонь ковшиком.

— Добрый вечер, мистер Макхэй, — проговорила она звучным, грудным голосом. — Очень рада вновь видеть вас. — Едва выслушав приветствие Макхэя, она повернулась к Хартеру и ему подала ладонь. — Очень рада вновь видеть вас. — От него она понесла свою ладонь хозяйке. — Добрый вечер, миссис Бест. Очень рада вновь видеть вас.

— Добрый вечер, Вирджиния, — приветливо отозвалась хозяйка. — Познакомьтесь, пожалуйста, с нашими русскими друзьями.

Девушка повернулась к Горемыкину и Антону и, держа ладонь тем же ковшиком, двинулась к ним, сохраняя на лице свою улыбку. Сказала, что «очень рада познакомиться» сначала Горемыкину, потом Антону, и лишь после этого опустила руку и погасила улыбку, как гасят ненужную свечу.

Фокс не удивился, увидев Антона, будто и ожидал встретить его здесь.

— Ну, как вам понравился Лондон? — спросил он. — Отвратительный город, не правда ли?

— Я этого не нахожу, — ответил Антон, — но кое-что показалось мне отвратительным.

— Что? Погода? Погода действительно ужасна.

— Нет, не погода, а то, что тут происходит. Власти занимаются военными приготовлениями, а печать чернит всех, кто требует оказать Гитлеру сопротивление. О нас пишут такие мерзости, что читать противно. Даже не поймешь, кто же для Англии враг: Гитлер или мы?

— Для власть имущих, конечно, вы, русские, — сказал Макхэй, опередив Фокса. — И мы, кого они именуют «английскими красными». Для народа враг — Гитлер, и только Гитлер.

— Но почему мы враги для ваших власть имущих? — спросил Антон. — Мы же не угрожаем ни их позициям в Европе, ни их колониям.

— Вы угрожаете их благополучию, даже самому существованию, — так же быстро ответил Макхэй. — Не будь Советской России, не было бы красных ни в Англии, ни в Испании, ни во Франции, ни в других странах. Они знают, что Гитлер, за спиной которого стоят немецкие банкиры и промышленники, не лишит их английских партнеров банков, заводов, пароходных компаний, а английский рабочий класс, следуя примеру русских, отнимет у них богатство и власть. С Гитлером они могут договориться, со своими рабочими нет. Они лишили работы миллион семьсот тысяч человек, и эта армия голодных, недовольных и раздраженных людей, находящихся здесь, рядом, для наших богачей намного страшнее, чем гитлеровская армия, расположенная на Рейне или даже на Ла-Манше.

Хартер собрал морщины на своем худом синеватом лице. Макхэй взглянул на него с недоумением.

— Ты не согласен?

— Согласен, согласен, — торопливо ответил Хартер. — Они не только не боятся Гитлера, но даже говорят, что неплохо было бы призвать его навести и у нас порядок.

— Зачем им Гитлер? — иронически спросил Бест. — Пока их вполне устраивает Мосли. Его чернорубашечники, следуя примеру штурмовиков, захватывают улицы наших городов, получая за каждый «выход», как поденщики, денежное вознаграждение.

— Да, наемники Мосли ведут себя все наглее, — подхватил Хартер. — Они избили наших пикетчиков в Ньюкасле, и один из избитых умер в больнице, в Лидсе разогнали палками и камнями демонстрацию жен безработных, а в Ридинге разгромили… — Он не договорил, закашлявшись. Кашлял долго, надсадно, гулко, в горле у него клокотало, из глаз катились слезы. Иногда он, переводя дыхание, приговаривал: «Вот бьет, дьявол, вот бьет!» — а кончив кашлять, сказал Антону и Горемыкину, смотревшим на него с жалостливым состраданием: — Извините, что перебил разговор. У меня в груди столько угля, что можно открывать шахту…

А хозяйка шепнула Антону:

— Он всегда кашляет, когда начинает волноваться.

Она оставила мужчин, сказав, что тотчас вернется, и действительно вернулась через несколько секунд с новой бутылкой виски и кувшином с водой. За ней шла худенькая девушка, держа на вытянутых руках большую тарелку, полную крохотных сандвичей с ветчиной и сыром. Хозяйка подливала виски и воду в стаканы, которые гости держали в руках, а девушка подносила сандвичи, говоря просительно и тихо:

— Пожалуйста, угощайтесь.

Гости накалывали сандвичи на зубочистки — вместо вилок — и отправляли в рот, говоря коротко и так же тихо:

— Благодарю.

Девушка наклоняла голову с черными густыми волосами, улыбалась, шептала: «Не стоит», — и переходила к другому. На ее узком, бледном лице выделялись большие и необыкновенно синие глаза, которые, как заметил Антон, засветились особенно ярко, будто загорелись синим огнем, когда она смотрела на Беста и Макхэя. Бест что-то шепнул ей на ухо, а Макхэй отечески положил большую ладонь на ее остренькое плечо. Антон, протыкая сандвич зубочисткой, попытался заглянуть ей в глаза, но она отвела их. Поставив тарелку на каминную доску рядом с бутылкой и кувшином, девушка отодвинулась в дальний угол, молча наблюдая за гостями.

— Кто она? — шепнул Антон Горемыкину, кивая на девушку. — Родственница или прислуга?

— Кажется, родственница, — шепотом ответил Горемыкин. — Но в общем-то она работает у Фила в редакции.

— Удивительные глаза! — восхищенно проговорил Антон.

— Да? — равнодушно произнес Горемыкин. — А мне Вирджиния нравится больше.

Он подошел к Вирджинии, стоявшей у камина, в котором зажгли маленькую газовую печь. Взглянув на Горемыкина, девушка снова водрузила на свое красивое лицо победную улыбку. Одетая в дорогой костюм, ладно облегавший ее стройную фигуру, Вирджиния казалась в этой просторной, бедно обставленной комнате такой же яркой и чужой, как букет цветов, стоявший в дешевой вазе на каминной доске. Букет был привезен, как сказала хозяйка, ее подругой, живущей с мужем в деревне. Откуда и как попала сюда Вирджиния, оставалось загадкой, и Антон, воспользовавшись тем, что Бест вышел в коридор встречать новых гостей, наклонившись к Фоксу, спросил про нее.

— Да мы и сами толком еще не знаем, кто она, — ответил Фокс. — Полгода назад появилась у нас и сказала, что хочет помогать, потому что наш еженедельник необыкновенный, а ей нравится все необыкновенное. Сначала мы думали, что Вирджиния подослана к нам полицией, но она проявила полное равнодушие к тому, откуда и как добываем мы свои новости. Она расплачивалась за наши мелкие долги и охотно оказывала небольшие услуги, и мы прозвали ее Ангелочком. Теперь она отзывается, когда ей кричат: «Ангелочек, подай чернильницу!», «Ангелочек, принеси бумагу!».

— Она из обеспеченной семьи?

— Круглая сирота, по родители оставили ей деньги, и она может жить, как ей хочется.

— А что заставило вас принять ее?

Фокс поправил растопыренными пальцами очки и взглянул на девушку, увлеченную разговором с Горемыкиным.

— Сначала она показалась нам просто забавной: богатая, красивая особа ищет острых ощущений. Потом убедились, что она может быть полезной. Она племянница лорда Овербэрри, вхожа в «свет», приносит оттуда слухи, которые помогают нам иногда узнавать, что делается за кулисами.

Антона насторожило имя дяди Вирджинии, и он, стараясь не показать особой заинтересованности, спросил:

— Этот лорд — как вы его назвали? Овербэрри? Лорд Овербэрри не связан с фирмой «Виккерс-Армстронг»?

— Не знаю, — ответил Фокс. — По рассказам Ангелочка, лорды Овербэрри давно обеднели, и родители не оставили ее дяде ничего, кроме титула. А почему он заинтересовал вас?

Антон отвел Фокса в сторонку и рассказал, что в Берлине узнал от своих друзей о встрече агента Круппа с представителем фирмы «Виккерс-Армстронг» лордом Овербэрри и о соглашении между фирмами поставлять друг другу «товары», которые сами не производят. Крупп предлагает своим иностранным клиентам аккумуляторы для подводных лодок и самонаводящиеся торпеды, производимые Виккерсом-Армстронгом.

— Вот это «товары»! — возбужденно прошептал Фокс. — Лучших «товаров» для тех, кто хочет потопить торговый флот Англии, не найдешь. А что же Крупп поставляет англичанам взамен этих «товаров»?

— Об этом его представитель умолчал.

— Ну, конечно же, немецкие «товары» предлагает своим клиентам Виккерс-Армстронг, — саркастически произнес Фокс.

— И заметьте, Эрик, Крупп гарантирует поставку «товаров» даже в случае возникновения войны, — добавил Антон.

— Через линию фронта? — недоверчиво спросил Фокс. — Через блокаду?

— Не знаю, но представитель Крупна сказал, что клиенты могут потребовать неустойку, если фирма подведет.

Фокс взволнованно сорвал очки, протер их фланелькой, которую носил в кармане, и снова водрузил на свой длинный, прямой нос.

— А не «утка» ли это? — тихо спросил он, всматриваясь в лицо Антона пытливо и требовательно.

— Маловероятно, — так же тихо ответил Антон. — Ведь Крупп, делая предложение о поставке аккумуляторов и торпед, добивался получения заказа, а на «утках» бизнеса не сделаешь.

— Да, на «утках» бизнеса не сделаешь, — повторил Фокс и потер указательным пальцем висок: он явно волновался.

Бест ввел в комнату молодого худощавого мужчину в бархатной куртке с большим черным бантом вместо галстука. Знакомясь — он назвал себя Даули, — новый гость гордо вскидывал красивую голову с пышными, зачесанными назад волосами, и голос его был мягкий, бархатистый, говорил он медленно и как-то особенно значительно. Сразу зачислив его в аристократы, Антон подивился: зачем он тут? Вооружившись стаканом с виски, Даули сел в кресло, небрежно закинув ногу на ногу, и Антон не мог не удивиться, обнаружив, что потрепанные, но модные туфли «аристократа» надеты на голые, без носков ноги. Перехватив взгляд Антона, Даули поспешно опустил ногу и одернул брюки.

Синеглазая девушка вновь принесла тарелку с крохотными сандвичами и запасом зубочисток. Хозяйка подвела ее к Антону, сказав, что Пегги — так звали девушку — хочет поговорить с человеком, недавно приехавшим из Москвы. Пегги взглянула на него и улыбнулась, но ее синие глаза не вспыхнули тем огнем, который заметил Антон, когда девушка смотрела на Беста и Макхэя. Она сказала, что у нее так много вопросов, что не знает, с чего начать.

— Начинайте с того, какой вас больше всего интересует, — посоветовал он.

Пегги все же помолчала, прежде чем спросить:

— А у вас много безработных молодых людей?

— У нас нет безработных, — ответил Антон. — Ни среди взрослых, ни среди молодежи.

— Фил тоже утверждает это, — поспешно сказала Пегги, — а Том не верит. Он убежден, что молодые нигде и никому не нужны. Они мало что знают и ничего не умеют, поэтому, говорит Том, они обуза для родителей и общества.

— Том?

Бледные щеки Пегги вспыхнули.

— Извините, я забыла сказать: Том — мой брат. Ему скоро двадцать четыре года, и он еще нигде не работал — с начала его не брали потому, что, мол молод и ничего не умеет, а теперь не берут потому, что нет работы даже для тех, кто умеет. — Она опять поглядела на Антона вопросительно и робко. — Можно спросить еще?

— Ну, конечно, спрашивайте.

— А с чего начинают у вас свою работу молодые? Ведь они тоже мало что знают и ничего не умеют.

— С того, что в особых школах при заводах их учат знать и уметь.

— Они много платят за это?

— Ничего. Платят им. Сначала, правда, не очень много, а когда выучатся — платят больше, сколько заработают.

— Том тоже учился года два, пока папа платил за него, — сказала Пегги тихо, — а когда сам потерял работу, то перестал платить, и хозяин прогнал Тома.

— Два года учился? — удивился Антон. — И ничему не научился?

— Да, ничему, — покорно подтвердила Пегги. — Том говорит, что первый год он только убирал мастерскую, а со второго года начал понемногу помогать мастеру.

К ним подошли Горемыкин и Вирджиния. Они постояли молча, прислушиваясь к разговору. Видимо, разговор показался им неинтересным, и Горемыкин отошел к мужчинам, а Вирджиния тронула Антона за рукав.

— Скажите, мистер Кар… Кар… Извините, русские имена такие трудные.

— Карзанов.

— Скажите, мистер Карзанов, вы состоите в коллективном браке?

— Что-о-о? В каком коллективном браке?

— Мне говорили или я где-то читала, что у вас молодые люди живут вместе, делят между собой все, что у них есть, включая, конечно, и жен.

Антон вгляделся в красивое лицо с недоумением: издевается? Ясные глаза смотрели на него выжидательно и ласково.

— Нет у нас таких браков! — воскликнул он. — Нет и не было! Это все ваши газеты выдумали!

Вирджиния, опустив ресницы, вздохнула:

— Значит, в этом отношении вы ничем не отличаетесь от нас.

— В этом отношении почти ничем.

— Почти? Что значит почти?

— Наши женщины более независимы. Они работают, имеют свой заработок, решают семейные дела наравне с мужьями.

— А зачем они работают? Чтобы быть независимыми? Или из-за заработка?

— Одно не исключает другое.

Ясные глаза опять затуманились. Вероятно, Вирджиния считала увлекательным работать во имя независимости, но не для заработка. Она опять вздохнула.

— Жаль, жаль… — И отошла.

— Жаль, что такие дуры водятся на свете, — резко проговорила Пегги, глядя в спину Вирджинии, и ее глаза вспыхнули на мгновение синим, обжигающе злым огнем.

— Что еще вы хотели спросить? — обратился к девушке Антон, желая вернуться к прерванному разговору.

Пегги молча пожала худенькими плечами.

Вскоре Даули и Вирджиния, пошептавшись, ушли. Хартер, Макхэй и Бест о чем-то вполголоса говорили, и Фокс вежливо осведомился, не мешают ли им гости: он готов пожелать хозяевам спокойной ночи.

— Вы не мешаете нам! — воскликнул Бест. — Мы обсуждаем демонстрацию, которая назначена на следующую неделю.

— Что за демонстрация? — полюбопытствовал Фокс. — Опять безработные?

— Да, опять безработные, — подтвердил Макхэй. — Хотя и не только они. Будут и работающие.

— И чего они хотят? Чего потребуют на этот раз?

— Безработные хотят одного — работы, — ответил Макхэй. — И они требуют тоже одного — работы!

— И помощи, — добавил Бест. — Миллионы людей голодают или живут впроголодь.

— Скоро они будут не только голодать, но и мерзнуть от холода, — подхватила хозяйка. — Мистер Чемберлен лишил безработных даже тех жалких грошей, которые они получали прошлую зиму на покупку угля для своих каминов.

— Мы заставим его отказаться от этого! — сердито пообещал Хартер. — Горняки намерены забастовать, если правительство не окажет безработным помощи.

— Министр внутренних дел Хор приказал не допускать демонстрантов в центр города, — напомнил Фокс и добавил: — А Мосли, как говорят, заказал двадцать автобусов для переброски его чернорубашечников к центру. Они готовятся к большой драке.

— Нам к дракам не привыкать, — откликнулся Макхэй. — Но в прошлый раз, когда демонстранты легли на мостовую Уайтхолла, полиции пришлось закрыть движение наземного транспорта через весь центр и носить на руках лежавших на мостовой.

— Правда, недалеко, — уточнил Хартер. — До ближайшей полицейской машины или грузовика.

— А все равно на руках! — торжествующе воскликнул Макхэй. — Ругались, давали пинка, но все равно тащили на руках. И когда их несли, демонстранты кричали: «Работы и угля! Работы и угля!»

— Но почему демонстранты требуют наравне с работой уголь для каминов? — не удержался, наконец, Антон.

Макхэй улыбнулся, собрав на худом лице черную сеточку морщин: он понял недоумение новичка, незнакомого с лондонской зимой, холодной, промозглой и зябкой.

— Потому что камин — единственный источник тепла почти во всех домах, где живут бедняки, — пояснил он. — Центральное отопление — это роскошь, привилегия богачей.

Фокс посоветовал Макхэю быть особенно осторожным: он прослышал, что мослевцы замышляют какую-то акцию лично против него, — и, пожелав хозяйке и хозяину спокойной ночи, ушел. Стали прощаться Горемыкин и Антон.

— Может, пойдешь с ними? — сказала хозяйка Пегги. — До Кингкросс вместе, а там совсем недалеко.

— Проводим и до дому, — пообещал Горемыкин. — Пойдемте…

Пегги отрицательно покачала головой.

— Я помогу Марте…

Глава четвертая

Воскресенье выдалось на редкость погожим, солнечным, теплым, словно отступившее было лето снова вернулось. Кенсингтонский парк, где Антон договорился встретиться с Хэмпсоном, позвонившим ему утром по телефону, был свеж, чист и праздничен. Над просторными лужайками висел молочно-белый туман. И казалось, что деревья утопают в сверкающем на солнце нежно-розовом облаке. Только недавно вырытые траншеи чернели страшными ранами, удивляя и пугая прохожих.

Прямо от переулка, в котором находился отель, через весь парк шла широкая и прямая асфальтированная дорожка, которая связывала две шумные улицы, соседствующие с парком. Слева от парка пролегала теперь уже хорошо известная Антону «частная улица» с дворцами знати и зданиями посольств. За дальними купами позолоченных осенью кленов Кенсингтонский парк переходил в Гайд-парк. Днем и вечером в этом соединенном большом парке отдыхал и развлекался лондонский трудовой люд, лишенный возможности выехать на лоно природы, за город. В утренние часы в парке наслаждались аристократы, верные своим привычкам, невзирая на события. По большому кругу рыхлой, изрытой конскими копытами земли гарцевали наездники и наездницы в высоких сапогах с отогнутыми вниз голенищами, в бриджах, обтягивающих ноли, в спортивных пиджаках и цилиндрах, предписанных обычаями «высшего света»: лишь аристократы-богачи могли позволить себе роскошь содержать в большом городе конюшни, конюхов и грумов. На лужайках седовласые слуги в старомодных одеждах и современных резиновых сапогах прогуливали породистых собак.

Поджидая Хэмпсона, Антон неторопливо шагал по дорожке. Он еще издали заметил, что с другой стороны парка навстречу ему движется женщина. Ее освещенная солнцем хрупкая и стройная фигура, легкая походка были столь знакомы, что Антон невольно ускорил шаг. Женщина шла не спеша, играя свернутым зонтиком и посматривая по сторонам. Антон узнал Елену и бросился к ней. Она же, увидев его, остановилась, улыбаясь, поправила рукой в перчатке выбившиеся из-под шляпки волосы.

— Я знал, конечно, что встречу вас в Лондоне, — обрадованно проговорил Антон, — но не думал, что сейчас и здесь.

— А я надеялась, — отозвалась она, ласково улыбаясь, — что встречу вас именно сегодня и, может быть, здесь. Когда я вступила на эту дорожку там, — она кивнула на ворота в ограде парка, — я даже представила себе, что с другой стороны идете вы. Видите, я оказалась более проницательной.

Антон засмеялся, смущенный ее неожиданным признанием.

— Иногда мне очень хотелось, чтобы вы были рядом, как в Берлине, — признался он.

В ее глазах появился лукавый блеск.

— Только иногда?

— Ну, больше, чем иногда, — ответил он в тон ей.

— Это хорошо, — одобрила Елена, вздохнув. — Дорожные знакомства быстро забываются.

— Вас не забудешь, — сказал Антон серьезно. — Встретил Хэмпсона, и его первый вопрос был о вас: где вы, когда будете в Лондоне?

— Он разве здесь?

— Здесь. Звонил час назад и обещал приехать сюда, в парк.

— Неужели? — удивилась Елена. — Зачем?

— Не знаю, хочет встретиться, поговорить…

Елена промолчала, и Антон, желая переменить тему разговора, спросил:

— Вы живете неподалеку отсюда? — Он повернулся в сторону, откуда пришла Елена. Над деревьями парка поднимались высокие дома.

— Да, — коротко ответила она. — И представьте себе, улица, на которой Виталий Савельевич нашел квартиру, называется Московской. Я даже возликовала: хоть название родное.

— А почему вы одна? Где Виталий Савельевич?

— Разве вы не знаете? — ответила она вопросом. — Вчера он опять улетел в Женеву. Рассчитывал пробыть подольше в Лондоне, но произошло какое-то недоразумение с англичанами, и ему пришлось срочно вернуться в Женеву и доложить обо всем наркому.

— И когда же он вернется?

— Этого он не сказал, — с сожалением сообщила Елена. — Ведь наши пока остаются в Женеве, и ему, наверно, придется быть с ними.

— Кто наши? — спросил Антон и легонько тронул Елену под локоть, молча приглашая продолжать прогулку.

— Да все, — коротко ответила она и, точно вспоминая вслух, начала перечислять: — Сам нарком, конечно. Потом полпреды — из Лондона, Парижа, Берлина, Рима. Потом этот Курнацкий, Антонина Михайловна, Щавелев и мой дядя — Георгий Матвеевич.

— Вы забыли еще одного человека, — напомнил Антон, пытливо всматриваясь в лицо спутницы, — Володю Пятова.

— Не забыла, — сухо отозвалась Елена. — Он вернулся в Берлин через день после нашего приезда в Женеву.

— Почему?

— Откуда я знаю? — отрезала она, сразу похоронив намерение Антона спросить о странностях отношений между ней и Пятовым. — В те дела, которыми вы все занимаетесь, посторонним заглядывать не позволяют, особенно женщинам.

— А что вы скажете об Антонине Михайловне? — возразил Антон. — Она ведь тоже дипломат, и даже очень видный.

— Антонина Михайловна, — перебила его Елена, — исключение. Единственное и необыкновенное.

— Вы встретились с ней?

— Да. Очень милая женщина! — почти восторженно проговорила Елена. — Очень! Каждый раз, когда мы встречались утром в ресторане отеля или вечером в его коридорах — днем все были заняты во дворце Лиги наций, — она непременно останавливалась и спрашивала Виталия Савельевича о самочувствии, меня — о Женеве. Она увидела впервые Женеву в молодые годы, была очарована ее яркостью, живописностью, жизнелюбием жителей. Вспомнив свое прошлое, вздохнула и, улыбаясь, заметила, что хорошо смотреть на город глазами свободного человека, а не эмигранта, вынужденного скрываться и искать убежища. Накануне отъезда из Женевы мы за ужином оказались за одним столиком, разговорились, и Антонина Михайловна, будто угадывая мои мысли, сказала: «Вы не можете ограничить себя ролью жены дипломата. Будьте активнее, любознательнее и обязательно старайтесь делать то, что окажется по силам. Вы молоды, образованны, знаете язык, и было бы просто грешно тратить эти богатства только на то, чтобы быть, как говорит Щавелев, хорошей женой и помощницей мужа». — «Антонина Михайловна! — воскликнул Виталий Савельевич. — На что вы подбиваете мою жену?» Она засмеялась: «Я всегда была сторонницей полной эмансипации женщин и их равных с мужчинами прав во всем. Во всем!»

Елена, волнуясь, ускорила шаг и заговорила громче, рассказывая о напутствии, которое дала ей Антонина Михайловна, прощаясь с ней в тот вечер: «Без женщины не может быть семьи, но семья не может быть единственным содержанием ее жизни».

— Удивительный человек — нарком, — проговорила Елена, вспоминая. — Удивительный!..

Она стала рассказывать, как он поразил ее своей простотой, обходительностью и совершенно неистощимым оптимизмом. Дела во дворце Лиги наций, как рассказывал ей Виталий Савельевич, шли плохо, наши попытки заставить этот «международный форум» сделать хоть что-нибудь в пользу мира неизменно встречали хитрое, упрямое и порою даже издевательское сопротивление. Все же нарком, встречаясь со своими советниками, помощниками, экспертами — все жили в одном отеле, — никогда не терял бодрости духа и, сверкая очками, вышучивал Курнацкого, предлагавшего «разоблачить эту говорильню перед всем миром, хлопнуть дверью и уехать домой».

Антону показалось, что Елене, которая иронизировала над Курнацким, не понравился начальник Игоря Ватуева, и он сказал ей об этом.

— Нет, почему же? — живо возразила она, посмотрев на Антона и скривив в улыбке красивые губы. — Он симпатичный мужчина, разговорчивый, остроумный, умеет ухаживать, и вообще с ним приятно проводить время.

— И это случалось?

— Представьте себе, да, — с усмешкой подтвердила Елена. — Провела целый вечер.

И она рассказала о том, как познакомилась с Курнацким, заставшим ее в коридоре гостиницы, когда она разговаривала с Игорем Ватуевым. Окинув Елену оценивающим взглядом, Курнацкий сказал своему помощнику, словно те были вдвоем: «А ты и в Женеве сумел найти красивую девушку». Тогда Ватуев представил ему Елену.

В тот же вечер Грач, вернувшись из дворца Лиги, сказал Елене, что они приглашены Курнацким в ресторан и что им, разумеется, придется поехать. Елена надела черное платье, которое ей было к лицу, и Курнацкий отметил это. Он танцевал с ней, сыпал комплименты и несколько раз со вздохом заметил, что «если бы ему сбросить лет двадцать, он показал бы некоторым молокососам, как надо ценить молодых и красивых женщин, да еще с таким живым умом».

— Конечно, он был немножко смешон, — с улыбкой закончила Елена рассказ, — но все же очень, очень мил.

Антон посмотрел на спутницу сбоку, не понимая, то ли Елена действительно очарована Курнацким, то ли подсмеивается над ним. Они повернули к озерку, блестевшему почти рядом, и сели на скамью в беседке, доски которой совсем почернели от времени и непогоды. Мальчишки пускали на воду парусные лодочки, и те, гонимые легким ветерком, скользили к другому берегу, вызывая восторженные визги детей.

— В Берлине ходили слухи, что звезда Курнацкого поднимается, — иронически заметил Антон. — Его расположением стоит дорожить.

— Да? — сухо произнесла Елена. — Вот и дорожите на здоровье.

— У меня нет шансов завоевать его расположение, — сказал Антон. — Он уже создал обо мне свое мнение, и оно не в мою пользу.

— Игорь рассказывал мне, что вы со своим приятелем Зубовым сочинили что-то такое несуразное… — начала Елена, но Антон перебил ее:

— Ничего мы не сочиняли. Мы узнали кое-что…

— Ах, да! — вспомнила она. — Вас кто-то обманул, а вы выдали это за чистую монету.

— И вовсе никто нас не обманывал, — недовольно опроверг Антон. — Все, что мы узнали тогда в Берхтесгадене, целиком подтвердилось.

— А Игорь говорит, что главное оказалось вздором.

— Главное? Вздором?

Антон сердито посмотрел на соседку, она, перестав улыбаться, отодвинулась.

— Не знаю, право, — проговорила она немного виновато. — Он просто сказал, что главное оказалось вздором. А потом добавил, что Курнацкий, пользуясь старыми связями, организовал встречу важных англичан с нашим наркомом и эта встреча будто бы «открыла новую страницу».

— Англичане опровергли, что они встречались с нашим наркомом и разговаривали с ним, — сказал Антон, — и из-за этого вчера между Виталием Савельевичем и мною…

— Подождите, — остановила его Елена, посмотрев на дорожку. — Это, кажется, он… Ваш приятель…

Антон оглянулся. По дорожке торопливо шел Хэмпсон. Антон поднялся и помахал ему рукой.

— Хью! Мы здесь.

Хэмпсон остановился, увидел Елену, и его усталое лицо озарилось радостной улыбкой. Он подбежал к беседке и, минуя Антона, склонился к ее руке.

— Я рад, что вы здесь! — произнес он восторженно. — Я очень рад.

Елена улыбнулась и сказала, что тоже рада видеть его, что намеревалась воспользоваться его добрым письмом к матери, чтобы вместе с мистером Карзановым навестить ее в ближайшее время.

— Приходите! — воскликнул Хэмпсон. — Приходите! Мы будем рады видеть вас у себя. Приходите!

Он повернулся к Антону, протянул руку и вместо обычного «Как поживаете?» спросил:

— Придете? Честное слово, придете?

Антон заверил, что непременно воспользуется его приглашением при первой возможности, если, разумеется, у Хэмпсона будет время принять их, ведь он сейчас находится в центре событий, рядом с теми, кто диктует их, и у него, видимо, мало свободного времени.

Хэмпсон иронически усмехнулся и поправил:

— Не в центре, а на обочине, если вам хочется язвить. Временный помощник личного секретаря.

— Да, но все-таки личного секретаря премьер-министра! — без иронии отметил Антон, вспомнив скуластого молодого человека с глубоко сидящими глазками и маленьким острым носиком. — И соответственно его помощник…

— Никакого соответствия, — перебил Хэмпсон. — Алек Дугдэйл — лорд и сын лорда, его семья принадлежит к тому кругу, который правил и правит Англией, я же — мелкий чиновник и сын мелкого чиновника, и мы, как слуги в богатом доме, можем только прислуживать и получать за свой труд гроши, но членами семьи никогда не станем.

В голосе Хэмпсона слышалась ирония и горечь. Антон возразил:

— Самоуничижение, Хью, паче гордости. Вам доверяют, и вы много знаете…

— Не так уж много, — опроверг Хэмпсон. — То, что делается на самом верху, от меня скрывают, и даже телеграммы из-за границы мне показывают только те, в которых и секретов-то нет. Наш посланник в Праге сообщил, например, ночью, — продолжал он, насмешливо кривя губы, — что в Праге и других городах Чехословакии проведено затемнение и устроены учебные воздушные тревоги. Он же извещает, что приказал всем англичанам, кроме дипломатов и военных, немедленно покинуть страну, потому что население Праги ожидает начала войны с часу на час и в городе царит нервозность, распространяются панические слухи, коммунисты требуют вооружить народ, а президент Бенеш обратился к населению с призывом сохранять спокойствие и порядок и доверить судьбу страны армии.

— Почему вы недовольны этой телеграммой? — спросил Антон, не понимая раздражения Хэмпсона.

— Потому что об этом уже сообщили сегодня корреспонденты. Мне доверяют секреты, о которых знают все.

— И все же вы узнали об этом раньше других, а в такое критическое время это — большое преимущество.

— Разумеется! — саркастически воскликнул Хэмпсон. — Ведь мне надлежит участвовать в принятии важных правительственных решений.

— Кстати, о важных решениях, — поспешно проговорил Антон. — Нынешние газеты пишут, что за последние два дня весь кабинет собирался четыре раза, премьер-министр обедал с королем, встречался с лидерами лейбористов, хотя и отказался принять уполномоченных конгрессом профсоюзов, консультировался с военными и беседовал с американским послом. И тем не менее газеты ничего не сообщили читателям по поводу принятых решений. Они лишь передают слухи о созыве парламента и намекают, что назревают большие и важные события. Но какие события? Какие?..

Хэмпсон неопределенно пожал плечами:

— Я не знаю. От меня почти все скрывают. Я уже говорил вам об этом.

Елена предложила мужчинам погулять. Они поднялись и пошли по аллее, ведущей к Гайд-парку, пересекли дорогу, отделяющую один парк от другого, обогнули озеро, похожее на большой серп, и снова вышли на просторную поляну.

Небольшой участок парка, упиравшийся в отделанную мрамором арку, был заасфальтирован. На асфальте толпилась пестрая и праздная публика. То там, то здесь, взобравшись на стулья, ящики из-под мыла, перевернутые бочонки, ораторы и просто любители поговорить, поострить, обращались к этой веселой, шумной толпе с речами. Религиозные проповедники взывали к совести слушателей, укоряя за ослабление веры, анархисты поносили власть, которая воплощает насилие, сердобольные защитники животных призывали жалеть бессловесные божьи создания, а крикливые чернорубашечники требовали переловить и повесить на фонарных столбах «красных» — коммунистов и «розовых» — лейбористов. Рыжий, веснушчатый ирландец проклинал англичан, захвативших когда-то северные районы Ирландии и до сих пор не желавших вернуть их ирландцам. Пацифисты окружили усталого, красного от напряжения оратора изгородью белых плакатов с надписью: «Мир любой ценой!» Высокий, худой мужчина, запрокинув голову с длинными седыми волосами, истошно предрекал близкий конец света.

Добродушно посмеиваясь, люди переходили от одного оратора к другому, задерживаясь на короткое время, иногда выкрикивали вопросы, бросали реплики, вступали в спор.

— Поразительно! — воскликнула, прислушиваясь к странным речам ораторов, Елена. — Что это: базар — не базар, митинг — не митинг?

— Это наша демократия в действии, — заметил Хэмпсон, усмехаясь. — Знаменитый «спикерс корнер» — «угол оратора». Здесь каждый может сказать все, что ему захочется. Притащи ящик, взберись на него — и ты уже оратор, неси всякую чушь, что взбредет в голову. Лишь не порочь королевскую семью.

— И есть польза?

— Да ровным счетом никакой, — ответил Хэмпсон. — Зато шума об этом «уголке оратора» — на весь мир: видите, свобода слова, свобода собраний! В какой стране встретите подобное?

Елена засмеялась.

— Демократия на заасфальтированном пятачке? Просто и дешево!

— Весьма! — подхватил Антон, восхищаясь точностью ее оценки. — Странная демократия.

— Она считается старейшей в мире, — напомнил Хэмпсон.

Елена вздохнула и почему-то насупилась, отвернувшись от шумливых ораторов и их добродушных слушателей. Она и ее спутники снова пересекли просторную лужайку, на которой сидели, лежали, играли, гуляли лондонцы, и вновь вышли к серповидному озеру. Обогнули его с другой стороны, пересекли дорогу и добрались до беседки, где встретились два часа назад. Хэмпсон попросил у Елены разрешения проводить ее до дому, она охотно согласилась, и Антон, поняв, что им хочется остаться вдвоем, пожелал всего хорошего и отправился в свой отель.

Обеденное время в Англии, строго определенное двумя часами, подходило к концу, и Антон зашел в столовую. Пообедав, вышел, томимый каким-то неясным беспокойством. День был тихий, солнечный, и казалось, опасность, нависшая над Лондоном, над Англией, над Европой, отступила, скрылась, чтобы дать людям возможность насладиться этим запоздалым теплом.

Антон прошел вдоль парка к центру города и выбрался на прямую и пустынную в этот послеполуденный час Пиккадилли, затем пересек Сент-Джеймский парк и вышел на широкую улицу, которая упиралась в большое серое здание — Букингемский дворец. Посмотрев издали на дворец, Антон направился вместе с любопытными провинциалами и иностранцами к просторному плацу, чтобы полюбоваться опереточно-пестрыми кавалергардами, во всеоружии сторожившими ворота своих казарм. Увлекаемый толпой, он вышел на небольшую площадь перед трехэтажным домом с высокими решетчатыми окнами. Люди, толпившиеся перед ним, сосредоточенно смотрели в эти окна, точно ждали чего-то. «Даунинг-стрит», — прочитал Антон надпись на углу, а переведя глаза на дверь, у которой дежурили два полисмена, увидел цифру 10. Даунинг-стрит, десять! Совершенно случайно он оказался у дома, который с давних пор был символом подлинной власти в Англии, вожделением ее политических деятелей, стремившихся попасть сюда любой ценой, удержаться в этом доме любыми средствами.

Антон постоял немного перед домом, потом двинулся по короткой и узкой, затененной большими, почти черными зданиями улице, намереваясь выбраться на видневшийся в ее конце широкий, освещенный солнцем проспект — Уайтхолл. Однако крик «Едут! Едут!» остановил его. С Уайтхолла на Даунинг-стрит медленно сворачивали черные лимузины, сопровождаемые полицейским эскортом.

— Кто едет? — спросил Антон соседа, шагнув с мостовой на узкий тротуар.

— Французы! — ответил сосед. — Французы едут…

Полицейская машина, раздвигая толпу, прокладывала лимузинам дорогу к дому премьер-министра. Почти тут же дверь с белой цифрой 10 открылась, на низкое крылечко вышел теперь уже хорошо знакомый Антону человек с худым, морщинистым лицом и совиными главами. Обнажив в улыбке крупные зубы, Чемберлен спустился с крыльца и протянул руку широкоплечему, полному человеку, проворно вылезшему из первого лимузина.

— Опять Даладье, — проговорил кто-то рядом с Антоном.

— Почему «опять»? — заинтересовался другой.

— Потому что он уже был здесь неделю назад, — пояснил первый. — Зачастили что-то французы.

— Нужда, видимо, заставляет, — предположил другой.

— Разумеется, нужда, — охотно согласился первый. — Наш премьер летает в Германию, этот летает к нам.

— Кто сильнее, к тому и ходят на поклон, — ядовито заметил другой.

За Даладье из лимузина вылез высокий, узкоплечий человек с маленькими, бегающими глазками и большим клювоподобным носом — министр иностранных дел Боннэ. Пожав руку премьер-министру, он двинулся к крыльцу, на ступеньках которого стоял Галифакс, закрыв худыми пальцами тонкую и длинную морщинистую шею. Он отнял пальцы от шеи, чтобы пожать руку Боннэ, и снова схватился за горло. Из другой машины выбрался статный, широкоплечий старик в черном пальто и черной жесткой шляпе. Вокруг него немедленно выросли офицеры в золотых галунах, и они двинулись за стариком таким тесным строем, что, казалось, никакая сила не могла бы оторвать их от него.

— Гамелен, — тоном знатока произнес первый. — Значит, дело серьезно, коль французы привезли своего главнокомандующего.

— Вы думаете, что серьезно? — спросил второй.

— Даже очень…

Антон не дослушал разговора, рванувшись с тротуара на мостовую. Среди свиты, прибывшей в других машинах и спешившей за Даладье, Боннэ и Гамеленом, он увидел знакомую франтоватую фигуру де Шессена. Сдвинув шляпу на правое ухо и явно наслаждаясь обеспокоенным и благожелательным интересом лондонцев, он шел мимо лимузинов, ловя взгляды молодых англичанок.

— Здравствуйте, господин де Шессен, — сказал Антон по-немецки, когда француз поравнялся с ним. Удивленный де Шессен остановился.

— Здравствуйте, господин… господин…

— Карзанов, — подсказал Антон. — Мы были в одном поезде, когда ездили в Нюрнберг. Помните?

— Ах, да! Конечно, помню, — живо отозвался де Шессен. — Вы друг Вольдемара Пятова? Как вы оказались в Лондоне?

— Я приехал сюда работать. А вы?

— Меня вызвали в Париж для консультации. Вместо посла, — со скромной гордостью ответил де Шессен. — А из Парижа привезли сюда.

— Вы встречаетесь с моим другом Пятовым?

— Безусловно, — категорически подтвердил де Шессен. — Чем тревожнее обстановка, тем чаще встречаются коллеги-дипломаты.

— И в Берлине тревожная обстановка?

Де Шессен стрельнул глазами в сторону молодой хорошенькой англичанки, стоявшей неподалеку, игривая улыбочка тронула его яркие губы и тут же погасла: она явно не соответствовала разговору, Шессен нахмурился.

— Очень тревожная, — ответил он, взглянув на Антона. — Очень…

— Гитлер напугал в Англии почти всех, — сказал Антон, — но чего ему самому-то тревожиться или путаться?

— А он, как говорит ваш друг Пятов, хочет напугать и немцев, чтобы они уповали на него, как на единственного спасителя.

— Чем же он пугает немцев?

Де Шессен замялся.

— Извините, я не хотел бы повторять, — осторожно начал он, — но высшие чины правительства, а за ними все немецкие газеты кричат о страшной большевистской опасности, которая надвигается якобы из Москвы, но которую сейчас олицетворяют Бенеш и генерал Сыровы в Чехословакии, Эррио и Блюм — во Франции, Иден и Черчилль — в Англии.

Антон засмеялся.

— Они что, всех их считают красными?

— Не знаю, — коротко и недовольно ответил де Шессен, — но на многих немцев это действует. Тем более что крики о грозящей опасности подкрепляются военными приготовлениями. На всех площадях, на крышах министерств поставлены зенитки, на бульварах прожекторы, а над Берлином день и ночь ревут эскадрильи бомбардировщиков и истребителей, будто бы оберегающих столицу от смертельного удара с воздуха.

— Но разве они не понимают…

— Извините, — перебил Антона француз и тронул пальцами поля шляпы. — Мне надо спешить.

Гости скрылись за дверью с цифрой 10, лимузины выстроились на площадке у дома премьер-министра, и в больших решетчатых окнах на втором этаже засветились люстры. Толпа, собравшаяся перед домом, смотрела на эти окна и терпеливо ждала. Пожилой мужчина, дышавший в затылок Антону, сокрушенно вздыхал.

— Боже мой, боже мой, неужели опять война? — Ему не отвечали, да он, видимо, и не ждал ответа. Постояв немного молча, он снова вздохнул и повторил: — Боже мой, боже мой, неужели опять война?

Вероятно, этот безответный вопрос раздражал соседей, и один из них сердито бросил:

— Да заткнитесь вы! Заладил… И без того тошно, а он бубнит, будто молитву читает.

— Напрасно вы так, — примирительно заметил третий. — Война не отодвинется от нас, если мы не будем думать о ней. Она стучится в двери наших домов, и тут уж ничем не поможешь…

Тяжелое молчание нависло над толпой, и лишь у самого уха Антона вместе со вздохом раздавалось: «Боже мой, неужели опять война?»

Спустились ранние осенние сумерки, решетчатые окна в большом доме засветились ярче, и толпа, не дождавшись появления французских гостей, стала расходиться. Антон остался: ему хотелось поймать де Шессена и попытаться завязать разговор. Но его ожидания оказались напрасными: переговоры затянулись до поздней ночи.

Глава пятая

Ночью осень снова вступила в свои права, и утром, спустившись в ресторан, Антон с трудом рассмотрел через залитое дождем окно бурую стену соседнего дома. Позавтракав и вооружившись зонтиком, он отправился в полпредство и уже в вестибюле узнал, что Андрей Петрович созывает дипломатических сотрудников.

Озабоченно-хмурый и как будто постаревший, советник только кивал в ответ на «доброе утро» входивших и, не дождавшись, когда закроется дверь, заговорил торопливо и недовольно:

— Предстоит трудный день, дел много, поэтому ограничимся кратким разговором. Что сделано за воскресенье?

Антон посмотрел на советника с недоумением: он думал, что все провели воскресенье, подобно ему, в безделье, но ошибся. Ракитинский, начав говорить первым, рассказал, что был приглашен Мэйсоном провести воскресенье в его фамильном замке. Там Ракитинский встретил Кадогана, постоянного, независимо от смены правительств, заместителя министра иностранных дел, и спросил его, была ли встреча между нашим наркомом и англичанами в Женеве. Несколько поколебавшись, тот ответил, что встреча действительно состоялась и разговор о конференции великих держав имел место. Телеграмму лорда Де ла Варра и Батлера об этом Кадоган передал лорду Галифаксу и премьер-министру. Появление «опровержения» было для Кадогана неожиданностью и загадкой.

— Выходит, «опровержение» сочинили на самом верху, — раздраженно предположил советник.

— Выходит, что так, — согласился Ракитинский. — Да и Мэйсону сказали, что «опровержение» было передано Рейтеру лично Горацием Вильсоном. И он же распорядился разослать «опровержение» в редакции газет и передать как можно скорее в Берлин.

— Поспешили заверить Гитлера, что ему нечего опасаться совместных действий Лондона с Москвой, — с сердитой усмешкой бросил советник.

Сомов рассказал, что ему не удалось встретиться с Бэвином, но зато он провел почти двое суток с Артуром Гринвудом, заместителем лидера лейбористской фракции в парламенте. Прямой, откровенный, временами резкий северянин осуждал заигрывание премьер-министра с Гитлером. Узнав, что Гринвуд собирается выступать на митинге в Лидсе, Сомов поспешил туда же, был на митинге, а потом и в баре «Золотой орел», где любивший веселую компанию и добрую кружку пива Гринвуд встретился со старыми друзьями. У Сомова создалось впечатление, что в верхушке лейбористской партии царит разброд: одна часть не хочет мешать Чемберлену, другая считает полезным установление более тесных отношений с Россией, потому что Советский Союз в рабочей среде — это может подтвердить и сам Сомов — очень популярен: упоминание о нем в речах неизменно вызывало горячие аплодисменты.

В изумление Антона поверг Звонченков, который объявил, что гостил у герцогини Аттольской в ее загородном доме. Герцогиня, желчно критиковавшая Советскую власть совсем недавно, ныне с искренним увлечением доказывала на собраниях, что безопасность Британии, как и всей Европы, зависит от коллективной обороны, а эта коллективная оборона немыслима без союза с Россией. Перед началом обеда, когда все, потупившись, притихли, как бы безмолвно молясь, герцогиня вдруг громко произнесла: «Господи, благослови и Россию…» Остановилась, подумала немного и повторила, уточняя: «Благослови, господи, Советскую Россию, вдохнови ее на великие дела, дай ей мужество и силу одолеть врагов ее… и наших… Аминь».

Горемыкин сообщил, что присутствовал на собрании друзей Советского Союза в рабочем клубе в Гринвиче, где выступал с докладом. Он еще раз подтвердил то, что все они знали: сочувствие рядовых лондонцев было на стороне Советской России.

Когда Андрей Петрович задержал свой взгляд на Антоне, тот поднялся, виновато улыбнувшись, проговорил, что провел воскресенье, изучая Лондон, а перед вечером видел приезд французов на Даунинг-стрит, 10, и там неожиданно встретился со своим знакомым — секретарем французского посольства в Берлине де Шессеном. Советник выслушал его с терпеливым равнодушием: новичку поручений не давали, от него ничего и не ждали. Андрей Петрович отвел глаза, вяло сказал: «Хорошо», — и объявил, что совещание окончено.

Звонченков почти тут же уехал, за ним исчез Горемыкин, и, оставшись в комнате один, Антон, занялся газетами. Но вскоре его позвали к советнику. В кабинете Андрея Петровича он застал только Ковтуна, стоявшего перед столом.

— Садитесь, — сказал советник тихо. Антон сел, а Ковтун продолжал стоять, словно военная форма, надетая им в то утро, обязывала к этому, и советник повысил голос: — Да садитесь же!

Затем, не меняя недовольного, даже сердитого выражения на скуластом лице, он раскрыл лежавшую перед ним папку и надел очки.

— Только что получена срочная телеграмма, — сказал он, поглядев на сидевших у стола молодых людей поверх очков. — Она была направлена из Москвы в Париж для передачи генералу Гамелену, но не застала его: он прилетел сюда, в Лондон. Нам поручается передать телеграмму генералу, и я думаю, — Андрей Петрович остановился и снова посмотрел поверх очков на Ковтуна, — я думаю, что сделать это надо вам, Александр Никодимович.

— Мне? Почему мне? — удивленно переспросил Ковтун, порываясь подняться с кресла.

— Потому что телеграмма о военных делах, а военными делами лучше заниматься военным.

— Могу я ознакомиться с содержанием телеграммы? — спросил Ковтун с обычной строгой сдержанностью.

— Конечно, — сказал советник и взглянул на Антона.

Тот сразу поднялся.

— Мне уйти? — спросил он.

Андрей Петрович поморщился.

— Оставайтесь. Вам придется помочь Ковтуну, он же не знает французского.

— Я тоже не знаю.

— А как же вы разговаривали со своим знакомым французом?

— По-немецки, хотя он знает и русский.

— Зачем же говорить по-немецки, если он знает русский?

— Де Шессен, как мне объяснили наши в Берлине, скрывает, что владеет русским.

— Дьявол с ним, пусть говорит на каком хочет языке. Лишь бы помог вам добраться до генерала и объясниться с ним.

Антон опять сел, выжидательно посматривая на советника. Тот подвинул папочку с шифровкой поближе, но читать ее не стал, а, по-прежнему глядя на собеседников поверх очков, сказал:

— Нарком обороны поручает немедленно передать Гамелену, что Советские Вооруженные Силы готовы выполнить обязательства, вытекающие из франко-советского и чехословацкого договоров: тридцать стрелковых дивизий, а также кавалерийские дивизии придвинуты к границе; все части полностью укомплектованы и соответственно снаряжены. Технические войска — авиация и танковые части — приведены в состояние полной боевой готовности. Войска могут быть введены в действие в любой момент.

Ковтун поднялся.

— Как прикажете передать телеграмму наркома обороны — устно или письменно?

Советник устало откинулся на спинку кресла и, глядя на высокого Ковтуна снизу вверх, медленно проговорил, скорее размышляя вслух, чем приказывая:

— Лучше, конечно, встретиться с Гамеленом и устно изложить ему содержание телеграммы. Но француз, наверно, захочет иметь подтверждающий ваши слова документ, и потому подготовьте его в такой форме, чтобы это удовлетворило генерала.

Ковтун протянул руку за листком тонкой папиросной бумаги, на которой была напечатана расшифрованная телеграмма. Аккуратно сложив ее вчетверо, он повернулся к еще сидевшему Антону и сказал, точно скомандовал:

— Пошли!

В сумрачном холле, отбросив строгую сдержанность, он толкнул Антона в плечо и возбужденно проговорил:

— Ну, кажется, начинается.

— Что начинается? — недоуменно переспросил Антон.

— Военные берут дело в свои руки. Когда главнокомандующие вооруженных сил двух стран обмениваются такими посланиями, то дипломатам лучше отойти в сторону.

— Ты как будто радуешься.

— Мне просто надоела закулисная возня всех этих политиканов и дипломатов, которые говорят одно, а делают другое.

— Военные, конечно, предпочитают открытый, честный бой? — иронически спросил Антон.

— Конечно! Решает все в конечном счете сила. А силы больше на нашей стороне.

— А ты уверен, что перевес на нашей стороне? — Антон спрашивал серьезно, обеспокоенный излишней самоуверенностью Ковтуна.

— Вместе с Францией? Безусловно, больше! Значительно больше!

— А без Франции?

— Почему без Франции? — удивленно переспросил Ковтун. Он поднес к глазам Антона вчетверо сложенный листок с телеграммой. — А это что? Это же война на два фронта для Германии, чего она боялась и боится, как смерти. О Чехословакии говорить нечего: она с нами, иначе не может быть.

В вестибюле Ковтун сказал Краюхину, чтобы вызвали машину военного атташе, которой он пользовался, и, попросив Антона подождать, скрылся в канцелярии. Он появился оттуда минут через десять с красивой кожаной папкой и, раскрыв ее перед Антоном, показал единственный лист бумаги: на нем была четко напечатана подписанная Ворошиловым и заверенная полпредством телеграмма генералу Гамелену.

Подъезд большого и богатого отеля в Уэстэнде, где разместились французы, охранялся полицией, в его вестибюле толпились английские и французские офицеры и полицейские в штатском, оглядывавшие посетителей внимательными и холодными глазами. Антон попросил позвать де Шессена, и через несколько минут перед ними появился франтоватый, тщательно выбритый, напудренный и напомаженный француз: если он и был когда-то гомельским мещанином, как уверял Тихон Зубов, то безукоризненно усвоил привычки своих новых соотечественников. Де Шессен улыбнулся Антону.

— Чем могу служить? — спросил он по-немецки.

Антон сказал, что они хотели бы немедленно видеть генерала Гамелена, чтобы передать ему чрезвычайно важное послание от народного комиссара обороны Советского Союза. Лицо француза вытянулось, сочно-красные губы удивленно округлились. Но тут же де Шессен любезно улыбнулся, сообразив, что судьба предоставляет ему великолепную возможность быть полезным всемогущему генералу. Де Шессен повел их за собой к широкой мраморной лестнице на бельэтаж, отведенный французам, повелительно покрикивая на офицеров и штатских, пытавшихся преградить дорогу. Поднявшись по лестнице и миновав коридор, он ввел Ковтуна и Антона в большую комнату и, оглянувшись на них, вновь одобрительно улыбнулся, будто те только что одолели трудное препятствие и показали себя молодцами. Он пригласил их сесть на диван, а сам направился к столику у другой двери, за которым сидел толстенький, круглолицый, черноволосый и черноусый офицер, чем-то напоминавший откормленного кота. Де Шессен заговорил с ним взволнованным шепотом. Слушая его, офицер укоризненно посматривал на Ковтуна и Антона, будто те появились весьма некстати. С тем же укоризненным выражением на круглом, лоснящемся лице офицер направился к дивану. При его приближении Ковтун и Антон поднялись. Офицер щелкнул каблуками, склонив голову, так же резко вскинул ее и повернулся к де Шессену, проговорив что-то по-французски. Де Шессен, обращаясь к Антону, сказал, что господин адъютант хотел бы знать содержание послания генералу Гамелену. Антон перевел Ковтуну, и тот, продолжая смотреть в лицо офицеру, процедил сквозь зубы:

— Скажи ему, что телеграмма адресована генералу Гамелену и мы должны передать ее тому, кому она адресована.

Адъютант, выслушав перевод, вскинул голову еще выше, словно повинуясь невидимым удилам. Антону показалось, что длинные, холеные усы адъютанта встопорщились, как у кота перед дракой. Ковтун встретил сердитый взгляд француза, лишь прищурив глаза. Адъютант проворчал что-то де Шессену, а тот сказал Антону:

— Господин адъютант не считает возможным беспокоить генерала, пока не узнает, насколько важно сообщение, которое вы привезли.

Ковтун, по-прежнему глядя прищуренными серыми глазами в лицо адъютанта, зло проговорил:

— Скажи ему, что командующий Вооруженными Силами Советского Союза не будет обращаться по пустякам к командующему вооруженными силами Франции.

Адъютант склонил голову, щелкнул каблуками и, круто повернувшись, пошел к своему столику. Де Шессен последовал за ним, что-то горячо говоря и энергично жестикулируя. Видимо, поддавшись его уговорам, адъютант взял со стола какую-то бумагу и, осторожно открыв дверь, скрылся за нею. Де Шессен повернулся к Антону, торжествующе улыбаясь.

Однако прошло не меньше пятнадцати минут, пока черноволосый офицер вновь показался на пороге кабинета.

— Входите!

В просторной гостиной с диванами и креслами, обитыми золотистым штофом, их встретил одетый в штатское плотный старик, в котором Антон узнал Гамелена. Его полное лицо было морщинистым и обрюзгшим, но суровые, проницательные глаза излучали властность и силу.

Ковтун, вытянувшись, четко отрапортовал, что прибыл передать главнокомандующему Франции телеграмму наркома обороны Советского Союза, и, раскрыв папку, вручил генералу лист с текстом телеграммы. Гамелен осторожно, двумя пальцами взял лист, недоуменно глядя то на Ковтуна, то на адъютанта: он не понимал, что ему говорили, не знал, что ему вручили. Антон поспешил перевести слова Ковтуна, де Шессен — Антона. Затем в таком же порядке — сначала Ковтун, потом Антон и, наконец, де Шессен — изложили Гамелену содержание телеграммы. Генерал аккуратно сложил лист вдвое и, подав адъютанту, сказал что-то коротко и строго, но де Шессен выхватил лист из рук адъютанта и, почтительно изогнувшись перед генералом, старательно перевел телеграмму на французский, невольно выдав свое знание русского языка. Гамелен сделал два шага вперед, протянул Ковтуну руку и, глядя ему в глаза, сказал (переводил на русский де Шессен), что благодарит за полученную телеграмму и что соответствующий ответ маршалу Ворошилову будет направлен в Москву. Он сожалел, что телеграмма не застала его в Париже, потому что тогда он смог бы еще вчера рассеять возникшие здесь сомнения относительно желания и готовности России выполнить свои договорные обязательства.

Довольные тем, что удалось выполнить поручение, Антон и Ковтун покинули апартаменты генерала и, сопровождаемые де Шессеном, спустились по мраморной лестнице в вестибюль, все еще полный французских и английских офицеров. У самого входа они столкнулись с Горемыкиным, появившимся из боковой двери.

— Ты? Здесь? — Антон удивился. — Зачем?

— Встречался с приятелем, — ответил Горемыкин.

— Приятели среди французов, прилетевших из Парижа?

— А почему бы и нет? — Горемыкин хитровато усмехнулся.

— У нас машина, — сказал Ковтун. — Если тебе в полпредство, подвезем.

Когда сели в машину, Ковтун похвастался:

— А мы только что побывали у генерала Гамелена.

— Да что ты говоришь! — иронически воскликнул Горемыкин. — То-то я смотрю, от вас вроде бы сияние исходит, будто к святым мощам приложились.

— Говорить серьезно с тобой невозможно! — возмущенно произнес Ковтун.

— Ну а если я всерьез спрошу, что вы у него делали, ты же не скажешь, — заметил Горемыкин. — Будешь намекать, что более важной тайны не было и не будет, хотя то, что ты скрываешь, уже не тайна или скоро перестанет быть тайной. Весть о том, что какой-то высокопоставленный советский офицер приехал в отель к французам и с утра совещается с Гамеленом, уже облетела весь отель, и знакомый газетчик, которого я там встретил, стал допрашивать меня, верно ли, что сюда прибыл представитель советского генштаба, в каком он ранге и встретится ли он с начальником генштаба Великобритании. Я не стал ему врать, хотя и хотелось, но и правды не сказал, чтобы не разочаровывать: пусть разносится слух, сейчас нам это на пользу.

— А какая же польза?

Горемыкин посмотрел на недоумевающего Ковтуна с укоризной.

— Один сведущий человек сказал мне, что Боннэ нашептывает в Париже всем, кто желает слушать, будто Россия не готова и не намерена выполнять свои обязательства по договору с Францией и Чехословакией, а вчера повторил это же англичанам.

— Сегодня Гамелен сможет опровергнуть выдумку Боннэ, — заметил Антон.

Ковтун предостерегающе поднял руку, останавливая его. Антон, чтобы замять возникшую неловкость, торопливо спросил:

— А что рассказывает твой французский приятель?

— Ничего хорошего не рассказывает, — ответил Горемыкин серьезно, даже немного подавленно после короткого молчания. — Говорит, что в Париже сейчас поклонников Гитлера больше, чем в Лондоне, что теперь модно восхищаться им и что роль «кливденской клики» во Франции играет сам «Комите де форж» — «Железный комитет».

— «Железный комитет»? — переспросил Антон, недоумевая.

— Приятель говорит, что в руках этого «Железного комитета» почти вся французская промышленность, что он в самых дружеских отношениях с покровителями Гитлера — Крупном, Тиссеном, Маннесманом, Фликом. На недавнем банкете комитета один из директоров, подогретый вином, под смех и аплодисменты выпивших участников сказал, что вся Чехословакия не стоит жизни одного французского солдата. И это выражение гуляет теперь по страницам почти всех парижских газет.

— Барнетт утверждал однажды, что это выражение, правда, применительно к английскому солдату, сочинил и пустил по берлинским гостиным посол Гендерсон, — сказал Антон.

— Да, разыгрывается поразительная комедия на сцене, которую называют политикой.

— Какая комедия? — возмущенно переспросил Горемыкина Ковтун. — Мы накануне большой войны, она может вспыхнуть каждый день, каждый час, а ты говоришь, комедия…

— Не принимай все всерьез, друг мой Олесь. Если верно то, что я узнал сегодня, то до войны еще далеко.

— А что ты узнал? — в один голос спросили Антон и Ковтун, поворачиваясь к Горемыкину. — Что?

— Так я и сказал вам, — со злорадной ухмылкой ответил он. — Вы секретничаете, а я вам все выкладывай? Ждите, когда рак свистнет! Доложу Андрею Петровичу, а он пусть решает, сказать вам или не сказать. — Горемыкин выскочил из машины и бросился к двери полпредства, будто и в самом деле опасался, как бы не выпытали его секрет.

Глава шестая

Во второй половине дня Сомов, зашедший с каким-то делом к Звонченкову, сказал, что в Лондоне начинается демонстрация.

— Большая? — спросил Звонченков, не проявив особого интереса.

— Очень, — подтвердил Сомов. — Мой знакомый в Транспорт-хаусе сказал, что такой демонстрации столица давно не видела.

— Транспорт-хаус благословил ее?

— Разумеется. В Лондоне трудно что-нибудь сделать без согласия Бэвина и его профсоюза. Транспортники держат все в своих руках.

— И даже лейбористскую партию? — несколько иронически полюбопытствовал Антон, вспомнив замечание Сомова об отношениях между профсоюзами и лейбористами.

— И даже лейбористскую партию, — уверенно, не замечая иронии, подтвердил Сомов. — В кармане Бэвина более миллиона профсоюзных голосов, и счетчики на конгрессах смотрят прежде всего на его руку.

Только что вернувшийся Горемыкин сообщил, что колонны демонстрантов движутся от окраин города к центру, куда, наверно, доберутся часа через полтора: они идут медленно.

В день своего приезда в Лондон Антон видел демонстрацию на Трафальгарской площади, запомнил многолюдные колонны, которые, как ручьи в озеро, вливались в ее огромную чашу. Это было мощно, шумно, внушительно. Ему захотелось посмотреть зарождение демонстрации — те ручейки, что превращаются потом в людские потоки, которые несут с окраин в центр столицы гнев и ненависть, осуждение и протест, и он сказал об этом Звонченкову.

— Ну что ж, посмотри, — разрешил тот. — Зрелище поучительное. Как говорит Андрей Петрович, демонстрация — это средство выражения воли тех, чей голос не слышен ни в прессе, ни в парламенте. Только будь начеку. Заметишь осложнения, сразу уходи.

— Какие осложнения?

— Между демонстрантами и полицией. Приказано демонстрантов не пускать в центр города. Когда они начнут приближаться к центру, сверни в соседнюю улицу.

— Хорошо, — пообещал Антон.

Пока он знал только один рабочий район — Сент-Панкрас, куда ездил с Горемыкиным к Филу Бесту. Антон добрался до знакомой станции метро, спустился по выщербленной лестнице на платформу, дождался нужного ему поезда и минут через пятнадцать-двадцать оказался в толпе, запрудившей платформы и лестницы большой станции «Кингкросс — Сент-Панкрас». Выбравшись на знакомую вокзальную площадь, он увидел, что из-за угла черного вокзала медленно движется людской поток. Люди в поношенных пальто и старых макинтошах, в кепках и шляпах мирно шагали по трое, по четверо в ряд, шагали не спеша, точно гуляли, на ходу переговариваясь и обмениваясь шутками с соседями. Над их головами поднимались фанерные щиты или куски картона, на которых не очень умелые руки вывели красной, черной, оранжевой и зеленой красками требования тех, кто нес их. Слова «работа», «мир», «хлеб», «Чемберлен», «война», «Чехословакия», «зимняя помощь», «капитуляция» и «Гитлер» встречались в самых различных сочетаниях. Чемберлена осуждали за сделку с Гитлером, но еще чаще и резче за то, что «вместо армии солдат он создал армию безработных». Одни требовали мира и хлеба, другие — работы или помощи, третьи — поддержки Чехословакии и союза с Россией, четвертые призывали дать уголь народу, чтобы спасти его от холода, болезней и смерти. Антон оторопело отступил на тротуар, когда на площадь один за другим выплыли три гроба. Они покоились на обычных, покрытых черным лаком катафалках, но везли их не вороные кони, покрытые черными попонами, а демонстранты, одетые гробовщиками. На белых досках гробов кричаще чернела крупная надпись: «Он не получил зимней помощи». «Гробовщики» тянули лямки катафалков, шагая в ногу, и их высокие цилиндры мерно покачивались в такт их шагам. Антон вспомнил, что несколько дней назад газеты с негодованием писали о демонстрантах, доставивших такой гроб к дверям дома премьер-министра.

Гробы скрылись за углом улицы, ведущей к центру, а над толпой взвилось большое темно-красное знамя. Оно принадлежало, как гласила золотая надпись, «организации Коммунистической партии Великобритании района Излингтон, Большой Лондон». Колонна, идущая под знаменем, была невелика, но выделялась четкостью рядов, какой-то внутренней слаженностью, сплоченностью. Рядом с колонной шла молодая женщина с пестрым шарфом на шее. Она раздавала демонстрантам какие-то листки. Тонкую фигуру обтягивало длинное пальто, густые черные волосы развевались на ветру, иногда закрывая лицо девушки, она нетерпеливо отстраняла их рукой.

Антон узнал Пегги, и, когда колонна демонстрантов поравнялась с ним, он двинулся по тротуару, стараясь не отставать от девушки. Сначала Пегги не замечала его, продолжая раздавать листовки. Лишь после того, как он сошел на мостовую, Пегги увидела Антона, узнала и улыбнулась. Теперь они издали следили друг за другом, и Пегги беспокойно оглядывалась, если Антон отставал или терялся в толпе. Снова увидев его, она обрадованно улыбалась, и ее глаза вспыхивали необыкновенным синим светом, который удивил и восхитил Антона в тот вечер, когда они встретились у Фила Беста.

Так они шли, разделенные толпой, обменивались взглядами и улыбками, пока колонна не остановилась: впереди улица была запружена демонстрантами, над которыми тихо покачивались знамена, красные, голубые и белые полотнища, фанерные щиты и куски картона. Антон протиснулся вперед и увидел, что улицу от края до края перегородила полиция. Полисмены в черных касках и черных накидках стояли двумя плотными шеренгами, рослые, плечистые, крепкие руки в перчатках сложены на груди, их неподвижные фигуры выражали спокойную силу, а свисавшие с кистей дубинки казались угрожающими даже в своей тяжелой неподвижности. За полисменами в некотором отдалении стояла конная полиция. Лошади, всхрапывая, нетерпеливо били передними копытами асфальт.

Полицейский офицер, подняв к губам мегафон, уговаривал демонстрантов разойтись: они мешают движению и нарушают порядок. В противном случае полиция вынуждена будет применить силу.

Перед офицером стояла небольшая группа людей, среди которых Антон узнал высокую, сутуловатую фигуру Артура Хартера, рядом с ним были Макхэй и Бест. Хартер пытался объяснить полицейскому что-то, но не смог: его бил кашель, и он, наклоняя голову, прятал лицо в ладони. Откашлявшись, он опять начинал говорить и снова заходился в кашле. Тогда, приподняв шляпу, обратился к офицеру Бест, но тот, не выслушав его, крикнул в мегафон:

— Расходитесь! Расходитесь по домам! Дальше мы вас не пустим! Таков приказ.

— Вы не имеете права задерживать меня! — прокричал в ответ Макхэй и показал что-то лежавшее на ладони офицеру.

Тот взглянул на ладонь и повелительным жестом раздвинул черный ряд полицейских.

— Проходите, сэр, — громко сказал он. — Вас мы не задерживаем.

— Я требую, чтобы пропустили всех! — повысил голос Макхэй. — Всех, кто идет со мной и за мной.

— Нет, сэр! — отрезал офицер. — Только вас.

— Я требую пропустить всех!

— Нет, сэр! Демонстрация в центре не разрешена, она незаконна.

Демонстранты, напирающие на черный заслон полицейских, стали выкрикивать:

— Пропустите нас!

— На Уайтхолл!

— К правительству! К правительству!

Офицер вновь приложил к губам мегафон, но многоголосое и требовательное «На Уайтхолл! На Уайтхолл!» заглушило его слова. Точно подстегнутый этим криком, поток людей, скопившийся у полицейской запруды, хлынул вперед, сломил черный барьер и покатился по улице, унося с собой офицера и его полисменов. Увлекаемый этим потоком, Антон с тревогой увидел, как навстречу толпе двинулся строй конной полиции. Всадники в черных касках, прихваченных ремнями под подбородком, в черных шинелях врезались в толпу. Антон видел оскаленные морды лошадей и резиновые полицейские дубинки, которые мелькали над толпой, обрушиваясь на головы людей.

Сначала демонстранты увертывались от ударов, но вскоре стали хватать полицейских за ноги и стаскивать на мостовую. Лошади, оказавшись без всадников, ошалело метались среди дерущихся людей. Из соседних улиц выехали большие полицейские машины, и десятки новых полисменов ринулись в бушующую толпу. Вот они набросились на высокого и потому заметного Хартера, потом схватили Беста, Макхэя. Втолкнули их в длинную, похожую на карету «Скорой помощи» машину с решетками на окнах. Машина тут же рванулась с места, оглашая улицу воем сирены. Вскоре за ней помчалась вторая, набитая арестованными демонстрантами, потом третья, четвертая.

Демонстранты стали отступать. Сначала они отходили медленно, отвечая на удары ударами, затем ускорили шаг и, наконец, побежали. Но путь им перекрыла неведомо откуда взявшаяся черная толпа. «Чернорубашечники!» — понял Антон. Выкрикивая ругательства и угрожающе размахивая палками, черная лавина двинулась навстречу бегущим демонстрантам. Вспомнив предупреждение Фокса, Антон отступил в первую же боковую улицу. Однако, свернув в нее, он вскоре обнаружил, что бегущие от полиции и фашистских громил демонстранты догоняют и обгоняют его. Отнюдь не желая быть избитым, а тем более арестованным, Антон побежал. Серые трехэтажные дома тянулись по обеим сторонам улицы без единого переулка, без арок и проходных дворов.

Англичанка с развевающимися черными волосами, которую он только что обогнал, схватила его за руку и потянула на каменную лестницу, ведущую с тротуара вниз, под крыльцо. Это была Пегги. Она распахнула дверь и втолкнула Антона в тесный тамбур.

— Где мы? — шепотом спросил он, словно опасаясь, что его услышат с улицы.

— У нас дома, — так же шепотом ответила Пегги. — Сейчас открою вторую дверь.

Она достала ключ и ощупью пыталась попасть в замочную скважину. Антон нашел ее руку и тихо сжал пальцы.

— Может быть, не надо открывать вторую дверь, — прошептал он. — Подождем здесь, пока на улице не утихнет, и я уйду.

— А если полиция застанет нас здесь?..

Дверь распахнулась в просторную, плохо освещенную комнату. За столом, придвинутым вплотную к окну, сидели большеголовый, начавший седеть мужчина, хрупкая женщина с худым и бледным лицом и две девочки, такие же черноволосые и синеглазые, как Пегги; ее родители и сестры, догадался Антон. Мать Пегги вздрогнула и испуганно повернулась к двери, отец только поднял опущенную голову, в его усталых глазах отразилось недоумение. Девочки бросились к сестре, не сводя, однако, испуганных глаз с Антона. Семья пила чай, и Антон, сказав «Добрый день!», начал извиняться, что помешал им своим вторжением.

— Снимайте плащ! — перебила его Пегги. — Быстро! И садитесь за стол! — Она повесила свой плащ на крючок, вбитый в дверь. Затем подтолкнула Антона к стулу, пододвинула ему чашку с недопитым чаем и сама села рядом.

— Но зачем… — начал было Антон.

— А затем, — коротко произнесла Пегги, показав головой на окно: две черные фигуры, присев на корточки, бесцеремонно рассматривали сидевших за столом в полуподвале.

Вскоре послышался стук в дверь. Хозяин медленно поднялся, не спеша подошел к двери и распахнул ее.

— Что вам угодно? — раздраженно и громко спросил он.

Пожилой полисмен с большим зобоподобным подбородком шагнул в комнату, окинул ее быстрым, пытливым взглядом. Лишь после этого он взглянул на хозяина.

— Вы давно здесь?

— Третий год! — рявкнул хозяин. — С тех пор, как потерял работу, торчу в этой дыре!

— Нам нет никакого дела до того, сколько лет и почему вы торчите в этой дыре, — резко заметил полицейский. — Когда вы вернулись с улицы?

— С утра никуда не выходили! — прокричал хозяин.

— Нет необходимости кричать, — недовольно произнес полисмен. — Я не глухой.

— Извините! — вновь громко проговорил хозяин. — Привычка! Двадцать лет проработал котельщиком.

Полисмен поморщился и указал резиновой дубинкой на Антона.

— Ваш сын?

Хозяин неторопливо повернулся, нахмурился, точно впервые увидел гостя за столом, и отрицательно покачал головой.

— Это мой друг, — сказала Пегги.

Второй полисмен, более молодой, захотел уточнить:

— Жених?

Пегги улыбнулась и посмотрела на Антона сияющими синими глазами.

— Нет еще.

— Ну, скоро будет, — уверенно определил молодой полисмен и с легкой игривостью добавил: — Перед такими глазками никто не устоит.

Пожилой полисмен с подбородком-зобом неодобрительно покосился на молодого, но тут же перевел пытливые глаза на Антона и Пегги.

— А вы давно здесь?

— Как видите, успели уже напиться чаю, — быстро ответила Пегги и кивнула на пустые чашки.

— Извините за беспокойство, — проговорил молодой полисмен, снова взглянув на Пегги с восхищением. — Служба.

— Пожалуйста! — великодушно и обрадованно произнесла Пегги. — Пожалуйста!

Полисмены вышли, прикрыв за собой дверь. Пегги рассмеялась и, повернувшись к Антону, заглянула ему в глаза.

— А ведь вы напугались?

— Не очень, но все-таки, — тихо признался Антон.

— Это потому, что вы к такому не привыкли, — объяснила Пегги, продолжая улыбаться.

— И не дай бог привыкать, — сокрушенно отозвалась ее мать. — Нас они навещают уже не первый раз, а все равно страшно.

— «Страшно, страшно!» — продолжая кричать, передразнил ее муж. — Если страшно, прячь голову под подушку.

Его глаза были не только усталыми, но и злыми. Антон поднялся.

— Теперь мне лучше уйти.

— Как можно? — удивленно воскликнула мать Пегги. — Попейте чаю. Вы же просидели за пустой чашкой.

— Спасибо, я не хочу, — начал было Антон, но Пегги остановила его.

— Подождите благодарить и уходить тоже. — Она взглянула на окно и лукаво усмехнулась. — Полицейские еще на улице.

— Ты бы познакомила нас с твоим… твоим… другом! — прокричал отец Пегги, продолжая вопросительно смотреть на Антона.

— Ах да, извините! — спохватилась Пегги. — Энтони… Энтони… Фамилию я не запомнила.

— Карзанов, — подсказал Антон. — Даже русские не запоминают ее сразу.

— А вы, мистер Кар… Кар… Извините, не могу повторить… вы русский? — спросил отец Пегги.

— Да, русский.

— Настоящий русский?

— То есть как? — удивился Антон. — Разве бывают ненастоящие русские или ненастоящие англичане?

— Папа хотел спросить, вы русский из России или местный?

— Да, да, в этом смысле я настоящий русский, — сказал Антон. — Совсем недавно из Москвы.

— Это хорошо, что вы настоящий русский, — одобрил хозяин, возвращаясь на свое место за столом. — А меня зовут Джозеф Леннокс, или просто Джо Леннокс.

— Рад познакомиться с вами, мистер Леннокс. — Антон приподнялся и пожал хозяину руку: она была большая, жесткая и крепкая, как рука Макхэя. С таким же поклоном Антон взял в свои пальцы маленькую руку матери Пегги, которая так же, как делала мать Антона, сначала вытерла ее передником.

— Русские имена чертовски трудные! — выкрикнул Джо Леннокс. — Длинные и трудные!

— Не труднее наших, — возразила Пегги.

— Ну, не скажи! — прогремел Джо Леннокс. — Не скажи! Разве трудно — Джонс, Джеймс, Люис, Прайс — все наши знакомые? А русские имена…

— Пушкин, Толстой, Ленин, — подсказала дочь, не дав отцу договорить.

— Эти — да, короткие и легкие, — согласился отец. — Но другие…

— Английские не менее трудны, — заметила мать Пегги. — Одни не знаешь, как произнести, другие не знаешь, как написать…

— А вы, мистер Карзан, тоже, значит, дрались с полицией? — выкрикнул Джо Леннокс, посмотрев на Антона с доброжелательным любопытством.

— Нет, что вы! — воскликнул Антон. — Я только смотрел…

— …как дерутся другие! — подсказал Джо Леннокс, громко рассмеявшись. — Я тоже предпочитаю смотреть, как дерутся другие, а раньше любил и сам подраться. Где еще нашему брату с этими свиньями-полицейскими удастся расквитаться, если не в драке? Только в драке. Долго ждешь этого, но уж когда возможность представится — не упустишь и такой фонарь поставишь свинье под глазом, что он потом недели две светится!

— А сам сколько фонарей приносил! — укоризненно напомнила ему жена. — И фонарей, и кровоподтеков, и ссадин, и даже перелом руки.

— Левой! — крикнул Джо Леннокс. — Левой! Я прикрывал голову, — он вскинул изогнутую руку над головой, — а конный полисмен ударил по ней не резиновой дубинкой, а толстой палкой. Рука у меня так и переломилась, будто крыло у птицы. Но правой я все же сдернул свинью с лошади и так нос ему поправил, что с тех пор его принимают за бывшего боксера!

— А где же Том? — спросила Пегги, чтобы перевести разговор на другую тему.

— Том? — переспросил Джо Леннокс. — Тома вызвали еще утром.

— Кто вызвал? Куда?

— Не знаю. Почтальон принес казенный пакет. Том вскрыл его, прочитал и сразу стал собираться, — пояснил Джо Леннокс. — Я спросил: куда? Он засмеялся: «А говорили, что наша любимая родина не найдет нам применения». И ушел.

Пегги обеспокоенно посмотрела сначала на мать, потом на отца.

— Его, наверно, в армию призывают, — сказала она. — Теперь многие получают повестки…

— Но его же не могли направить сразу в часть, — сказал Антон. Он слышал от Ковтуна, что английские военные власти призывают резервистов, чтобы пополнить армию и военно-морской флот.

— Наверно, не могли, — поддержала его Пегги. — Но в нынешней обстановке все может случиться.

— Что может случиться? — грозно и требовательно произнес Джо Леннокс. — Что? Двадцать четыре года им никто не интересовался, а теперь вдруг понадобился. И даже ни слова родителям, куда и на сколько уходит…

— Вернется, конечно, — поспешила успокоить отца Пегги. Она посмотрела на родителей с веселой улыбкой и предложила: — Давайте-ка все-таки пить чай.

Хрупкая и стройная, она легко скользнула за деревянную перегородку, которая отделяла жилую комнату от кухни, и шепотом сказала что-то скрывавшимся там сестренкам, заставив их захихикать. Родители посмотрели в ту сторону, и Антон увидел, что в синих, но уже потускневших глазах матери было столько любви и жалости, что у него заныло сердце.

Пегги принесла чайник и две чашки — Антону и себе. Затем села рядом с Антоном и, помешивая ложечкой чай, устремила синие глаза на чашку. Ее щеки алели, будто светились изнутри.

В это время все услышали, как кто-то осторожно открывал дверь, словно намеревался застать обитателей врасплох, и они насторожились. Дверь распахнулась, на пороге появился солдат. Он вскинул вытянутую ладонь к краю лихо сдвинутого на правое ухо берета.

— Рядовой его величества королевы гусарского полка Томас Леннокс! — отрапортовал он. — Прибыл домой для последней ночевки перед отправкой на действительную военную службу.

— Том! Том! — вскричали мать и Пегги, бросаясь к нему.

Девочки, сидевшие на кухне, вбежали в комнату с восторженным визгом:

— Том! Том пришел!

— Ох, Томас, какой же ты красивый! — воскликнула мать, с восхищением осматривая сына.

Тот одернул зеленоватую суконную куртку и щелкнул каблуками тяжелых армейских ботинок, вытягиваясь перед матерью и сестрой. Он только сейчас увидел за столом постороннего и, перестав дурачиться, смутился. Отбросив к стене длинный узкий мешок с лямками и кинув на него шинель, висевшую на руке, он вопросительно уставился на Антона.

— Познакомься, Том, — сказала Пегги. — Это мистер Карзанов из русского посольства.

Томас прошагал, топая коваными ботинками по бетону пола, и подал Антону руку.

— Рад, — сказал он коротко. — Вы давно у нас?

— Где? Здесь? — переспросил Антон, оглядывая комнату. — Или в стране?

— В стране.

— Нет, недавно.

— Ну, как вам понравилось?

— Ничего, более или менее. — Англичане любили спрашивать иностранцев о своей стране, и Антон уже научился отвечать коротко и неопределенно.

— Да, более или менее, — повторил Томас с усмешкой. — Кому более, а кому менее.

Он помолчал немного, внимательно рассматривая Антона беспокойными и сердитыми, как у отца, глазами.

— У вас там, дома, то же происходит? — спросил он наконец, не отрывая пытливого взгляда от лица гостя.

— Что то же?

— Безработные роют траншеи, чтобы было где прятаться на случай бомбежек, а их сыновей одевают в походную форму, чтобы отправить в воинские части.

— У нас нет безработных, — сказал Антон.

— А кто же роет траншеи?

— Я думаю, у нас траншей не роют.

— Вы не боитесь нападений с воздуха?

— Мы не ожидаем их, — возразил Антон. — И не верим, что в Берлине решатся на это, если все мы — Англия, Франция, Чехословакия и Советский Союз — выступим согласованно и смело против Гитлера. Его генералы боялись и боятся войны на два фронта больше всего на свете, и они не позволят ему начать ее.

— Если бы выступили все вместе, — проговорила Пегги с сомнением, — если бы все вместе…

— Вы что, не верите? — спросил Антон.

— Я-то еще не знаю, верить или не верить, а вот другие не верят.

— Кто же эти маловеры?

— А вы не выдадите меня?

Антон взглянул на Пегги и отрицательно покачал головой.

— Ни мистер Макхэй, ни мистер Хартер не верят в это. Даже Фил не верит, что наши большие шишки захотят действовать вместе с вами или чехами против Гитлера.

— Тогда зачем же они одели Тома в солдатскую форму? — удивленно вскричал Джо Леннокс. — И зачем призывают его на воинскую службу?

Пегги подняла и опустила худенькие плечи.

— Этого я не знаю, папа.

— Ну, а эти твои… Макхэй, Хартер… знают?

— Знают или не знают, — досадливо проговорил Томас, — а мне приказано завтра явиться в казармы полка для прохождения службы. Если не явлюсь, военный трибунал.

— Завтра? Уже завтра? — с тревогой воскликнула мать.

— Я же сказал, что прибыл домой для последней ночевки.

— Я думала, ты шутишь, Том…

— Нет, мам, мне не до шуток, — произнес Том. — Не хочу вас пугать, но нам сказали, что война может начаться в любой день, даже в любой час.

— О боже мой! Да как же это так?

Томас обнял мать за плечи, ласково прижал к себе.

— Ничего, мам, не волнуйся. Мы же не одни в таком положении. А я, по крайней мере, теперь буду жить, одеваться, питаться и даже, как мне сказали, пить пиво за счет его величества короля Джорджа Шестого.

— О Том, ты опять шутишь!..

— А что остается, мам? И в самом деле, одним ртом меньше, и нашей Пегги будет легче содержать на свое маленькое жалованье большую семью.

— Перестань, Том! Прошу тебя, перестань! Как ты можешь так говорить?

Антон поднялся из-за стола и, сказав, что должен уйти, поблагодарил хозяев за гостеприимство. Его не удерживали, но Пегги вызвалась его немного проводить: ей все равно нужно было позвонить Марте и узнать, вернулся ли Фил.

— Его арестовали, — невольно вырвалось у Антона. — Я видел, как его схватили, посадили в полицейскую машину и увезли, и Макхэя и Хартера тоже.

— Тогда я непременно должна позвонить Марте и сказать ей, что случилось. Непременно!

Томас тоже поднялся из-за стола и, надев берет, насупленно объявил:

— Я с вами.

Сестра взглянула на него с недоумением, но тут же согласилась.

— Что ж, Том, пойдем.

Антон простился с родителями Пегги и вместе с ней и Томасом вышел на улицу, уже заблестевшую от дождя.

— Опять дризл, — осуждающе сказал Томас и поднял высокий и толстый воротник армейской куртки. Он заботливо раскрыл зонтик над головой сестры.

Пегги взяла Антона под руку, и он почувствовал греющее прикосновение ее плеча. Они прошли до конца улицы, лишь изредка обмениваясь замечаниями о погоде. На перекрестке Пегги скрылась в оранжевой будке телефона-автомата. Томас повернулся лицом к Антону и угрожающе проговорил:

— Послушайте, мистер, не знаю, какие у вас там, дома, правила в отношении девушек, но если вы обидите Пегги, я вернусь в Лондон и рассчитаюсь с вами. Клянусь вам всем святым, рассчитаюсь. Солдатам, как известно, нечего терять, кроме своей жизни, а жизнь их недорого стоит.

— Я не собираюсь обижать ее, — проговорил Антон. — Откуда вы взяли?

— Ну и хорошо, — перебил его Томас, не дослушав. — Не собираетесь и не собирайтесь. Она лучшая сестра, лучшая дочь и лучшая девушка в этом мире, и я не позволю никому — слышите? — Никому — ни англичанину, ни иностранцу — тронуть ее пальцем!..

— У меня нет и мыслей об этом… — смущенно начал Антон, но Томас снова не дал ему договорить.

— И не должно быть! — жестко произнес он. — И не должно быть!

— Чего не должно быть? — спросила Пегги, подходя к ним. — Чего не должно быть, Том?

— Ничего, Пегги, — ответил брат, беря ее под руку. — Прощайся, и пошли домой.

Пегги, поняв по их насупленным лицам, что между ними что-то произошло, посмотрела на Антона с растерянной и виноватой улыбкой. Он поклонился ей.

— До свидания, мисс Леннокс.

— До свидания, мистер… Энтони. Надеюсь, мы еще встретимся. Мне очень нужно поговорить с вами.

Глава седьмая

В вестибюле полпредства, куда Антон зашел по пути в отель, царило необычайное оживление. Сгрудившись у стола привратника, люди рассматривали что-то с возбужденным любопытством и, перебивая друг друга, выкрикивали:

— Это мне! А это мне!

Увидев зажатые в руках конверты, Антон догадался, что пришла почта. Он также протиснулся к столу и начал торопливо перебирать ворох писем, выхватывая и засовывая в карман свои, с потрясающе коротким адресом: «Лондон. А. В. Карзанову». Хотя он спрятал уже четыре письма, продолжал перебирать конверты, страстно желая найти пятое, но для него самое первое, самое главное, с таким знакомым четким, заваливающимся немного влево почерком. Его не было, и Антон отодвинулся от стола, огорченно и подавленно думая о том, почему же Катя не написала ему: забыла, заболела, поленилась или просто не захотела? Он уже собрался уходить, когда Сомов, появившись из сумрака холла, окликнул его.

— Впопыхах прихватил и ваше письмо, — сказал он виновато, — извините великодушно!

— Пожалуйста! — обрадованно воскликнул Антон, сердцем почувствовав, что это именно то самое письмо, которое он ждал, о котором думал.

Он поспешил в отель. Войдя в свою комнату, Антон зажег свет и разложил письма на столе. На одном конверте он узнал почерк брата Петра, на другом — Ефима Цуканова, адрес третьего письма был написан незнакомой рукой, а четвертого — на машинке. Но Антон первым открыл письмо Кати. Оно было коротким и взволнованным, как крик.

«Антон, что же это такое? Почти месяц, а от тебя ни слова, ни весточки. Все получают, от всех приходят письма, только мне ничего. Что с тобой? Почему молчишь? Не хочешь писать? Тогда напиши хоть об этом. По крайней мере, я не буду мучиться, думая дни и ночи, не случилось ли чего-нибудь с тобой. Иногда в голову лезут такие страшные мысли, что хоть бейся о стену, криком кричи. А посоветоваться, поговорить не с кем. Нет ни папы, ни Игоря. А Юлия только злорадствует, говорит, что ты поступаешь по пословице: с глаз долой — из сердца вон, — и советует так же поступить и мне. И ставит в пример Игоря: из Берлина написал, из Женевы — с каждой почтой. Даже ее племянница Елена сумела написать матери два письма — из Берлина и Женевы, причем в одном намекнула, что по пути в Берлин ты много помогал ей, потому что увлекся ею. Я знаю, Елена всегда переоценивала себя, но все же меня этот намек разозлил и обидел. Разозлил тем, что Елена по-своему истолковала твою помощь, в которой ты, наверно, не мог ей отказать, а обидел тем, что ты нашел время и возможность помогать ей, но не нашел ни времени, ни возможности написать мне хотя бы несколько слов. Этого я не понимаю.

Ну ладно, я опять начинаю злиться. Лучше поставить точку, чтобы не сказать лишнего, о чем потом придется жалеть. Буду ждать твоего ответа. Не получу — не стану больше беспокоить.

Твоя Катя».

Антон едва не застонал, кончив читать: куда пропадают его письма? Он написал Кате большое письмо из Берлина, а после поездки в Нюрнберг другое, покороче. И из Лондона написал.

Антон не понимал, не мог понять, почему письма Игоря Ватуева, Елены, других доходили до адресатов, а его нет. Он даже подумал: а не причастна ли к этому злорадствующая Юлия Викторовна? Но тут же отбросил глупое подозрение. Продолжая недоумевать, Антон отложил листок с сердитым и обиженным посланием Кати и вскрыл письмо Петра.

Оно начиналось с обычного «спешу сообщить» и перечисления родных и близких, которые «тоже живы и здоровы», насколько это известно автору по письмам из дому.

«В моей жизни, — писал Петр, покончив с семейными и деревенскими новостями, — пока больших перемен не произошло. Как и все, живу ожиданием больших событий. Ныне запрещены не только отпуска, но и отлучки из расположения частей, и мы, можно сказать, с минуты на минуту ждем приказа либо погрузиться в эшелоны для переброски в южном направлении, либо продвинуться вперед. Недавно получили пополнение, и должен тебе сказать, хорошее пополнение. Когда-то мы начинали подготовку призванных в армию с обучения грамоте, а теперь в моем подчинении оказалось человек двадцать со средним образованием, человек тридцать с семилетним и остальные — не ниже четырех классов. Раньше некоторые из призывников на простой грузовик смотрели как на диковинку, а теперь сразу садятся за руль да так мчатся, что завидно становится: как же это я не догадался научиться управлять машиной или трактором? Народ, в общем, смышленый, на лету схватывает то, что нужно, и Яков Гурьев — он теперь со мной — говорит, что с такими парнями воевать можно.

Жалко, что дружок мой Тербунин — помнишь, в вагоне встречались? — уже не с нами: его откомандировали в Москву не то учиться, не то работать. Полкового комиссара, приехавшего из Москвы, особенно заинтересовало, что Тербунин отлично владеет немецким языком. Он намекнул, что тому, по всей вероятности, придется заниматься не польской армией, а вермахтом. Тербунина это обрадовало, и он сказал мне с обычной своей усмешкой, что охота на медведя, конечно, опаснее, чем на волка, зато медвежья шкура и размером побольше и подороже.

Не знаю, удастся ли еще написать тебе, откуда и когда. Пока никто не может сказать, где мы будем через неделю, две, три и что будет с каждым из нас. В душе верим, что будем живы, — ведь каждый надеется на лучшее. Но кто знает, что случится на самом деле. Все же я не говорю: прощай, а только — до свидания.

Петр».

Антон заволновался: действительно, никто не знает, что случится со всеми через неделю, две, три. Может быть, Петр и его друзья — командиры, солдаты — сразу окажутся под смертоносным огнем. Сердце Антона сжалось от боли, когда он вдруг вспомнил маленький белый вокзал далекой белорусской станции, освещенный утренним солнцем, и на его фоне двух молодых военных, стройных в своих длинных гимнастерках, перетянутых ремнями. Один из них — коротконосый, веснушчатый — выглядел совсем мальчишкой, он не сводил опечаленных глаз с окна, за которым стоял Антон, — брат прощался с братом.

Потом Антон открыл письмо Ефима Цуканова и сразу посмотрел, откуда оно. Письмо было помечено Москвой, и Антон, облегченно вздохнув, начал читать.

«Антон, дружище, представилась еще одна возможность написать тебе. События развиваются так стремительно, что по вечерам иногда даже удивляешься: неужели прошел всего один день? Хотя война была в какой-то мере частью нашей жизни уже долгое время и немало молодых людей отправилось в Испанию, чтобы сложить там свои головы, она все же была далеко от нас. Теперь она придвинулась вплотную, уже многие семьи почувствовали это, проводив в армию своих близких. Особенно почувствовал это я, которому вдруг пришлось заниматься военными делами с самого раннего утра до позднего вечера. Мои новые знакомые — я не могу еще назвать их друзьями — говорят, что дружба военных куется только в огне боев — люди, преданные Родине, партии, настоящие самоотверженные и выносливые труженики в полном смысле этого слова. Большинство тех, с кем я встретился, понимает, что война — это тяжкое дело, ожидают, что война против нацистской Германии будет трудной, длительной и разрушительной, и готовятся к ней с суровой решимостью, как к неизбежности. Однако нашлись и такие, которые считают, что война с нацистами будет короткой, легкой и что она даже желательна — чем, мол, скорее, тем лучше. Тот самый комкор, командующий лишь телефонами на своем большом столе (я уже писал тебе о нем), сказал на очередном собрании, что Гитлер не может положиться ни на свой тыл — народ против него, ни на армию. По его словам, верхушка армии недовольна Гитлером и при первой возможности, которую может предоставить ей война, выступит против него. Он уверяет, что только одна пятая всего офицерского корпуса верит в победу вермахта, если Германии придется воевать с Чехословакией, Советским Союзом и Францией одновременно. К тому же германской армии не хватает 48 тысяч офицеров и унтер-офицеров и 18 дивизий не обеспечены даже средним комсоставом.

Рядом со мной оказался Тербунин, молодой командир с одной, как и у меня, шпалой, с ним мы познакомились перед началом собрания. Сначала он прямо-таки пожирал глазами комкора: впервые видел на таком близком расстоянии столь высокое по званию начальство, — потом стал с сомнением и укоризной покачивать своей начавшей рано лысеть головой. «Как это они узнали, что верхушка армии недовольна Гитлером? — прошептал он, обращаясь ко мне. — Можно узнать, что недоволен один генерал, другой, может быть, даже пять, десять, но не вся верхушка. И потом: как узнали, что только одна пятая офицерского корпуса верит в свою победу? Опросили каждого офицера, верит он в победу или не верит?» — «Узнали как-нибудь, — сказал я ему. — Наши разведчики раздобыли данные, наверно». — «Разведчики к таким растяжимым понятиям, как верхушка, не прибегают, — возразил Тербунин. — Данных о том, какой процент офицеров верит в победу, а какой — не верит, разведчики тоже достать не могли: таких опросов ни одна армия не проводит». — «Но не взял же комкор все это с потолка», — недовольно заметил я; своими сомнениями Тербунин испортил радужную картину, которая понравилась и мне. «Нет, зачем же с потолка? Это заимствовано из иностранных газет, а им нравится рисовать такие картины». — «А зачем?» — «Наверно, затем, чтобы поднять дух противников Гитлера внутри Германии и за ее пределами». — «Разве это плохо?» — «Конечно, неплохо, — согласился Тербунин. — Для пропаганды». И почти тут же добавил: «Но не для командного состава наших Вооруженных Сил. Мы должны знать противника таким, каким он есть, потому что, если дело дойдет до войны, сражаться нам придется не с картинкой, нарисованной фантазией, а с большой, хорошо подготовленной и дисциплинированной армией, вооруженной современной техникой».

То, что услышал я от Тербунина, расстроило меня всерьез, и он, видимо, чтобы успокоить меня, сказал, что наше высшее командование, безусловно, знает действительное положение в вооруженных силах Германии и не полагается на газетные сообщения. И я надеюсь, что дело обстоит именно так.

Страшно жалею, что «отвертелся» от политических занятий с немцами, работавшими в Москве, к чему хотели привлечь меня Володя Пятов и ты, и сейчас знаю немецкий язык слабовато. Как бы он пригодился мне ныне! Теперь приходится заниматься языком вечерами. Тяжело, а надо: мне приказано готовиться к работе среди солдат и населения противника, а немецкий язык — первая мера готовности. Так-то! Пиши на Москву.

Ефим».

С каждым письмом, прочитанным Антоном, его беспокойство возрастало. Обида Кати, тревога Петра, смятение Ефима как бы скапливались в сердце Антона, и он чувствовал эту возрастающую и гнетущую тяжесть.

С опасением и тревогой открыл Антон письмо с незнакомым почерком и удивился: в самом верху левого угла крупно стояло: «Прага». Это было столь неожиданно, что он поспешил заглянуть в конец письма: от кого? И, лишь увидев «А. Севрюгин», снова выругал себя: Антон забыл, что договорился в Берлине с Сашкой-Некогда обмениваться письмами.

«Антон! — начинал Севрюгин, подчеркнув имя дважды и поставив жирный восклицательный знак. — Извини, пожалуйста, что долго не писал тебе, хотя и обещал в Берлине, что напишу, как только вернусь в Прагу. Сразу попал в такой водоворот дел, хлопот и забот, что было не до писем. Но ты должен понять меня: хотя в нынешний конфликт втянута почти вся Европа, чехословаков и нас, работающих здесь, в Праге, он касается больше всего.

Помнишь, я говорил тебе в Берлине, что кое-кто в Чехословакии больше боится потерять свои заводы, чем национальную свободу, и, выбирая между нами и нацистской Германией, предпочтет последнюю? Тебе это показалось преувеличением, а на самом деле все подтвердилось. И нам, живущим здесь, пришлось убедиться, что есть две Чехословакии: Чехословакия трудового люда, готового пожертвовать всем, даже жизнью, чтобы отстоять свою независимость и свободу, и Чехословакия заводчиков и помещиков, которые чувствуют себя ближе к немецким заводчикам и помещикам, чем к своим рабочим и крестьянам. Правительство, именующее себя «слугой народа», в эти кризисные дни больше всего боялось оказаться на стороне трудовой Чехословакии.

Когда стало известно, что правительство приняло требование передать Судетскую область Германии, вся Прага вышла на улицы. Демонстрации и митинги шли с раннего утра и до поздней ночи. В городе трудно было найти улицу, свободную от демонстрантов, или площадь, где не было бы митинга. Особенно много людей собиралось перед Градом — дворцом президента — и у советского полпредства. Хотя оно было оцеплено кордоном полиции, демонстранты стремились прорваться к полпредству, чтобы встретиться с нашими, поговорить, получить заверения, что Советский Союз стоит и будет стоять рядом с Чехословакией. Ораторы призывали защищаться, не отзывать армию от границы, требовали немедленно созвать парламент, чтобы отменить решение правительства, изгнать из правительства капитулянтов. Речи прерывались громкими криками: «Долой правительство Годжи! Да здравствует армия!» Офицеров, случайно оказавшихся поблизости, поднимали на руки.

Президент Бенеш, имя которого, как и имя Годжи, встречалось свистом и возгласами «Долой!», сумел учесть эти настроения и на другой день заменил правительство Годжи «военным правительством» во главе с Сыровы. Оно назвалось «Правительством национального единения», но в него не допустили представителей рабочего класса — ни коммунистической партии, требующей защищать Чехословакию, ни профсоюзов. И все же общее стремление дать отпор угрозе чужеземного вторжения было столь сильно, что улицы больших городов — Праги, Брно, Пльзена — были наутро заполнены демонстрантами, которые встречали каждого солдата восторженными криками: «Да здравствует Крейчи! Да здравствует Сыровы!» Генерал Крейчи — начальник генерального штаба — только что назначен главнокомандующим, а «одноглазый генерал», как зовут тут Сыровы, известен и почитаем за то, что, перебежав во время войны на русскую сторону и став офицером русской армии (в австро-венгерской армии этот сын сапожника был рядовым), собрал под свое начало всех чехов и словаков, оказавшихся в нашем плену, и создал чехословацкий корпус. Этот корпус, как известно, поднял мятеж против Советской власти и, вернувшись в Чехословакию, стал главной военной опорой сначала Масарика, а потом Бенеша. Восторг демонстрантов, приветствовавших Сыровы и Крейчи, был преждевременным. Первый удар пришедшие к власти генералы нанесли не в Судетах, где «свободный корпус» Генлейна занял два пограничных чехословацких города, а в Праге: ночью были захвачены здание Центрального Комитета Коммунистической партии Чехословакии и редакция ее газеты «Руде право»: номер газеты с призывом во всю страницу защищать Чехословакию от нацистского нашествия был конфискован. Генералы спешили «обезвредить» наиболее активную силу, возглавляющую народное движение против капитулянтской политики чехословацкой верхушки.

А в печати и по радио все усиливается и усиливается антисоветская кампания: читателям и слушателям доказывается, что Советский Союз «бросил», «оставил на произвол судьбы», даже «предал»Чехословакию. Дошло до того, что нашему полпреду — я сопровождал его — пришлось отправиться к президенту и прямо сказать, что это нечестно: президент и правительство знали, что Москва готова оказать Чехословакии всю возможную помощь без оговорок и условий. Бенеш обещал «что-нибудь предпринять», но тут же развел руками: «Хотя мои возможности ограничены. Сами понимаете, свобода печати…» Полпред не сдержался. «Свобода печати, — колко заметил он, — не помешала властям конфисковать «Руде право»!

Президент перестал виновато улыбаться и надменно вскинул облысевшую и украшенную бородавками голову.

«Господин посол, — сухо проговорил он, — ваши симпатии нам известны, но я попросил бы вас не вмешиваться в наши внутренние дела».

Как видишь, я был недалек от истины, когда говорил тебе, что не все в Чехословакии обрадуются нашей помощи. Может быть, обстановка заставит кое-кого изменить свое поведение. Но пока все остается так, как есть.

А как там дела у вас? О Чемберлене тут пишут мало, но говорят почти с таким же озлоблением, как и о Гитлере: враг. Как относятся англичане к тому, что делает их премьер? Неужели одобряют? Или в «стране самой старой демократии» народ так же бессилен?

Хотелось бы получить от тебя письмо более подробное и интересное, чем мое, — не мастер я писать. Хотел написать тебе что-нибудь яркое, острое, запоминающееся, а сочинил что-то вроде сухого газетного отчета, достойного пера нашего друга Тихона Зубова. И все же не суди, как сказал бы Тихон, ссылаясь на «мудрого философа», и несудим будешь.

Действительно, Антон, напиши, что там, в Англии, делается. Когда сидишь в одной стране, то видишь лишь одну часть картины, а события многогранны, и правильное представление о них можно создать, только зная другие грани и другие краски. Ну, пока! Жду твоего письма. И чем скорее ты его напишешь, тем лучше.

А. Севрюгин».

«Да, Сашка-Некогда прав: события многогранны, и надо многое знать, чтобы понять и правильно оценить их», — подумал Антон, свертывая прочитанное письмо. Чехословакия, над которой, как выражались газеты, нависла «смертельная опасность», предстала перед ним в ином свете. Недавнее известие «Таймс» о том, что лидеры аграрной партии пригрозили призвать в Чехословакию вермахт, если правительство обратится за помощью к Советскому Союзу, вызвало у Антона удивление: разве это возможно? Он подумал, что корреспондент по обыкновению «чуть-чуть» преувеличил, чтобы посеять у англичан сомнения. Не верить Севрюгину Антон не мог: советской помощи боялись не только заводчики и помещики, но и само правительство, призванное стоять на защите нации. Вспомнив сообщение той же газеты о том, что Москва согласилась оказать Чехословакии военную помощь даже в том случае, если Франция откажется выполнять свои договорные обязательства, Антон с тревогой подумал, что мы легкомысленно отдали решение вопроса — воевать нам или не воевать — Бенешу и Сыровы и тем самым вручили жизнь или смерть миллионов своих людей в их нечистые и нечестные руки. И горькая мысль, что его родную Москву обманули, толкнули на опасный путь, настолько взволновала Антона, что он вскочил со стула и принялся ходить по комнате от окна — к двери, от двери — к окну.

Лишь успокоившись немного, он вернулся к столу и открыл последнее письмо. Как и адрес на конверте, оно было написано на машинке, что придавало ему «казенный» вид. Но письмо было от Тихона Зубова, и начиналось оно необычно и весело.

«Целует тебя Галка, и целует, как она говорит, очень-очень крепко, и требует, чтобы ты узнал об этом прежде всего, и поэтому я начинаю письмо с ее поцелуев. Смешно, конечно, потому что поцелуи обычно следуют в конце, но — что поделаешь? — желания слабого пола, как сказал один философ, — закон для сильных мужчин.

Дорогой Антон! Наверно, я потянул бы еще немножко, прежде чем сел писать тебе письмо, но Галка заставляет садиться и писать. Я ей говорю, что писать не о чем, а она говорит, что писать всегда есть о чем и что, когда она пишет своей матери, мудростью которой хвастает при всяком удобном и неудобном случае, или московским подругам, ей не хватает четырех страниц. (Приписка сбоку рукой Гали: «Мать у меня действительно мудрая, а насчет того, что я хвастаюсь ее мудростью. Тихон приврал»). Она может исписать пару страниц, рассказывая о том, что увидела на улице, а что могу рассказать я? Ничего! Разве только то, что берлинские дворники, вооружившись лестницами и ведерками синей краски, замазали вчера все уличные фонари, чтобы свет не был виден сверху. Вчера же было проведено пробное затемнение — по примеру, как пишут газеты, Праги. У входов в бомбоубежища — они указаны большими желтыми стрелами — поставлены дежурные: то ли чтобы показать немецкую доскональность, то ли чтобы припугнуть берлинцев: знайте, мол, что опасность вот-вот грянет с неба.

Атмосфера страха и озлобления нагнетается с каждым днем. Геббельс и его подручные стремятся довести состояние всего немецкого населения примерно до того же уровня возбуждения и ненависти, до какого было доведено сборище в Нюрнберге, которое мы с тобой видели. Сегодня «Фёлькишер беобахтер» вышел с «шапкой» во всю первую полосу: «Гитлер, прикажи — мы последуем за тобой! Для выполнения твоих требовании германский народ примет на себя любые жертвы!» Кажется, массовая военная истерия начинает захватывать очень многих и многих немцев, а массовая истерия, как сказал один психиатр, равнозначна массовому сумасшествию, то есть самой опасной эпидемии, какая может разразиться на нашей планете.

Володя Пятов вернулся, вернее, его вернули из Женевы неожиданно быстро: как говорят мудрые люди, он не пришелся к дипломатическому двору. При обсуждении проекта речи Курнацкого у наркома Володя сделал замечание, что выпады против Берлина, включенные в речь, неоправданно резки, будто мы уже разорвали с Германией отношения или хотим непременно разорвать их. Курнацкий вспылил: мол, мальчишка поучает опытных деятелей, а когда нарком нахмурился, Курнацкий сказал, что этот абзац вписан нашим полпредом, который, мол, лучше знает обстановку в Берлине. Нарком предложил снять резкие выпады, но в тот же вечер полпред вызвал Пятова и сказал, чтобы он возвращался в Берлин: там, мол, дел много, а народу мало. Он, конечно, прав. Все мы очень заняты и даже видимся редко, мимолетом.

Совершенно неожиданно и случайно натолкнулся на человека, страшно похожего на «Жана Захарыча». Проходя мимо отеля «Кейзергоф» — там селятся обычно прусские помещики, приезжающие в Берлин со своими матронами, — я узрел вышедшего из отеля молодца в дорогом костюме и модной шляпе, сдвинутой немного набок. Я бросился к этому франту, но он, увидев меня, напялил шляпу на самый нос и, круто повернувшись, скрылся за дверью отеля. Я не осмелился последовать за ним. Вскоре он вышел из отеля и быстро юркнул в красный спортивный автомобиль, стоявший у подъезда.

Когда я рассказал об этой встрече Володе, он начал уверять, что мне «показалось», однако почему-то попросил не рассказывать другим. Все же от тебя этого я скрывать не хочу. Может быть, и сам встретишь где-нибудь «Жана Захарыча», а может, только похожего на него, — двойников в нашем мире, как сказал один знаток, не так уж мало.

Будь здоров. Пиши. Тих. Зубов».

Письмо Тихона заставило Антона задуматься: эпизоды, описанные им, отражали события, как кусочки разбитого зеркала отражают небо, и надо было сложить эти кусочки, чтобы представить более или менее полную картину. Описание Тихоном военных приготовлений в германской столице только подтвердило то, что уже было известно, но его рассказ о появлении в Берлине человека, похожего на «Жана Захарыча», обрадовал Антона: значит, Ивану Капустину удалось, видимо, с помощью Володи Пятова связаться с Юргеном Риттер-Куртицем. Почти одногодки — сын русского революционера-эмигранта и потомок немецких военных моряков — соединили, как и хотел Жан-Иван, свои силы и судьбы в невидимой, но беспощадной борьбе против общего врага.

Глава восьмая

На другой день утром советник позвал Антона к себе и попросил отправиться на север Англии, чтобы осмотреть отели, которые власти предлагали полпредству для эвакуируемых детей.

— Вам придется взглянуть на несколько отелей в курортном городке рядом с Блэкпулем, — сказал Андрей Петрович, — выбрать один или два наиболее пригодных и договориться с владельцами обо всем необходимом для детей.

— Но почему должен ехать я? — обескураженно спросил Антон. — Я же ничего не смыслю в этих вещах.

— Вы — потому, что другие более нужны здесь, — сухо объяснил советник. — Что же касается пригодности отелей для размещения детей, то едва ли кто-нибудь из нас смыслит в этом больше, чем вы. У вас будет помощница. Елена Алексеевна Грач. Она хорошо говорит по-английски, — напомнил советник, — а там придется договариваться о кроватках, одеяльцах, перинках, пеленках и прочем, в чем вы, кажется, тоже не очень много смыслите.

— Когда надо отправляться? — спросил Антон после короткого насупленного молчания.

— Поезд отходит часа через два, билеты заказаны. Быстренько собирайтесь. Наверно, вы вернетесь ночью, но, возможно, и заночуете там. Возьмите такси и заезжайте за Еленой Алексеевной, она будет ждать вас.

Действительно, Елена уже ждала его. Красивый маленький чемоданчик, купленный ею в Женеве, стоял в коридоре у самой двери, на столике перед зеркалом лежали перчатки и шляпа, и сама хозяйка, одетая в коричневый костюм, ладно сидевший на ее фигуре, была полностью готова. Она надела плащ, поправила перед зеркалом шляпу и, натянув перчатки, повернулась к нему.

— Ну что же, поехали?

Антон только кивнул и взял чемоданчик.

Они молча спустились вниз, молча сели в такси, ждавшее за воротами на тихой улице, усыпанной мокрыми желтыми листьями. И лишь в такси Елена, легонько стиснув руку Антона, лежавшую на сиденье, сказала:

— Я рада, что мы опять вместе и что мы вновь побудем некоторое время вдвоем. А ты рад?

Какой мужчина осмелится ответить молодой и красивой женщине, что не рад побыть с ней? И Антон сказал, что тоже рад, отметив про себя с усмешкой, что Елена переходит на «ты», когда хочет подчеркнуть их близость или нуждается в нем.

Однако побыть вдвоем им удалось только в такси. Высадившись у Юстонского вокзала они попали в огромную шумную толпу, которая заполнила залы, платформы, даже багажные помещения. Испуганные и растерянные женщины вели детей за руки, катили в колясках и колясочках, несли на руках. Потные носильщики, то покрикивая на них, то извиняясь, тащили большие чемоданы, баулы, картонки, свертки, стремясь оказаться со своей громоздкой и тяжелой ношей впереди и первыми ворваться в вагоны. Собаки, с которыми не хотели расстаться хозяева, жались к их ногам, посматривая вокруг настороженными и печальными глазами. Коты и кошки, пригревшись у сердца плоскогрудых дам, выглядывали из-за отворотов пальто и презрительно фыркали на своих извечных четвероногих врагов. Канарейки и попугаи, запрятанные в клетки, пугливо молчали.

Когда к платформе подходил пустой поезд — их число, как прочитал Антон в газете еще вчера, было увеличено вдвое, — толпа бросалась к вагонам и почти моментально исчезала в них: шагнув на идущую вдоль всего вагона доску-подножку и открыв одну из дверей, каждая из которых вела в отдельное купе, уезжающие оказывались в поезде. Бегство из Лондона продолжалось, и все, кто мог покинуть столицу, уезжали на север, на запад и даже на юг, поближе к каналу: боялись не вторжения, а воздушных налетов.

В каждый поезд садились моряки, получившие приказ явиться на военные суда, летчики, направлявшиеся на авиационные базы, солдаты, призванные в части. Их провожали молчаливые и заплаканные матери и сестры, жены и подруги. Вероятно, все, что следовало сказать, было сказано бессонной ночью или хлопотливым утром, и теперь они только смотрели друг другу в глаза, изредка улыбались и притрагивались пальцами. Отцы и братья не провожали: они трудились в эти дни с большим усердием и старательностью. Лишь безработные отцы пришли сюда, чтобы в последний раз обнять сыновей.

Внимательно оглядевшись, Антон увидел в солдатской толпе Томаса Леннокса, его отца с печальными и сердитыми глазами, тихую и робкую мать и сестру. Пегги не отрывала от брата глаз, сиявших теплым синим светом.

Антон и Елена пробились сквозь толпу на платформе и оказались первыми в купе, но почти тут же вслед за ними вошли три женщины с девочкой-подростком и двое мужчин. Мужчины помогли соседкам поднять и разместить их чемоданы и свертки в сетке над головой, но в разговор не вступили, ограничившись вопросом: «Смею помочь?» — а женщины благодарностью: «Спасибо». И когда поезд пошел, сначала ныряя в черные туннели, а потом, вырвавшись на просторы осенней равнины, женщины разговаривали только между собой, а мужчины — друг с другом. Говорили тихо, полушепотом, не столько скрывая разговор от других, сколько стараясь не мешать им.

Антона и Елену разделял проход, они не могли перешептываться и не осмеливались говорить громко, поэтому молча смотрели в окно. Перед ними расстилалась сельская Англия с залитыми дождем зелеными полями, изредка мелькали поселки, домики, крытые красной черепицей, начавшие редеть, но еще золотые рощи и перелески, с мокрыми дорогами, блестевшими, как мелкие тихие речки. Осеннее тяжелое небо временами опускалось низко к земле, наваливаясь своим грузным мохнатым брюхом на поля и рощи, или поднималось ввысь, оттого в купе то темнело, мрачнело, то становилось светлее и радостней.

Антон почти сразу узнал мужчину с высоким лбом, глубоко запавшими глазами и мертвенно-бледными щеками, испещренными черными точками. Это был Артур Хартер, с которым он познакомился у Фила Беста и которого затем видел на демонстрации. Теперь Антон знал, что Хартер руководил союзом горняков и был одним из зачинщиков и организаторов их забастовки, которая потрясла Англию десять лет назад. И, встретив его взгляд, он улыбнулся. Хартер ответил улыбкой и, поменявшись с соседом местами, сел рядом с Антоном.

— Мы, кажется, встречались у Фила Беста?

— Да, встречались, мистер Хартер.

— Вы ведь из русского посольства, не так ли?

Антон подтвердил и спросил, в свою очередь:

— А вы участвовали в демонстрации и вас арестовали? Как же вы оказались на свободе?

— О, с такими, как мы, полиция не желает связываться, чтобы не вызвать лишнего шума, — ответил Хартер. — Макхэя, Беста и меня через час выпустили. И даже извинились, по недоразумению, мол, хотя это «недоразумение» повторяется довольно часто.

— А теперь вы куда?

Хартер кивнул головой куда-то по ходу поезда.

— В «черную зону».

Недоумевающий взгляд Антона заставил соседа понимающе усмехнуться.

— Вы, наверно, еще не знаете, что «черной зоной» англичане зовут северо-западную часть страны между Манчестером и Ливерпулем. Это наша кузница, и не только кузница — это мастерская Англии в самом широком смысле слова.

— А почему она зовется «черной зоной»?

— Потому что черна с виду. Черны заводы и фабрики, черны города и поселки, черны даже деревья.

Он замолчал, нахмурившись, его бледное лицо потемнело, и в уголках рта прорезались глубокие и горькие складки. Помолчав немного, он спросил, далеко ли едет Антон. Антон ответил и представил Хартеру свою спутницу. Церемонно поклонившись Елене, Хартер попросил разрешения представить им своего соседа и друга Тоффата. Присмотревшись, Антон отметил, что Тоффат, хотя и был значительно моложе Хартера, походил на него своим синевато-бледным лицом: угольная пыль, набившаяся в поры кожи, была неустранима, как татуировка. Шахтерское прошлое оставило на их лицах неизгладимый след.

— Значит, вы все же готовитесь к эвакуации детей? — спросил Тоффат, посматривая с улыбкой то на Антона, то на Елену.

— Власти требуют, чтобы мы готовились.

— Значит, власти хотят, чтобы и вы беспокоились, — заключил Тоффат и откинулся на спинку дивана, внимательно посматривая на Антона.

— Вы думаете, что они хотят лишь этого?

— Без-ус-лов-но! — резко отчеканил Хартер. — Только этого. Они не собирались и не собираются воевать с Гитлером.

— Но большие приготовления…

— Большие приготовления — это часть большого обмана, — перебил Антона Хартер. — Все эти месяцы они нагнетали страх перед немцами, как того и хотел Гитлер, расписывали его силу и бессилие тех, кто противостоит ему, и добились наконец того, что многие поверили не только в неизбежность войны, но и в то, что она будет сокрушительной для противников Германии.

Раздражение, охватившее его, взволновало Хартера, он закашлялся. Кашлял тяжело, долго, лицо его стало землисто-темным, слезы, катившиеся из глубоко запавших глаз, оставляли на щеках влажные бороздки.

— Не большие приготовления, а большой обман, — повторил он, перестав кашлять.

Тоффат, желая, видимо, перевести разговор на другую тему — дамы, перестав шептаться, уже посматривали в их сторону с тревогой и опасением, — спросил Елену, давно ли она в Англии. Елена, ответив, поинтересовалась, зачем они едут в «черную зону».

— Потолковать с нашими друзьями-металлистами, — с готовностью признался Тоффат.

— А у вас много друзей?

— Не очень, — сказал Тоффат, хитро усмехнувшись. — Тысяч сто, сто двадцать.

Елена удивленно подняла брови, и ее большие карие глаза стали еще больше.

— Тысяч сто двадцать? Вы шутите, мистер Тоффат.

— Вовсе нет! Может быть, даже немного побольше. Не так ли, Артур?

— Ближе к ста тридцати тысячам, — ответил Хартер устало. Кашель утомил его, в глазах еще блестели слезы. — Друзья и единомышленники.

— Единомышленники? В чем?

— В самом главном, — ответил Тоффат. — Сейчас — в самом главном.

И он охотно рассказал, что металлисты поддержали горняков, предложивших теснее сблизиться в это трудное время с советскими рабочими. И не только поддержали, но и помогли привлечь на их сторону электриков, машиностроителей, пожарников и еще кое-кого. Правда, при голосовании в Генеральном совете Британского конгресса тред-юнионов они оказались в меньшинстве. Возмущенный и раздраженный Хартер покинул заседание генсовета, крикнув в лицо тем, кто отклонил его предложение: «Вы лицемеры! Хотите, чтобы в предстоящей войне английская кровь пролилась вместе с русской, а сами боитесь сесть за один стол с русскими рабочими, избегаете говорить с ними о совместных действиях. Чем вы отличаетесь от правительства, которое так изобретательно мешает союзу нашей страны с Россией? Ничем! Вы такие же…» Кашель помешал ему кончить, и Хартер ушел, хлопнув дверью.

— И о чем же вы собираетесь толковать с вашими друзьями-металлистами? — спросил Антон.

— О совместных действиях, когда западные демократии предадут Чехословакию окончательно.

— А вы думаете, что они все-таки предадут ее?

— Без-ус-лов-но! — с прежней категоричностью повторил Хартер. — Тот, кто сказал «а» и «б», не остановится перед тем, чтобы сказать «в». Предложив Гитлеру часть Чехословакии, наше правительство не пойдет на войну с ним из-за того, что тот пожелал немного больше или немного раньше, чем хотелось мистеру Чемберлену. Воевать из-за этого было бы «преступным и смешным», как выразилась сегодня «Таймс».

Хартер, раздражаясь, опять начал волноваться и потирал широкой ладонью грудь сверху вниз, словно успокаивал или осаживал поднимающийся кашель. И Тоффат снова постарался перевести разговор на другое.

Поезд входил в «черную зону». По обеим сторонам железной дороги потянулись бесконечные поселки. Дома из черного камня или кирпича под черными черепичными крышами стояли тесными рядами вдоль мокрых асфальтированных улиц или дорог, над ними поднимались еще более черные корпуса заводов, объятых густым дымом, и дым, смешанный с дождевой пылью, стелился над окрестностями, не в силах подняться к низкому, мрачному небу. Тут действительно все было черно: трава, деревья и поникшие листья казались вырезанными из черной жести. Только бледные лица людей, смотревших на поезд, выделялись неправдоподобно светлыми пятнами.

В Престоне Хартер и Тоффат, пожелав Елене и Антону счастливого пути и удачи, сошли. Поезд, шедший на север, повернул на запад и вскоре, миновав окраины города, мчался мимо осенних полей с редкими перелесками. Неожиданно повеяло свежестью, и даже в закрытый вагон проникли запахи прелых листьев, сена, и это сразу напомнило Антону детство в Большанке: сырые туманы, обволакивающие деревню, оголенно-унылые ветлы вдоль улицы.

В Блэкпул — большой курортный город — они приехали перед вечером и, поймав у вокзала такси, направились в совет графства. Пожилой, утомленный или больной чиновник с серым лицом и отвислыми мешками под глазами, принявший их в мрачном казенном здании в центре города, выслушал Антона молча, потом пытливо посмотрел на Елену: а вы, мол, зачем? Она встретила его взгляд лишь едва уловимой улыбкой, и чиновник опять повернулся к Антону, продолжая молчать.

— Нам сказали, что с вашего разрешения мы можем осмотреть отели, предназначенные для эвакуированных детей, — повторил Антон, подозревая, что чиновник не расслышал или не понял его.

— Можете, можете, — вяло проговорил чиновник. — Только…

Он поднялся из-за стола, сказав «извините», устало прошаркал к двери в соседнюю комнату и скрылся за нею. Антон и Елена недоуменно переглянулись. Вернувшись через несколько минут, чиновник еще раз попросил извинить его, сел на свое место, снова глядя на них с молчаливой пытливостью.

— Можем мы посмотреть эти отели или нет? — не выдержал Антон.

— Можете, можете, — с прежней вялостью отозвался чиновник. — Мы получили указание, только…

— Что «только»? — переспросил Антон, стараясь скрыть раздражение.

— Только… кончается рабочий день, — ответил чиновник, — и мы сможем показать вам эти отели завтра.

— Но, поймите, мы ехали из Лондона с намерением посмотреть отели, договориться о том, что нужно для детей, и ночью вернуться в Лондон.

Тем же бесстрастным тоном чиновник сказал, что очень извиняется и просит прийти завтра: до конца рабочего дня осталось менее часа, а поездка в соседний городок, где расположены отели, займет в лучшем случае два — два с половиной часа. Он посоветовал им переночевать в отеле — он почти рядом — и утром снова прийти сюда.

В большом отеле, стоявшем на набережной, им дали два соседних номера с окнами на море, и Антон, войдя в свою комнату, распахнул окно. Был отлив, и море отступило далеко, оставив позади себя лишь мелкие озерца и лужи, которые поблескивали на неровном грязном дне, как куски стекла. У самого берега бродили, выискивая ракушки, взрослые, подальше от них носились друг за другом дети, а еще дальше важно вышагивали, выклевывая что-то, цапли и стайки чаек. Ветер, летевший с моря, сырой и зябкий, пронизывал до костей. Но Антон, долго стоял у окна, всматриваясь в ушедшее почти к самому горизонту море. Оно было темнее, чем оставленное им дно, и лишь пенистые гребни расчерчивали его белым пунктиром. До этого Антон видел только Черное море, которое мирно покоится в своих берегах, никогда не покидая их.

Елена — она пожелала иметь номер непременно с видом на море, хотя он стоил дороже, — была разочарована и, войдя минут через тридцать в комнату Антона, возмущенно спросила:

— А где же море? С нас взяли на полфунта больше за вид на море, а моря-то и нет. Нельзя же эти лужи считать морем!

— Оно вернется, — сказал Антон мягко, увидев, что Елена действительно расстроена. — Оно уходит и возвращается дважды в сутки.

Елена встала рядом с Антоном, всматриваясь туда же, куда глядел он. Они простояли минут десять. Море не приходило, и Елена, поежившись, тихо попросила:

— Закрой окно, Антон, холодно.

Он закрыл окно и повернулся к ней. Дорога утомила ее, лицо побледнело, и в глазах, которые обычно сияли ласково или насмешливо, пряталось горькое недоумение.

— Ты разочарована тем, что не увидела море? — спросил он.

— Я многим разочарована.

— Чем — многим?

— Это трудно объяснить, Антон.

— Ну, если трудно, не объясняй.

— И тебе все равно, объясню я или нет?

Антон хотел было сказать, что нет, ему это не все равно, но Елена уже отодвинулась от него, ее глаза раздраженно сверкнули, и в углах рта появились те самые жесткие скобочки, которые делали ее старше, некрасивей. Она злилась.

— Я думаю, Лена, все испытывают разочарование, когда неизвестное становится известным, — сказал он. — Почему-то почти всегда оказывается не то, чего ждешь, на что надеешься. Я ведь тоже в какой-то мере разочарован.

— А ты чем же? — Елена не взглянула на него и не спрятала своих жестких скобочек.

— Тоже многим, — ответил Антон не сразу. — Собой, то есть ролью, которую я играю, Лондоном с его дризлом, туманами, толкотней на улицах, страной, которая так не похожа на нашу, и больше всего поведением этих людей, которые держат в руках власть и крутят всеми, как им хочется, прикрываясь болтовней об уважении воли народа.

— Это не то, Антон, совсем не то, — проговорила Елена, поморщившись. — Это все — не от самого тебя, а от разных причин, которые ты не можешь, бессилен изменить. Ты же не можешь сделать Лондон солнечным городом, страну — похожей на нашу, а лицемеров превратить в честных, искренних людей, заботящихся об интересах народа не на словах, а на деле. Это разочарования того рода, к которым можно приспособиться, хотя их причины устранить не в твоих силах. У меня другое, совсем другое….

— Ты разочарована собой?

— Если бы только собой…

— Кем же или чем же?

— Да почти всем, — тихо проговорила Елена, отвернувшись от Антона.

— Ну, ты сегодня просто мрачно настроена, Лена. — Он попытался успокоить ее. — Это так на тебя не похоже.

— А что ты знаешь обо мне, чтобы говорить, похоже или не похоже?

— Ну, кое-что знаю, — начал он. — Вместе столько проехали, тут встречались, Катя рассказывала…

Елена усмехнулась.

— И что же Катя рассказывала обо мне?

— Ну, что ты самоуверенная, настойчивая, целеустремленная и всегда добивалась того, чего хотела, и…

— И что же еще?

— Ну, будто бы ты сказала, что поедешь за границу, и поехала, — закончил Антон, смутившись тем, что невольно оказался в роли сплетника, пересказывающего чужие слова.

— Да, сказала, что поеду, и поехала, — повторила Елена с горечью.

— Теперь ты, кажется, недовольна этим?

Елена поглядела на Антона, прищурив глаза.

— А чем мне быть довольной? — зло произнесла она. — Тем, что стала домработницей или домохозяйкой человека, который настолько увлечен своим делом, что ничего иного не знает и знать не хочет? Тем, что купила три платья, костюм и шляпу? Тем, что могу иногда разговаривать с англичанами? Не очень-то это много, чтобы быть довольной.

— Да, конечно, не очень, — согласился Антон, вспомнив слова Георгия Матвеевича, который, отговаривая Катю от поездки за границу, уверял дочь, что Антон готовит ей участь не то домохозяйки, не то домработницы — разница между той или другой в общем-то невелика. Хотя тогда Антон считал это грубым искажением его намерений и поругался с профессором, сейчас он готов был согласиться: участь жены здесь действительно незавидна.

— Довольной быть нельзя, — сказал он, все же решив ободрить Елену, — но и тревожиться сильно еще рано. Все может измениться в лучшую сторону. При нынешней нехватке людей тебе, безусловно, найдут какое-нибудь дело.

— Мне? — многозначительно произнесла она. — Мне не найдут никакого дела.

— Почему?

— Виталий Савельевич считает невозможным позволить мне работать. Наши будут зубоскалить насчет семейственности, иностранцы станут спрашивать, неужели мистер Грач не в состоянии содержать жену…

— Но это же вздор! Чистейший.

— А для него не вздор, — с горечью сказала Елена. — Не вздор, а принцип. Он обещает брать меня на приемы, чтобы я могла поговорить с англичанами, ходить в театры, в кино, в гости к англичанам.

— Это же неплохо.

— Может быть, и неплохо, — согласилась она, скривив губы, и тут же добавила: — Для тех, кого устраивает приятное безделье.

Антон не знал, что сказать, и только вздохнул. Они помолчали. Сославшись на усталость, Елена ушла, и Антон, снова открыв окно, опять начал всматриваться в далекое море, которое стало в густеющих сумерках почти черным. Ему показалось, что оно двинулось к берегу, но стайки чаек все еще копошились вдалеке, не улетая: они первыми взмывают вверх, пропуская под собой бегущий и все поглощающий вал прилива.

За ужином они разговаривали мало, хотя Елена немного соснула и выглядела отдохнувшей и свежей. Красивые губы опять стали яркими, в глазах появился ласковый и насмешливый блеск, но она оставалась молчаливой и необычно тихой, точно оробевшей. Лишь раз она вспомнила, что вот так же вдвоем они сидели однажды в Берлине.

— Вечером мы вдвоем ни разу не сидели, — уточнил Антон.

— Разве? — Она удивилась. — А мне почудилось, что мы уже не первый раз ужинаем вдвоем.

— С нами был Хэмпсон.

— Ах да, верно, с нами был Хью, — вспомнила Елена и задумчиво добавила: — Бедный Хью…

— Почему же он бедный? — поинтересовался Антон.

— Так… — Елена немного помолчала, рисуя что-то черенком ножа на скатерти; потом, положив нож, подняла глаза на Антона. — А знаешь, ты совершил преступление, оставив нас в воскресенье вдвоем с Хэмпсоном.

— Мне показалось, что тебе хотелось этого.

— Мне нет, но я видела, что ему хочется остаться вдвоем, и не стала его разочаровывать.

Антон обеспокоенно тронул руку замолчавшей Елены.

— Он плохо вел себя?

— Нет, он был безукоризнен во всех отношениях, — ответила Елена, улыбнувшись. — Повел меня обедать в ресторанчик недалеко от нашего дома, а потом отвез на такси куда-то на окраину Лондона к матери. Мать сказала, что сразу узнала меня: Хью так много рассказывал ей о своей русской знакомой.

— И что же вы там делали? — настороженно спросил Антон.

— Ничего. Пили чай, говорили о погоде, а потом Хью вызвал такси и отвез меня домой.

Антон побарабанил пальцами по столу.

— Не думал, что ты решишься на это.

— Я тоже не думала, — отозвалась Елена тихо, — а вот решилась.

Сразу же после ужина Елена пожелала остаться одна, но, простившись с Антоном у двери в свою комнату, почти тут же выскочила в коридор с восторженным криком:

— Оно пришло! Пришло под самые окна!

— Кто? — удивился Антон, еще не успевший открыть свою дверь.

— Да море же! Море! — радостно воскликнула Елена. — Оно плещется под самыми окнами.

Она схватила Антона за руку и потащила в свою комнату, Антон подошел к распахнутому окну и едва не отпрянул назад: огромное черное море швыряло крутые волны в каменный парапет берега. Гранитный барьер отражал их, заставляя отваливаться и падать назад в море, бросавшее волны вновь и вновь, и только белые космы пены перелетали через барьер и звучно шлепались на каменные плиты «променада», проложенного между берегом и домами. Засветившись под высокими фонарями необыкновенной белизной, они тут же исчезали, оставляя после себя лужи.

— Да, море вернулось, — произнес Антон. — Теперь оно несколько часов будет биться о берег, а потом опять убежит от него.

— Пойдем посмотрим, — попросила Елена.

— Можем и пойти, — отозвался он не очень охотно.

— Но только скорее! — поторопила она. — Ну, скорее же!

Они вышли на «променад». На улице, было сыро, ветрено, гирлянды фонарей, свисавших с высоких столбов, как большие ландыши, покачивались, и светлые круги постоянно двигались, и вместе с ними будто покачивалось и двигалось все: и стены отелей, и каменные плиты под ногами. Елене захотелось подойти к морю поближе, но волна, ударившись в гранитную стенку и взвившись высоко, бросила на них пригоршни соленых брызг, обдав с головы до ног. Они отскочили и засмеялись. Однако Елена, едва отряхнувшись, снова потянула Антона к парапету, и новая волна еще раз умыла их соленой водой. После этого они стали держаться подальше, зачарованно наблюдая, как лохматые спины волн взлетали, чтобы засветиться на мгновение под фонарями, и падали в бурную черноту по ту сторону гранитной стенки.

Вдоль высоких, беспрерывно тянувшихся домов — это были отели, опустевшие после окончания курортного сезона, — Антон и Елена прошли не менее двух километров, пока не кончилась гранитная стенка. Берег загибал тут в море и скрывался во тьме, и лишь белая кромка прибоя, едва видневшаяся в темноте, обозначала границу между сушей и морем.

— Еще девчонкой, — заговорила Елена, глядя в море, — я с мамой почти каждый год ездила на юг и в ветреные дни целыми часами сидела на берегу и смотрела, как набегают волны. Спокойное море было скучным, как спящий человек, и я уходила в горы. Они волновали меня, приводили в восторг.

Антон посмотрел на нее сбоку. Капюшон плаща, наброшенный на голову, скрывал ее глаза, и Антон видел лишь прямой, с маленькой горбинкой нос и красивые полные губы, искривленные печальной улыбкой.

— Чем же они тебя волновали?

— Своей необычностью. Тем, чего под Москвой и вообще на равнине не увидишь.

— Ты, кажется, любишь все необычное?

Она коротко взглянула на Антона.

— А кто этого не любит?

— Да, конечно, всем хочется необычного, — согласился он. — Хотя, конечно, не сверхнеобычного. Крайности ведь тоже пугают или отталкивают.

— Нет, я всегда хотела именно сверхнеобычного, — сказала она, продолжая глядеть в море. — И только сверхнеобычного. И вопреки уверениям моей матери и Юлии я никогда не соглашалась с тем, что лучше синица в руки, чем журавль в небе. И когда мать назвала Володю Пятова, который предложил мне руку и сердце, синицей, которая лучше недосягаемого журавля, я возмутилась, разругалась с мамой, потом с Володей, и мы разошлись.

— А с Володей-то из-за чего? — удивленно воскликнул Антон.

Случайно проговорившись, Елена выдала тайну странных отношений между нею и Володей, которая озадачивала Антона.

— Когда он пожелал узнать, из-за чего я поссорилась с мамой, и я ему ответила, он только усмехнулся: «Синица, так синица, я в журавли не рвусь».

— И из-за этого у вас все расстроилось?

— Нет, с этого началось, — тихо проговорила она. — Сперва я возмутилась тем, что он соглашается быть синицей, а потом просто вознегодовала, когда Володя не приехал к нам на дачу в день моего рождения, хотя я ждала его с утра и до самой ночи. Наутро я послала ему письмо, что не желаю его больше знать и прошу меня своими извинениями или объяснениями не беспокоить. Лишь год спустя, после того как он уехал в Германию, я узнала от Игоря Ватуева, что Володя не мог приехать ко мне: ему дали важное и срочное задание, с которым он справился лишь к двум часам ночи.

Антон снова посмотрел сбоку на ее четко обрисованный профиль.

— Можно один вопрос?

— Можно, — разрешила она, но, не дав задать его, сказала: — Любила ли я его? Наверно, любила. Одно время, как мне тогда казалось, очень. Во всяком случае, после я сравнивала всех мужчин, которые ухаживали за мной, с ним, и все они казались мне куда хуже его.

— Все, кроме Виталия Савельевича? — спросил Антон, стараясь не выдать иронии.

— Да, кроме него, — ответила она. — Он показался мне необыкновенным. — Она помолчала немного и добавила: — Да он и есть необыкновенный.

— В своем роде, — заметил Антон, не желая ни ставить под сомнение ее оценку мужа, ни соглашаться с ней.

— Все необыкновенные необыкновенны в своем роде, — сказала она. — Лишь обыкновенные в одном и том же роде и похожи друг на друга, как новые пятаки.

— А как, по-твоему, я: обыкновенный или необыкновенный? — спросил Антон.

Он улыбался, но Елена не видела в темноте его улыбку.

— Напрашиваешься на комплимент? — произнесла она, не ответив на вопрос. Она взяла Антона под руку и, зябко вздрогнув, прижалась к нему плечом. — Пойдем в отель, что-то холодно стало.

Они вернулись на «променад» и, держась подальше от гранитной стенки, над которой продолжали взметываться волны, пошли назад. Антон теснее прижал руку спутницы к себе и заглянул под капюшон.

— Ты все же не ответила на мой вопрос.

— Ты очень симпатичный, Антон, — сказала она серьезно. — Симпатичный и хороший. И с тобой очень легко дружить, потому что ты искренний и добрый.

— Но все же обыкновенный? — настаивал он, теперь уже без иронии: ему показалось обидным, что Елена не признала его необыкновенным, хотя до этого вечера никогда не задумывался над этим.

— До чего же вы все тщеславны, — произнесла она тихо.

— Кому же хочется быть синицей? — ядовито заметил он.

Елена, ничего не сказав, отстранилась от него, и до самого отеля они шли молча. В коридоре отеля пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам.

Глава девятая

Утром Антон и Елена снова побывали в большом казенном здании, и пожилой чиновник — он и спозаранок выглядел усталым — представил им молодого человека с прилизанными до блеска черными волосами, который тут же повез их в маленький соседний городок со странным названием «Святая Анна на море». Маленький, сплошь кирпичный городок, отделенный от моря узкой грядой песчаных холмов-дюн, поросших кустарником, был уютным и тихим. Осмотрев два отеля, которые власти, как объяснил им молодой человек, предполагали реквизировать для размещения эвакуированных детей дипломатов, они поговорили с экономками о кроватках, одеяльцах, постельном белье и прочем необходимом для детей и, удовлетворенные, вернулись в Блэкпул, чтобы первым поездом уехать. В Лондоне Антон довез Елену на такси до ее дома на Московской улице и заехал в полпредство, чтобы доложить советнику о поездке.

В вестибюле Антона остановил Краюхин и сказал, что ему дважды звонил некто по имени Фокс.

— Он не сказал, зачем я ему нужен?

— Нет, — заверил привратник. — Но сказал, что очень нужен и как можно скорее.

— А не сказал ли, где его найти?

— В кафе каком-то.

— В «Кафе ройял»?

— Похоже на это, очень похоже, — ответил Краюхин, стараясь придать себе уверенность, которой все же не чувствовал.

Коротко рассказав Андрею Петровичу об осмотренных им с Еленой отелях и услышав его нетерпеливое «хорошо, хорошо», Антон покинул полпредство, прошел до конца «частной улицы» и за ее воротами поймал такси.

Шофер, услышав «Кафе ройял», понимающе кивнул. Машина промчалась мимо парка, в потоке машин вырвалась на Оксфорд-стрит и наконец, свернув на изогнутую полумесяцем улицу, остановилась перед серым зданием с большими зеркальными окнами.

По виду «Кафе ройял» мало походило на другие кафе. Это был и большой бар, и дорогой ресторан, и фешенебельный клуб, куда впускали всех, кто имел положение в обществе, располагал толстой чековой книжкой или известным именем, В его залах и комнатах, в роскошных фойе и уютных кабинетах собирались люди, связанные с бизнесом, политикой, прессой, театром и искусством. Тут находила пристанище пестрая человеческая смесь, избавленная от узкой ограниченности общественной касты или профессии, демократичная в поведении, общительная и оживленная.

Антон нашел Фокса в баре. Он сидел за столом с уже немолодым большеголовым крупным мужчиной. Когда же Фокс, представляя ему Антона, поневоле заставил мужчину подняться, тот вдруг оказался, как горбун, низкорослым. Подав Антону толстую, вялую руку, проговорил:

— Лишауэр.

— Один из самых осведомленных людей в Лондоне, — добавил Фокс и, показав Антону на свободное кресло, спросил: — Что будете пить?

И пока Антон ждал заказанный им джин и тоник — самый дешевый крепкий напиток, — Фокс поведал Лишауэру, что встретил мистера Карзанова на вокзале в Берлине, познакомился в Нюрнберге и сдружился в поездке в Берхтесгаден и обратно. Лишауэр выслушал Фокса, не проявив интереса к Антону. Его бледно-голубые глаза оставались холодными, и улыбка ни разу не собрала морщин на большом, обрюзгшем лице. Он не улыбнулся и после того, как Фокс, предложив выпить «за новое знакомство», сказал Антону:

— Советую вам подружиться с мистером Лишауэром. Он знает в Лондоне почти всех и почти все и может быть очень полезен.

— Я с удовольствием, — проговорил Антон, дружелюбно улыбаясь соседу, — с большим удовольствием.

Отчужденное выражение на лице Лишауэра не изменилось.

— Не думаю, что нам удастся подружиться, — процедил он сквозь зубы. — Пока русские не изменят своего поведения, нам, полякам, трудно дружить с ними.

— Вы поляк? — удивился Антон.

— Ах, извините, — виновато произнес Фокс, — я забыл сказать вам, что мой друг — советник польского посольства.

— А как мы должны изменить поведение, чтобы вы стали дружить с нами? — обратился Антон к Лишауэру.

— Не разговаривать языком ультиматумов.

— Но вы же первые предъявили ультиматум Чехословакии.

— Да, но мы хотим возвращения своих земель.

— Как немцы своих Судет?

— Судеты никогда не были немецкими.

— Тем не менее ваше правительство поддержало немецкое требование.

— Немцы имеют право жить в одной семье.

— А чехи имеют право защищать целостность своей родины.

Фокс замахал руками.

— Перестаньте! Перестаньте! Давайте изымем наш столик из этого спора и сделаем его маленьким островком тихого дружеского разговора.

— Не будете ли вы настолько добры, чтобы разрешить мне присесть к вашему островку тихого дружеского разговора? — спросил звучный голос, раздавшийся над головой Антона.

Оглянувшись, он увидел за своим креслом статного мужчину с красивым, но надменным лицом.

— Садитесь! — обрадованно воскликнул Фокс и, вскочив, показал обеими руками на свое кресло. — Пожалуйста, садитесь, принц!

Статный мужчина предупредительно поднял руку, призывая не беспокоиться о нем, глазами приказал официанту придвинуть кресло от соседнего столика и солидно уселся между Фоксом и Лишауэром, вопросительно поглядев на Антона.

— Разрешите представить, принц, — немного заискивающе произнес Фокс. — Ваш соотечественник… секретарь русского посольства Карзанов.

Мужчина протянул Антону белую руку с пухлой, мягкой ладонью. «Соотечественник» был, несомненно, беляком, знакомство с которым вовсе не радовало Антона, но он все же пожал протянутую руку, не решаясь обидеть отказом Фокса. А тот, одобрительно улыбаясь, повернулся к Антону.

— Принц Люгау — мой давний друг. В журналистских кругах он больше известен как Аргус.

— Никакой я не принц Люгау, а князь Лугов, — усмехаясь, проговорил «соотечественник» по-русски. — Бывший князь, которого в России, видимо, никто уже не помнит и не знает.

— Но Аргус известен и у нас, — заметил Антон. — Наши газеты ссылаются на вас, цитируют.

— Да неужели? — удивился Лугов-Аргус с некоторой нарочитостью.

— Да, да, — подтвердил Антон. — Особенно в тех случаях, когда вы выступаете против сговора с Гитлером. Но почему в последнее время ваши статьи появляются в английских газетах так редко?

— Теперь они совсем не появляются, — с усмешкой уточнил Лугов-Аргус. — Мои статьи не нравятся ни редакторам здешних газет, ни их владельцам. Ныне меня печатают в Америке: там пока нет этого страстного желания обручиться политическим браком с Гитлером.

Он хотел сказать что-то еще, но какой-то неуклюже высокий и худой мужчина нагнулся над их столиком.

— Принц, можно вас на секунду?

И пока Лугов-Аргус шептался у окна с высоким и худым мужчиной, Фокс подвинулся к Антону и торопливо рассказал, что познакомился с «принцем» еще в те времена, когда оба работали в «Таймс». Аргус ненавидел тогда жгучей ненавистью Советскую Россию, но еще больше немцев. Он убеждал всех, кто хотел слушать, что немцы виновны в поражении России в войне: одни воевали против нее, а другие шпионили и занимались интригами при царском дворе. Они помогли и революции, которая лишила отца «принца» большого имения в центре России. Отец разводил скакунов — они славились на всю Европу, — а сын даже теперь не пропускает ни бегов, ни скачек, где бы в Англии их ни устраивали. Правда, он не играет, но непременно расспрашивает жокеев и конюхов о родословной выигравших лошадей и заказывает шампанское, если лошадь оказывается той породы, какую разводил отец.

В газете Аргус был на особом положении: лорд Астор, владевший ею, благоволил к «принцу», которого охотно принимали в таких аристократических домах, куда Асторов приглашали лишь по необходимости. Писания Аргуса воспринимались как вещания оракула: он был близок к хозяину и всегда знал, что думали, чего хотели «наверху». Однако, когда «Таймс» стала проповедовать необходимость тесной дружбы с Гитлером, Аргус ушел из газеты. Он стал лондонским обозревателем большой американской газеты, которой владеет богатая еврейская семья, и главным образом потому, что она относилась к нацистам резко отрицательно. У него широкие связи в среде аристократов, политиканов и бизнесменов, и он знает все, что делается за кулисами. Аргус первым подсказал Фоксу, что Англией правит невидимое и не отвечающее ни перед кем «правительство», которое собирается в загородном дворце лордов Асторов — Кливдене. Раньше он был частым гостем там, но теперь ездит туда изредка, и только затем, чтобы посмотреть на лошадей луговской породы.

Упоминание о лошадях луговской породы заставило Антона вспомнить, что недалеко от Большанки находится луговский конный завод. В селе Луговом жил до революции помещик князь Лугов, разводивший породистых скакунов. Во время революции имение сожгли, а коней разобрали по крестьянским дворам, но сразу же после гражданской войны их вновь собрали и на месте имения создали конный завод. Хотя о князе Лугове давно позабыли, лошадей по-прежнему звали «луговскими», и они продолжали прославлять породу, выигрывая призы на бегах и скачках.

Лугов-Аргус вернулся к их столику и, усаживаясь, обратился к Антону:

— Вы из каких мест?

— Родился в Орловской области, в последние годы жил в Москве.

— Я тоже из Орловской губернии — тогда в России областей не было, — признался Лугов-Аргус, — но не был в родных местах почти двадцать лет.

— Мы, кажется, соседи, — заметил Антон. — Село Луговое вам знакомо?

— Знакомо! — воскликнул Лугов-Аргус. — Знакомо, да еще как!

— Наша деревня примерно в двенадцати-пятнадцати километрах от Лугового, — сказал Антон, — и наши крестьяне ездили в Луговое на осенние конские ярмарки, которыми село славилось на всю округу.

— Село, наверно, сохранилось, — предположил Лугов-Аргус, хотя и вопросительным тоном, — но, конечно, ни ярмарок, ни коней больше нет?

— Ярмарок нет, — подтвердил Антон. — Но кони сохранились.

— Какие кони?

— Луговские кони. Там теперь большой конный завод, и кони луговской породы известны всей стране. Я сам видел их на московском ипподроме и должен сказать, что кони действительно красивы и быстроноги.

Глаза Лугова-Аргуса засветились.

— Красивы, правда? По-моему, нет ничего красивее бегущей лошади… Бежит по дорожке, согнув гордую шею и выкидывая вперед стройные ноги.

Лишауэр засмеялся.

— Вы говорите о лошадях, князь, — сказал он по-русски, — с таким же восхищением, с каким поэты говорят о красивых женщинах.

Лугов-Аргус взглянул на поляка, но не отозвался. Он снова потянулся к Антону.

— А я-то думал, что с луговскими конями в России все кончено, как с имением князей Луговых.

— Нет, вовсе нет, — заверил его Антон. — Насколько я слышал, коней теперь много больше, чем было раньше. Для них построены новые большие конюшни.

— А дом? Дом не построили?

— Построили дом, и даже не один.

— Хотелось бы мне побывать там, — почти мечтательно произнес Лугов-Аргус. — Хотя бы одним глазом взглянуть.

— Поезжайте, посмотрите.

— Меня не пустят, — сказал Лугов-Аргус. — В Москве ведь знают, что я воевал против Советов — был офицером у Мамонтова, — и помнят мои статьи с призывами к войне против Советской России.

— Но вы же давно не пишете этого, князь, — иронически вставил Лишауэр. — Сейчас вы так трогательно ратуете за союз с Россией, что в Москве не могут не расчувствоваться. Что может быть приятнее для Москвы, чем ваши уверения, будто только совместно с Россией можно спасти Европу от Гитлера?

Насмешливый тон поляка задел Лугова-Аргуса.

— Напрасно иронизируете, Лишауэр, — резко бросил он. — Опыт войны в Испании показал, что русские самолеты лучше немецких, а русские танки быстроходнее и крепче немецких, и в Берлине хорошо знают, что только Россия обладает силой, способной противостоять Германии, и там боятся ее.

— Я думаю, что в Берлине не боятся русских, — возразил Лишауэр.

— Вы, наверно, думаете, что и в Варшаве не боятся русских?

— Конечно, не боятся, — ответил Лишауэр самодовольно. — Почитайте наш ответ на советское предупреждение.

— Ответ, достойный гордой шляхты, но неразумный, — осуждающе произнес Лугов-Аргус. — Таким тоном с соседями не разговаривают, тем более если этот сосед — великая держава.

— А почему бы не указать соседу его место, даже если он и великая держава?

— Почитайте сегодняшнюю «Таймс», — посоветовал Лугов-Аргус Лишауэру, многозначительно усмехаясь.

— А что там такое? Я ничего особенного не заметил.

— Напрасно. Там есть кое-что специально для вас.

— Что же это такое?

Лугов-Аргус, подняв руку, щелкнул пальцами над головой, и почти тут же официант услужливо склонился у столика.

— Да, сэр?

Через минуту «Таймс», вложенная в изящную кожаную, с золотым тиснением обложку, появилась на столике, и Лугов-Аргус, надев очки, прочитал сообщение корреспондента газеты из Риги: «Громадные силы Красной Армии уже сосредоточены у польской границы, и по своей численности они значительно больше, чем вся польская армия мирного времени. Советские войска способны нанести сокрушительный удар Польше в самый короткий срок. В Киевском и Белорусском военных округах, по оценке специалистов, тридцать пехотных дивизий — примерно триста тридцать — триста пятьдесят тысяч человек, пятьдесят тысяч кавалерии, три тысячи самолетов, три тысячи танков».

Лишауэр нервно заерзал на стуле и странно фыркнул, намереваясь сказать что-то, но Лугов-Аргус остановил, его:

— Слушайте дальше!.. «И каков бы ни был окончательный исход войны, гигантская машина Красной Армии, будучи приведена в движение, не сможет быть легко остановлена где-либо вблизи советско-польской границы».

— Откуда рижский корреспондент «Таймс» знает это? — обеспокоенно воскликнул Лишауэр. — Советское командование не информировало и не информирует его о своих планах. Я думаю, что корреспондент сочинил все сам, и сочинил с большим преувеличением.

— Советское командование, конечно, не информировало корреспондента, но его сообщение недалеко от истины, — сказал Лугов-Аргус.

— Почему вы так уверены, что оно недалеко от истины? — не сдавался Лишауэр.

— Потому что знаю, — ответил Лугов-Аргус, насмешливо посмотрев на поляка. — Джентльмен, который беседовал со мной пять минут назад, сказал, что французы получили от советского командования примерно такие же сведения.

— Как тот джентльмен может знать, что получили французы от советского командования?

— Он из Интеллидженс сервис.

— О-о-о!..

Антон едва не вскрикнул вместе с поляком «О-о-о!». Тайна, которую они с Ковтуном берегли даже от Горемыкина, уже известна англичанам, а те нашли нужным передать ее дальше с явным намерением, чтобы она попала в печать. Правда, сведения, полученные из Риги или сочиненные в Лондоне, чтобы припугнуть поляков да и английских обывателей тоже, несколько отличались от того, что сообщалось в телеграмме советского наркома обороны генералу Гамелену, но расхождение было незначительно.

К столику подошла красивая, хотя уже начавшая увядать женщина, за которой, как баржа за буксиром, следовал рослый молодой человек с костлявым и длинным лицом. Лугов-Аргус тут же встал, заставив подняться и других, и разговаривал с женщиной стоя. Извинившись, что она помешала компании, женщина заговорила по-русски, упрекая Лугова-Аргуса в том, что тот упрямо избегает ее, и он так же по-русски возразил, что избегает не ее, а ее немецких друзей.

— А вы напрасно избегаете их, — сказала женщина, игриво улыбнувшись. — Вы не принимаете приглашений немецкого посла, а ваша покровительница почти каждый уик-енд приглашает его в Кливден.

— У меня нет покровительницы, — отрезал Лугов-Аргус.

— Ах да, мне уже говорили, что теперь вы в Кливдене бываете редко.

— Да, редко, — сухо подтвердил Лугов-Аргус. — А мне сказали, что вы теперь бываете там почти так же часто, как в германском посольстве.

— Что же тут удивительного, князь? — воскликнула женщина. — Друзья моих друзей — мои друзья.

Лугов-Аргус церемонно поклонился.

— С чем вас и поздравляю.

Женщина, перестав улыбаться, кивнула ему, осмотрела стоявших у столика мужчин и отошла, увлекая за собой рослого молодого спутника.

— Вам надо было бы предупредить ее, что за столом есть люди, говорящие по-русски, — сказал Антон Лугову-Аргусу, когда они сели.

— Зачем? — спросил тот. — У меня нет секретов с этой женщиной.

— Кто она?

— Еще один осколок бывшей России. Анна Лисицына, столбовая дворянка и моя дальняя родственница. Раньше встречались и даже бывали друг у друга, пока она не связалась с немцами. Часто навещает германское посольство, говорят, была своим человеком в доме Риббентропа и сожительствовала с его советником. Теперь сошлась с Троттером, советником посольства по должности, тайным полицейским по занятию и личным агентом Гиммлера по положению.

— А этот… с лошадиным лицом? Немец? Или тоже осколок?

— Нет, не немец и не осколок, — пренебрежительно проворчал Лугов-Аргус. — Шифровальщик американского посольства Дент. Влюбленный дурак, который, как сказала мне однажды Анна, может сделать для нее все, что она захочет.

Антон невольно перевел глаза на Анну Лисицыну: та двигалась между столиками, выискивая знакомых, американец следовал за ней, держась позади. Знакомые увядающей красавицы поднимались ей навстречу, разговаривали стоя, улыбались, она улыбалась им, ни разу не оглянувшись на своего спутника, ни с кем его и с ним никого не знакомя, словно тот был слугой или пажом.

Откуда-то из глубины бара появился Барнетт. Его лицо было красно, глаза блестели. Увидев Лугова-Аргуса и Фокса, он повернул к их столику, блаженно улыбаясь: выпившие благодушны.

— Алло, парни! — еще издали прокричал он. — Чем занимаетесь? Пьете? Разговариваете?

— Пьем и разговариваем, — ответил за всех Фокс. — Что нового, Дик?

— Много нового, — провозгласил Барнетт. — Просто гора новостей.

— Не томите, Дик, — попросил Лугов-Аргус. — Я видел, вы сидели там в углу с Мэйсоном, он знает все, что знают черчиллисты, а они многое знают.

— Ни черта они не знают, — с пьяной категоричностью объявил Барнетт. — Перед отлетом в Годесберг премьер советовался с Черчиллем, а после возвращения ни разу не пригласил к себе. Говорят, возмущен заявлением Уинстона, что раздел Чехословакии под англо-французским нажимом означает полную капитуляцию западных демократий перед нацистской угрозой.

— Тогда где же вы раздобыли вашу гору новостей?

Барнетт насмешливо посмотрел на Лугова-Аргуса: меня, мол, так легко не поймаешь.

— Это профессиональный секрет.

— Ну, тогда скажите, что за новости?

— Новости? — переспросил Барнетт, явно наслаждаясь тем, что заставил собратьев по перу заволноваться. Он прищурил глаза. — Новость номер один: наши и французы договорились о совместных действиях.

— Каких? — в один голос спросили Лугов-Аргус и Фокс.

— Политических, дипломатических и военных, — торжественно произнес Барнетт, словно он сам договорился об этом или заставил договориться других.

— И это все? — разочарованно произнес Фокс.

— Пока все.

— А что за этими политическими, дипломатическими и военными действиями скрывается? — спросил Лугов-Аргус.

— Это тоже секрет…

Лугов насмешливо фыркнул.

— А новость номер два?

— Высокопоставленный русский представитель прибыл в Лондон, чтобы вести переговоры с нашим правительством и французами.

— Это действительно новость! — воскликнул Лугов-Аргус, но тут же недоверчиво добавил: — Если только это действительно так.

Фокс направил вопросительный взгляд в лицо Антона.

— Это верно?

Антон смущенно опустил глаза. Он не хотел участвовать в обмане: вероятно, слух, родившийся после встречи Ковтуна с Гамеленом, достиг наконец лондонских кафе и баров. Но и опровергать его он не стал: Горемыкин считал слух полезным.

— Не знаю, — невнятно пробормотал он. — Не знаю.

— Я так и думал, что это выдумка, — уверенно объявил Лугов-Аргус. — Больше всего нынешнее правительство боялось и боится совместных действий с русскими. Оно хочет совместных действий с немцами. С немцами! С немцами против русских.

Лишауэр подмигнул Фоксу.

— Вот вам и весь Аргус. Немцы. Везде немцы и только немцы.

Лугов-Аргус сердито взглянул на Лишауэра, но ничего не сказал. Поднявшись из-за столика, он кивнул всем и, бросив короткое «пока», удалился в глубину кафе.

— Аргус весь тут, — повторил Лишауэр, провожая его насмешливым взглядом. — Весь…

— Но он же прав, — сказал Фокс. — Наше правительство хочет соглашения с немцами, даже не с немцами вообще — оно вовсе не жаловало Веймарскую республику, — а с нацистами, с Гитлером.

— Я всегда доказывал, что это правительство должно быть заменено раньше, чем разразится катастрофа, — сказал Барнетт, отходя от стола.

Фокса позвали к телефону, и Лишауэр тут же поднялся. Сухо сказав Антону, что рад был познакомиться, он пошел к выходу. Оставшись один, Антон оглянулся по сторонам. Люди, сидевшие за соседними столиками, увлеченно разговаривали, пили кофе, коньяк, вино, потягивая неторопливо, маленькими глотками, словно перед ними была целая вечность. Они не спешили, не волновались и не тревожились. То, что происходило где-то на востоке и юго-востоке Европы, их не касалось.

Вернулся Фокс.

— Мне только что сказали, — проговорил он, опускаясь в кресло, — что Гораций Вильсон, летавший в Берлин с письмом нашего премьера к Гитлеру, вернулся с пустыми руками.

Они посидели немного в молчании, потом Фокс заказал еще по одному джину с тоником, и, пока официант ходил за напитками, Антон спросил, зачем Фокс хотел его видеть.

— Это касается того дела, о котором мы говорили у Фила Беста, — ответил Фокс, доставая из внутреннего кармана записную книжку. — Ангелочек подтвердила, что ее дядя лорд Овербэрри ездил в Брюссель и встречался с каким-то немцем, — сказал он, листая книжку. — Дядя привез ей в подарок набор дорогих французских духов и похвастался, что заключил рискованную, но выгодную сделку. Нам тут, в Лондоне, удалось установить, что фирма «Виккерс-Армстронг» приняла в отдел аккумуляторов инженера-ирландца, который до недавнего времени был представителем Круппа в Ирландии. Но нам не хватает кое-чего, чтобы разоблачить сделку между Виккерсом-Армстронгом и Круппом. Какого-нибудь документа, подписанного обоими участниками встречи. Хотя бы счета из ресторана с их именами или чего-нибудь еще…

Антон растерянно пожал плечами и вздохнул.

— Я, конечно, понимаю, что сами вы ничего не можете сделать, — продолжал Фокс, понизив голос, — но вы можете попросить ваших друзей в Берлине найти какие-нибудь следы встреч Овербэрри с немцами. И найти как можно скорее, чтобы мы могли выступить с разоблачением быстро и убедительно. Даже намек на причастность премьер-министра к этой сделке вызвал бы сейчас огромную сенсацию. Понимаете?

— Понимаю, — тихо подтвердил Антон. — Но я же говорил, что случайно узнал о предложении, которое сделал представитель Круппа своим клиентам.

— Напишите письмо мистеру Пятову, — нетерпеливо посоветовал Фокс. — Я знаю его, он опытный человек, у него большие связи. Или вашему другу, с которым вы были в Берхтесгадене. Журналист найдет следы.

— Хорошо, я напишу, — вяло пообещал Антон. — Но боюсь, что они не помогут нам. Ведь Ангелочек сказала, что ее дядя встретился с немцем в Брюсселе, а Берлин отделяет от Брюсселя не только солидное расстояние, но и граница.

— Не может быть, чтобы они встречались только в Брюсселе! — убежденно воскликнул Фокс. — Такие вещи одной встречей не решаются. Надо только написать вашим друзьям так, чтобы они поняли, насколько важно найти следы этих встреч.

Антон сосредоточенно побарабанил пальцами по столу.

— Эрик, это все, что вы хотели мне сказать?

— Да, Энтони, это все.

— Тогда я пойду.

— Ну что ж, идите, — разрешил Фокс, и, когда Антон подал ему руку, он задержал ее в своих костлявых пальцах. — Между прочим, Энтони, Вильсона в Берлин и обратно сопровождал наш общий друг Хью Хэмпсон. Он, видимо, пошел в гору, коль пользуется таким доверием.

— Возможно, возможно, — проговорил Антон, поднимаясь.

Вернувшись в полпредство, он пошел к советнику и рассказал о встрече с Фоксом. Андрей Петрович задал несколько вопросов и, надев очки, тут же набросал короткую срочную телеграмму с просьбой поручить кому следует в Брюсселе найти что-либо, что связывало бы англичанина Овербэрри с немцем Зюндером, о которых шла речь в телеграмме номер такой-то, и немедленно переслать в Лондон.

— Если немец и англичанин встречались, а это подтверждает теперь и Фокс, — сказал советник Антону, когда шифровальщик унес телеграмму, — они, наверно, оставили какие-то следы.

— Я тоже так думаю, — подхватил Антон, вспомнив встречу с Жаном-Иваном в Брюсселе: ведь странную и страшную сделку Зюндер и Овербэрри заключили в доме отца Ады Гейс, где Жан-Иван, несомненно, бывал многократно.

Глава десятая

Ночью Антона разбудил громкий, нетерпеливый стук в дверь.

— Вставайте! Вставайте! — кричал кто-то испуганно. — Тревога! Тревога!

Антон бросился к двери. Открыв ее, он увидел в сумраке плохо освещенного коридора швейцара, который колотил кулаком в дверь соседней комнаты, выкрикивая:

— Вставайте! Тревога!

К лестнице со светившейся надписью «Бомбоубежище» бежали люди в пижамах, в пальто, из-под которых виднелись обнаженные ноги, всунутые в ботинки. Лица тех, кто пробегал мимо Антона, были искажены недоумением и страхом.

— Что случилось? — крикнул он швейцару, начавшему барабанить в дверь напротив.

— Немцы приближаются! — крикнул тот в ответ. — Джерриз приближаются.

— Как приближаются? Откуда?

Швейцар молча показал рукой на потолок и побежал дальше. Антон набросил поверх пижамы плащ, прошел в конец коридора, спустился по крутой узкой лестнице и оказался наконец в тесном подвальном помещении, где уже собрались жильцы нижних этажей отеля. Хотя лица их были еще сонны, возбуждение постепенно захватывало собравшихся в бомбоубежище, и они говорили все громче, возмущаясь «джерриз» — почти никто не употреблял обычное «немцы», — которые осмелились совершить налет на Лондон, не объявляя войны, так поздно ночью (было около четырех часов).

— Наглецы! — кричал лысенький старичок. — Мерзавцы! Они и теперь прилетели так же без предупреждения, как в прошлую войну, когда их цеппелины появились над Лондоном в самое неожиданное время.

— Ну надо же мне было приехать в Лондон именно нынче, — горестно упрекал себя третий. — Ведь до Престона им никак не долететь.

— Долетят и до Престона, — злорадно отозвался сосед. — Теперь самолеты далеко летают.

— Но не до Престона, — упорно повторил неудачливый престонец. — От Германии до Престона им не долететь.

Жильцы верхних этажей, спустившиеся последними, напугали собравшихся в бомбоубежище еще больше. Один из них слышал, как зенитки «ак-ак-акали», паля по самолетам «джерриз», другой видел, как раскаленные добела мечи прожекторов полосовали низкое лондонское небо, выискивая прорвавшихся воздушных разбойников, а третий слышал разрывы бомб, отчего будто бы позванивали стаканы, стоявшие на стеклянной полочке перед зеркалом умывальника.

Весь подвал замирал, когда где-то совсем рядом бухало что-то громко и страшно. Затаив дыхание, люди с тоской смотрели на низкий потолок, ожидая, что он вот-вот разверзнется, пропуская смертоносную бомбу, или обрушится сам, хороня всех заживо. Перестали вздрагивать и замирать в смертельной тоске, лишь узнав, что бухает тяжелая дверь на лестницу, которая захлопывалась мощной пружиной.

Собравшиеся в бомбоубежище уже начали понемногу свыкаться с необычной обстановкой и приспосабливаться к ней — кто усаживался на доску, положенную на два кирпича, кто пристраивался в уголке, намереваясь вздремнуть, когда старший швейцар с противогазом через плечо и в каске спустился к ним и виновато объяснил, что произошло неприятное недоразумение: никакого налета нет, тревогу объявил по ошибке местный дежурный гражданской обороны, который просит у всех леди и джентльменов прощения. Кто-то пытался возмущенно негодовать и грозил пожаловаться «на это безобразие», но большинство с облегчением и радостью поспешили покинуть убежище, чтобы вернуться в свои комнаты и продлить прерванный сон.

Возбуждение, вызванное тревогой, не скоро покинуло Антона, и он заснул лишь под утро. Проснувшись и вспомнив о ночном происшествии, он обрадованно подумал: как хорошо, что тревога была ложной. Однако, спустившись вниз и купив перед завтраком газеты, он торопливо просмотрел их: нет ли чего-нибудь о воздушном налете. В газетах не было и намека на это. Его внимание привлекло крупно опубликованное сообщение о том, что правительство решило срочно созвать парламент, распущенный на каникулы до ноября. В передовых, посвященных этому решению, намекалось, что обстановка продолжает ухудшаться и правительство, лишь недавно отвергнувшее предложение оппозиции собрать парламент, поступило весьма разумно, намереваясь искать поддержки своей политики у народных избранников.

По пути в полпредство Антон заметил, что почти все, кто спешил в тот утренний час на работу или службу, несли противогазы. Огромные зеркальные витрины магазинов, притягивавшие обычно взоры всех проходивших мимо, скрывались за мешками с песком. «Частная улица», где жили богачи, совсем опустела, и только в подъезды двух или трех домов — там размещались посольства — входили люди. Перед воротами полпредства стоял большой грузовик, нагруженный мешками с песком, и рабочие в синих комбинезонах и касках таскали эти мешки и обкладывали ими окна подвального этажа, где создавалось временное бомбоубежище для сотрудников.

В самом полпредстве царило непонятное Антону возбуждение. Люди появлялись в вестибюле на короткое время и тут же убегали, скрываясь в сумраке большого холла, появлялись и снова поспешно уходили, разговаривая вполголоса и стараясь не топать. Повышенная хлопотливость сочеталась с настороженностью, усердие — с опасливостью.

Антон догадался, что в полпредстве, как ожидалось еще вчера, поселилось высокое московское начальство. Хотя оно скрывалось где-то в дальних комнатах квартиры полпреда, его присутствие чувствовалось даже в вестибюле. Догадка Антона почти тут же подтвердилась: с лестницы, ведущей на антресоли, спустился Игорь Ватуев и направился к привратнику. Деловито, сухо, повелительно он, не глядя ни на кого и не обращаясь ни к кому, сказал, чтобы его сейчас же соединили с канцелярией лорда Де ла Варра. Краюхин торопливо набрал номер и подал Ватуеву трубку, и тот не очень правильно, но четко и твердо изложил кому-то по-английски, что мистер Курнацкий хотел бы встретиться с лордом Де ла Варром сегодня же. Ватуев помолчал, видимо, ожидая ответа, потом одобрительно заговорил:

— Конечно, конечно, если лорд Де ла Варр хочет встретиться с мистером Курнацким за ланчем, я думаю, мистер Курнацкий возражать не будет. Прошу разрешения позвонить вам минут через пятнадцать. Благодарю вас!

С той же деловитой отчужденностью, не глядя по сторонам и не замечая никого, Ватуев устремился к лестнице на антресоли. Антон, наблюдавший за приятелем от двери своей комнаты, перерезал ему дорогу.

— Здравствуй, Игорь.

— А-а-а, здравствуй, Антон, — произнес Ватуев равнодушно, будто они видятся каждый день. Он вяло пожал руку Антону и лишь после некоторого раздумья спросил: — Ну, как ты тут живешь? Как устроился?

Антон ответил, что живет ничего, хотя еще никак не устроился, прозябает в отеле, где дорого и неуютно, но поисками жилья заняться не может: нет времени. Ватуев выслушал Антона с той же бесстрастностью, направив свой взгляд поверх его головы на стену, где, едва различимая в сумраке, висела картина, изображавшая русскую зиму: заснеженную поляну, лес к маленькую избушку с непомерно толстой соломенной крышей, нахлобученной на самые окна, пылавшие золотом отраженного заката.

— Зачем пожаловали в Лондон? — спросил Антон, чувствуя, что Ватуев не склонен поддерживать беседу.

— Поговорить с руководителями правительства и встретиться с лидерами партий, — ответил с явным апломбом Ватуев, словно ему лично было поручено говорить и встречаться.

— Не наговорились в Женеве? — немного иронически предположил Антон. — Ведь лорд Де ла Варр был там долгое время.

— Он сам посоветовал нам приехать сюда, — сказал Ватуев, — и Лев Ионович охотно согласился. У него тут давние и хорошие связи, и он уверен, что одних ему удастся убедить, других приласкать, третьих припугнуть и в общем добиться того, что нам нужно в нынешней обстановке. Нарком не очень верит в это, но согласился, чтобы Лев Ионович поехал в Лондон: если не удастся привлечь англичан на нашу сторону, то, по крайней мере, узнаем, что они в действительности думают.

— А разве мы не знаем, что они думают?

— Коль мы приехали сюда за этим — значит, не знаем.

— Тогда зачем же здесь все мы?

— Вам это лучше знать.

Игорь Ватуев был всегда спокоен, находчив и самонадеян.

— А вы уверены, что узнаете сразу то, что все мы тут не могли узнать за долгое время?

— Разумеется.

— А не слишком ли вы…

Ватуев остановил Антона, дружески положив руку на его плечо.

— Спешу, — сказал он. — Надо спросить, согласится Лев Ионович на ланч с Де ла Варром или нет. Лорд ждет ответа.

Он торопливо поднялся по скрипучим деревянным ступенькам на антресоли и скрылся за дверью в дальнем углу. Проводив его глазами, Антон вошел в свою комнату, где уже были Звонченков и Горемыкин.

— Ты видел Игоря? — спросил Антон, здороваясь с Горемыкиным.

— Еще вчера имел честь лицезреть, — ответил Горемыкин с усмешкой. — Ездил встречать их на аэродром.

— Тебе он что-нибудь рассказывал?

— Ничего особенного. Хвастался, какие они — он и Курнацкий — талантливые и как на них все держится, но старался при этом выглядеть скромницей.

— А ему есть чем похвастать, — сказал вдруг Звонченков, оторвавшись от газеты. — Ездит с Львом Ионовичем, всегда на виду…

— Ну как же ему не быть на виду, — усмехнувшись, заметил Горемыкин, — ведь он портфель его таскает, пишет, когда Лев Ионович диктует, следит за тем, чтобы вещи его были на месте и в порядке.

— И тем не менее ему, а не тебе или мне дадут хорошую, самостоятельную работу, когда представится возможность.

— Тут ты, как всегда, прав, — согласился Горемыкин. — «Дружба великого человека, — как сказал однажды Наполеон царю Александру Первому, — дар божий».

Вскоре их позвали к советнику, который с необычной для него нервозностью предлагал всем поскорее садиться, будто торопился начать совещание. Но и после того, как все уселись, он не пододвинул к себе свою толстую тетрадь и не посмотрел вопрошающе на Ракитинского. И когда нетерпеливый Грач, вернувшийся вчера из Женевы, предложил начать, Андрей Петрович отрицательно покачал головой.

— Подождем немного, — тихо сказал он. — Лев Ионович хочет поприсутствовать у нас, посмотреть и послушать, как мы разбираем и оцениваем обстановку.

— Подождем, подождем, — охотно и виновато согласился Грач.

Ожидание было долгим и томительным, но Курнацкий вошел в кабинет советника с такой стремительностью, будто именно здесь заканчивал свой бег. Он торопливо пожал руку Андрею Петровичу, потом Дровосекову, Ракитинскому, Грачу, затем обошел всех. Каждому он стиснул руку, заглядывая в глаза и улыбаясь. Он приветствовал всех с радушием человека, который встретил друзей после долгого расставания. И хотя Антон не очень верил в это радушие, он улыбнулся Курнацкому растерянно и благодарно, когда тот, дойдя до него, дружеским тоном сказал: «А-а-а, мы уже встречались в Берлине». Обойдя всех, он направился к креслу, в котором сидел до того советник. Горемыкин толкнул Антона и показал глазами в угол, где, заложив ногу за ногу, уселся Ватуев. Он вошел незаметно, когда Курнацкий пожимал руки сотрудникам полпредства, и теперь, прислонившись затылком к стене, посматривал на всех прищуренными глазами.

— Мы ждали вас, Лев Ионович, чтобы начать разговор, — сказал Андрей Петрович, пересевший за маленький столик, приставленный к большому столу.

— Ну что ж, начинайте, — разрешил Курнацкий и откинулся на массивную спинку кресла. — Начинайте…

И советник, беседовавший, как видел Антон, без малейшего смущения с лордом Галифаксом, вдруг смущенно, точно оправдываясь, напомнил, что он еще два дня назад просил всех сотрудников посольства использовать свои связи в английских и французских кругах, чтобы узнать, о чем будут говорить и о чем договорятся руководители двух правительств. Кое-что уже известно, но мало, очень мало, и он просит всех рассказать о том, что они узнали.

Первые минуты, как всегда и почти везде, царило молчание, и глаза Курнацкого, смотревшие сначала вопросительно, прищурились холодным, пренебрежительным и угнетающим прищуром.

— Разрешите мне несколько слов, — сказал Ракитинский, обращаясь к советнику, но глядя на Курнацкого.

— Пожалуйста, Илья Семенович.

— Из того, что стало известно мне, — начал Ракитинский, — можно сделать вывод, что встреча Даладье с Чемберленом была устроена для обуздания не столько внешнего врага — Гитлера, сколько внутренних противников.

Курнацкий наклонился вперед.

— Что-что-что?

— Да, больше для обуздания внутренних противников, — повторил Ракитинский, — Чемберлен пригласил французов, чтобы с их помощью осадить «петухов», как тут зовут тех, кто требует дать Гитлеру отпор. Несколько дней назад он получил от Фиппса — посла в Париже — телеграмму, которая обрадовала его, и премьер показал ее министрам и лидерам партий.

— Что за телеграмма? — спросил Курнацкий.

— Фиппс сообщал, — продолжал Ракитинский, повернувшись к московскому гостю, — что только очень грубая и кровавая немецкая агрессия, затянувшаяся на длительное время благодаря бравому сопротивлению чехов, могла бы заставить французскую публику лишиться разума и поддержать войну на стороне Чехословакии. Все высшее общество и лучшие представители других слоев Франции против войны, поэтому они так глубоко и патетично благодарны Чемберлену за его стремление договориться с Гитлером. По мнению посла, английское правительство не должно ни в коем случае даже вида подавать, что поддерживает или вдохновляет своими делами или словами маленькую, но шумную и продажную провоенную группу.

— «Маленькая, но шумная и продажная провоенная группа» — так было в телеграмме? — сухо спросил Курнацкий. — Или это присочинили?

— Не знаю, Лев Ионович, — ответил Ракитинский, краснея. — Я телеграммы не видел, я изложил ее так, как услышал от Мэйсона.

— И вы не догадались осторожненько уточнить у него это, — произнес Курнацкий, опять скорее утверждая, нежели спрашивая.

На покрасневшей лысине Ракитинского заблестели капельки пота, хотя в кабинете было прохладно. Он отрицательно покачал головой.

Андрей Петрович сочувственно взглянул на него и, желая, видима, отвлечь внимание Курнацкого, спросил Горемыкина, что говорят о переговорах французы.

— Французы говорят, что Чемберлен был груб с Даладье, — сказал Горемыкин, поднимаясь. — Когда Даладье назвал новые требования Гитлера «жестокими» и «нестерпимыми» и стал бормотать о «святости договоров» и «чести Франции», Чемберлен бесцеремонно прервал его, сказав, что французов пригласили в Лондон для разговоров не о морали, а о политике. Он научился у Гитлера издеваться над собеседником, кричать на него и даже оскорблять.

Курнацкий направил прищуренный взгляд в лицо Горемыкина.

— Это ваше мнение или…

— Нет, французов, — быстро ответил Горемыкин, не дав ему досказать. — Французы считают, что Чемберлен, наслушавшийся в Годесберге ругательств и оскорблений со стороны Гитлера, решил отыграться на Даладье, поэтому перебивал его, задавал язвительные и каверзные вопросы, мешал ему изложить свое мнение.

— Мэйсон говорит, — вставил Ракитинский с усмешкой, — что накануне Чемберлен выпил с французами их вина, у него разыгралась подагра и разболелась печень, поэтому он был необычно раздражителен.

— Чемберлен кричал, что, если Париж не согласится на новые требования Гитлера, — продолжал Горемыкин, — его армия будет в Праге через несколько дней. Даладье якобы возразил, что тогда возникнет ситуация, которая будет означать агрессию. «Ну и что же?» — насмешливо спросил Чемберлен. «Каждый из нас, — сказал Даладье, — должен выполнить то, что возложено на нас». — «Должны мы это понимать так, что Франция объявит войну Германии?» — продолжал допытываться Чемберлен. Даладье ответил: «Франция выполнит свои обязательства. Я уже попросил миллион французов отправиться на фронт». В это время допрос — это опять-таки французская оценка, не моя, — уточнил Горемыкин, смиренно взглянув на Курнацкого, — продолжил Саймон, который, как известно, еще будучи молодым адвокатом, прослыл мастером жестоких перекрестных допросов. Саймон спросил: «Когда французские войска были призваны исполнить их долг, то заключался ли этот долг только в том, чтобы занять линию Мажино и отсиживаться там, не объявляя войну, или намерением правительства Франции является объявить войну и начать активные действия сухопутными силами?» Явная насмешка заставила Даладье вспылить. «Очевидно, было бы просто смешно мобилизовать сухопутные силы для того, чтобы они бездействовали, отсиживаясь в укреплениях. Я знаю, что германские укрепления не столь мощны, как хвастливо заявляет Гитлер. Линия Зигфрида завершится не ранее как через несколько месяцев. Поэтому я считаю, что, как только закончится концентрация наших войск против Германии, должно быть предпринято наступление». Французы дают понять, что только поведение их руководителей удержало Чемберлена от капитуляции.

— Французы, конечно, рисуют картину, которая нравится им, — заметил Андрей Петрович, как только Горемыкин умолк. — Англичане уверяют в разговорах с нами, что именно они проявили должную твердость. По их словам, Боннэ доказывал Фиппсу в Париже и Галифаксу в Лондоне, что считает бессмысленным всякие осложнения между четырьмя западными державами «из-за какой-то, — как он выразился. — Чехословакии». Боннэ утверждал, что Москва не выполнит и даже не намерена выполнять свои обязательства по договорам с Чехословакией и Францией. Он перестал болтать об этом лишь после того, как Гамелен сказал, что, по его данным, большая русская армия готова действовать немедленно. «А вот это нам как раз не нужно! — воскликнул Чемберлен. — Совсем не нужно!» И тогда Боннэ предложил найти такое решение, которое позволило бы всем им — руководителям Англии и Франции — предстать перед миром «не в рубище капитулянтов, а в одеждах, достойных их высокого положения».

— Красиво, но не очень ясно, — с усмешкой заметил Курнацкий. — Что за этим скрывается?

— Политиканы редко прибегают к ясным словам, — ответил Андрей Петрович сдержанно. — Особенно в нынешней обстановке, когда им приходится говорить одно, а делать другое. По их решению Гораций Вильсон побывал в Берлине с посланием к Гитлеру. Одни говорят, что это был ультиматум, но другие только иронически усмехаются: «Вильсон не тот человек, которого послали бы с ультиматумом к Гитлеру».

— Роль посланцев ограниченна, — назидательно вставил Курнацкий. — Они не могут сказать больше, чем им поручено.

— Да, но иногда они не говорят даже того, что им поручено, — заметил Андрей Петрович. — Норвуд сказал мне, что Вильсон, встретившись с Гитлером, не выполнил поручения и не предупредил его, что Франция и Англия будут на стороне Чехословакии, если Германия прибегнет к крайним мерам.

— Это, наверно, объясняется неопытностью Вильсона в таких делах, — вставил Грач. — Ведь до недавнего времени он занимался не дипломатией, а конфликтами между профсоюзами и промышленниками.

— И всегда был на стороне промышленников, — напомнил Андрей Петрович. — Норвуд говорит, что поведение Вильсона в Берлине даже понравилось премьер-министру, Саймону, Хору и Галифаксу, словно они и не хотели, чтобы англо-французское предупреждение дошло до Гитлера.

Курнацкий озадаченно взглянул на советника.

— И какой же вывод вам хочется сделать? — спросил он, прищурив глаз.

— Пока трудно сделать какой бы то ни было вывод, — сказал Андрей Петрович, помрачнев: слова «хочется сделать» неприятно резанули слух. — То, что нам известно, — это только отдельные факты, только…

— На отдельных фактах политику не строят, — перебил его Курнацкий. — Политика определяется многими факторами, и их надо учитывать не только во всей совокупности, но и во всех связях, опосредствованиях, как говорил Ленин.

— Они неизвестны нам, — начал было советник, но Курнацкий, не привыкший к тому, чтобы подчиненные перебивали его, резко повысил голос:

— И политика Лондона определяется, конечно, многими факторами, среди которых боязнь Германии, ее притязаний на новый передел колоний, рынков сбыта и сфер влияния играют очень важную роль. Тут не может быть ни примирения, ни компромиссов.

— Они могут найти примирение за чужой счет, — сказал советник. — В левых кругах Англии существует убеждение, что нынешнее правительство стремится договориться с Гитлером именно за наш счет. Религиозный и ограниченный Чемберлен, который, как мне передавали, искренне верит в «дьявольское происхождение» Советской власти, считает Гитлера «орудием божьим», ниспосланным свыше, чтобы сокрушить Советскую Россию.

— Нам это давно известно, — досадливо заметил Курнацкий. — Империалисты английские или немецкие остаются империалистами, но когда мы говорим: могут договориться за наш счет, — мы подразумеваем, что могут и не договориться. Надо знать, кого увлечь своим действием, примером, кого осадить своей силой, чтобы добиться желаемого результата…

И в течение долгих пятнадцати-двадцати минут Курнацкий с пафосом добровольного проповедника и щедростью старого учителя объяснял собравшимся в кабинете советника прописные истины. Они — Андрей Петрович, Дровосеков, Ракитинский, Гришаев, Грач, Звонченков — словом, все знали эти истины не хуже его, но слушали с вежливым и даже усердным вниманием, изредка улыбаясь или одобрительно наклоняя голову. Утомив всех своей мудростью, Курнацкий вдруг спохватился: слишком много времени потратил на них! У него предстояли важные встречи, и он надеялся, что присутствующие простят его, если он сейчас же, вместе с советником и Грачом, покинет их. Его охотно простили.

Глава одиннадцатая

Некоторое время спустя Антона позвали к телефону. Подавая ему трубку, Краюхин заговорщически шепнул:

— Дама… Начала говорить по-английски, а потом по-русски.

— Прости, пожалуйста, — услышал Антон голос Елены. — Хотела посоветоваться с Виталием Савельевичем, но он, как мне сказали, «аут», поэтому беспокою тебя. У меня сегодня будут гости, и я не знаю, как и чем их угощать. Посоветуй…

— Не знаю, Лена, — сокрушенно признался Антон. — У меня за границей гостей еще не бывало.

— Тогда спроси наших, что и как делать.

Антон спросил Краюхина, но привратник вообще гостей не принимал, и Антону пришлось бежать в свою комнату, чтобы спросить Горемыкина и Звонченкова. Те посоветовали позвонить в гастрономический отдел соседнего универмага и заказать, что хозяйка считает желательным, а если она и этого не знает, то просто сказать, что нужна закуска на столько-то персон и примерно в такую-то цену; остальное они сделают сами. Вернувшись так же бегом в вестибюль, Антон передал Елене их совет и даже назвал номер телефона магазина, который оказался у Звонченкова. Елена поблагодарила и пригласила Антона тоже быть ее гостем. Лишь после этого Антон поинтересовался, кого это она решила угощать.

— Московских гостей, — ответила Елена. — Я же говорила, что в Женеве Виталия Савельевича и меня приглашал в ресторан Курнацкий, и Виталий Савельевич сказал ему, что если он, Курнацкий, окажется в Лондоне, то мы будем рады видеть его своим гостем. В самолете он напомнил об этом Виталию Савельевичу, и нам теперь отступать некуда. Пригласили, конечно, и Игоря Ватуева, и Андрея Петровича, но советник уже приглашен куда-то в другое место и считает, что там ему быть нужнее.

— Я не думаю, что московские гости обрадуются, увидев меня у вас, — заметил Антон.

— Но и не рассердятся. Ватуев считает себя твоим другом, а Курнацкому, наверно, все равно.

— Я же говорил тебе, что вызвал его недовольство в Берлине.

— По-моему, он не такой мелочный, чтобы помнить об этом.

— У подобных людей хорошая память на все, и к тому же он такое начальство…

— В своем доме я начальство, — прервала Елена со смешком, но решительно. — И гость, какой бы он ни был, не может указывать мне, кого приглашать, а кого не приглашать. Приходи обязательно, я буду ждать. Слышишь!

В ее голосе послышались ласковые и повелительные нотки. Антон еще раз поблагодарил за приглашение, но обещания прийти не дал. Он был уверен, что Курнацкому не понравится его появление у Елены: лишние глаза, лишние уши.

Однако под вечер в их комнату, где к тому времени Антон остался один, зашел Грач. Он пропадал весь день вместе с Курнацкий и Андреем Петровичем где-то в городе, выглядел усталым и еще более холодным. Грач внимательно и недоумевающе всмотрелся в лицо Антона.

— Звонила Елена, — сказал он, отведя глаза в сторону. — Она хочет, чтобы вы непременно были у нас сегодня. Она чувствует себя очень обязанной вам за помощь в дороге и хочет…

— Ну что вы! Что вы! — воскликнул Антон, перебив Грача. — Ничем она мне не обязана. Большое спасибо за приглашение, но я не могу прийти.

— Подождите! — резко остановил его Грач. — Она хочет, чтобы я привел вас, и я обещал ей. Будьте тут, я зайду за вами.

И, не ожидая ни согласия Антона, ни его возражений, Грач повернулся и вышел. Несколько ошеломленный, Антон опустился снова на стул. Хотя он ломал голову над тем, чем заняться вечером, ему вовсе не нравилось быть безвольной фигурой, которой распоряжаются другие. Он приготовился решительно отказаться, когда Грач зайдет за ним, но его решимости хватило ненадолго. Длинный вечер в отеле пугал его, а разговор о Москве, о друзьях и знакомых с Игорем Ватуевым где-нибудь в укромном уголке был бы очень кстати, и, когда часа полтора спустя Грач зашел в их комнату, Антон покорно поднялся и последовал за ним.

Московская улица была недалеко от полпредства, и они пошли пешком. Грач шагал молча, смотря себе под ноги. Антону хотелось заговорить с ним, но он не знал, с чего начать. Лишь пройдя больше половины дороги, он заметил, что Елене нравится жить на улице с таким родным названием, и Грач односложно подтвердил: да, нравится. Он даже не полюбопытствовал, как это Карзанов узнал, что нравится чужой жене. После этого Антон молчал до самого дома, где жили Грачи, молчал, пока поднимались в лифте, а затем стояли у закрытой двери, ожидая, когда Елена откроет на звонок.

Елена, увидев мужа и Антона, заулыбалась, воскликнув с излишним оживлением:

— Вас-то я и ждала. Помогите мне. Не могу справиться ни с консервными банками, ни с бутылками.

Грач молча снял пиджак, засучил рукава рубашки и пошел в кухню, не ободрив Антона ни словом, ни жестом. Все же Антон последовал его примеру: снял пиджак, засучил рукава и нерешительно ступил на порог кухни. Елена, надевшая белый передничек, подала ему большое блюдо с закуской и коротко скомандовала:

— В столовую!

В просторной комнате, служившей хозяевам и столовой и гостиной, был накрыт большой стол, и Антон поставил на него блюдо. Вернувшись к дверям кухни, он получил еще блюдо, потом еще и еще и затем помог перетаскать открытые Грачом бутылки, и вскоре все было готово к приему гостей.

Гости пожаловали, однако, с большим опозданием: задержались, как объяснил Курнацкий, скорее гордясь, чем извиняясь, у очень важной персоны, не пожелавшей рано отпустить своего старого знакомого. Он, Курнацкий, конечно, предпочел бы провести это время у такой очаровательной хозяйки, но интересы дела — важного дела, большого дела — требовали терпеливо выслушивать раздраженное и, казалось, бесконечное брюзжание старого, но влиятельного и много знающего человека. Сняв с помощью Ватуева и Грача легкое пальто, Курнацкий поправил перед зеркалом галстук, причесал рыжие волосы и необыкновенно густые и длинные брови. Затем, потрепав ладонью свою круглую, как донышко блюдца, лысинку на макушке, он двинулся в столовую таким уверенным шагом, будто был тут не гостем, а хозяином. Игорь Ватуев последовал за ним с той же уверенностью, и Грач поспешил за гостями. Антон остался в прихожей: его не пригласили в столовую, а пойти туда без приглашения он не осмелился. Наверно, он долго бы так простоял, если бы не Елена: пробегая на кухню, она увидела его.

— Ты чего тут застрял? — спросила она шепотом. — Боишься Курнацкого?

— Никого я не боюсь, — так же шепотом ответил Антон.

— А не боишься — пошли!

Она схватила Антона за руку и потащила в столовую, заставив его покраснеть еще больше: теперь он походил на капризного или испуганного ребенка, пытавшегося вырвать свою ручонку из крепкой пятерни взрослого родича.

— Лев Ионович! — окликнула Елена Курнацкого, стоявшего к ним спиной у столика с напитками. — Познакомьтесь, пожалуйста! Мой родственник Антон Карзанов.

Курнацкий живо обернулся, поставил стакан с виски на столик, протянул Антону руку, но тут же отдернул ее и, повернувшись к Елене, улыбнулся.

— Мы уже встречались, и я знаю вашего родственника давно. Ведь это я направил его работать в Англию.

Курнацкий произнес «я» тоном, показывающим, насколько всемогущ человек, обладающий этим «я». Он ожидал, вероятно, что Елена поблагодарит его и выразит восхищение. Но она сказала только «вот и хорошо» и побежала опять на кухню. Курнацкий отвернулся от Антона, взял свой стакан и заговорил с Грачом полушепотом, давая молодым людям понять, что им лучше не прислушиваться.

— Когда это ты успел породниться с Ленкой? — с усмешкой спросил Ватуев, отводя Антона в сторону. — Насколько я знаю, у Охотиных не было родственников среди мужиков, а Грач, как сказал мне в Женеве, впервые встретил тебя в Берлине у Бранденбургских ворот.

— А когда это ты начал называть ее Ленкой?

— Еще тогда, когда она вместе с Катей бегала в школу, — насмешливо пояснил Ватуев. — Катя часто бывала у Охотиных, и там-то Георгий Матвеевич, заехав однажды за дочерью, познакомился с Юлией, воспылал запоздавшей страстью к этой пустой куколке и женился, когда представилась возможность.

— Что значит «когда представилась возможность»? — отчужденно спросил Антон. Ему не нравилась манера Игоря говорить о других: заискивающе почтительный в присутствии Юлии Викторовны и Георгия Матвеевича, сейчас он говорил о них насмешливо-пренебрежительным тоном.

— Когда умерла мать Кати.

— Ну, знаешь…

— Я-то знаю, — перебил Ватуев. — А вот ты-то нет…

Антон не сразу сообразил, что сказать — «тугодум», как назвал его однажды Георгий Матвеевич, оставался тугодумом, — а когда сообразил, было уже поздно: Елена призывала мужчин садиться за стол. Игорь и за столом был образцом поведения. Он почтительно молчал, пока к нему не обращались; при обращениях отвечал быстро, умно, временами, если требовалось, остро, рассказывал анекдоты, когда его просили, и рассказывал умело, имитируя, как артист, национальные акценты и вызывая неизменный хохот.

Курнацкий начал разговор с комплиментов но адресу «красивой и умной» хозяйки. Он уверял, что все, поданное на стол «этими изящными ручками», удивительно вкусно. Елена обрадованно вспыхнула и сказала, что хозяйка тут ни при чем: закуска приготовлена в гастрономическом отделе универмага, а она лишь разложила приготовленное по тарелкам. Когда хмель стал сказываться, Лев Ионович заговорил, все более увлекаясь и не позволяя никому перебить его или даже вставить несколько слов. И все, что он говорил, кружилось вокруг него самого. В эпизодах, о которых Курнацкий рассказывал, он неизменно играл важную роль, спасая смешного неудачника или серьезное дело, в разговорах, которые сейчас пересказывал, его замечания всегда были уместны и остроумны. Он вдохновенно расхваливал себя, но не прямо, а как бы позволяя слушателям видеть его со стороны, любоваться им. Он признался, например, что сам поражен тем, как много важных и влиятельных ныне в английской столице людей знают его: одни читали его речи, другие видели интервью, которые он давал иностранным корреспондентам, третьи еще помнили «русского льва» с густой и рыжей, как у Ллойд-Джорджа, шевелюрой, потрясавшего много лет назад своими страстными речами монотонные и тихие английские сборища.

Постепенно распаляясь и все чаще наклоняясь к Елене, Курнацкий со смехом рассказал, как «взял в оборот» своего давнего знакомого национал-лейбориста — лорда Де ла Варра, «заставил его» повести московского гостя к лорду Галифаксу, хотя тот и не хотел встречаться со «старым большевистским эмиссаром». Ему, Курнацкому, пришлось «потрясти за душу эту старую развалину», чтобы «вырвать обещание» уговорить премьер-министра обнародовать заявление о совместных действиях Франции, Англии и Советского Союза в случае нападения Германии на Чехословакию.

— Я послал телеграмму в Женеву и Москву и посоветовал сделать шаг, который свяжет Лондон и Париж крепче, чем связывает смирительная рубашка сумасшедшего, — со скромной, но ощутимой хвастливостью закончил Курнацкий, бросив победный взгляд на хозяйку.

Ватуев согласно наклонил голову, а Грач одобрительно улыбнулся. Антона покоробило сравнение: он вспомнил, что еще в Москве Игорь говорил о «смирительной рубашке», хотя тогда ее будто бы уже «надели на Гитлера — осталось затянуть да завязать рукава за его спиной». Теперь Курнацкий намеревался проделать это с Англией и Францией, к чему они, насколько знал Антон, вовсе не были расположены.

— В Лондоне говорят, — робко заметил он, — что нынешнее английское правительство скорее решится действовать с Гитлером против нас, чем с нами против Гитлера.

Грач резко повернулся к Антону.

— Кто говорит?

— Наши друзья.

— Какие друзья?

— Разные, — ответил Антон, не решаясь назвать Макхэя, Хартера или Фила Беста, а имя Лугова-Аргуса он не осмелился упомянуть.

Курнацкий, глядя на Антона, прищурил свои угнетающе холодные глаза.

— Я уже говорил вам однажды, ма-ла-дой человек, — пренебрежительно произнес он, — что надо уметь отличать информацию от дезинформации.

— Я сказал только то, о чем говорят в Лондоне, — смелее возразил Антон, задетый пренебрежительным тоном. — Щавелев советовал никогда не утаивать ничего…

— Щавелев! — раздраженно перебил его Курнацкий, не выносивший человека, который в Москве мешал ему подбирать и посылать за границу «подходящих людей», а за границей осложнял работу своими советами. — Что смыслит ваш Щавелев в международных делах?

Его глаза сердито сверкнули, но тут же погасли, и Курнацкий, усмехаясь, уже другим тоном сказал Грачу:

— Некоторые наши уважаемые товарищи, вместо того чтобы дать молодым работникам должную подготовку, просто бросают их в мутные воды политики и смотрят: поплывет или потонет? Некоторые плывут, а многие долго и беспомощно барахтаются, пока тот же Щавелев, попусту прождав два-три года, решает наконец: пора отозвать человека в Москву, Талейран из Хаврошкина не получился.

Ватуев захохотал, запрокинув голову на спинку кресла. Грач тоже рассмеялся, Антон, опустив глаза, покраснел, понимая, что камни летят в его огород, но возразить Курнацкому не осмелился.

— И таким старичкам, как я, приходится везти весь огромный воз нашей дипломатии, — горестно продолжал Курнацкий, — да надеяться на то, что нас сменят в свое время молодые и способные работники.

Он посмотрел сначала на Ватуева, потом на Грача и, наконец, перевел глаза на хозяйку. Елена притронулась пальцами к его веснушчатому, покрытому рыжими волосками кулаку.

— Вы вовсе не старичок, Лев Ионович, вы необыкновенный человек.

Курнацкий накрыл ее тонкую руку своей крупной пятерней.

— А вы необыкновенная хозяйка, Елена Алекс… Можно звать вас просто Леной?

— Пожалуйста, пожалуйста! — обрадованно благословила Елена. — Я рада быть хозяйкой, но не домохозяйкой. Точнее, не только домохозяйкой…

— А какой изверг хочет сделать такую красивую, обаятельную и образованную женщину только домохозяйкой? — с шутливым негодованием вскричал Курнацкий и показал глазами на Грача. — Он?

— Виталий Савельевич ни при чем, — поспешила Елена оправдать мужа. — Атмосфера тут такая.

— Атмосферу надо менять. Менять! — воскликнул Курнацкий с хмельным энтузиазмом. — Женщинам, которые… которым… словом, таким, как вы, надо открыть дорогу. Широко открыть! Грешно держать их на кухне или в гостиной. Грешно!..

— Вот и Антонина Михайловна — пока единственная женщина-дипломат — говорила мне в Женеве, что нельзя женщине ограничить свою жизнь семьей, — торопливо вспомнила Елена. — Надо делать что-то, использовать знания, язык, чтобы приносить пользу.

Ссылка на Антонину Михайловну заставила Курнацкого помрачнеть.

— Антонина Михайловна — умная женщина, — сказал он после короткого молчания, — но с крайностями. Да, да, с большими крайностями!

— Но она права, — убежденно произнесла Елена. — Права! Мы не можем ограничить себя семьей, и я хочу действовать, работать, хочу помогать мужу не только по дому, но и во всем, как помогают своим мужьям жены иностранных дипломатов.

— Они помогают не работая, — вставил Грач, бросив укоризненный взгляд на жену.

— Да, да, жены иностранных дипломатов не работают, — подхватил Ватуев.

— Я хочу работать! — воскликнула Елена. — Хочу! Хочу!..

Грач обеспокоенно потянулся к Курнацкому.

— Это ее Антонина Михайловна так настроила…

— Нет! — перебила его Елена. — Нет! Я уезжала из Москвы с таким желанием, а Антонина Михайловна только укрепила его…

Курнацкий, убрав свои пальцы с руки Елены, посмотрел на мужа и жену растерянно и недовольно: не ожидал, что его банальные комплименты приведут к столкновению в семье. Он повелительно взглянул на Ватуева, словно приказывал немедленно найти выход из глупого положения. И Игорь тут же нашел его, воспользовавшись вынужденным молчанием Антона.

— Ну помолчи хоть минутку, Антон, — насмешливо обратился он к нему. — Говоришь и говоришь, слова никому не дашь сказать. Такого говорливого гостя приглашать опасно.

Курнацкий и Грач рассмеялись, Елена, не поняв этого неожиданного перехода, все же усмехнулась. Выпад Ватуева ошарашил Антона, а смех хозяев вызвал обиду.

— Я в гости не навязывался, — проговорил он едва слышно. — И если я тут лишний, могу и уйти.

— Ну что вы, Антон Васильевич! — виновато воскликнула Елена, поняв свою оплошность. — Никто не думает, что вы лишний.

— И чего ты такой обидчивый стал? — спросил Ватуев, продолжая ухмыляться. — Раньше за тобой этого не замечалось. Заграница испортила, что ли?

— Перестань, Игорь! — приказала ему Елена. — Сейчас же перестань! Антон Васильевич — мой гость, и я не позволю над ним смеяться!

Ватуев вскинул обе руки, сдаваясь.

— Твое веление — закон!

Настроение Антона окончательно испортилось: над ним смеялись, и Елена заступилась за него, потому что сам он не сумел дать отпор Ватуеву, высмеять его еще ядовитее и злее. Выждав некоторое время, он поднялся и сказал, что ему надо уйти. Елена начала уговаривать остаться, но Игорь прервал ее, заметив с обычной ухмылкой:

— Великий грех — удерживать мужчину, который спешит на свидание к даме сердца.

— У него дама сердца в Москве, — возразила Елена.

— У него, наверно, не одна дама сердца.

— Не мерь всех на свой аршин, — резко бросил Антон, взглянув на Ватуева раздраженно.

Елена настаивала, упрашивая Антона остаться, и он начал колебаться, готовый уступить. Но в это время Курнацкий, молча наблюдавший за ними, вдруг одобрил намерение Антона уйти, добавив, что и всем пора расходиться. Хозяйка тут же сдалась и повела Антона в коридор, сочувственно пожимая его руку и шепотом извиняясь.

— Я не думала, Антон, что так получится. Это все Игорь. По-моему, он мстит тебе за Катю.

— При чем тут Катя? — недовольно спросил Антон.

— Ну, ты же знаешь… Он тоже неравнодушен к ней, и страшно разозлился, когда узнал в Женеве от Георгия Матвеевича, что ты хотел увезти Катю с собой. Он даже слово дал, что не допустит этого.

— Ну, это от него не зависит.

— Зависит и от него, Антон, — мягко сказала Елена. — Ты в Лондоне и надолго останешься здесь, а он через неделю будет в Москве.

— Ну и что же? — насупленно спросил Антон.

— А то, что любовь становится крепче от расстояния и времени только в сказках. В жизни ближе тот, кто ближе, извини за каламбур, но ты понимаешь.

— Понимаю, — буркнул Антон и, напялив шляпу на глаза, вышел.

Быстро спустившись по пустой и гулкой лестнице, Антон вышел во двор и посмотрел на ярко освещенные окна квартиры, которую только что покинул. Оттуда донеслась танцевальная музыка: гости, видимо, передумали и не последовали за Антоном. А скорее всего и не собирались следовать за ним: Курнацкий одобрил его намерение, чтобы избавиться от него.

Узкими улочками и переулками Антон добрался до ворот «частной улицы», прошагал по ней, пустынной и черной, из конца в конец и, выйдя через другие ворота, несколько минут спустя оказался у своего отеля. Забрав ключи и выслушав замечание швейцара о погоде («Не плоха, не правда ли?»), он поднялся в свою комнату и тут же включил, пожертвовав шиллингом, радиоприемник. Раздеваясь, он услышал новость, сделавшую понятными Антону хвастливые намеки Курнацкого за ужином. Ссылаясь на официальные круги Уайтхолла, диктор многозначительно объявил, что если Германия нападет на Чехословакию, то Франция окажет чехам военную помощь, а Англия и Советский Союз согласно договорам и обязательствам выступят на стороне Франции.

Антон, чувствовавший в душе острое недоброжелательство к Курнацкому и его верному помощнику Ватуеву, настолько обрадовался, что готов был простить обоим их самовлюбленность и зазнайство, склонность хвастать и рисоваться. После того, что он слышал сегодня, вчера, позавчера, все эти дни, поворот, о котором свидетельствовало сообщение, казался невероятным, почти чудом, и его совершил Курнацкий — хвастливый, но, несомненно, смелый, умный, находчивый. В течение нескольких часов с помощью старых друзей или своего красноречия Курнацкий сумел добиться того, что не удавалось целому полпредству долгое время. И, взволнованно шагая по всей комнате, Антон с восхищением шептал: «Ай да Курнацкий! Ай да Лев Ионович! Ай да молодец!»

Утром, придя в полпредство и едва поздоровавшись с Звонченковым и Горемыкиным, он поспешил поделиться с ними необычной и радостной новостью и похвастал, что узнал об этом от самого Курнацкого.

— Ты думаешь, что это Курнацкий убедил Галифакса и Чемберлена действовать совместно с нами? — насмешливо спросил Горемыкин, выслушав рассказ Антона о разговоре за столом у Грача.

— А кто же еще?

— Гитлер.

— Гитлер? Каким образом?

С прежней насмешливой миной Горемыкин взял со своего стола газету и подал Антону.

— Прочитай подчеркнутое, и ты поймешь, каким образом.

Антон вернулся к своему столу, зажег лампу и развернул газету. В самом центре страницы на двух колонках излагалась речь Гитлера в берлинском Спортпаласе. Самовлюбленный демагог, окруженный порочными карьеристами и истериками, вопившими беспрерывно «Зиг хайль!», объявил, что он решил взять решение судьбы немецкого населения в Чехословакии в свои руки. «Я марширую теперь впереди моего народа, как его первый солдат, — начинался подчеркнутый Горемыкиным абзац речи, — а позади меня марширует весь народ. В этот час весь германский народ чувствует свою связь со мной, будет чувствовать мою волю, как свою собственную».

— Ну, что скажешь? — спросил Горемыкин, остановившись за спиной Антона. — Кто убедил Чемберлена: твой Лев Ионович или этот крикун?

— Возможно, что это выступление тоже подействовало, — растерянно предположил Антон.

Горемыкин посмотрел на Антона сверху вниз, продолжая насмешливо улыбаться. Он ткнул пальцем в нижний правый угол газеты.

— Прочитай, кстати, и это. Не так уж готов Чемберлен к союзу с нами, как это изображает Курнацкий.

Антон перевел глаза туда, куда уперся палец Горемыкина. Взятое в тонкую рамку, там стояло заявление Форин оффис: «Если, несмотря на все усилия английского премьер-министра, Германия все же нападет на Чехословакию, то немедленным результатом этого было бы то, что Франция будет вынуждена прийти ей на помощь, а Англия и Советский Союз, конечно, стали бы на сторону Франции. Еще не поздно предотвратить великую трагедию. Есть еще возможность для всех народов настойчиво добиваться разрешения этого вопроса в порядке свободных переговоров». Кончив читать, Антон повернулся к Горемыкину.

— И что же тут не нравится тебе?

— Все! — категорически объявил Горемыкин. — Это не столько заявление о совместных действиях, сколько призыв к Берлину не отказываться от переговоров. Призыв, сопровождаемый угрозой, но прежде всего настоятельный призыв. Мольба. Настоящая мольба!

Антон посмотрел на Горемыкина, потом перевел взгляд на Звонченкова. Обычно тот насмешливо относился почти ко всему, что говорил Горемыкин, и, слушая его, складывал свои тонкие губы в осуждающую улыбочку. Сейчас улыбочки не было.

— А что ты думаешь об этом? — спросил его Антон.

— Да, это призыв, — подтвердил Звонченков.

— Гитлер объявил, что марширует как солдат, а его уговаривают сесть за стол переговоров? — сказал Антон скорее спрашивая, чем утверждая. — Неужели не ясно, что такие призывы вдохновляют Гитлера и он будет действовать еще наглее?

— А это ты объясни им, — посоветовал Горемыкин.

— Кому «им»?

— Начни с Курнацкого, потом, если представится возможность, объясни Чемберлену, Галифаксу.

Антон укоризненно посмотрел на Горемыкина: нашел время шутить!

— Что, смелости не хватает? — спросил тот, продолжая усмехаться. — Тогда объясни эту мудрость хотя бы их помощникам. Один твой друг — помощник Курнацкого, другой, как ты говоришь, — помощник личного секретаря премьер-министра. Пусть передадут своим «боссам» или «чифам», как выражается Ватуев, что ты думаешь. Может, дойдет, подействует…

— Тебе бы только смеяться да издеваться, — укоризненно заметил Антон. — Ковтун прав: ты все превращаешь в комедию.

— А ты, не будь сказано в обиду, принимаешь на веру все, что слышишь, — ответил Горемыкин. — А ведь, поди, не раз читал и не раз сам говорил, что дипломату — ныне все министры и иже с ними мнят себя дипломатами, — дипломату язык дан, чтобы скрывать свои мысли.

Радужное настроение Антона померкло, и он с горечью подумал, что не умеет еще должным образом вслушиваться в известия и вчитываться в сообщения или официальные заявления. Он выискивал в них то, что ему хотелось найти, и охотно верил тому, во что хотел верить. Он еще не мог отличить «иллюзию правды», как выразился Норвуд, говоря об «артистах» в политике, от самой правды, и поэтому ошибался.

Глава двенадцатая

Насмешливый совет Горемыкина заставил Антона вспомнить о Хью Хэмпсоне. Англичанин звонил Антону несколько раз, приглашал домой, назначал свидания в других местах, но каждый раз некоторое время спустя перезванивал и отменял: неожиданно получил задания, делавшие встречу невозможной. При последнем разговоре Хэмпсон дал номер телефона, сказав, что частенько дежурит у него, и Антон, выйдя в вестибюль, позвонил.

— Хэмпсон слушает, — узнал он знакомый голос. — Кто говорит?

— Доброе утро, Хью, — сказал Антон. — Вернулись из Берлина?

— Хэлло, Энтони, рад вас слышать, — обрадованно отозвался Хэмпсон. — Откуда вы знаете, что я был в Берлине?

— Мне сказали, что вы сопровождали мистера Вильсона. Утомительное и скучное путешествие, не так ли?

— Да, утомительное, — согласился Хэмпсон. — Может быть, даже очень утомительное, но я бы не сказал, что скучное.

— Вы очень заняты, Хью?

— Как обычно, Энтони. А что?

— Хотелось бы встретиться. Я уже стал старожилом-лондонцем, а с вами поговорить наедине все не удается.

— Ужасно неприятно, Энтони, но мне действительно трудно вырваться отсюда. Обременительно быть помощником личного секретаря премьер-министра.

— Однако он отпустил вас, чтобы сопровождать Вильсона.

Хэмпсон рассмеялся.

— Чтобы не лететь с ним самому. Он одолжил меня сэру Вильсону, как посол Гендерсон одолжил ему.

— Значит, у меня нет надежды встретиться с вами в Лондоне? — спросил Антон, не скрывая иронии. — Тогда, может быть, назначим встречу в Берлине или еще где-нибудь?

— Не будьте злым, Энтони. Вы же знаете, что это не от меня зависит.

— Ну что же, Хью, до свидания…

— Не опускайте трубку, не опускайте! — торопливо прокричал Хэмпсон. — Подождите минутку.

Антон услышал, что Хэмпсон положил трубку на стол, наверно, вышел в соседнюю комнату, вернулся и спросил Антона, не назначил ли он ланч с кем-нибудь на этот день. Антон ответил отрицательно.

— Тогда разрешите мне пригласить вас, мистер Карзанов, сегодня на ланч, — с шутливой торжественностью произнес он.

— С благодарностью принимаю приглашение, — в тон ему ответил Антон. — А где?

Хэмпсон назвал улицу в Сохо и описал итальянский ресторанчик, где хорошо и недорого кормят.

Это было первое приглашение Антона на ланч в Лондоне, и он возвратился в свою комнату, радуясь и торжествуя. Хотя дипломатические работники часто сами приглашали и принимали чужие приглашения, считая это обыденщиной, Антон зашел к советнику и попросил разрешения поланчевать со знакомым англичанином. Андрей Петрович сказал: «Пожалуйста! Пожалуйста!» — а потом полюбопытствовал:

— А кто он, этот знакомый?

Антон ответил, напомнив советнику о молодом англичанине, который рассказал о последней встрече Чемберлена с Гитлером поздней ночью в Годесберге.

— Помню, помню, — Признался Андрей Петрович. — Наблюдательный и смышленый. Пойдите пообедайте с ним, а потом пригласите его сами.

Одобрение советника возвысило Антона в его собственных глазах, и он, увидев в вестибюле Игоря Ватуева, не удержался, чтобы не подойти к нему и не сказать о приглашении на ланч.

— Кто пригласил? — спросил Ватуев, отвернувшись от Краюхина, которому только что велел вызвать машину для Льва Ионовича.

— Один приятель.

— Приятель — это само собой разумеется, неприятель приглашать не будет, — поучающе заметил Ватуев. — Кто он по положению?

— Что-то вроде временного помощника личного секретаря.

— Что-то вроде Володи, — со смехом объявил Ватуев, не дав Антону договорить, и тут же снова повернулся к привратнику: — Ну, как с машиной?

— Через пять минут будет у подъезда, — доложил Краюхин.

— Благодарю вас, — бесстрастно бросил Ватуев и насмешливо взглянул на Антона. — А мы с Львом Ионовичем едем на ланч к Батлеру. Он всего лишь заместитель министра иностранных дел.

Встреча с Игорем Ватуевым немного омрачила приподнятое настроение Антона, но не испортила целиком. Он расспросил Краюхина, как лучше всего добраться до Сохо, словоохотливо объяснив, зачем ему это надо, потом поймал за воротами «частной улицы» нужный автобус и, сидя на первой скамье второго этажа, покатил мимо парка в сторону Мраморной арки. Когда автобус влился в поток машин и автобусов на Оксфорд-стрит, Антон напряженно всматривался в названия улиц, боясь пропустить ту, которая была нужна. Он оказался у ресторанчика за пятнадцать минут до назначенного времени и нетерпеливо ходил перед ним, ожидая Хэмпсона. Тот подкатил на такси, подал Антону руку и повел в обеденный зал. Он приветливо раскланялся с черноволосым и черноглазым хозяином, стоявшим за стойкой, и похвалил «прекрасный вид» такой же черноволосой и черноглазой, еще молодой и красивой официантки, которая тут же подошла к ним. Попросив вина и заказав еду, Хэмпсон облокотился на стол и заглянул в глаза Антона.

— Ну как, освоились с Лондоном?

— Я пока еще мало что видел, чтобы ответить утвердительно, — заметил Антон.

— Да, чтобы оценить Лондон, как он того заслуживает, его надо знать, — сказал Хэмпсон с гордостью.

— Ну что ж, за Лондон, который надо знать, чтобы оценить по заслугам! — произнес Антон, поднимая наполненный красным вином бокал. — И за лондонцев!

Подгоняемый нетерпением, Антон сказал, что очень рад встретиться с Хэмпсоном снова, и спросил, как прошло путешествие в Берлин и обратно.

— Сам полет был действительно утомителен и скучен, — ответил Хэмпсон, вспомнив разговор по телефону. — Все время, пока летели туда, сэр Вильсон заучивал текст предупреждения, которое должен был передать Гитлеру, а на обратном пути либо сердито молчал, переживая разговор с Гитлером, либо бормотал с недоумением и укором: «Личность сильная. Но до чего же плохо воспитан! Поразительно плохо!»

— Мистер Вильсон считает Гитлера сильной личностью?

— Не он один такого мнения, — отозвался Хэмпсон с горькой усмешкой. — Посол Гендерсон считает Гитлера не только сильной личностью, но и великим человеком, который спас от анархии Германию и призван спасти от нее Европу, а может быть, и весь мир. Так же думает и мой нынешний босс Алек Дугдэйл, а личные секретари, как известно, выражают мнения своих шефов с такой же точностью, с какой зеркало отражает тех, кто смотрится в него.

— Мистер Чемберлен разделяет мнение посла о Гитлере? — осторожно спросил Антон.

— Трудно сказать, кто чье мнение разделяет, — ответил Хэмпсон, — премьер-министр мнение посла или наоборот.

— Вы обиделись однажды, когда я сказал, что дипломаты в Берлине считают вашего посла нацистом по убеждению, — напомнил Антон.

— Сейчас бы я не обиделся, — отозвался Хэмпсон и, помолчав немного, добавил с осуждающей усмешкой: — Впрочем, я не обиделся бы и после поездки в Нюрнберг.

— Там случилось что-нибудь особенное?

— У меня открылись глаза.

— В отношении нацистов?

— Это само собой. Об их силе и ненависти мы еще там, в Нюрнберге, говорили. Помните, во время факельного шествия?

— Да, такое не забудешь…

— У меня открылись глаза в отношении человека, которому я служил, — продолжал Хэмпсон, и в его голосе зазвучали жесткие нотки.

Налив в оба бокала вина, Хэмпсон отпил из своего, не чокаясь с Антоном, и, облокотившись о столик, рассказал, что в один из тех нюрнбергских вечеров Гиммлер пригласил Гендерсона быть почетным гостем у эсэсовцев, и, к удивлению Хэмпсона и Рэдфорда, тот согласился. В огромном зале пивной, где собрались чернорубашечники, посол сидел за главным столом между Гиммлером и его главным помощником Гейдрихом, несколько раз вставал, чтобы провозгласить тост «За мужественных и сильных людей, утвердивших новый порядок в Германии и несущих его Европе!», «За людей, у которых черная форма, но светлые, возвышенные души!». (Это у палачей-то и погромщиков «светлые, возвышенные души»!) Налившиеся пивом, краснорожие громилы, поднимая над головой пивные кружки, орали: «Хайль Гитлер! Хайль Гиммлер! Хайль Гендерсон!» Хэмпсон сгорал от стыда, сидя за одним столом с эсэсовцами. Соседи, узнав, что он личный секретарь посла, выпили за Хэмпсона и восторженно уверяли, что «лучшего посла, чем герр Гендерсон, нет не только в Берлине, но и ни в какой другой столице мира».

После этого долгого и шумного вечера, проведенного с эсэсовцами, Хэмпсон перестал возмущаться и негодовать, когда слышал едкие намеки на то, что Гендерсон не посол Британии при Гитлере, а посол Гитлера при английском короле. И последняя поездка в Берлин вместе с Вильсоном убедила его, что в этих намеках — большая доля правды.

Антон выжидательно молчал, не решаясь спросить, что случилось во время этой поездки. Допив свой бокал, Хэмпсон наполнил его снова и отодвинул на середину стола. Саркастически усмехаясь, он рассказал о том, как Вильсон, посол и он, Хэмпсон, которому поручили нести чемоданчик, специально сделанный для особо важных правительственных бумаг, явились в огромный кабинет Гитлера и тот, разыгрывая радушие, посадил посланца премьер-министра рядом с собой на диван, временами доверительно прикасаясь кончиками пальцев к его колену. Но едва Вильсон передал письмо чехословацкого правительства, в котором отвергались немецкие требования, предъявленные Чемберлену в Годесберге, Гитлер с легкостью опытного артиста перешел от радушия к бешенству. «Все! Все! — закричал он, не позволив переводчику дочитать письмо до конца. — Это все решает! Теперь я раздавлю этих чехов! Раздавлю!» Он вскочил с дивана и, выкрикивая что-то нечленораздельное и размахивая руками, пошел к дальней двери, Гендерсон, не осмелившийся сесть в присутствии Гитлера, бросился за ним. «Ваше превосходительство! Подождите, ваше превосходительство! Уверяю вас, ваше превосходительство, — выкрикивал посол, — мое правительство вовсе не принимает и не одобряет чехословацкого отказа! Сэру Вильсону поручено устроить встречу между чешскими и германскими представителями и, если вам будет угодно, с участием представителя британского правительства». Остановившись, Гитлер выкрикнул: «Я не хочу встречаться с чехами! Не хочу разговаривать с ними!» — «Но там же будет представитель Британии, ваше превосходительство», — поспешил вставить Гендерсон. «Да плевать мне на британского представителя! — заорал Гитлер, распаляясь еще больше. — Старая дерьмовая собака, должно быть, взбесилась, если думает, что может удержать меня такими штучками!» Бледный, сразу вспотевший, Вильсон поднялся с дивана и трясущимися губами едва слышно пролепетал: «Если господин Гитлер, говоря о старой дерьмовой собаке, имеет в виду премьер-министра Великобритании, то я могу заверить вас, что он… он… он не взбесился, он… он хочет только сохранения мира». Гитлер взглянул на Вильсона уничтожающе и сказал Риббентропу, вытянувшемуся рядом, как солдат перед генералом: «Мнение задолизов премьера меня не интересует». Риббентроп улыбнулся, одобряя острое словцо, сделал шажок поближе к Гитлеру и что-то зашептал ему. Тот слушал, постепенно успокаиваясь и распуская жесткие складки на лице. «Хорошо, хорошо, — сказал он своему министру нетерпеливо. — Если они хотят встречи, мы согласимся на нее, но при условии: мой меморандум, который я передал старику в Годесберге, принимается безоговорочно, и так же безоговорочно принимается и первое октября, как срок, когда условия меморандума должны быть выполнены».

Он снова двинулся к двери, но почти тут же остановился и, повернувшись вполоборота к Риббентропу, пренебрежительно бросил: «Их положительный ответ должен быть передан мне через два дня». — «По истечении двух дней, ваше превосходительство? — почтительно изгибаясь, спросил Гендерсон. — К полуночи?» — «Нет! — отрезал Гитлер, не глядя на посла. — К двум часам дня!»

Умело разыгранное Гитлером негодование потрясло Вильсона. «Предупреждение», которое он так усердно заучивал в самолете, вылетело у него из головы, и его язык не повернулся сказать Гитлеру неприятное. Вильсон не поехал в Спортпалас, где выступал Гитлер, но покорно обещал слушать его по радио. Сидя у приемника в гостиной посла, Вильсон морщился, прислушиваясь к грубой ругани оратора и диким воплям аудитории, время от времени шептал испуганно и восхищенно: «Грубиян! Что за грубиян! Но какая сила! Какая страсть!» А диктуя позже Хэмпсону телеграмму в Лондон о встрече с германским рейхсканцлером, не осмелился воспроизвести слова, которыми тот обругал премьер-министра и его посланца. «Эпитеты, примененные к мистеру Чемберлену и сэру Горацию Вильсону, — смущенно продиктовал Вильсон, — не могут быть повторены в гостиной».

Если «старый джентльмен», как называл Хэмпсон Вильсона, выглядел в его рассказе смешным и жалким, то Гендерсон представал в непонятной для посла роли. Он ни разу не возразил Гитлеру, не замолвил ни слова в поддержку чехов, ни слова в защиту своего правительства. Посол был покорен и услужлив, как адъютанты и помощники фюрера. И, даже вернувшись в посольство, Гендерсон не позволил ни себе, ни другим критиковать оскорбительное поведение Гитлера.

— Предупреждение не было передано? — спросил Антон. — Гитлер так и не узнал, что Франция и Англия готовы поддержать чехов, если его требования будут чрезмерны?

— Нет.

— Но они же могли опубликовать это предупреждение. Чего проще?

— Конечно, — согласился Хэмпсон. — Но посол решительно выступил против этого, чтобы не обидеть Гитлера…

— До чего предупредительны английские дипломаты! — иронически заметил Антон. — Трогательно щадят чувства человека, который обзывает их премьер-министра «дерьмовой собакой», «взбесившимся стариком».

Хэмпсон усмехнулся.

— Я понимаю и разделяю ваше возмущение, Энтони, — проговорил он. — И могу только сказать, что наши поклонники Гитлера просчитались. Гитлеру все же сделано публичное предупреждение, и ему теперь придется отступать на глазах у всех.

— Какое предупреждение?

— Наше правительство опубликовало заявление о готовности действовать вместе с Советским Союзом в поддержку Франции, если та придет на помощь Чехословакии, а ваше правительство, как телеграфирует наш посол из Москвы, объявило, что приветствует долгожданное изменение позиции западных держав и выражает готовность к тесному сотрудничеству с Францией и Англией.

— Наше правительство объявило об этом? — удивленно переспросил Антон.

Он не знал этого, хотя тут же вспомнил, что Курнацкий, хвастаясь перед Еленой, сказал, что послал срочную телеграмму в Москву и посоветовал сделать какой-то шаг, который свяжет Лондон и Париж крепче, чем смирительная рубашка связывает сумасшедшего. Видимо, заявление Советского правительства и было этим шагом.

— Если Лондон готов действовать вместе с Москвой и Парижем, а Москва вместе с Парижем и Лондоном, — обрадованно проговорил Антон, — то Гитлеру действительно придется либо отступать, либо считаться с войной на два фронта, чего так боятся его генералы.

— Да, это так, это так, — живо подтвердил Хэмпсон, согласно наклоняя голову, и, подняв глаза, обрадованно заулыбался.

Удивленный Антон оглянулся и тоже улыбнулся: к ним приближался Фил Бест.

— Могу я присесть к вашему столу? — спросил Бест, поздоровавшись с каждым за руку.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — пригласил Хэмпсон.

Бест сел и, посмотрев сначала на своего давнего приятеля, потом на Антона, весело спросил:

— В чем это вы так единодушны, что оба киваете головами в знак согласия?

— Единодушны в том, что наши страны готовы наконец действовать против Гитлера совместно, — немного торжественно произнес Хэмпсон и тут же добавил: — И с Францией, конечно.

Бест озадаченно покачал головой.

— Готовы действовать совместно? На основании чего же вы пришли к такому заключению?

— Оба правительства, английское и наше, — поспешил Антон на помощь Хэмпсону, — обнародовали заявления о готовности действовать в защиту Чехословакии совместно друг с другом и с Францией.

Бест потупил взгляд, либо избегая смотреть в взволнованное лицо Антона, либо задумываясь.

— Я не сомневаюсь в готовности вашего правительства действовать совместно с английским и французским правительствами, — сказал он после короткого молчания. — Но очень сомневаюсь, что они-то платят ему тем же.

— Узнаю Фила! — насмешливо воскликнул Хэмпсон. — Он и студентом утверждал, что не может быть ни примирения, ни сотрудничества между красной социалистической Россией и черной империалистической Британией.

Бест поморщился и, наклонившись, спросил:

— А знаете ли вы, что наше правительство запретило публиковать в печати и передавать по радио то самое заявление Советского правительства, в котором говорится о готовности действовать совместно с нами и французами?

— Не может быть!

— Да, дорогой мой русский друг, — сочувственно произнес Бест, положив пальцы на руку изумленного Антона. — Многим казалось, что в нынешней обстановке этого не может быть, но заявление в нашей печати не появилось.

— Вероятно, оно еще не дошло до газет, — предположил Хэмпсон.

— Дошло, дошло! — заверил Бест. — Это-то я знаю точно.

— Но кому и зачем потребовалось скрывать русское заявление от англичан? — удивился Хэмпсон. — Думаю, что все англичане были бы только рады узнать, что Россия с нами.

— Нетрудно догадаться, что скрыли те, кого готовность Москвы не обрадовала, а напугала, — заметил Бест.

— Если правительство запретило печати публиковать русское заявление, значит, оно само испугалось его, не так ли?

— Вероятно, так, Хью.

— Ничего не понимаю! — воскликнул Хэмпсон. — Чем больше у нас союзников, тем смелее можем мы разговаривать с этим кровожадным истериком. Оставшись с ним один на один, мы можем рассчитывать лишь на его милость.

— А среди нашей верхушки больше таких, которые предпочитают гитлеровскую милость, нежели советскую помощь.

— Ты опять за свое, Фил.

— Но «мое» — это правда, Хью. Наша верхушка не давала и не даст в обиду Гитлера, как не давала и не даст в обиду Мосли и его чернорубашечников. Мосли — ее опора внутри Англии, Гитлер — ее надежда в Европе.

— Это примитивно, Фил!

— Но соответствует действительности, Хью!

— Даже в правительстве идет борьба, — не сдавался Хэмпсон, — и верх берут то поклонники Гитлера, то их противники.

— И в чем же взяли верх противники Гитлера?

— Как в чем? А заявление о совместных действиях с Францией и Советской Россией?

— Да, но, отказавшись опубликовать советское заявление, наше правительство показало не только Москве, но и Берлину, что не хочет и не будет действовать вместе с русскими.

Та дружеская благожелательность, с какой спорили Бест и Хэмпсон, показала Антону, что, несмотря на расхождения во взглядах и убеждениях, они остались друзьями, которые, если потребуют обстоятельства, отложат свои расхождения в сторону и подадут друг другу руку. Они с увлечением вспоминали старые и непонятные ему споры, уверяя, что время доказало правоту одного и ошибочность другого, а когда с улыбкой удовлетворения — точно исполнили свой долг — перестали спорить, было уже поздно: посмотрев на часы, Хэмпсон сказал, что ему надо спешить, подозвал официантку и расплатился. На улице, остановив такси, он предложил Бесту и Антону подвезти их. Антон уже приготовился влезть в машину, но Бест, придержав его за руку, сказал Хэмпсону, чтобы он ехал один.

— Мы прогуляемся немного, — пояснил он. — Погода великолепная, и было бы просто грешно не воспользоваться этим. Вы не возражаете, Энтони?

— Нет, конечно, — с готовностью объявил Антон, поняв, что Бест хочет что-то ему сказать.

Глава тринадцатая

Бест тронул Антона за локоть, молча приглашая идти. Антон ждал, когда спутник заговорит, но тот хранил молчание, будто и на самом деле хотел только прогуляться после обеда.

Улицы Сохо извилисты и узки, словно каменные коридоры, по их тротуарам могут идти рядом не больше двух человек, а на мостовых с трудом разъезжаются две машины или повозки. По утрам тут торговали овощами и фруктами, о чем напоминали собранные в кучи лохматые капустные листья, морковная ботва, апельсиновые корки да сложенные штабелями легкие ящики и плетеные корзинки. Лавчонки, мелкие рестораны, конторы и квартиры располагаются в Сохо на уровне тротуара, и Антон заглядывал по старой привычке в окна, как бы делая моментальные снимки чужой жизни.

— Вы не хотели бы встретиться с Линдбергом? — спросил вдруг Бест.

— С каким Линдбергом?

— С полковником Чарльзом Линдбергом, летчиком.

— Тем, что перелетел в одиночку Атлантический океан? — переспросил Антон, вспомнив давний разговор в поезде Берлин — Нюрнберг между советником английского посольства Рэдфордом и Володей Пятовым. — Но, насколько я знаю, он в Германии. Наслаждается гостеприимством Геринга.

— После Германии он уже побывал во Франции, — сказал Бест, — а теперь обретается в наших краях. Неделю назад американский посол Кеннеди устроил в его честь прием, на котором был цвет лондонского общества, потом кто-то богатый и щедрый пригласил Линдберга на ланч в самом фешенебельном и дорогом отеле, где его соседями оказались наши военные, банкиры, дельцы и члены парламента. И в обоих случаях полковник был не только главным гостем, но и главным оратором.

— И что же глаголил этот оратор? — не скрывая неприязни, спросил Антон. Володя назвал Линдберга «нацистом по убеждению».

— Достоверно ничего не известно, — ответил Бест. — О том, что сказал Линдберг, ходят самые различные слухи. Одни говорят, что он запугивал англичан, утверждая, что в новой войне все будет решать авиация, которую не остановят никакие линии Мажино, никакие укрепления и для которой Английский канал, отделяющий нашу страну от континента, не большее препятствие, чем дорожный ров для козла. По словам других, он намекал, что Англия поступит мудро, если позволит Гитлеру сокрушить «красную Россию» и «дегенеративную Францию», но она поступила бы еще мудрее и дальновиднее, если бы заключила союз с нынешней Германией и помогла ей в предстоящей великой битве за спасение европейской цивилизации.

— И роль спасителей этой цивилизации он отводит Геббельсу и его подручным, устраивающим на улицах немецких городов костры из книг?

— Наверно.

— Неужели слушатели не заткнули ему глотку и не прогнали его, а власти не посадили в каталажку?

— Совсем напротив! Ему многократно аплодировали, а потом, как рассказывал мне очевидец, всей толпой провожали к машине и махали вслед, как новобрачным, уезжающим в свадебное путешествие.

Они вышли к Пиккадиллийскому кругу — маленькой площади, где сходилось полдюжины улиц. Потоки машин и автобусов стекались сюда. Красные двухэтажные автобусы и машины кружили по тесной площади, словно гонялись друг за другом, прежде чем пробраться к нужной улице и исчезнуть за высокими домами. В самом центре площади поднимался гранитный постамент, увенчанный позолоченной статуей голенького мальчишки — Эроса. Постамент был уже обложен мешками с песком почти до самого верха, но златокудрый проказник, лукаво улыбаясь, все еще натягивал тетиву золотого лука, намереваясь поразить своей стрелой проходящих мимо. Пропустив машины и автобусы, Антон и Бест пересекли одну из улиц и остановились перед другой.

— В Германии Линдберг говорил то, что хотели слышать хозяева, — продолжал Бест, придерживая Антона за руку. — Поносил демократию и восхвалял немецкий порядок. Начиненный там нацистской пропагандой, как яблочный пирог яблоками, он отправился во Францию. Американский посол в Париже Буллит, «либерал» и тайный поклонник Гитлера, преподнес этот «пирог» французским министрам и военным, и его начинка повергла всех в страх и смятение. После встречи с Линдбергом министр авиации ля Шамбр помчался к министру иностранных дел Боннэ, и оба стали доказывать всем и каждому, что воздушные силы Франции ничтожны по сравнению с немецкими и в случае конфликта с Германией будут уничтожены в первый же день. Даладье охотно поверил им, хотя и знал, что оба министра тесно связаны с Отто Абецом — нацистом, присланным Гитлером в Париж для установления контактов с «полезными людьми» помимо германского посла.

Они пересекли еще одну улицу и, обогнув выступ большого универмага, пошли вдоль Пиккадилли.

Антон вопросительно взглянул на Беста.

— Куда мы идем?

— В отель «Маджестик». Посол Кеннеди пригласил лондонских редакторов на чашку кофе.

— Но меня не приглашали, — сказал Антон, останавливаясь.

— На приглашениях помечено, — пояснил Бест, — что каждый из приглашенных может взять с собой своего друга или даже нескольких друзей, которые пожелают послушать полковника Линдберга.

— Они великодушны!

— Нет, просто расчетливы, — поправил Бест. — Хотят, чтобы мнение полковника распространилось как можно шире.

— А зачем американскому послу в Лондоне нужно, чтобы это мнение с нацистской начинкой было усвоено как можно большим числом англичан? — спросил Антон после короткого молчания.

— Этот делец, ставший ради разнообразия послом, сочувствует Гитлеру, — сказал Бест. — Еще в начале месяца Кеннеди произнес в Эдинбургском университете речь, в которой восхвалял «новую Германию». В варианте, заблаговременно розданном печати, была фраза, выражающая суть всей речи: «Ни за что в жизни я не смогу понять, почему кто-либо должен воевать, чтобы спасти этих чехов». Государственный департамент, как стало известно журналистам, предложил выбросить фразу, но Кеннеди отказался: ведь она была одобрена самим Чемберленом. Ее сняли лишь по личному распоряжению президента Рузвельта. Узнав о том, что говорил Линдберг в Париже, и особенно о том, какое впечатление произвело это на французских министров, Кеннеди пригласил полковника в Лондон и теперь носится с ним, как с новым пророком…

Перед отелем «Маджестик» Бест остановился, взглянул на приглашение и, спрятав его снова в карман, посоветовал Антону:

— Держитесь смелее и не стесняйтесь задавать вопросы и бросать реплики, если этот «пророк» начнет нести антисоветскую ахинею. Встреча, как указано в приглашении, информал — неофициальная, и каждый может подняться и спросить или сказать что захочет, не называя себя.

Через широкие застекленные двери они вошли в вестибюль отеля. Швейцар в ливрее с золочеными позументами, осведомившись, зачем пожаловали джентльмены, повел их в боковую гостиную. Поднявшись по широкой, устланной ковром лестнице, они свернули влево и, миновав небольшой холл с золочеными зеркалами, вошли в зал, уставленный низкими столиками с креслами и диванами вокруг них. Гостиная была полна говора и дыма. Кресла и диваны у двери и вдоль стен были заняты, и Антону с Бестом пришлось пройти почти на самую середину зала. Усевшись в удобное кожаное кресло, Антон осмотрелся. В дальнем конце у большого, отделанного зеленоватым мрамором камина с зеркалом почти во всю стену был поставлен длинный стол, на котором в хрустальных вазах ярко рдели красные розы. Между вазами виднелись лица. Антон попытался разглядеть тех, кто прятался за розами, но никого не узнал и оглянулся на соседей. Совсем недалеко сидел Барнетт. Пренебрежительно оттопырив бледные губы, он что-то торопливо писал. За ним, глубоко утонув в кресле, полулежал Фокс; его очки поблескивали, отражая свет окна. Антон повернулся к Бесту и, указав на свободное рядом с ним кресло, сказал:

— А не позвать ли нам Фокса?

— Что ж, позовите, — охотно согласился Бест.

Антон приподнялся и сделал рукой приглашающий жест. Занятый разговором с соседом, Фокс не заметил этого жеста, зато его увидели те, кого Антон меньше всего хотел иметь своим соседом. От двери к их столику двинулась Ангелочек с неизменным спутником — Даули. Вирджиния была в сером шерстяном платье, в меховой накидке и шляпе. Грудь Даули сверкала белой манишкой, закрепленной, как Антон знал теперь, тесемочками на спине, а начищенные до блеска штиблеты наверняка прятали ноги без носков.

— Очень мило с вашей стороны, мистер Кар-ца-нов, — правильно я произношу ваше имя? — пригласить нас за свой столик, — сказала Вирджиния, подходя к ним.

— Очень мило, очень, — подхватил Даули.

— Рада видеть вас снова, — проговорила Вирджиния, подавая Антону руку в перчатке. Потом протянула руку через стол Бесту. — И вас рада видеть снова, мистер Бест.

— Зачем вы-то здесь? — не удержался Антон. — Интересуетесь тем, что будет говорить полковник Линдберг?

— Нет, только им самим, — с усмешкой призналась Вирджиния, опускаясь в кресло, подвинутое ей Даули. — Давно мечтала видеть этого идола американцев, по которому все наши леди сходят с ума, и, когда прочитала на приглашении Эрика приписку, что он может взять с собой друзей, попросила разрешения прийти сюда вместе с Даули.

В большом зеркале над камином Антон увидел Анну Лисицыну. Сопровождаемая молодым длиннолицым американцем, она шла по проходу. Мужчины поднимались и кланялись ей, и она отвечала им, рассылая благосклонные улыбки. Увидев Вирджинию, она подняла руку в перчатке и в знак приветствия пошевелила пальцами.

— Вы знаете ее? — спросил Антон соседку, показав глазами на Лисицыну.

— А кто ее не знает?.. — ответила Вирджиния с насмешкой. — Она везде, где собирается лондонское общество. Куда бы и когда бы я ни приходила, я непременно заставала ее, и всегда в сопровождении мужчины. Представьте, она даже к моему дяде лорду Овербэрри являлась несколько раз в сопровождении мужчины.

— Этого американца?

— Нет, тогда были немцы. Она приходила по делам.

— Какие у нее могут быть дела с вашим дядей?

— Ну, уж этого я не знаю, — ответила Вирджиния. — При мне они о делах не говорили, а если бы и говорили, я бы не стала слушать. А почему вы так заинтересовались ею? Понравилась?

— Она же моя соотечественница, — ответил Антон осторожно: его расспросы действительно могли вызвать подозрение.

Вирджиния взглянула на него с недоверием, но тут же насмешливо заулыбалась.

— Впрочем, я понимаю вас… Женщина красивая и, говорят, благосклонна не только к немцам и этому американцу.

— Джини! — трагическим тоном воскликнул Даули. — Вы безжалостны.

— А вы нудны! — отпарировала Вирджиния.

Официанты стали разносить чай. Действовали они быстро и ловко, и уже через несколько минут шумный говор заметно уменьшился: приглашенные занялись чаепитием.

Над вазой с розами, стоявшей в центре большого стола, показалось холеное лицо с веселой самоуверенной улыбкой. Раздалось тонкое позвякивание серебряной ложечки о хрусталь, самоуверенная улыбка стала шире.

— Леди и джентльмены! — выкрикнуло лицо. — Смею ли я привлечь ваше внимание, леди и джентльмены?

Зал затих.

— Прежде чем дать слово послу Соединенных Штатов его превосходительству Джозефу Кеннеди, который представит вам главного оратора, я хочу выразить искреннюю благодарность всем, кто отозвался на наше приглашение, а также тем, кто пришел сюда в качестве друзей приглашенных. Я хотел бы предупредить, что, хотя вы можете использовать в ваших статьях и разговорах сведения, услышанные здесь, вам не следует ссылаться на людей, от которых вы это узнаете, и не рекомендуется называть их имена.

По залу пронесся недовольный ропот: редакторам не нравилось, что свобода их действий ограничивалась. Однако никто не высказал несогласия.

Холеное лицо повернулось в одну сторону зала, потом в другую, улыбнулось и торжественно провозгласило:

— Его превосходительство посол Кеннеди!

Проворные руки раздвинули на столе вазы с розами, и взору собравшихся предстал высокий мужчина с худым лицом, высоким, но узким лбом и запавшими висками. Редкие, зачесанные назад волосы едва прикрывали темя. Он оглядел зал острыми, внимательными и умными глазами, и в углах его большого тонкогубого рта появилась надменная усмешка.

— Леди и джентльмены, — произнес он, четко выговаривая и отделяя каждое слово, — я хочу представить вам одного из самых выдающихся американцев, который вписал знаменательную страницу в историю цивилизации, связав своим героическим полетом из Америки в Европу Новый Свет со Старым. Я хочу представить вам американца, который сблизил затем Соединенные Штаты с их южными соседями и соседями по ту сторону Тихого океана. Я хочу представить вам американца, который… который… — Посол забыл заученный текст речи и поспешно полез за ним во внутренний карман пиджака, повторяя: — Который, который…

— Который сбежал из Америки и проклинает ее с жаром баптистского проповедника, — проговорил вдруг Даули, склоняясь к Вирджинии.

Он хотел сказать это только ей, но в наступившей выжидательной тишине его слова прозвучали отчетливо и громко. Раздался смешок.

Кеннеди быстро достал текст речи, но не смог читать его без очков и начал шарить по карманам. Очки, как обычно в таких случаях, долго не находились, и смешок, как легкий ветер, снова пронесся по залу.

— А куда он сбежал? — спросила Вирджиния, подвигаясь к Даули.

— Да сюда же, к нам, в Англию. Живет недалеко от Лондона уже более двух лет и изредка совершает поездки в другие европейские страны.

— А почему он сбежал? — продолжала допытываться девушка.

— Неужели ты забыла? — удивился Даули. — Гангстер украл его двухлетнего сына и потребовал с отца огромный выкуп. Выкуп отец принес ночью на кладбище, где его ждал гангстер, обещавший вернуть сына. Деньги тот, конечно, забрал, но сына Линдбергу не вернул. Лишь много месяцев спустя тело убитого ребенка нашли неподалеку от дома летчика.

— Но ведь убийцу, кажется, поймали, — неуверенно вспомнила Вирджиния.

— Поймали, судили и казнили.

— И все же летчик сбежал? Почему?

— Жалуется — замучила популярность. К тому же стал получать письма с угрозами, что украдут и второго малолетнего сына.

— Изверги!

Соседи зашикали, и молодые люди умолкли, вслушиваясь в то, что говорил, уже не отрываясь от текста, посол.

А тот, закончив перечислять несравненные достоинства «великого американца», наконец повернулся в сторону Чарльза Линдберга и кивнул ему. Линдберг послушно поднялся и поклонился залу, что вызвало дружные аплодисменты. Антон увидел невысокого, узкоплечего моложавого человека с застенчивой улыбкой и растерянным взглядом светлых глаз. Поклонившись, он послушно сел, скрывшись снова за розами.

— Полковник Линдберг посетил в последние недели почти все европейские страны, втянутые в нынешний конфликт, — продолжал Кеннеди. — Он был принят и беседовал с руководящими государственными деятелями этих стран, получил свою информацию из первых рук и имел возможность сравнить военную мощь…

— Прежде всего военно-воздушную мощь, — робко поправил посла Линдберг.

— Да-да, имел возможность сравнить военно-воздушную мощь всех этих стран и сделать соответствующие выводы. Но я не хочу углубляться в эту далекую для меня область и предоставляю слово полковнику Линдбергу.

И снова, встреченная аплодисментами, у стола выросла невысокая, узкоплечая мальчишеская фигура. Застенчивая улыбка исчезла, но растерянность в глазах осталась, и Линдберг, чтобы скрыть ее, почти не отрывал взгляда от роз, стоявших на столе. Он лишь изредка бросал быстрый взгляд в зал, как-то воровато пробегал им от столика к столику и вновь, потупившись, рассматривал розы. Говорил он глухо и сбивчиво, часто повторялся и краснел.

— В течение августа и сентября, — сказал Линдберг, — я посетил Россию, Германию, Чехословакию и Францию. В России я присутствовал на воздушном параде, который устраивается там ежегодно и на котором показывают новые самолеты. В Германии мне предоставили возможность осмотреть новые самолеты, заводы, где их строят, конструкторские бюро. В Чехословакии и Франции мне также показали самолеты и авиационные заводы…

Он остановился, словно не знал, о чем говорить дальше, и, повернувшись к послу, вопросительно поглядел на него. Тот буркнул что-то, и Линдберг, будто спохватившись, достал из кармана сложенные вчетверо листы бумаги, поспешно развернул их.

— У меня тут записаны сравнительные данные всех самолетов, которые я видел… — Он потряс бумагой и затем, не отрываясь от записей, прочитал их до конца. Линдберг называл марки самолетов, имена конструкторов и летчиков, безбожно перевирая русские имена, указывал скорость самолетов то в милях, то в километрах, мощность моторов то в американских фунтах, то в лошадиных силах, высоту подъема то в футах, то в метрах и запутал всех, как, вероятно, запутался и сам. Словно ученик, плохо выучивший урок, он бормотал, что немецкая авиация сильнее авиации любой другой страны, что в воздухе немцы сильнее всех западных держав, вместе взятых, что сопротивляться им бесполезно и опасно.

— Полковник Линдберг, — донесся до Антона знакомый резкий голос. Обернувшись, он увидел Лугова-Аргуса. Тот стоял в простенке между окнами, повернувшись лицом к столу с розами. — Полковник Линдберг, некоторые из ваших слушателей были в Испании и наблюдали схватки немецких и русских самолетов над Мадридом. Мы, конечно, не специалисты в авиационном деле, но у нас сложилось впечатление, что русские самолеты не уступают немецким ни в скорости, ни в вооружении. Кто же ошибается: мы, видевшие воздушные бои, или вы?

Растерянность и смятение плескались в глазах Линдберга, тонкие пальцы — пальцы канцеляриста, а не летчика-механика, кем он был до своего знаменитого полета через океан, — ожесточенно комкали записи.

— Видите ли, — начал он, избегая смотреть в зал, — русские всегда отличались храбростью, и отдельные летчики, которых вы видели в Испании, могли показать в воздухе, что их машины не уступают немецким.

— Это были не отдельные машины, полковник, а целые эскадрильи, — возразил Лугов-Аргус.

Линдберг снова вопросительно взглянул на посла, будто ждал подсказки. Но помощь ему пришла из зала. Поднявшись из-за столика, Уоррингтон — высокий, костлявый, надменный — спросил, может ли полковник поделиться своим мнением о русской авиации вообще, особенно, после недавней «чистки».

— Да-да, конечно, — поспешно согласился Линдберг, разгладил обеими ладонями смятые записи, перелистал их раз, потом другой и, наконец, найдя то, что искал, поднял голову. — Русская авиация, я имею в виду военную авиацию, подорвана недавней «чисткой». Сами по себе самолеты — даже отличные самолеты — ничто, если на них некому летать. Фактически мощные силы прикованы к земле.

— Полковник Линдберг! — укоризненно воскликнул Барнетт. — Я не понимаю вас. Вы говорите, что присутствовали на воздушном параде, и в то же время утверждаете, что советские воздушные силы прикованы к земле. Кто же участвовал в параде?

— В параде участвовали десятки или сотни самолетов, — пробормотал Линдберг, по-прежнему избегая смотреть на людей, обращавшихся к нему. — А в русской авиации тысячи самолетов. На этих самолетах некому летать, их некому ремонтировать, авиационной службой некому управлять. Вы знаете, — он остановился и понизил голос, будто делился секретом, — вы знаете, в Москве мне, американцу, предложили пост начальника всей советской гражданской авиации.

Гул удивления прокатился по залу. Линдберг выпрямился, поправил галстук, и на его худом лице заиграла блудливая улыбка. — Да-да, пост главного начальника всей авиации. — Он понаслаждался впечатлением, которое произвел на собравшихся, потом, спрятав улыбку, сказал: — Но я отверг предложение. Отверг. Потому что Советские Воздушные Силы находятся ныне в состоянии хаоса.

Антона подмывало подняться и спросить, где и у кого получил Линдберг свои сведения о советской авиации. Он, однако, сдерживался, не желая привлекать к себе внимание собравшихся. Но после наглого хвастовства Линдберга Антона взорвало, и он, вспомнив напутственные слова Щавелева: «В любом месте и в любое время ты обязан защищать свою страну, свою партию делом или словом, не ожидая приказа, совета или разрешения», вскочил и выкрикнул:

— Полковник Линдберг! Вы читали Гоголя?

Линдберг посмотрел в зал удивленно и испуганно.

— Гогол? — переспросил он. — Кто есть Гогол?

— Гоголь — известный русский писатель, — ответил Антон. — Классик. Автор «Мертвых душ» и «Ревизора».

Линдберг отрицательно покачал головой.

— Я не знаю Гогол. Я не читал Гогол.

— Он не читал ни Диккенса, ни Марка Твена, ни Гёте, ни Флобера, — подхватил Бест вполголоса. — Он давно хвастает, что не читает ни книг, ни газет.

— У Гоголя в «Ревизоре» есть тип по имени Хлестаков, — пояснил Антон, обращаясь к Линдбергу. — Этот Хлестаков — мелкий, ничтожный чиновник, картежник и враль — хвастался перед провинциальными дураками, что однажды его даже пригласили управлять департаментом. Вы ведете себя как Хлестаков, но ведь слушающие вас не провинциальные дураки.

В зале раздался смех. Поглядев на смеющихся соседей, Антон — ему было совсем не до смеха — повернулся спиной к столу с розами и, показав через плечо на Линдберга, громко сказал:

— Я утверждаю, что все сказанное сейчас полковником о советской авиации такая же ложь, как и его хвастливое заявление о том, что ему якобы был предложен пост начальника советской гражданской авиации.

Он замолчал и опустился в кресло. В зале зашумели, а за столом с розами возник переполох. Посол сверлил Антона злыми глазами и что-то сердито говорил человеку с холеным лицом — устроителю встречи. Тот пожимал плечами, виновато ухмыляясь.

Уоррингтон, которому, вероятно, было поручено задавать «наводящие вопросы», торопливо поднялся снова и спросил, как полковник Линдберг оценивает силу люфтваффе.

— Я уже говорил, что германская авиация сильнее авиации всех стран, которые я посетил, вместе взятых.

Ответ не удовлетворил Уоррингтона.

— Насколько сильнее?

Линдберг исподлобья взглянул на Уоррингтона.

— Раз в десять…

— Во сколько?

— В десять раз.

Ропот удивления и недовольства прокатился по залу.

— Можно узнать, полковник, — прокричал Барнетт, перекрывая шум, — как вы подсчитали, что люфтваффе сильнее русской, французской, английской и чехословацкой авиации, вместе взятых, в десять, а не в семь или в двенадцать раз? Ведь сведения о числе военных самолетов все страны держат в секрете. Как же подсчитали вы?

Растерянность снова выразилась на лице Линдберга.

— Мне были показаны секретные досье, где собраны все сведения об авиации этих стран.

— Где вам были показаны эти досье? — не отступал Барнетт.

— В Берлине, — с усилием выдавил Линдберг.

— Кем?

Линдберг молчал.

— Кем показаны секретные досье, полковник?

— Я не хочу называть имена…

— Не хотите называть имена — не надо, — с сарказмом бросил Барнетт. — И так ясно, кто и зачем показывал вам фальшивые досье.

— Нет, нет, досье были не фальшивые, — быстро проговорил Линдберг. — Я уверяю вас: там были подлинные донесения разведки.

— И эти донесения разведки доказывают, что люфтваффе ровно в десять раз сильнее авиации Советского Союза, Чехословакии, Франции и Англии, вместе взятых? — иронически суммировал Барнетт.

— Да, да, — поспешно подтвердил Линдберг.

Посол сказал что-то устроителю встречи, и его холеное лицо снова возвысилось над розами.

— Может быть, мы перестанем пытать своими вопросами нашего выдающегося гостя? — спросил устроитель, улыбаясь. — Он устал и заработал заслуженный отдых. Благодарю вас, леди и джентльмены, за ваше внимание, за ваше терпение, за ваши вопросы и реплики. Еще раз напоминаю, что вы можете использовать полученные здесь сведения, но без упоминания имен. Пожалуйста, без имен. До свидания, леди и джентльмены, до свидания…

Бест, спешивший на работу, простился с Антоном и ушел. Вирджиния предложила Антону подождать Фокса, и, когда тот подошел к ним, вместе двинулись к выходу. В проходе кто-то положил руку на плечо Антона. Повернувшись, он увидел рядом с собой Бауэра, швейцарца, которого, по убеждению Тихона Зубова, гестапо подсадило с итальянцем Риколи в их купе во время поездки из Берлина в Нюрнберг и обратно. И хотя все шесть дней, проведенные ими вместе, Бауэр был неизменно вежлив, общителен, предупредителен, Антон возненавидел его. Правда, следуя совету Тихона, он разговаривал со швейцарцем, отвечая на его шутки шутками, на улыбки улыбками, и старался ничем не обнаружить, что знает: Бауэр — шпик и враг. Покинув Германию, Антон считал, что навеки расстался со швейцарцем, и появление Бауэра поразило Антона.

— Как вы оказались в Лондоне? — воскликнул он.

Швейцарец протянул Антону руку, улыбнулся, но его улыбка сменилась вскоре серьезной и печальной миной.

— Мне пришлось бежать из Германии.

— Вам пришлось бежать? Почему?

— Потому же, почему бежали из Германии все английские, французские, бельгийские, голландские и прочие корреспонденты.

Удивление Антона возрастало.

— Из Берлина бежали все корреспонденты?

— Ну, почти все, — ответил Бауэр. — После того, как стало известно, что Гитлер предъявил ультиматум, дав чехам и их союзникам два дня сроку, корреспонденты, чтобы не быть интернированными на все время войны, бежали за пределы Германии. Остался Чэдуик и другие американцы, а также ваш друг Зубов. Я не решился рисковать.

— Но Швейцария не союзница Чехословакии, она нейтральная страна.

— О, мистер Карзанов, — горестно произнес Бауэр, — кто знает, какие страны будут в предстоящей войне нейтральными, а какие нет? Тем более что гестапо давно точило на меня зубы.

— Гестапо? На вас?

— Да, мистер Карзанов, на меня, — с трагической отрешенностью подтвердил Бауэр.

— Но почему?

— Нацистам не понравился состав моей крови. Она не арийская.

— Почему же нацисты не трогали вас до сих пор? — спросил Антон. — Они же, наверно, знали состав вашей крови и раньше.

— О, раньше, мистер Карзанов, была другая обстановка, — с готовностью ответил Бауэр. — Общественность Европы была бы возмущена, если бы нацисты бросили иностранного журналиста в концлагерь. Теперь им на это наплевать.

— А почему вы бежали в Англию, а не в Швейцарию?

— И это легко объяснимо, мистер Карзанов, — ответил Бауэр с той же готовностью. — Англия не только защитница, но и крепость демократии, и только здесь, на этой земле, отделенной от континента неприступной полосой пролива, можно чувствовать себя в полной безопасности.

Фокс, которому Бауэр напомнил о своих встречах с ним в Германии, представил его Вирджинии и Даули. Беглый швейцарец, едва познакомившись, объявил, что был бы рад пригласить своих старых и новых знакомых пообедать или поужинать с ним в любое удобное для них время. Сдержанно поблагодарив за приглашение, Антон подумал: не оплачивает ли эти обеды и ужины Гиммлер, как оплачивает усердия Линдберга Геринг? Однако своими мыслями ни с кем не поделился, предпочтя проститься и уйти: он и так отсутствовал в полпредстве больше, чем было можно.

В своей комнате он застал Горемыкина и рассказал ему о том, где был и что слышал. Горемыкин посоветовал зайти к Андрею Петровичу.

— Этот американец, — сказал советник, выслушав Антона, — не просто Хлестаков, а опасный гитлеровский холуй. Мне уже говорили, что он доказывает всем и каждому, будто борьба с фашистской Германией невозможна, потому что ее сила неодолима. Заведомо сеет страх, пугает слабонервных, помогает капитулянтам и гитлеровским агентам!

Андрей Петрович попросил Антона немедленно и подробно записать все, что слышал в отеле «Маджестик», и передать записи ему.

Глава четырнадцатая

Вечером, накануне возвращения Курнацкого, Ватуева и Грача в Женеву, советник устроил прием. Помимо лорда Де ла Варра и Батлера, с которыми Курнацкий встречался в Женеве и Лондоне, были приглашены министры. Они, конечно, не явились. Пришло человек сорок депутатов парламента — лейбористы и либералы; консерваторы и носа не показали. Были редакторы газет, профсоюзные деятели, писатели, артисты.

Когда Антон, переодевшись в черный костюм, явился в полпредство, многие гости уже собрались, и из открытых дверей ярко освещенного зала доносились сдержанные голоса. Антон устремился к открытой двери, но был остановлен в холле Грачом.

— Побудьте пока в вестибюле, — сказал Грач. — Многих приглашенных еще нет, и кому-то надо принимать их.

— Но почему эта доля выпала мне? — скорее недоумевая, чем оспаривая, проговорил Антон. — Я ведь почти никого не знаю.

— Именно поэтому, — без тени улыбки пояснил Грач. — Те, у кого есть знакомые, занимают их в зале.

Антон хотел было возразить, что у него тоже есть знакомые, но промолчал. Круто повернувшись, он вышел в вестибюль. Краюхин впускал приглашенных. Антон жал им руки, принимал и ставил в угол мокрые зонтики, помогал раздеваться и вел через холл к двери.

Пришел Мэйсон. Он улыбнулся привратнику, потом подарил такую же вежливую и сдержанную улыбку Антону, поблагодарил за то, что тот принял у него шляпу и пальто, и лишь после этого соизволил узнать его.

— Мы, кажется, уже где-то встречались? — произнес он полувопросительно.

— Здесь же, мистер Мэйсон, — напомнил Антон.

— О да! — воскликнул Мэйсон, улыбнувшись еще раз с прежней сдержанностью. Он заставил себя ждать, занявшись перед зеркалом своими красивыми усами: вытер с них шелковым платком капельки дождя, затем расчесал особой щеточкой, которую носил с собой в замшевом футляре. Лишь после этого он повернулся к Антону, показывая всем видом готовность следовать за ним.

Макхэй, пришедший вскоре, не позволил ни привратнику, ни Антону взять у него пальто и шляпу; пригладил обеими руками короткие седые волосы, поправил пиджак, поддернув его вверх за лацканы: пиджак казался великоватым для его худого, словно после долгой болезни, тела.

— Сюда, пожалуйста, — пригласил гостя Антон, намереваясь провести его в зал приемов.

— Не беспокойтесь, товарищ, — сказал Макхэй, отклоняя руку Антона. — Здесь я хорошо знаю дорогу.

Краюхин посмотрел в спину Макхэя и, вспомнив что-то, засмеялся.

— Однажды из-за него тут произошел почти что дипломатический скандал.

— Из-за Макхэя? Скандал?

— Да, вроде скандала, — уточнил привратник. — На одном приеме он подошел к полпреду, подал руку и сказал: «Добрый вечер, товарищ посол!» А рядом оказался какой-то чиновник из их министерства иностранных дел, и тот строго заметил Макхэю: «Посла подобает называть «ваше превосходительство». Макхэй посмотрел на него снизу вверх (чиновник был худ и длинен, как оглобля) и ответил: «Это он для вас «ваше превосходительство», а для меня «товарищ», — и отошел, заставив чиновника побагроветь.

Вслед за Макхэем явился Хэндли. Как и в прошлый раз, он был без зонтика и шляпы, и капли дождя сверкали не только на ворсе его длинного пальто, но и в густых, зачесанных назад волосах.

— Не очень опоздал? — спросил он Антона, взглянув на дверь, откуда доносился оживленный разговор.

— Нет, не очень, — успокоил его Антон. — Гости все еще подходят.

— Ну и хорошо, — удовлетворенно произнес Хэндли, зашагав рядом с Антоном. На середине холла он вдруг остановился. — Прием устраивается в честь мистера Курнацкого. Он, видимо, важная персона?

— Да, конечно, — подтвердил Антон и вспомнил, что и сам мысленно назвал Курнацкого «важной персоной», встретив его впервые в кабинете Малахова в Москве. Правда, вскоре он узнал, что Курнацкий был «важен» не сам по себе, а из-за близости к Малахову, именно эта близость многократно увеличивала вес и влияние Курнацкого, придавала ему ту смелую и порою надменную самоуверенность, с какой он действовал или разговаривал с другими.

Одним из последних появился Барнетт. Сказав Антону, что рад снова видеть его, он, раздевшись, взял Антона под руку, скорее ведя, нежели позволяя вести себя. По пути он упрекнул Антона за то, что тот так и не удосужился воспользоваться его приглашением и не пришел в редакцию. Антон, не раз думавший об этом, но так и не решившийся пойти к Барнетту, спросил, может ли он исправить свою вину и зайти завтра. Барнетт отрицательно покачал головой.

— Нет, только не завтра. Во второй половине дня открывается заседание палаты общин, премьер-министр готовит какое-то важное заявление, и мне надо непременно быть там.

— Мистер Барнетт, — просительно произнес Антон, придержав гостя перед дверью зала. — Вы обещали помочь мне попасть на заседание парламента. Не могли бы вы устроить это на завтра?

Барнетт задумался, точно прикидывая что-то в уме.

— Хорошо, — сказал он. — Приходите завтра в палату общин после двух и обратитесь в бюро пропусков. Я закажу вам пропуск. — Антон принялся благодарить, но Барнетт только стиснул его плечо крепкими пальцами и скрылся за дверью.

Когда Антон, встретив последних гостей, вошел в зал, прием был в полном разгаре. Гости и хозяева еще продолжали держать в руках тарелки с закуской и рюмки с напитками, но уже редко удостаивали вниманием сандвичи с икрой, рыбой, ветчиной и не так часто прикладывались к рюмкам. Зато неустанно говорили, стараясь переговорить, вернее, перекричать друг друга. Маленький толстенький Курнацкий стоял перед высоким худым мужчиной, что-то убежденно и горячо доказывая ему. Мужчина сутулился, и со стороны казалось, что он наклоняется, чтобы лучше расслышать Курнацкого. Тот, продолжая говорить, запрокидывал лицо, и его круглая, как донышко блюдца, лысина тускло поблескивала. Андрей Петрович внимательно слушал молодого, располневшего англичанина. У стеклянной двери, ведущей на террасу, стоял Норвуд. Его худое, морщинистое лицо расплылось в блаженной улыбке: Елена рассказывала ему что-то, не сводя с него веселых золотистых глаз. Ракитинский и Мэйсон вели себя как заговорщики в кинофильмах: говорили друг другу только на ухо и загадочно улыбались. У другого конца стола Ковтун, окруженный военными, говорил что-то, сердито хмурясь, и английские офицеры, зажав в руках рюмки с водкой, внимательно слушали его.

Гул стал постепенно стихать, когда подали шампанское. Повинуясь тонкому позваниванию хрусталя — Андрей Петрович стучал вилкой о фужер, — гости и хозяева умолкали, поворачивая головы к столу, стоявшему на середине зала.

— Ваше лордство! — заговорил советник, обращаясь к высокому мужчине с худощавым, бледным лицом, стоявшему между ним и Курнацким. — Сэр Норвуд, леди и джентльмены, господа, товарищи и друзья! Я рад приветствовать вас всех в этом зале, где мы собрались, чтобы отметить приезд в Лондон и пребывание вместе с нами высокого гостя из Москвы Льва Ионовича Курнацкого. Имя Курнацкого хорошо известно как в Москве, так и в Лондоне, потому что он бывал здесь…

— Правда, в ином качестве, — вставил Курнацкий.

— Да, в ином качестве… — запнувшись, повторил Андрей Петрович и после небольшой паузы продолжал: — В нашей стране и за ее пределами он известен как последовательный сторонник мира и дружбы между государствами и народами, и его вклад в это дело трудно переоценить. Особенно значительны его заслуги в улучшении отношений между нашими странами — Великобританией и Советским Союзом, и особенно в последнее время, когда Европа из-за безрассудного поведения правителей одной центральноевропейской державы оказалась на грани войны. Я рад и счастлив предоставить слово Льву Ионовичу Курнацкому…

Раздались аплодисменты, и все придвинулись поближе к столу, на другой стороне которого стояли Курнацкий, советник, высокий мужчина и еще молодой, но уже начавший толстеть англичанин. Курнацкий, сказав что-то высокому англичанину, отчего тот рассмеялся, подошел вплотную к столу, окинул взглядом столпившихся гостей.

— Елена Алексеевна! — позвал он и сделал рукой широкий жест, приглашая ее подойти ближе.

Гости расступились, давая Елене дорогу, и она, смущенно улыбаясь, обошла стол и стала рядом с Курнацким.

— Лорд Де ла Варр! — начал он, посмотрев снизу на высокого соседа, потом перевел глаза на молодого полного англичанина. — Мистер Батлер! — Затем посмотрел через стол. — Леди и джентльмены! Господа, товарищи! От всего сердца благодарю вас всех за то, что пришли сюда, на этот скромный и такой дорогой для меня прием.

Хороший оратор, привыкший выступать на международных встречах с непременными переводчиками, Курнацкий остановился, взглянув на Елену, и она негромко и чуть сбивчиво перевела первую фразу. Затем, постепенно смелея, она переводила лучше и громче, а к концу короткой речи даже нашла восхитившее англичан идиоматическое выражение, равнозначное русскому: старый друг лучше новых двух. (Курнацкий намекал как на союзничество Англии и России в прошлой войне, так и на свое давнее знакомство с лордом Де ла Варром.)

Де ла Варр, пожелавший «сказать несколько слов», попросил, чтобы и его переводила «эта милая переводчица, у которой такой мягкий выговор, что даже корявые английские слова звучат в ее устах необыкновенно сердечно». В шутливом тоне лорд напомнил, что мистер Курнацкий действительно бывал в Англии в ином качестве — в качестве беглеца от преследований прежнего русского режима — и что он, Де ла Варр, тогда начинающий юрист, помог молодому русскому с пышной огненно-рыжей шевелюрой освободиться из тюрьмы и уехать домой. Если бы он знал, что выпускает на волю человека, с которым придется многократно и яростно сражаться — словесно, конечно, — на разных международных форумах, он, пожалуй, помешал бы его отъезду из Англии, убив сразу двух зайцев: устранил бы столь красноречивого противника и оставил бы в своей стране хорошего оратора и человека. Лорд был несказанно рад встретиться с мистером Курнацким вновь в Женеве и особенно здесь, в Лондоне, где им удалось обменяться мнениями и прийти к общему выводу, что двум таким великим странам, как Англия и Советская Россия, в это трудное для Европы время надо действовать вместе. Гости и хозяева снова зааплодировали.

Разнесли кофе и коньяк, и гости стали расходиться. Курнацкий и советник проводили высоких гостей до вестибюля. Распрощавшись с гостями в вестибюле, все вернулись в зал, чтобы по обыкновению обменяться впечатлениями. Курнацкий, пивший, как заметил Антон, редко и мало, потребовал «чего-нибудь из резервных запасов». Несколько бутылок водки, запотевших от охлаждения, появились на столе. Распорядившись налить мужчинам водки, а женщинам вина, Курнацкий поднял свою рюмку.

— За всех вас, друзья мои! — сказал он с искренней теплотой. — За Андрея Петровича, сделавшего возможной эту встречу и оказавшего нам помощь в трудном и большом деле, за товарищей Ракитинского и Грача, за всех других товарищей, которые своей повседневной работой здесь облегчили нам выполнение важного поручения нашего наркома, за Елену Алексеевну, умеющую не только переводить, но и очаровывать даже таких сухарей, как этот лорд Де ла Варр или старый Норвуд.

Все выпили и, поставив рюмки на стол, зааплодировали Курнацкому: он сказал именно то, что им хотелось услышать. Советник растроганно пожал ему руку, Елена смотрела на Курнацкого восторженными глазами; разулыбался даже всегда сдержанный и строгий Ковтун, стоявший сейчас рядом с такой же высокой, как он сам, блондинкой. Сомов подходил к Курнацкому то с одного бока, то с другого, намереваясь сказать что-то, но тот упрямо поворачивался к нему спиной, недовольный тем, что Сомов не сумел устроить ему встречу со всемогущим Бэвином. Откровенно заискивая перед всеми вместе, Курнацкий холодно игнорировал отдельных людей.

Он отклонил предложение Ракитинского налить еще по одной и даже отодвинул от себя рюмку.

— Давайте лучше поговорим о деле.

— О каком? — озадаченно воскликнул Ракитинский. — После такого приема, и о деле…

— После приема и следует поговорить о деле, — сказал Курнацкий снисходительно. — Во-первых, почему не явились приглашенные министры?

— Все передали, что заняты, — быстро ответил Андрей Петрович.

— Отговорки, — проворчал Курнацкий. — И нам надо знать, что кроется за этими отговорками. Далее, вероятно, были приглашены не все, кто нам нужен, кто влиятелен и осведомлен.

— Мы постарались пригласить всех, — пояснил Андрей Петрович. — По крайней мере, всех, кто с нами связан и кто представляет хоть какой-нибудь интерес. Те, кто действительно влиятелен и осведомлен в этой стране, те, кто принадлежит к высшему обществу или вхож в его круги, не сочувствуют нам, они сочувствуют гитлеровцам.

— Да, да, высшее общество и все, кто вхож в него, на стороне Гитлера, — поддержал советника Звонченков. — И политики, и дельцы, и журналисты.

— Не знаю, как дельцы и политики, а о журналистах я бы этого не сказал, — заметил Антон. — Я знаю очень осведомленного журналиста, вхожего в высшее общество, который настроен резко антигитлеровски.

— Кто же это твой журналист? — повернулся к Антону Звонченков, улыбаясь с иронической недоверчивостью.

— Аргус.

— Аргус? — Звонченков даже всплеснул руками. — А ты знаешь, что этот Аргус — беглый русский князь Лугов?

— Знаю.

— И что он антисоветчик, тоже знаешь?

— Был антисоветчиком, — поправил Антон. — Был. Сейчас он выступает за союз Англии с Россией.

— Где он с этим выступает? Где?

— В той американской газете, в которую пишет.

Курнацкий поднял руку, и сразу все умолкли.

— Вы что, знакомы с этим Аргусом? — спросил он Антона со зловещей сдержанностью.

— Да, встречался с ним и разговаривал.

— А кто позволил вам встречаться с белогвардейцем? Кто поручил вам разговаривать с ним?

Хмель, давший Антону храбрость возразить Звонченкову, почти тут же улетучился, и Антон растерянно ответил:

— Никто не позволял и не поручал.

— А разве вам не объясняли в Москве перед отъездом, что без ведома и согласия вашего прямого руководителя ни в какие контакты с иностранцами, тем более с белогвардейцами, не вступать?

— Объясняли, — подтвердил Антон. — Но и говорили также, чтобы не упускал никакой возможности, позволяющей узнать, конечно, законными путями все, что можно о стране, о ее политике, о людях, которые направляют и делают эту политику.

— Аргус политики не делает.

— Да, но он знает, кто делает эту политику, — возразил Антон. — Он помог Фоксу разоблачить роль «кливденской клики», которая направляет политику Англии.

— Че-пу-ха!

— Нет, не чепуха! — упрямо настаивал Антон. — Премьер-министр каждый раз отправляется в Кливден перед тем, как поехать к Гитлеру, и там же бывают германский посол Дирксен и фюрер английских фашистов Мосли. Эта клика, как магнит, притягивает к себе всех, кто ненавидит нашу страну и поклоняется Гитлеру. И только им клика открывает дорогу к успеху в политике, в бизнесе, в личной карьере.

— И всю эту мудрость вы изволили почерпнуть у беляка? — ядовито и зловеще спросил Курнацкий Антона. — У этого контрреволюционера, за которым я гонялся с красными конниками, когда тот служил у генерала Мамонтова? Догони я тогда его, располосовал бы эту гадину надвое! — Курнацкий вскинул руку и резко опустил, словно клинком рассек воздух.

— Не только у него…

Курнацкий прервал Антона.

— Какого дьявола вы суетесь не в свои дела! — выкрикнул он. — Ни черта не понимаете, ничего не смыслите и все же лезете в политику! — Как многие эмоционально неуравновешенные люди, Курнацкий возбуждался от собственного голоса, но вовремя остановил себя. — Впрочем, этот разговор не для приема, — произнес он, сердито взглянув на Антона. — Поговорим в другой раз и в другом месте. А пока обменяемся мнениями…

Антон уже ничего не слышал: неожиданный поворот разговора с Курнацким ошеломил его. Осторожно, стараясь не обратить на себя внимание других, он отодвинулся к двери и, подождав немного, вышел из зала.

У ворот Антона нагнал Ковтун и, положив руку на плечо, остановил.

— Слушай, Карзанов, у Нинки сегодня день рождения. Пойдем?

— А кто это Нинка?

— Да жена моя. Велела догнать тебя и уговорить. Будут все наши.

— Но я почти никого не знаю.

— Придешь — познакомишься. Все ведь свои…

К ним подошла женщина. Капюшон темного плаща скрывал волосы и лоб. Большие серые глаза сочувственно смотрели на Антона.

— Нина. — Она подала Антону руку. — На приеме не удалось познакомиться. Все заняты, да и не сразу узнаешь, кто свой и кто чужой.

Антон назвал себя, отвечая на крепкое рукопожатие Нины.

— После такого разговора, — Нина кивнула на освещенные окна полпредства, — оставаться одному не стоит. Неприятные мысли, говорил мой отец, как камни: сколько их ни ворочай — камнями и останутся.

— А вообще-то такие разговоры не надо принимать близко к сердцу, — посоветовал Ковтун. — Свои все-таки… Куда хуже, когда чужие о тебе или о твоей стране пакость говорят, тогда драться хочется. И все же кулаки сожмешь да поглубже в карманы засунешь и зубы крепче стиснешь, чтобы слово ненароком не сорвалось с языка.

— У меня не первый такой разговор с Курнацким, — сказал Антон, стараясь казаться равнодушным, хотя сердце горело от обиды. — И я вроде привык к его манере говорить с подчиненными.

— К неприятным разговорам с начальством привыкнуть трудно, — сочувственно заметил Ковтун, — они всегда ранят душу.

— А чего он взъелся из-за какого-то белогвардейца? — спросила Нина. — Только потому, что не догнал его тогда, во время гражданской войны, со своими конниками?

— Он и не мог догнать его, — иронически заметил Ковтун. — Насколько я знаю, Курнацкий в нашей кавалерии не служил. И вообще был на фронте всего несколько раз, да и то в специальном поезде Троцкого.

— У людей по-разному складываются судьбы, — отозвался Антон. — И, хотел Лугов или не хотел, обстоятельства заставили его изменить свои взгляды.

— Правильно! — подхватил Ковтун, явно желая прекратить этот разговор и перейти к тому, что его интересовало: — Значит, придешь к нам?

— Спасибо большое за приглашение, но я с радостью зайду как-нибудь в другой раз. Сейчас хочу побродить немного по городу. — Антон пожал руку Ковтуну, Нине, чувствуя, как теплеет на сердце от их дружеского участия.

Оставшись один, он побрел по тихой, пустынной в этот поздний час «частной улице». Дойдя до тяжелых ворот, закрывавших улицу, он остановился: полисмен открыл их, чтобы выпустить большую полпредовскую машину с Курнацким, Грачом и Игорем Ватуевым.

Антон повернул назад и почти тут же встретил Елену. Узнав, что он не пошел к Ковтунам, она вдруг предложила:

— Давай погуляем, поговорим. Посмотрим вечерний город. Как когда-то в Берлине.

— Хорошо, — согласился Антон. — А у тебя не будет неприятных объяснений дома?

— Не будет. Виталий Савельевич предупредил, что вернется поздно, он повез Курнацкого в Уэстэнд.

Прогулка по чужому городу всегда интересна, а вечером даже увлекательна. Незнакомые улицы загадочны — они начинаются неизвестно где и ведут неведомо куда, дома с темными окнами и закрытыми подъездами таинственны, скверы превращаются в бескрайние парки, и поздние пешеходы не осмеливаются ступить на их дорожки, уводящие в пугающую черноту.

— Мы вместе открывали Берлин, — снова нарушила молчание Елена. — И я долго буду помнить, что вместе с Антоном Карзановым открыла и Лондон.

— Не только со мной, — возразил Антон. — А муж? А Хэмпсон?

— Ты же знаешь, Виталий Савельевич был в Женеве, а приехав сюда с Курнацким, не отходит от него.

— А Хэмпсон?.. — повторил Антон.

— Хью возил меня только к матери да однажды водил вечером в самый центр Уэстэнда, где в каждом доме либо ресторан, либо кинотеатр и где столько световой рекламы, что голова кругом идет.

— Только ли от рекламы? — спросил Антон, улыбнувшись.

— А от чего же еще?

— Хэмпсон — обаятельный мужчина.

Елена помолчала немного, словно вдумываясь в слова Антона, потом тихо призналась:

— Мне приятно с ним, Антон. Женщине всегда приятно, когда мужчина увлечен ею.

— Даже если этот мужчина чужой ей?

— Но ты же дружишь с этим мужчиной, хотя он чужой.

— Я, как говорят, дружу с ним «от сих и до сих».

— А кто сказал, что я перехожу эти границы?

Антон не ответил. Помолчав, в раздумье предложил:

— Может быть, я провожу тебя домой, Елена?

— Я уже просила тебя, зови меня Леной, — недовольно заметила она. — Еленой меня зовут чужие… и он.

— Кто «он»?

— Виталий Савельевич.

— Он зовет тебя Еленой? А ты его?

— Я зову его Виталием Савельевичем. У меня язык не поворачивается назвать Витей важного мужчину, который на десять лет старше меня. Когда он обращается ко мне «Елена!», я с трудом удерживаюсь, чтобы не встать перед ним, как обычно стояла перед учителем.

— Как же ты могла полюбить его?

Елена сердито посмотрела на Антона, и в уголках ее красивого рта появились жесткие скобочки, старившие ее и делавшие лицо злым.

— Могла, — отчужденно проговорила она. — Женщина может полюбить, когда нужно.

— Может полюбить, когда нужно?

— Конечно. Вы же, сильный пол, выбираете, кого вам любить, а нам остается только принять или не принять ваш выбор. И когда тебе говорят, что удостоили своей любви, надо серьезно подумать, прежде чем сказать: «Извините, я подожду, когда меня удостоит любви кто-нибудь другой». А кто знает, выберет тебя кто-нибудь другой и будет ли он лучше этого или хуже. А может, тебя вообще уже никто не выберет.

— Ну, тебе-то бояться нечего… Такая красивая…

— Но ведь ты-то не выбрал меня? — перебила она.

— Я не знал, что ты есть.

— Другие тоже могли не знать и могли вообще не узнать, что я есть, что я живу, что я жду, когда меня выберут, удостоят великодушной мужской любви.

В голосе Елены слышались раздражение и горечь, и Антон, поняв, что затеял ненужный разговор, попросил простить его, сказал, что вовсе не собирался обидеть ее.

— Не хватало еще того, чтобы и ты обижал меня, — отозвалась она.

— Значит, кто-то уже обидел?

Елена молча кивнула.

— Они хотели, чтобы я поехала с ними в Уэстэнд, — тихо проговорила она, — а я не поехала. Виталий Савельевич рассердился, потому что Лев Ионович распорядился взять меня. А какое он имеет право распоряжаться мною?

— Никакого! — решительно подтвердил Антон. — Никакого!

Он взял ее руку и пожал.

Они стояли во дворе дома, где жила Елена, и она взглянула на свои окна: они были темными.

— Уже поздно, Лена, пора спать, — сказал Антон.

— Да, уже поздно и пора спать, — покорно согласилась она, ответив ему слабым пожатием.

Антон проводил ее до лифта, расположенного в глубине темного подъезда, и подождал, пока лифт унес Елену наверх. Повернувшись, он столкнулся лицом к лицу с Грачом. Одетый по-вечернему, тот держал в руке черную жесткую шляпу, готовясь поклониться. Узнав Антона, Грач в удивлении отступил на шаг и надел шляпу.

— Что вы тут делаете?

— Провожал вашу жену, — ответил Антон.

— Ну и ну! — насмешливо воскликнул Грач.

Антон прошел мимо него к выходу, повторяя про себя: «Действительно, ну и ну! Когда человеку не везет, то не везет во всем».

Глава пятнадцатая

На другой день, около двух часов, Антон, получив разрешение Звонченкова, подъехал в такси к зданию парламента, чтобы взять пропуск, заказанный Барнеттом. Очередь желающих попасть на заседание вытянулась вдоль широкого тротуара и захватила значительную часть мостовой между парламентом и собором — Вестминстерским аббатством.

Высокий, представительный полисмен, стоявший у входа, подвел Антона к конторке, где выдавали пропуска, и затем объяснил, как пройти на галерею гостей. Миновав длинные, слабо освещенные коридоры, пол которых был выложен крупными каменными плитами, Антон поднялся по деревянной лестнице, ведущей на старый и тесный деревянный балкон, уставленный деревянными скамьями. Такие же балконы он увидел справа, слева и напротив: внизу — большую «яму» с рядами обитых темно-зеленой материей скамей. Скамьи были разделены проходом, идущим от широкой решетчатой двери к большому столу, и располагались таким образом, что сидевшие по обе стороны прохода были обращены лицом друг к другу. На скамьях с одной стороны стола сидели министры его величества короля, с другой — лидеры оппозиции. И министры, и лидеры оппозиции получали жалованье из одной и той же казны: первые за то, что служили королю, вторые за то, что критиковали их, действуя по старой пословице: мол, на то и щука в море, чтобы карась не дремал. Объединяла министров и лидеров оппозиции привычка класть ноги на стол, разделяющий их, поэтому его крышка с обеих сторон была обшарпана, точно обгрызена бобрами.

Увлеченно осматривая палату общин и стараясь припомнить все, что он слышал об этой обители английской демократии, Антон не заметил, как среди гостей, постепенно заполнявших галерею, появился и стал пробираться к нему Эрик Фокс.

— Вообще-то мне полагается быть вон там, вместе с прессой — Усаживаясь рядом с Антоном, он кивнул на балкон справа. — Но ассоциация парламентских корреспондентов под нажимом нашего «друга» Уоррингтона отказалась допустить меня в свои ряды, и теперь мне приходится каждый раз просить кого-нибудь из членов парламента заказывать гостевой пропуск.

Около трех часов все места в палате общин были заняты. Спикер, председатель палаты, в белом парике, в черно-белой мантии вошел в залитый светом зал. Пока он шел по проходу к столу, а затем усаживался в свое большое, похожее на трон кресло, все стояли, соблюдая давнюю традицию. Дав знак сесть, спикер скорбно заговорил о том, что палата осиротела, потеряв двух безвременно ушедших из жизни депутатов, скончавшихся, к счастью, мирно в своих постелях. Пока он перечислял их непревзойденные достоинства и заслуги перед палатой и страной, депутаты пристально рассматривали носки своих ботинок, а зрители на галереях шепотом обменивались впечатлениями.

— Ого! — прошептал Фокс, показав глазами на ящик, стоявший в конце стола перед министрами и лидерами оппозиции. — Микрофоны… Премьер-министр, по всей вероятности, хочет обратиться не только к палате, но и к стране. Этого еще не бывало.

Внизу вдруг раздались звонкие хлопки. Правая, правительственная половина палаты, поднявшись, яростно аплодировала, левая, оппозиционная, продолжала сидеть, демонстративно сложив руки на груди. У стола появился Чемберлен. Окинув совиным взглядом палату, он поклонялся своим сторонникам и опустился на министерскую скамью, поддернув на коленях полосатенькие брюки.

Едва спикер закончил свою скорбно-монотонную речь, премьер-министр вскинул левую руку с вытянутым указательным пальцем и, увидев согласный наклон головы в белом парике, поднялся и встал перед ящиком. Спокойно, медлительно достал из кожаного футляра пенсне, укрепил его на носу и расправил на ящике рукопись. Палата и галереи затихли, и в этой тишине зазвучал знакомый Антону тонкий, визгливый голос.

Чемберлен начал издалека — с конца прошлой войны, оставившей следы тяжелых ран как на лице Европы, так и в душах ее народов. Затем еще более подробно он описал майский кризис этого года, когда Европа вдруг оказалась на грани войны, и рассказал о мерах, на которые пошло правительство его величества, чтобы спасти мир. Тем же бесстрастным тоном поведал он о возрастающем напряжении, о резком обострении отношений между Германией и Чехословакией, об усилиях правительства и своих лично помешать роковому развитию событий. Правые скамьи приветствовали его слова одобрительными криками «Слушайте! Слушайте!» и короткими взрывами аплодисментов. Описывая встречу с Гитлером в Берхтесгадене, он не забыл упомянуть, что это был первый в его жизни полет на самолете, а полет в Кёльн — второй. И справа опять донеслись восхищенные, хотя и приглушенные восклицания: «Браво! Браво!»

— И все эти усилия, — Чемберлен трагически понизил голос и, сняв пенсне, поднял старчески бледное лицо к потолку, — оказались напрасными. Гитлер отверг совместно выработанный план как слишком медлительный и к тому же выдвинул дополнительные условия, которые Чехословакия не пожелала принять. Европа снова оказалась на краю страшной пропасти войны…

Чемберлен опустил голову, словно склонялся перед прахом близкого человека, и замолк. Гнетущая тишина в палате нарушалась лишь сдержанным покашливанием. Фокс толкнул Антона локтем в бок и показал глазами на галерею пэров, где на самом краю первой скамьи сидел Галифакс. Он читал только что врученную ему курьером депешу, и на его костлявом лице с выпирающими скулами и большим носом вдруг появились глубокие морщины — лорд многозначительно улыбался. Галифакс сложил депешу и, сунув в толстый конверт, передал стоявшему рядом курьеру. Через минуту тот уже был внизу и, бесшумно проскользнув к столу, вручил конверт сидевшему крайним на министерской скамье Самуэлю Хору. Тот потянулся за спиной соседей и постучал конвертом по плечу человека со сверкающей лысиной — Джона Саймона. Саймон достал из конверта депешу и дернул за полу пиджака Чемберлена. Продолжая свой трагический монолог, тот рассказывал о том, как обратился к Гитлеру с последней просьбой — решить судетскую проблему путем дальнейших переговоров, гарантируя выполнение Чехословакией немецких требований. Муссолини была направлена просьба принять участие в этих переговорах, и он тут же дал итальянскому послу в Берлине указание попросить Гитлера отложить мобилизацию на двадцать четыре часа (гром аплодисментов с правой стороны).

Саймон сильнее потянул за полу премьер-министра. Чемберлен оглянулся, взял депешу, которую подал ему министр финансов, и начал читать. Хотя, как казалось сверху, листок депеши был исписан не больше чем на треть, премьер изучал его содержание несколько минут. И сотни пар глаз впились в склоненную голову с поредевшими седыми волосами, рассеченными надвое белой линеечкой пробора. Что могла содержать эта депеша? Объявление войны? Весть о нападении на Чехословакию? Или страшное донесение военного командования о том, что армада немецких бомбардировщиков пересекла канал, направляясь к Лондону?

Чемберлен снял пенсне и снова подставил свое бледно-желтое, теперь преобразившееся лицо свету, лившемуся сверху. Страдальческие морщины у рта исчезли, печальные совиные глаза засветились радостью, и даже седые волосы вздыбились хохолком, точно гребешок петуха.

— Я хочу сказать еще кое-что, — проговорил он, будто продолжая прерванную речь: его голос вдруг зазвучал уверенно, молодо, даже весело. — В ответ на мое обращение герр Гитлер только что сообщил, что приглашает меня встретиться с ним завтра утром в Мюнхене (аплодисменты, начавшись на правой стороне, захватили и другие скамьи). Он пригласил также синьора Муссолини и мосье Даладье. Синьор Муссолини принял приглашение, и нет сомнения, что мосье Даладье сделает то же самое. Нет нужды говорить, каким будет мой ответ…

Толстый мужчина, сидевший в третьем ряду за спинами министров, вскочил и заорал:

— Благодарение богу за нашего премьер-министра! Благодарение богу!

За ним стали вскакивать и выкрикивать хвалу Чемберлену его соседи, и вскоре почти вся палата, топчась на месте, орала, аплодировала, размахивала тоненькими брошюрками — повесткой дня. Ликование перекинулось на галереи, где всегда сдержанные пэры сейчас стучали ногами в деревянный настил, словно пьяные извозчики, а сиятельные дамы визжали от восторга. Даже иностранные послы и посланники, делавшие обычно вид, что все, что говорится и совершается здесь, их не касается, теперь в упоении выкрикивали что-то. Зажав руки между коленями и опустив голову, молча сидел среди них Андрей Петрович. Не были захвачены массовой истерией корреспонденты, торопливо записывавшие «исторический момент», да несколько депутатов демонстрировали недовольство премьер-министром. В одном из сидевших со сложенными на груди руками Антон узнал Макхэя, в другом — Барнетта, в третьем — Мэйсона. Соседи набросились на Мэйсона, пытаясь силою поставить его на ноги, но тот плюхался на скамью, как только подхватывавшие руки отпускали его.

Ликующий Чемберлен — час чужой трагедии был для него часом триумфа, о котором мечтали, но которого не достигли ни отец Джозеф, ни брат Остин, — поднял руку, призывая к вниманию. Когда палата и галереи успокоились, он торжествующе, хотя и по-прежнему визгливо, закончил:

— Я вижу, здесь почти все почувствовали радостное удовлетворение, что кризис отсрочен и снова появилась возможность путем обсуждения и доброй воли найти очень близкое решение проблемы. Больше я ничего не могу сказать. Я надеюсь, что палата общин теперь позволит мне сделать эту последнюю попытку…

Лидер лейбористов, маленький, сутулый, сильно полысевший Эттли, сидевший по другую сторону стола, поднялся со скамьи и коротко объявил, что каждый член палаты будет приветствовать заявление мистера Чемберлена о том, что в этот последний час появилась новая возможность предотвратить войну.

— Я уверен, — сказал Эттли, оглядываясь на скамьи лейбористов, — что каждый член палаты согласится предоставить премьеру все возможности сделать этот новый шаг.

Лидер либералов Синклер, сменивший Эттли у ящика, предложил прервать прения, а пацифист Лэнсбери со слезами на глазах пожелал Чемберлену счастливого пути и успеха. Только Макхэй, получив слово последним, сердито прокричал со своего места, что протестует против новой позорной попытки ублажить ненасытный аппетит Гитлера за счет Чехословакии.

— Новая сделка с Гитлером, — выкрикнул он, — не прибавит Англии ни славы, ни чести!

С правой стороны понеслись громкие крики: «Позор вам! Позор!»

Вновь хлынула волна восторженных восклицаний и аплодисментов, когда к столу подошел низкорослый, плотный, широкогрудый и плечистый человек. Его красное круглое лицо с коротким носом лоснилось от удовольствия. Склонив большую лысую голову, он пожал Чемберлену руку.

— Уинстон Черчилль. — Фокс показал глазами на толстяка.

— Но он же, как я слышал, противник сговора с Гитлером.

— В английской политике всякое возможно…

Палата прервала заседание, чтобы дать время премьеру подготовиться к завтрашней встрече в Мюнхене. Антон взял Фокса под руку.

— Что вы думаете об этом?

Англичанин привычно поправил очки и молча вздохнул.

— Трудный вопрос? — Антон стиснул его руку выше локтя.

— Я знал, что они ловкие режиссеры, — тонкие губы Фокса искривились в саркастической улыбке, — но что они и такие искусные артисты, я узнал лишь сейчас.

— Вы думаете, что все это только шоу, спектакль, показуха? — спросил Антон, вспомнив замечание Норвуда о склонности Чемберлена «играть в жизни».

— Шоу! — воскликнул Фокс. — Инсценированное заранее и великолепно разыгранное шоу. Сам Лоуренс Оливье не мог бы лучше поставить и разыграть такое шоу. И так покорить и увлечь за собой этих прожженных дельцов, хитрых крючкотворов-юристов, ловких политиканов. — Фокс горько рассмеялся. — Кто бы подумал, что человек с лицом мумии и визгливым голосом, которого даже в провинциальный театр не взяли бы на амплуа простого статиста, окажется таким непревзойденным артистом в жизни! Кто бы подумал!.. — Перестав смеяться, англичанин нахмурился, и его сухое лицо стало отчужденным и злым. — Они расписывали опасность войны и ее неизбежные последствия с такой красочной изобретательностью, что у всех поджилки затряслись, — проговорил он после короткого молчания. — И теперь, напугав простаков и обывателей, предстают перед ними в ореоле миротворцев и спасителей человечества от страшных бед. А в действительности они не миротворцы, а обманщики, подлые обманщики.

Спустившись с балкона, Антон столкнулся с Андреем Петровичем.

— Хорошо, что вы оказались здесь, — сказал советник. — Пойдете со мной, предстоит важный разговор. — Они, — советник кивнул в сторону палаты, — замыслили какой-то новый трюк. Я хочу потребовать у Галифакса объяснений. Время не ждет, поэтому возвращаться в полпредство и брать помощника некогда. Вам придется записать беседу.

Антон последовал за Андреем Петровичем, стараясь не потерять его из виду в шумной толпе, валившей из гулких коридоров парламента на улицу.

По каменным ступеням они спустились на тротуар и повернули влево, где почти под окнами палаты стояли машины «очень важных персон» и «выдающихся чужеземцев». Лишь изредка раскланиваясь со знакомыми, Андрей Петрович молча шел впереди Антона. По согбенной широкой спине и опущенным плечам Антон догадывался, что советник удручен. В машине Андрей Петрович спросил Антона, как это он ухитрился попасть в палату в такой трудный день и, услышав его объяснение, одобрил:

— Молодец! Нужно пользоваться любой возможностью, помогающей узнать и понять их политику.

— А некоторым это не нравится, — заметил Антон, вспомнив вчерашний разнос, устроенный ему Курнацким.

— Положение «некоторых» позволяет им общаться с «верхами» и получать сведения из первоисточника, — отозвался советник, поняв намек. — Но первоисточники далеко не всегда дают точные сведения.

Машина свернула теперь уже на знакомую Антону Даунинг-стрит и, проехав мимо дома премьер-министра, нырнула под арку в тесный двор, окруженный тяжелыми, серыми, почти черными зданиями, остановилась перед высокой массивной дверью. Привратник в ливрее с золочеными позументами поспешил к машине, открыл ее дверцу, а затем, обогнав советника и Антона, распахнул дверь, ведущую на отлогую мраморную лестницу. Они поднялись на второй этаж, где их встретил пахнущий бриллиантином, одеколоном и пудрой изысканно-вежливый чиновник и проводил в приемную министра.

— Будьте добры, подождите здесь, — сказал он Андрею Петровичу, предлагая сесть в кресло перед низеньким столиком. — Лорд Галифакс занят, но он скоро освободится. Хотите чаю? Кофе?

Было пять часов, и советник, насколько знал Антон, привык по английскому обычаю пить в это время чай, но сейчас он коротко и сухо сказал: «Нет, благодарю». И так же решительно отодвинул коробку сигарет. Андрей Петрович был недоволен и не хотел скрывать этого.

Ждать им пришлось недолго. Дверь министерского кабинета распахнулась, выпустив в приемную высокого плечистого мужчину с полным, но необычно бледным, испуганным лицом. Увидев Андрея Петровича, он направился к нему, протягивая руку.

— Они хотят решать судьбу моей страны без нашего участия, — сказал он, и губы его горько искривились, глаза наполнились слезами. Он говорил по-русски хорошо, хотя и с акцентом. — Без нашего участия они намерены договориться о наших землях, о наших городах и поселках.

— Вы протестовали? — спросил Андрей Петрович.

— Нет, не протестовал, — обидчиво ответил мужчина. — Я только спросил, неужели конференция, которая будет решать судьбу Чехословакии, состоится без участия ее представителей? И мне ответили: «Да, без участия ее представителей. Ведь это конференция великих держав, а вы же не можете причислить себя к великим державам, не так ли?» Конечно, мы не великая держава, но ведь судьба-то решается наша. Наша судьба решается, господин Краевский.

— Успокойтесь, господин Масарик, — сказал Андрей Петрович. — Успокойтесь. Никто не имеет права решать вашу судьбу без вас. Никто не имеет права и не посмеет, если вы сами намерены твердо держать свою судьбу в своих руках, если…

Ему не дали договорить. Чиновник остановился перед Андреем Петровичем и показал обеими руками на дверь кабинета.

— Лорд Галифакс ждет вас.

Советник двинулся к двери, но Масарик остановил его.

— Господин Краевский! — воскликнул он патетически. — Господин Краевский! Советский Союз не только великая держава, но и наш союзник, и я надеюсь, господин Краевский, что за столом переговоров ваши представители будут отстаивать и наши интересы. Ведь мы связаны договором, господин Краевский!

— Конечно, конечно, — заверил его Андрей Петрович, дав сигнал Антону следовать за ним.

Галифакс поднялся из-за стола и пошел навстречу Андрею Петровичу, пытаясь изобразить на своем худом, морщинистом лице улыбку. Заметив, однако, мрачную решимость на лице советника, он спрятал улыбку, заменив ее скорбным выражением, будто смиренно шел на жертву, которой требуют от него дела и люди.

— Чем могу служить?

— Я приехал получить объяснения, — сказал Андрей Петрович бесстрастно, хотя сердитый блеск в его глубоко сидящих глазах стал еще холоднее.

На лице Галифакса появилось недоумение:

— Какие объяснения, мистер Краевский?

— Два дня назад мы вместе с вами договорились опубликовать заявление, — четко и громко, словно диктуя, проговорил советник, — что наши правительства придут на помощь Франции, если она во исполнение своих договорных обязательств окажет вооруженную поддержку Чехословакии, атакованной Германией. — Андрей Петрович остановился и посмотрел на Антона, дав понять, что записывать надо дословно. — Любые совместные действия предполагают, что соответствующие правительства консультируются между собой до принятия важных решений. И все же британское правительство не сочло нужным или возможным информировать нас о своем последнем и важном решении, о котором я узнал только что в палате общин.

— В такое сложное время некоторые решения приходится принимать быстро, — тихо возразил Галифакс, собирая морщины на высоком лбу. — Мы не консультировались даже с французским правительством.

— В перечислении стран, которые приглашены принять участие в решении важнейшей европейской проблемы, я не услышал названия моей страны, — с той же медлительной и жесткой четкостью продолжал советник. — Может быть, я ослышался?

— Но, мистер Краевский! — Старик молитвенно сложил перед собой длинные худые кисти рук. — Но, мистер Краевский, не мы же рассылаем приглашения на конференцию в Мюнхене. Если вы внимательно слушали речь премьер-министра, вы должны знать, что эти приглашения послал рейхсканцлер Германии.

— Но эта приглашения он послал по предложению вашего премьер-министра. В письмах Гитлеру и Муссолини ваш премьер-министр не упоминал ни Советский Союз, ни Чехословакию.

Морщины на худом лице Галифакса собрались, изображая подобие сожалеющей улыбки.

— Вы не точны, мистер Краевский, — осторожно, но многозначительно произнес Галифакс. — В письме германскому рейхсканцлеру Чехословакия упоминалась, но герр Гитлер не захотел и слушать об участии в конференции чехословацкого представителя. Он пожелал, чтобы чехословацко-германский спор решали только великие державы.

— Из этого следует, что моя страна должна принять участие в этой конференции, — сказал Андрей Петрович. — Ни по размеру территории, ни по численности населения, ни, наконец, по военной мощи ее нельзя отнести к малым странам.

— Разумеется, разумеется, — поспешил подтвердить Галифакс.

— Тогда почему же она отстранена от участия в конференции великих держав?

Старик опять молитвенно сложил руки и поднял глаза к потолку, будто молился, прежде чем ответить на трудный вопрос. Взглянув на него, Антон вспомнил случай, о котором рассказывалось в недавно вышедшей биографии Галифакса. В бытность вице-королем Индии он отправился в деревушку, где жил Махатма Ганди, чтобы уговорить того отменить объявленную индийцами кампанию гражданского неповиновения английским властям. Когда Ганди, не поддавшись уговорам вице-короля, опустился на колени, чтобы помолиться, Галифакс стал с ним рядом и так же, как сейчас, молитвенно поднял сложенные руки. Он стоял на коленях, смотрел в потолок и шептал что-то так долго, как долго молился Ганди, а поднявшись, объявил, что бог вдохновил его на жесткие меры, и тут же приказал арестовать и бросить в тюрьму Ганди и всех его помощников.

— Тогда почему же моя страна отстраняется от участия в конференции великих держав? — повторил Андрей Петрович более требовательно.

— Потому что она не может принять в ней участие из-за недостатка времени, — ответил Галифакс и, взглянув на советника коротко и быстро, добавил: — Ведь Москва далеко от Мюнхена.

— Нетрудно выбрать город поближе к Москве: например, Берлин. Но дело не в городе. Советский народный комиссар иностранных дел находится в Женеве, а от Женевы до Мюнхена ближе, чем от Лондона.

— Ваш министр выехал или выезжает, как мне сообщили, из Женевы в Париж, — уточнил Галифакс, рисуясь своей осведомленностью.

— Думаю, чтобы добраться из Парижа до Мюнхена, ему потребуется не больше времени, чем господину Даладье, приглашенному на конференцию.

— Конечно, — согласился Галифакс. — Но когда я говорил о недостатке времени, я имел в виду время, которое потребуется, чтобы добиться согласия герра Гитлера на участие России. Он, наверно, будет против. Вы же не думаете, что он охотно согласится на ваше участие?

— А вы не думаете, что конференция великих держав, созванная там, где захотелось Гитлеру, и в таком составе, который он одобрил, примет только угодные ему решения? — спросил Андрей Петрович и, не получив ответа, хмуро заключил: — Правительства Англии и Франции, согласившись принять участие в этой конференции на условиях Гитлера, заранее капитулировали перед ним.

Вокруг большого рта Галифакса жестко залегли, будто окаменели, морщины.

— Я не могу запретить или помешать вам, мистер Краевский, иметь свое мнение, — сухо проговорил он, — но могу заверить вас, что оно ошибочно. Мы ищем согласия с другими заинтересованными державами, но ни о какой капитуляции не может быть речи.

— Вы уже капитулировали, — жестко повторил Андрей Петрович, подчеркнув слово «уже». — Отстраняя от участия в конференции Чехословакию и мою страну, английское правительство нарушило договоренность о совместных действиях в защиту мира.

Молитвенно сложенные руки снова загородили глаза Галифакса, Антон видел лишь углы скорбно сжатого рта.

— Английское правительство вдохновлялось и вдохновляется во всех своих действиях лишь заботой о мире, — прочувствованно произнес Галифакс. — Мы молимся о мире и делаем все, что в наших силах, чтобы сохранить его, мистер Краевский. Мы не хотим войны.

— Избежать войны можно, либо защищая мир совместными усилиями, либо капитулируя перед агрессором, — сказал Андрей Петрович.

— Благодарю вас, мистер Краевский, за глубокомысленные замечания, — сказал с тихой издевкой Галифакс, поднимаясь. — Они очень интересны и поучительны, и я думаю, что этот молодой человек, — кивнул он на Антона, — запишет их достаточно точно, чтобы будущие поколения могли воспользоваться вашей мудростью.

Андрей Петрович поднялся с кресла и, коротко кивнув, сухо поблагодарил Галифакса за то, что тот разъяснил ему позицию Англии.

— Я должен предупредить вас, что мое правительство слагает с себя всякую ответственность за решения, которые будут приняты четырьмя державами, — резко проговорил он. — Оно не будет считаться с ними и не признает их законность.

— Это как вам будет угодно, — произнес Галифакс, кланяясь.

— И мы обратимся к другим правительствам и мировой общественности с призывом осудить эти решения.

— Как вам угодно… Как вам угодно…

Галифакс продолжал кланяться, хотя голос его стал жестче. Советник круто повернулся и пошел к двери. Антон поспешил за ним.

В приемной они встретили молодого человека в очках — постоянного спутника Чемберлена по поездкам в Германию — Стрэнга. Он остановил Андрея Петровича и заговорил с ним, понизив голос. Вероятно, он не хотел, чтобы его слышали, другие, и Антон, поняв это, вышел в коридор. Там он лицом к лицу столкнулся с Хэмпсоном.

— Энтони! — воскликнул тот удивленно. — Что вы тут делаете?

Антон ответил, что сопровождает советника и что они только что побывали у лорда Галифакса.

— Зачем?

— Чтобы узнать, почему нас не пригласили на конференцию в Мюнхене.

— И что же вы узнали?

— Гитлер не захотел, чтобы чехи и мы были приглашены.

— Гитлер не захотел… — повторил Хэмпсон и засмеялся. Потом, оглянувшись по сторонам, тихо добавил: — Гитлера даже не спрашивали. Гораций Вильсон показал премьер-министру старую, хранимую им с молодых лет карикатуру из «Панча», на которой был изображен Дизраэли, сидящий за столом с русскими на Берлинском конгрессе. Русские захватили всю еду, сдвинув ее на свой угол стола и оставив английского премьер-министра ни с чем. «Тот, кто садится обедать с дьяволом, — значилось под рисунком, — должен запастись длинной ложкой». Показав Чемберлену, страстному поклоннику Дизраэли, карикатуру, Вильсон сказал: «А зачем нам самим сажать дьявола за стол?» И премьер-министр только переспросил его с понимающей ухмылкой: «Действительно, зачем?» И хотя в правительстве были сторонники России, они покорились желанию премьер-министра.

В машине Антон рассказал Андрею Петровичу о своем разговоре с Хэмпсоном. Советник усмехнулся.

— Они более хитры и изобретательны, чем мы представляем себе.

— По-моему, это не изобретательность, а обман, жульничество, — выпалил Антон.

— Обман, всеми принимаемый за правду, и жульничество, принимаемое за честность, считаются здесь воплощением высшего искусства дипломатии, — произнес Андрей Петрович. — Именно это многим помогает делать политические карьеры, наживать богатства, получать высокие чины, звания, титулы, ордена…

Антон, слушая советника, невольно вспомнил ироническое замечание Фокса о «великолепно разыгранном шоу» в парламенте, которое не мог бы лучше поставить и разыграть сам Лоуренс Оливье.

По пути в полпредство советник предложил Антону составить отчет о разговоре с министром иностранных дел и подробно изложить все, что произошло в парламенте.

Глава шестнадцатая

Андрей Петрович, прочитав записи Антона, внес несколько изменений и дополнений и, вызвав шифровальщика, распорядился немедленно зашифровать и отправить в Москву. Подавая Антону на прощание руку, полюбопытствовал:

— Чем собираетесь заняться вечером?

— Пока не знаю, Андрей Петрович. Скорее всего пойду в отель, послушаю радио…

Советник нахмурился.

— Не самое лучшее проводить вечера в отеле, — начал он, но, взглянув на дверь, остановился; дверь приоткрылась, на пороге показался Краюхин.

— Посетители пришли, Андрей Петрович, а в полпредстве никого. Говорят, что им нужен сам амбассадор.

— Сам амбассадор, — сказал советник, иронически выделив слово «амбассадор», — еще в Женеве, и, если им нужен непременно он, пусть приходят через несколько дней.

— Я объяснил им, Андрей Петрович, а они говорят: тогда самого главного из тех, кто есть. И не хотят уходить.

— Ну что ж, пойдемте посмотрим, — проворчал советник после короткого раздумья, обращаясь скорее к Антону, чем к привратнику.

Большой холл уже погрузился во мрак, и слабая лампа над лестницей, ведущей на антресоли, бросала бледно-желтый полукруг на огромный ковер, устилавший паркет. Вглядываясь в темные углы холла, Антон невольно припоминал случаи из истории, когда под разными предлогами террористы появлялись в посольстве и убивали ничего не подозревавшего посла или советника, чтобы продемонстрировать свою ненависть к стране, которую те представляли, или спровоцировать военный конфликт. Бешеных антисоветчиков в Англии было немало, «клуб Риббентропа», о котором говорил Норвуд, достаточно богат, чтобы нанять убийц, а советник Троттер достаточно беспощаден и хитер, чтобы умело выбрать жертву, — осложнение отношений между Лондоном и Москвой было бы сейчас даром божьим для Берлина. Антону хотелось задержать Андрея Петровича, но советник решительно освободил свой локоть. Двое мужчин — они сняли кепки, но не разделись, — сидели на стульях по обе стороны большого зеркала.

— Чем могу служить? — спросил Андрей Петрович, останавливаясь перед ними.

Мужчины поднялись и переглянулись, словно спрашивали друг друга: тот ли это, кто им нужен, или нет? Стоящий ближе к советнику торопливо поклонился.

— Добрый вечер!

— Добрый вечер, — живо отозвался Андрей Петрович. — Чем могу быть полезен?

— Мы хотели бы видеть самого главного.

— Временно самый главный — я, советник полпредства.

Мужчина с суровыми чертами лица сделал шаг вперед и, бросив кепку на мраморный подзеркальник, сунул руку в карман макинтоша, вынул конверт и подал советнику. Надев очки и вскрыв конверт, тот быстро пробежал глазами письмо, озадаченно нахмурил брови.

— Почитайте-ка… — Он протянул исписанный лист Антону.

В верхнем левом углу письма крупными буквами было выведено: «Излингтон». Антон вспомнил, что это слово было написано на красном знамени демонстрантов у вокзала Кингкросс. Он поспешно прочитал письмо. Организация Коммунистической партии Великобритании района Излингтон, Большой Лондон обращалась к «послу Советского Союза» — она тоже не признавала «полпреда» — с просьбой приехать самому или прислать своего представителя выступить с речью на митинге, который устраивается в клубе Общества слепых на такой-то улице. Организация сожалела, что обращается с просьбой без предварительной договоренности, но митинг созывался срочно по требованию рабочих Излингтона, возмущенных тем, что Советская Россия устранена от участия в конференции, решающей судьбу Чехословакии и мира в Европе. Организация выражала надежду, что «посол» поймет важность дела и, если не сможет приехать сам, поручит «кому-нибудь из советских друзей и товарищей» прибыть к семи часам по указанному адресу.

Сдержанно-суровый в течение всего дня Андрей Петрович растроганно заулыбался.

— Спасибо, мои дорогие друзья, за приглашение. Наш товарищ будет на митинге.

Рабочие надели было кепки, но тут же сняли, когда советник протянул им руку. Пожав ее и проговорив «Спасибо! Спасибо!», они покинули полпредство. Проводив их, Андрей Петрович озадаченно остановился посреди вестибюля.

— А кого же послать к ним? — спросил он, взглянув на Краюхина. Привратник только пожал плечами: не моего, мол, ума дело. — Не знал, что там, в Излингтоне, замышляют, поэтому разослал всех с разными поручениями, — продолжал Андрей Петрович, не отрывая глаз от Краюхина и заставив того сочувственно вздохнуть. — Поехал бы сам, да обещал Криппсу быть у него, а он человек не только знающий и нужный, но и обидчивый…

Антону показалось, что Андрей Петрович, хотя и обращался к привратнику, на самом деле адресовался к нему, и потому робко спросил:

— Может быть, вы хотите, чтобы поехал я? — И тут же добавил: — Но я же ни разу не выступал перед иностранцами.

— Ну, как же ни разу, — возразил Андрей Петрович, будто ждавший от Антона именно этих слов. — Елена Алексеевна рассказывала мне, что вы занимались политическим просвещением немецких рабочих.

— Так то было в Москве! — воскликнул Антон. — В Москве! С немецкими рабочими, которые сами приехали к нам!

— Английские рабочие не очень сильно отличаются от немецких.

— И тогда я был просто один из беседчиков, а тут — представитель полпредства, значит, и Советского Союза.

— Они поймут вас, как понимали немецкие рабочие.

— Да и по-английски я говорю недостаточно бегло и гладко.

— Это они вам простят.

Все доводы были исчерпаны, и Антон смиренно спросил Андрея Петровича, о чем ему все-таки следует говорить.

— Говорите о самом главном: что мы, Советский Союз, хотим мира и нуждаемся в нем… Что мы заняты огромным строительством и переустройством жизни, а это невозможно в условиях войны… Что мы полны решимости объединить наши силы со всеми, кто готов защищать мир, оказывая сопротивление агрессору… — Андрей Петрович остановился, будто припоминая, что следовало бы сказать еще, и, подняв указательный палец, добавил: — Не забудьте: мы стояли и будем стоять вместе с Францией и Англией на стороне жертв агрессии и готовы оказать Чехословакии всякую и всю возможную помощь в случае нападения на нее нацистской Германии. — Он снова остановился, раздумывая, и, помолчав немного, тихо заключил: — Ну, это основное. А там — смотря по обстановке. Сориентируетесь.

— А на вопросы отвечать придется? — обеспокоенно спросил Антон, вспомнив, что Сомов, вернувшись с какого-то собрания, жаловался на «каверзные вопросы»: «Когда отвечаешь на них, будто по арбузным коркам ходишь».

— Наверно, придется, — ответил советник. — Всегда находятся люди, которые непременно жаждут знать больше других.

— И вопросы могут быть каверзными?

— Чаще всего они именно такими и бывают, — спокойно подтвердил Андрей Петрович.

Стараясь не показать охватившего его беспокойства и даже растерянности, Антон вздохнул.

— Ничего, ничего, — успокоил его Андрей Петрович. Он протянул Антону руку, крепко стиснул. — Не волнуйтесь. Все будет хорошо.

Антон пошел к вешалке, чтобы взять плащ и шляпу, но советник остановил его.

— И вот еще что, Карзанов, — сказал он строже, словно хотел предостеречь. — Не критикуйте английское правительство, что бы о нем там ни говорили, и не аплодируйте, когда другие будут критиковать. И вообще поведения Англии не касайтесь… чтобы не обвинили вас, а следовательно, и нас всех, во вмешательстве во внутренние дела.

Озабоченный, вернулся Антон в отель, перекусил в ресторане и, выйдя на улицу, сел в такси, назвав адрес. Чем дольше они ехали, тем все реже и реже попадались ярко освещенные, с оживленным движением улицы, включив полный свет, машина петляла по узким и кривым переулкам с черными домами.

Их заставил остановиться слепяще яркий свет, как прожектор, неожиданно резанувший по глазам. Он так же неожиданно погас, лишь два огонька слабо тлели. Антон понял, что впереди остановился автомобиль. Из распахнутой двери невысокого дома на улицу падал длинный желтый квадрат света, освещавший большую машину и людей, которые суетились возле нее. Из машины вышла женщина в шляпе с широкими полями и медленно двинулась к распахнутой двери. Встретившие ее мужчины почтительно сняли головные уборы.

— Как будто здесь. — Шофер остановил такси, повернулся к Антону.

Опустив окно дверцы, Антон выглянул. Темное, напоминающее сарай здание с широкой дверью и двумя окнами по бокам выходило на улицу своей узкой стороной. Окна были освещены, а за дверью раздавались голоса.

— Да, как будто здесь, — неуверенно согласился Антон, озадаченный не столько жалким видом клуба, сколько большой и дорогой машиной, доставившей сюда, по всей видимости, богатую даму.

Антон, выйдя из такси, оглянулся: и справа и слева тянулась темная и пустынная улица. Лишь вдали над черными силуэтами крыш со сплошными рядами маленьких труб ярко светились ряды окон верхних этажей работающей фабрики, как бы подсвечивая низкие и тяжелые облака, нависшие над Лондоном. Антон поежился от холодного, пронизывающего ветра, поправил шляпу и двинулся к двери.

Клуб помещался действительно в сарае — просторном и длинном, без потолка: были видны потемневшие от времени стропила. На дощатом полу стояли ряды дешевых легких стульев, вдоль бревенчатых стен — деревянные скамьи. В дальнем конце сарая возвышался помост, своего рода сцена, посреди нее разместились стол и десяток стульев. Над столом свисало большое полотнище, на котором крупными, будто кричащими на весь зал буквами было написано: «И Россия!»

Несколько дней назад после обнародования сообщения о том, что в случае нападения Германии на Чехословакию Франция придет ей на помощь, а Англия и Советский Союз будут на стороне Франции, одна популярная лондонская газета вышла с передовой, озаглавленной «И Россия!», в которой одобряла и прославляла мудрость английского правительства, решившего привлечь к борьбе за сохранение мира в Европе Советскую Россию. За последнее время обстановка резко изменилась, правительство отстранило Москву от участия в мюнхенской встрече, и появление этого лозунга удивило Антона.

В зале уже собралось около сотни человек, явно рабочих. Одни сидели, другие стояли группками вдоль стен, оживленно, хотя и негромко разговаривая, сцена была пуста. Несколько человек окружили сидящую в единственном кресле перед сценой даму в широкополой шляпе.

Антон обошел ряды стульев с правой стороны и приблизился к сцене. Никто не остановил его, не спросил, кто он и зачем пожаловал, и он решил просто дождаться, когда на сцене появится кто-нибудь, кому следует представиться. Ждать ему, однако, не пришлось: перед ним появилась Пегги. Она в удивлении всплеснула руками, и ее синие глаза радостно вспыхнули.

— Вы что здесь делаете?

— Жду, — ответил Антон. — Меня пригласили.

— Вас прислали из русского посольства?

— Да, — сдержанно подтвердил он. — Вы разочарованы?

— Нет, что вы! — воскликнула она. — Я рада. Мне так хотелось встретиться с вами и поговорить. А вы не рады, что приехали? У вас такие унылые глаза.

— Я рад, — сказал Антон, стараясь придать своему голосу бодрость: в присутствии Пегги он почувствовал себя смелее и уверенней.

— Пойдемте, я познакомлю вас с мистером Дженкинсом. — Пегги решительно взяла его под руку.

— А кто он, этот мистер Дженкинс? — спросил Антон, взглянув на Пегги сбоку. У нее был четкий, красивый профиль, детски округлый подбородок, длинные черные ресницы.

— Мистер Дженкинс? — переспросила она. — Наш районный партийный организатор.

Дженкинс оказался коренастым крепышом с большими, сильными руками и высоким лбом, нависающим, как глыба, над глубоко сидящими, веселыми глазами. Он с силой стиснул ладонь Антона. Заговорил Дженкинс дружелюбно, громко и быстро, глотая окончания слов, и Антон в растерянности смотрел на него, почти ничего не понимая. Видимо, Дженкинс догадался об этом, прервал словесный поток и рассмеялся.

— Извините, забыл, что вы не лондонец и нашего «кокни» не понимаете, — раздельно и четко проговорил он.

— Пожалуйста, продолжайте, я постараюсь понять, — попросил Антон, но Дженкинс в дальнейшем избегал острых словечек и выражений, которые так нравятся истинным лондонцам. Он сердечно поблагодарил Антона за то, что тот пожертвовал вечером и приехал к ним, и выразил надежду, что гость не разочаруется в пришедших сюда людях: хотя во многом они не разделяют его, Дженкинса, взглядов, но полностью согласны, что без Советской России не может быть крепкого мира в Европе. Поэтому они и собрались здесь, невзирая на дождь и ветер. Он предложил Антону познакомиться с другими почетными гостями.

Сначала Антона подвели к даме в широкополой шляпе.

— Герцогиня Аттольская, — шепнул Антону Дженкинс. Антон поклонился. Герцогиня, не поднимаясь с кресла, медленно протянула руку в перчатке, согнув кисть. Поняв, что руку подают не для пожатия, Антон осторожно взял ее пальцами и приложился губами между перчаткой и браслетом. Герцогиня благосклонно улыбнулась, отчего морщины на ее длинном, костлявом лице стали глубже.

— Такой молодой и уже представляет за границей свою страну, — сказала она, сочетая упрек с восхищением.

— Наша страна сама молодая, — отозвался Антон, польщенный замечанием. — В прошлом году она отпраздновала свое двадцатилетие.

— Настоятель собора святого Панкратия, — шепнул Антону Дженкинс, останавливаясь перед благообразным старичком с напомаженными и тщательно расчесанными длинными волосами. Старичок протянул Антону руку, ответил на его пожатие и улыбнулся приветливо и ободряюще.

— Вы давно в Англии? — спросил он.

— Не очень, — ответил Антон уклончиво.

Дженкинс подвел его к худощавому человеку, одетому с необычной праздничностью: хороший костюм, крахмальный стоячий воротничок, крахмальные манжеты, непослушно вылезавшие из-под рукавов. Однако лицо его, словно опаленное жарким огнем, было истощенным и темным. Наблюдение Антона оказалось точным: новый знакомый, он назвался Биллом Хиггсом, был цеховым старостой — профсоюзным руководителем мартеновского цеха соседнего завода.

Антона познакомили еще с несколькими почетными гостями и усадили на крайний стул. Попросив его немного подождать, Дженкинс направился к входной двери. Антон обрадовался, увидев входящих в клуб Фила Беста с женой Мартой, а за ними высокую сутулую фигуру Хартера.

Хартер подошел к герцогине, нагнулся и поцеловал ее руку, сказав, что особенно рад видеть ее светлость сегодня вечером. Она, улыбнувшись, ответила, что всегда рада видеть мистера Хартера и с удовольствием вспоминает последнюю встречу с ним в Глазго, где они почти целый вечер просидели на такой же вот сцене в рабочем клубе. Затем Хартер пожал руку настоятелю собора святого Панкратия, потом Хиггсу, который встретил его как старого друга, за Хиггсом — другим почетным гостям и, наконец, Антону. Усадив его рядом с Антоном, Дженкинс снова поспешил к дверям, навстречу входившему в зал Макхэю. Расстегнув пальто и сняв шляпу, тот шел по среднему проходу, раскланиваясь со знакомыми. Дженкинс подвел его к герцогине, потом провел вдоль ряда стульев, поставленных перед сценой полукругом, на которых сидели почетные гости, и с шутливой церемонностью представив старых друзей друг другу: «Мистер Макхэй». «Мистер Хартер», — со вздохом облегчения объявил:

— Ну, теперь можем начать! Прошу на сцену…

Все встали и, следуя за герцогиней и Макхэем, поднялись на сцену. В самом центре стола села герцогиня, справа от нее — Макхэй, а слева — настоятель собора святого Панкратия, рядом с Макхэем — Антон, с настоятелем — Хартер. Другим соседом Антона оказался Хиггс, и, внимательно взглянув на него, Антон понял, что цеховой староста смущен не меньше его: вероятно, ему тоже впервые пришлось сидеть рядом с герцогиней и членом парламента да к тому же еще и с советским дипломатом. Антон ободряюще улыбнулся: не робей, мол, мартеновец! И получил в ответ благодарную улыбку.

Дженкинс, открывая митинг протеста против отстранения Советской России от предстоящей встречи в Мюнхене, представил, по английскому обычаю, собравшимся — зал был полон — тех, кто «занял платформу», то есть сцену. Антон, впервые слышавший, как представляют на митингах почетных гостей — они же и ораторы, — поразился восторженному и длинному перечню достоинств герцогини Аттольской. Помимо доброты, мудрости и щедрости, она была также воплощением справедливости, всегда стояла на стороне тех, кто защищал человечество от грозящих ему бед. Она помогала республиканскому правительству Испании, собирая деньги и медикаменты, искала работу вернувшимся оттуда раненым бойцам Интернациональной бригады. В последние годы была активным участником деятельности Англо-русского общества, заботящегося о сохранении и укреплении уз дружбы между двумя народами. Затем в таких же восторженных тонах был описан настоятель собора, потом Макхэй — талантливый вожак шотландских горняков, руководитель наиболее передовой части рабочего класса, депутат парламента, защищающий интересы народа. После Хартера — любимого лидера горняков — Дженкинс перешел к Антону, заставив его внутренне похолодеть и заволноваться. Дженкинс назвал его «молодым, но весьма способным дипломатом», которому великая страна доверила представлять ее в другой великой стране, и хотя мистер Карзанов прожил в Англии не так уж много, сумел завоевать сердца не только англичан, но и… — оратор остановился и поднял руку, призывая к особому вниманию, — но и англичанок, чего, как вы знаете, нелегко добиться. Зал, как и хотел Дженкинс, засмеялся: тут любили шутку.

Смущенный Антон бросил взгляд на передние ряды и увидел растерянное лицо Пегги. Она опустила глаза и покраснела: наверно, приняла намек Дженкинса на свой счет.

А тот уже расхваливал Хиггса, сердце которого согревает друзей и товарищей, как его мартен. За Хиггсом он представил местного учителя, широкие и глубокие знания которого могли бы посрамить даже профессоров, за ним «всем известного Джо — мастера веселого и острого слова» и некоего Смита — «воплощение несчастий и бед безработицы». Шутливым тоном Дженкинс отрекомендовал и себя. После этого он произнес короткую речь, сказав, что, хотя премьер-министр лишь сегодня объявил о предстоящей встрече с Гитлером и Муссолини, намерение встретиться и договориться с ними безусловно давно обсуждалось за закрытыми дверьми министерских кабинетов на Уайтхолле. Он, Дженкинс, не против встреч и переговоров, но в этих встречах и переговорах должны участвовать все страны, которых это касается, и прежде всего Чехословакия и Россия; без них не может быть справедливого и прочного мира в Европе.

Затем он стал вызывать на трибуну людей, которых только что расхваливал, но в обратном порядке. Сначала выступил пожилой учитель, нервно сдергивавший со своего большого носа и вытиравший платком очки в толстой роговой оправе; потом встреченный аплодисментами Джо, с плутоватыми глазами и с толстым красным лицом бармена, развеселивший собравшихся анекдотами, которые Антон не понял: они были рассказаны на «кокни»; затем «воплощение несчастий и бед безработицы» — чистенько, но бедно одетый человек с тонкой шеей и хриплым, простуженным голосом, и, наконец, Хиггс. Мартеновец так волновался, что капли пота, сбегая от виска по темной щеке, оставляли влажные бороздки, Хиггс говорил неровно — то слишком громко, то слишком тихо, но убежденно, искренне. Он осуждал правительство тори за махинации вокруг Чехословакии и требовал, чтобы оно рассказало английскому народу всю правду о переговорах с Гитлером. Он, Хиггс, не верит, что с Гитлером можно договориться о мире потому, что здесь, в Излингтоне, не удалось договориться с чернорубашечниками Мосли; недавно они напали и избили в кровь водителей грузовиков, объявивших забастовку.

Зал настороженно затих, когда слово предоставили Антону. Выйдя к трибуне и взявшись обеими руками за края крышки, он всмотрелся в ряды лиц. На одних было ожидание, на других — любопытство, на третьих — непроницаемая бесстрастность. Обычно Антон искал среди слушателей лицо или несколько лиц, к которым обращался, выступая с речью, лекцией, докладом, и по их реакции догадывался, слушают его или не слушают, понимают или нет. И сейчас, окидывая зал ищущим взглядом, Антон увидел Пегги. Девушка улыбнулась ему, и ее глаза ласково засветились.

Антон поблагодарил организаторов митинга за то, что его удостоили высокой чести, пригласив выступить перед собравшимися, которых он особенно сердечно благодарит за чувства симпатии и дружбы к его стране, к ее народу. Стараясь не торопиться и тщательно подбирая слова, он сказал то, что советовал сказать Андрей Петрович. Дважды его слова — о готовности Советского Союза помогать Чехословакии и о решимости стоять рядом с Англией и Францией в отражении агрессии — были встречены шумными аплодисментами. Удовлетворенный, успокоенный и приподнято взволнованный, Антон, передав — опять под дружные аплодисменты — теплые, сердечные чувства советских людей английскому народу, покинул трибуну.

Хартер и Макхэй, выступавшие вслед за Антоном, были встречены аплодисментами: их тут знали. Осуждая правительство за стремление удовлетворить ненасытные аппетиты фашистских диктаторов и тем самым умиротворить их, Хартер призывал противопоставить махинациям министров и дипломатов согласованные и единые действия рабочих европейских стран, и прежде всего Англии и России. Макхэй обвинил правительство в намеренном обмане: разговоры о возможном союзе с Россией оно использовало лишь для того, чтобы повысить себе цену в глазах Гитлера.

Настоятель собора святого Панкратия, воздев по-церковному руки к потолку, торжественно провозгласил, что человечество находится на вершине холма, с которого оно может начать спуск либо в сторону войны и страданий, либо в сторону мирного прогресса, и это зависит в значительной мере от того, с кем пойдет Англия: с силами насилия и разрушения, воплощаемыми ныне нацистской Германией и фашистской Италией, или с силами созидания и человеколюбия, воплощаемыми Америкой и Советской Россией.

— Но ведь русские — антихристы! — закричал с места шустрый старичок.

Настоятель вскинул руку, готовый осенить крестным знамением зал, но вместо этого нацелил указующий и грозящий перст в старичка.

— Вашими устами глаголет невежество, брат мой. То, что делается ныне в России — равенство, братство, счастье для всех, — христианство проповедовало веками, но, к сожалению, не могло добиться…

Герцогиня Аттольская — Антон вспомнил, что встречал это имя в московских газетах не раз, как сторонницы мира и дружбы с Советской Россией, — вышла на трибуну, сняв шляпу, и теперь ее лицо показалось ему благородным и строгим. Действительно, какое мужество надо иметь, чтобы вопреки титулу, происхождению, положению в обществе стать на сторону друзей новой России, которую проклинали в богатых гостиных, поносили в газетах, порочили в речах, предавали анафеме с церковных амвонов! Озабоченная будущим Англии, она прониклась верой, что спасти страну от войны и гибели может только коллективная оборона с непременным участием России, и стала доказывать это всем, кто готов был слушать, действовала вместе с теми, кто разделял ее веру.

— Я очень рада, что наш молодой друг из русского посольства, — сказала она, оглянувшись с улыбкой на Антона, — наш молодой друг подтвердил готовность его великой страны оказать любую помощь Чехословакии и решимость стоять на стороне Франции и Англии в отражении агрессии. Никто не может и не смеет умалять тот вклад, который может внести Россия с ее колоссальными человеческими и промышленными ресурсами в систему коллективной обороны, особенно в случае длительной войны. Без России мы обречены на капитуляцию или поражение, и кто отказывается ныне от нее, тот отказывается от будущего Англии…

Крики «Слушайте! Слушайте!» были заглушены громкими аплодисментами, и герцогиня, поклонившись залу, вернулась на свое место.

Дженкинс, продолжая хлопать своими огромными ладонями, взошел на трибуну и предложил принять резолюцию, которую предполагалось направить правительству. Резолюция осуждала намерение правительства договориться с Гитлером за счет Чехословакии, требовала немедленного приглашения России для участия в переговорах в Мюнхене и утверждала, что без России под угрозу ставится не только мир в Европе, но и будущее Англии. Резолюция была тут же одобрена аплодисментами, но Дженкинс поставил ее на голосование, и лес рук, вскинутых дружно и решительно, подтвердил одобрение.

Глава семнадцатая

Антон посмотрел в зал и увидел стоявших у стены обособленной группкой Фила Беста с Мартой и Пегги. Пегги улыбнулась ему, а Фил призывно помахал рукой. Антон спустился со сцены и подошел к ним.

— Добрый вечер, миссис Бест! Добрый вечер, Фил! Как самочувствие?

— Прекрасно! — ответил за себя и жену Бест. — А как ваше?

— Чудесно! — воскликнул Антон. — Просто чудесно!

Он был взволнован тем, что увидел и услышал на этом митинге, и неожиданное открытие, что в Излингтоне у его страны так много друзей, обрадовало его, заставив на время забыть неприятности последних дней. Он понимал, конечно, что резолюция, которую только что единогласно одобрили эти люди, не заставит Чемберлена отменить свой полет в Мюнхен завтра утром или срочно направить телеграфное приглашение Москве прислать своего представителя для участия в конференции великих держав. Но протест Излингтона не пропадет бесследно: завтра или послезавтра о нем узнают в других, подобных Излингтону районах Лондона, в других городах — об этом позаботится Фил Бест. Был доволен Антон и собой: он сказал, что следовало сказать, и, судя по аплодисментам, его, как предсказывал Андрей Петрович, поняли.

— Куда вы теперь? Домой? — спросил Бест.

— У меня нет дома, я живу в отеле, — ответил Антон.

— Тогда пойдемте с нами. Зайдем в бар, посидим немного.

Антон заколебался.

— Пойдемте, пойдемте, — решительно проговорила Пегги, беря Антона под руку. — Время еще раннее, что вам делать в отеле?

— Делать, конечно, там нечего, — отозвался Антон. — Но не стесню ли я…

Пегги не дала ему договорить.

— Нисколько. Наоборот, будем рады, — сказала она.

Они вышли на темную улицу. Шарканье многих ног, тихий говор свидетельствовали о том, что улица заполнена людьми, уходившими с митинга. Во тьме сыпался мелкий, холодный дождь.

Пегги свернула в переулок, потом в другой и вывела их на улицу, на углу которой светился большими окнами пивной бар, или, как его сокращенно зовут англичане, «паб» — «паблик бар».

Главное место в ярко освещенном и дымном зале, в который они вошли, занимал большой полукруглый прилавок со сверкающими медью ручками пивных насосов, кружками, стаканами, фужерами и рюмками. Всю стену за прилавком занимали, подобно иконостасу или выставочной витрине, бутылки различных размеров, цветов, фасонов, с различными сортами виски, коньяков, шнапса, водки, джина, вина и других напитков. Сам бар был разделен на несколько закуточков, похожих на купе в общем вагоне, — они также не имели четвертой стенки, обращенной к прилавку. И, направляясь вместе с Филом Бестом, Мартой и Пегги в свободный закуточек, Антон видел, что многие участники митинга уже расположились за столами и столиками, вооружившись большими кружками или стаканами с пивом.

Заняв столик, Бест и Антон отправились к прилавку, чтобы взять пива. Рыжий и веснушчатый бармен ловким взмахом руки надавил медную ручку насоса, подставив под янтарную струю стеклянные кружки, ловко двинул кружки через прилавок и, получив деньги, запустил стоявший в углу музыкальный ящик: звуки вальса наполнили бар. Возвращаясь с двумя кружками пива — для себя и Пегги, — Антон должен был остановиться: двое парней, отступив на средину зала, бросали короткие, острые стрелы в висевший на стене черный круг, из центра которого расходились, подобно лучам солнца, линии с цифрами между ними. Они играли в дартс — популярную среди англичан игру. Словом, тут не только пили и ели сандвичи, но и развлекались, хотя все делалось без шума и шика — по-английски сдержанно. Теперь Антон понял, насколько был прав Бернард Шоу, назвавший английский «паб» «клубом бедноты». В отличие от дорогих, закрытых клубов аристократов и богачей, куда женщин не впускали, простые лондонцы приходили в свои «клубы» с женами, а по праздникам и в субботние вечера даже с детьми — целыми семьями. И женский смех — хмель развязывает языки и облегчает душу — доносился то из одного, то из другого закуточка.

Пегги встретила вернувшегося с пивом Антона благодарной улыбкой.

— Спасибо, Энтони.

— Рад служить, — сказал Антон, опускаясь рядом.

Кончиками пальцев Пегги тронула руку Антона.

— А как проводят вечера москвичи? — спросила она.

— По-разному, — ответил после короткого раздумья Антон.

— Хью Хэмпсон, когда работал в Москве, рассказывал, что никто так часто не ходит в театры, как москвичи, — вспомнила Марта и, взглянув на Антона, добавила: — И еще Хью говорил, что театры у вас действительно хорошие, игра актеров великолепна, и человек забывает, что находится в зрительном зале. Правда это?

— Правда, — подтвердил Антон, — хотя многое, конечно, зависит от человека, от его способности воспринимать.

— Хотелось бы мне побывать в театре хоть разочек, — мечтательно произнесла Пегги.

— Вы не бывали в театре? — удивился Антон. — Ведь в Лондоне много театров.

— Театров-то много, — вяло согласилась Пегги, — да попасть в них трудно.

Антон вспомнил толпы у подъездов московских театров и очереди у касс.

— Трудно достать билеты? Но ведь можно приехать пораньше и постоять в очереди.

Пегги потупилась, а Бест и Марта переглянулись, заставив Антона подумать, что он попал впросак.

— Дело не в очереди, — заметил Бест, — а в билетах. Они у нас кусаются.

— И зло кусаются, — добавила со вздохом Пегги. — Чтобы попасть в хороший театр, надо пожертвовать половиной моего недельного заработка.

Антон не знал, сколько зарабатывает Пегги, хотя и догадывался, что не очень много. Вспомнив ее родителей, брата Тома, двух сестренок и полуподвальную, сырую и холодную комнату, где они жили, он понял, что театральный билет, стоящий половину недельного заработка Пегги, безусловно, недоступен ей. Ему стало жалко девушку, и у него тут же созрел план.

— Как вы считаете, театр «Феникс» хороший или плохой? — спросил он Беста.

— Театр не шикарный, но труппа хорошая, — ответил Бест. — А что? Хотите пойти?

— Да, хотел бы.

— Почему именно в «Феникс»? Есть театры и получше.

Несколько дней назад Антон, возвращаясь в полпредство, проезжал мимо «Феникса», где, судя по крупной недельной афише, шла пьеса Булгакова «Дни Турбиных». Этот спектакль Антон видел несколько раз, знал лучших исполнителей, и посмотреть, как поставили пьесу англичане, было весьма соблазнительно.

— Может быть, другие театры и лучше, — ответил он Бесту, — но мне хочется в «Феникс», там ставят русскую пьесу, и я с удовольствием посмотрел бы спектакль, который здесь называется «Белая гвардия».

— «Белая гвардия»? — удивилась Марта. — Но это же те, кто боролся против Советской России, не так ли?

— Да, это так. Но в этой пьесе показаны бессмысленность и безнадежность этой борьбы, — пояснил Антон.

Он поднял кружку пива и, показав Пегги, что чокается с ней на расстоянии, спросил ее:

— Если бы я попросил вас пойти со мной в «Феникс» на эту пьесу, вы не отказались бы?

Пегги, поднявшая было свою кружку, опустила ее на столик и растерянно посмотрела на Антона.

— Если бы попросили… — повторила она. — Значит ли это, что вы действительно просите? Или?..

— Я прошу, прошу, — поспешно сказал он. — Если вы согласитесь, я достану билеты на ближайший спектакль.

— Я была бы в восторге, — произнесла она едва слышно.

— Ну и великолепно! — воскликнул Антон и снова показал Пегги, что чокается с ней.

Глава восемнадцатая

Все утро — оно было мрачным и промозглым — Андрей Петрович пропадал где-то в городе и вернулся в полпредство еще более злым, чем уехал. Перед отъездом он обругал Краюхина, который напомнил ему, что вчера вечером звонили из Форин оффиса, чтобы сообщить время отлета премьер-министра в Мюнхен.

— Ну и что же? — сердито спросил Андрей Петрович, надевая шляпу.

— Насколько я понял, они хотели, чтобы кто-нибудь из полпредства приехал на аэродром проводить его, — с готовностью пояснил привратник. — Они назвали подъезд и номер выхода. — Он взял со стола листок блокнота и подал советнику. — Тут вот все записано.

— Все записано! — выкрикнул Андрей Петрович. — А за каким чертом?

Краюхин оторопело отступил к своему большому столу, глядя на советника с удивлением.

— Я только хотел напомнить, — виновато и озадаченно пробормотал он.

— Я ночь из-за этого не спал, утром чуть свет поднялся, черт бы их побрал! — раздраженно бросил советник.

Он вышел из вестибюля к ждавшей его у подъезда машине, хлопнув дверью, а вернувшись часа через два, прошел мимо Краюхина с такой сердитой стремительностью, что тот, глядя ему вслед, покачал головой не столько с осуждением, сколько с сочувствием: не в духе старик!

Все знали, советник расстроен, и потому входили по вызову в его кабинет с тревогой и опаской, а выйдя, торопливо и молча покидали полпредство, исчезая в дожде и тумане.

Антон видел, как уехал куда-то Ракитинский, за ним Ковтун, потом ушел Звонченков — ему машина не полагалась, — а за Звонченковым Горемыкин, который вопреки обыкновению не сострил на прощание, лишь сказал, что вернется не скоро. Оставшись в длинной и темной комнате один, Антон продолжал заниматься своим обычным делом — просмотром газет, опасаясь и в то же время страстно желая, чтобы советник вызвал и его. И когда, наконец, его позвали к советнику, он вошел в кабинет с беспокойством и удовлетворением.

Андрей Петрович был действительно хмур, усталое, постаревшее за бессонную ночь лицо побледнело и осунулось. Ответив на «Доброе утро!» Антона легким кивком, он молча указал на стул.

— Звонили друзья, — проговорил Андрей Петрович медленно и тихо, — и благодарили за ваше вчерашнее выступление в Излингтоне. Просили передать благодарность.

— Спасибо! — облегченно и обрадованно произнес Антон.

Андрей Петрович потянулся за конвертом, лежавшим в плетенной из проволоки корзиночке с надписью «Ин» — входящие, и, вынув из конверта фотографию, пододвинул по полированной крышке стола к Антону.

— Получили сегодня авиапочтой из Брюсселя, — сказал он. — В конверте ничего, кроме этой фотографии, не оказалось. Вам она что-нибудь говорит?

На фотографии были запечатлены столики под полосатым навесом на тротуаре у входа в здание с вывеской по обе стороны двери: «Метрополь» — известнейший в Брюсселе отель и ресторан в самом центре города, на пляс де Брюкер. Там Антон обедал с Жаном-Иваном Капустиным и был представлен его девушке Аде Гейс. Вглядываясь в людей, сидевших за столиками, он неожиданно для себя открыл, что лицо одного из них — квадратное, большеносое, с тяжелой нижней челюстью — знакомо: Зюндер, «фон Зюндер», как тот горделиво называл себя, знакомясь с соседями по купе в поезде Москва — Берлин.

— С этим, — Антон указал на Зюндера, — мы ехали из Москвы в одном поезде, а от Негорелого до Берлина даже в одном купе. Я запомнил его лицо и фамилию, но не думал, что это тот самый Зюндер, который вел переговоры от имени Круппа с лордом Овербэрри.

— А второй, надо полагать, и есть сиятельный лорд, работающий на компанию «Виккерс-Армстронг», — предположил Андрей Петрович.

— Надо полагать, — повторил Антон не очень уверенно.

Он не понимал, почему это важное для них доказательство связи двух компаний пришло хотя и быстро, но столь необычным путем. Боясь вызвать недовольство и без того раздраженного Андрея Петровича, Антон высказал недоумение: неужели нельзя было прислать снимок закрытой почтой с необходимыми пояснениями?

— Я думаю, у них не было иной возможности переслать нам фотографию быстро, — сказал Андрей Петрович. — Они решили, что в таком виде без подписей и пояснений она не вызовет подозрений, а мы сумеем разобраться в ней и использовать должным образом. И мы разберемся, — уверенно объявил Андрей Петрович. — Зюндера, как выражаются следователи, мы уже опознали. Осталось опознать его соседа. Вот этим вам и придется сейчас заняться. Вашему приятелю Фоксу нужна фотография, на которой должны быть точно указаны интересующие нас и его лица.

Андрей Петрович снова вложил фотографию в конверт и протянул его Антону:

— Действуйте!

Антон хотел было спросить, как действовать, но маленькие, глубоко сидевшие глаза уставились на него повелительно и сердито, и он, поднявшись со стула, согласно наклонил голову.

— Хорошо, Андрей Петрович!

В своей комнате Антон снова достал снимок из конверта и стал рассматривать его, раздумывая, кто мог бы опознать в соседе Зюндера лорда Овербэрри. Показать фотографию Ангелочку? Нет, этого делать не следовало. Вирджиния не должна знать, кем добыта фотография. Отыскать адрес лорда и самому отправиться к нему под каким-нибудь предлогом? И это, разумеется, не лучший выход: международные мошенники хитры, и лорд сразу догадается, зачем к нему явились из советского полпредства.

Краюхин принес только что доставленные почтальоном еженедельники. Антон начал рассеянно листать «Иллюстрированный Лондон», где наряду со снимками, отражающими текущие события, печатались фотографии свадеб, похорон, помолвок членов сиятельных английских семей: третий барон Чарльз Уилтон, сын виконта и леди Уилтон, обручился с леди Памелой Паркер-Рис, дочерью лорда и леди Паркер-Рис, лорд Брэдли и леди Брэдли, урожденная Катлин Мери Уоллер, праздновали серебряную свадьбу, а Роберт Трэнчил, старший сын сэра Трэнчила, поднимал бокал шампанского, чокаясь со своей нареченной леди Ритчи-Скотт, единственной дочерью второго виконта Ритчи-Скотта.

Журналы, столь старательно и наглядно знакомящие своих читателей со всеми мелочами светской жизни, не могли пройти мимо лорда Овербэрри, даже если у него, кроме титула, ничего не осталось. Антон прилежно и торопливо долистал «Иллюстрированный Лондон» до конца, страстно желая найти в подписях под многочисленными мужскими лицами знакомое имя. Оно не попалось. Не оказалось его и в другом журнале, и в третьем. Вытащив из ящика стола все последние иллюстрированные журналы, Антон перелистал их, потом спустился вниз, где в одной из подвальных комнат лежали старые подшивки советских и английских газет и журналов. Выбрав нужные, Антон вернулся в свою комнату. Он листал журналы, читал подписи и листал снова, но лицо, зафиксированное на снимке рядом с Зюндером, все не попадалось. Антон нашел уже трех лордов Овербэрри, но они даже отдаленно не походили на соседа немца: один был слишком дряхл — он был снят в качалке, другой слишком молод — носил студенческую мантию и шапочку с квадратным верхом, третий не делец, а собачник — его окружала свора легавых.

Обескураженный Антон отнес пыльные подшивки в подвал и, возвращаясь в свою комнату, встретил в холле Гришаева, который тоже был вызван к Андрею Петровичу. В отличие от сотрудников полпредства корреспондент не был прямо подчинен советнику, и, вероятно, поэтому Гришаев вышел из кабинета советника со своей обычной, всепонимающей и всезнающей усмешкой Будды.

— У вас такой расстроенный вид, — сказал он, — будто вам поручили убрать все старье, накопившееся здесь за четырнадцать лет.

Антону хотелось послать «Будду» с его раздражающей усмешкой ко всем чертям, но он воздержался, вспомнив, что однажды Гришаев хвастался необыкновенно богатым досье, к которому имел доступ.

— Мне нужно найти фотографию одного человека, — сказал Антон, игнорируя насмешку.

— Кто же это, если не секрет? — Гришаев смотрел на Антона, продолжая усмехаться.

— Некий лорд Овербэрри. Я просмотрел несколько десятков старых журналов, и все впустую, — сокрушенно признался Антон. — Может быть, в вашем досье есть его фото.

— Возможно, возможно, — ответил Гришаев.

— А мог бы я воспользоваться этим досье? — спросил Антон, следуя за ним.

— Почему бы нет? — просто, уже без усмешки ответил тот.

Схватив плащ и шляпу, Антон выскочил на крыльцо вслед за Гришаевым.

Они прошли по «частной улице» за ее ворота, где ходили автобусы, и, дождавшись нужного, взобрались на второй этаж. Сначала автобус шел вдоль знакомого Антону парка, лужайки которого были изуродованы длинными и глубокими окопами, потом, покрутившись по узким улицам, выскочил на Трафальгарскую площадь с колонной Нельсона, постамент которой был обложен мешками с песком, затем, одолев Стрэнд, пересек невидимую границу между Лондоном — столицей Великобритании и Сити — обиталищем ее денежного мешка. У этой же границы начиналась Флит-стрит — улица газет, журналов, телеграфных агентств.

Гришаев и Антон вышли из автобуса у высокого каменного, почерневшего от времени и копоти здания агентства Рейтер. Привратник в темно-зеленой форме с цветной орденской колодкой на груди — бывший солдат, — увидев Гришаева, откозырял ему по всем правилам воинского ритуала, получив в ответ дружеский взмах руки.

— Хэлло, Рэндал!

На седьмом этаже Антон и Гришаев вошли в большой зал, разделенный на две неравные части: вдоль стены с дверьми тянулся длинный проход, отгороженный от зала деревянным барьером, за которым стояли ящики, полки, стеллажи, забитые книгами, папками, пакетами, и столы; за ними сидели женщины, безжалостно кромсавшие ножницами вороха газет и журналов. Вырезки, помеченные цветным карандашом, передавали дальше, их сортировали и раскладывали по пакетам и папкам.

— Это и есть то самое досье. — Гришаев широким жестом показал на зал. — Лучшее досье в Лондоне.

Он подошел к сидевшей за барьером миловидной женщине, поприветствовал ее с витиеватой галантностью и попросил дать ему досье на лорда Овербэрри. Женщина, приветливо улыбнувшись, поднялась и скрылась за шкафами. Она вернулась минуты через три.

— У нас семнадцать лордов Овербэрри, — сказала она не без гордости. — Все прошлые и все нынешние. Которые вам нужны?

— Нынешние, — решительно ответил Гришаев.

— У нас и нынешних шестеро. Кто же из них?

Гришаев повернулся к Антону.

— Как имя вашего лорда?

— Не знаю. — Антон растерянно взглянул на Гришаева.

Тот, обернувшись к женщине и все так же любезно улыбаясь, проговорил:

— Одну минутку! Сейчас мы уточним.

Он провел Антона в свою комнату, оказавшуюся в самом конце отделенного барьером коридора, и, показав на телефон, стоявший на большом столе, сказал:

— Узнавайте имя!

Антон подумал, что имя лорда Овербэрри могли знать Фокс, Лугов-Аргус, Анна Лисицына, Даули, не говоря уже об Ангелочке. Легче всего было бы спросить Фокса, и Антон, достав из бумажника его визитную карточку, набрал редакционный номер. Веселый мужской голос ответил, что мистера Фокса в оффисе нет и что он, по всей вероятности, находится, как обычно, в «Кафе ройял».

— Нет ли в оффисе мисс Овербэрри?

— Она здесь.

— Могу я поговорить с ней?

— Конечно. — И Антон услышал, как голос повелительно позвал: — Ангелочек! Ангелочек! Некий джентльмен жаждет поговорить с тобой!

Вирджиния удивилась, узнав, кто говорит с ней.

— Никак не ожидала, что вы осмелитесь позвонить мне, — призналась она, хихикнув. — Польщена! Польщена! И что же вы хотите мне сказать? Приглашаете куда-нибудь? На обед? Ужин? Или прием? Страсть люблю ходить на приемы…

— Я буду рад пригласить вас на обед, на ужин и на прием, — заговорил Антон, — но сейчас я только хотел бы знать имя вашего дяди лорда Овербэрри.

— Зачем оно вам? — Вирджиния засмеялась. — Хотите пригласить его вместо меня?

— Совсем нет! — воскликнул Антон. — Извините меня, но я недавно похвастался перед своими друзьями, что знаком с племянницей лорда Овербэрри, самой очаровательной девушкой Лондона. Они спросили, какого лорда Овербэрри, а когда я не мог назвать его имени, высмеяли меня, как враля. Представляете мое положение? Спасти меня можете только вы.

— Бедненький! — с насмешливой жалостью воскликнула Вирджиния и тут же деловито сообщила: — А дядю моего зовут Сидней. Сидней Артур Рэндольф Овербэрри.

Антон горячо поблагодарил девушку и вернулся в справочный зал. Подойдя к женщине, встретившей его блеском черных глаз, Антон назвал длинное имя лорда Овербэрри. Женщина ушла и, вернувшись через несколько минут, вручила ему большой пакет с наклеенной бумажной полоской, на которой заглавными буквами было напечатано: «Овербэрри, лорд, Сидней Артур Рэндольф».

— Могу я взять пакет на несколько минут в комнату мистера Гришаева? — спросил Антон женщину.

— Пожалуйста, — разрешила она.

В пакете хранились вырезки из газет и журналов разных лет: лорд Овербэрри был представлен на старых снимках в мундире офицера йоркширских стрелков, во фраке и цилиндре на похоронах своего отца, седьмого барона Овербэрри, в сером фланелевом костюме бизнесмена и, наконец, в твидовом пиджаке и светлых брюках в роли зрителя на собачьих бегах. На последних двух снимках он был неопровержимо похож на соседа Зюндера по столу в кафе «Метрополь». И все же для большей верности Антон достал из кармана конверт с фотографией, полученной из Брюсселя, и положил ее рядом с вырезками: да, он! На всякий случай спросил Гришаева:

— Взгляните, одно и то же лицо?

— Безусловно.

Антон вернул пакет женщине с еще большей благодарностью и, поспешно выбравшись на Флит-стрит, остановил такси.

— «Кафе ройял», пожалуйста!

В кафе, шумном и дымном, как обычно, Антон сразу увидел Фокса. Запасшись стаканом с виски, тот пробирался от стойки в дальний и еще более дымный угол.

— Эрик! — окликнул Антон.

Фокс обернулся. Недоумение на его лице сменилось улыбкой:

— А, Энтони… Пойдемте со мной, в углу освободился столик.

Официант, прибрав на столике и подвинув им кресла, услужливо склонился к Антону.

— Джин и тоник, — распорядился Антон и, вдруг почувствовав голод — он не ел с утра, — крикнул уходящему официанту: — И сандвич с ветчиной, пожалуйста! Большой сандвич! — Оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что никто за ними не наблюдает, Антон достал фотографию и положил перед Фоксом. Пока тот рассматривал ее, Антон пояснил: — Уличное кафе отеля «Метрополь» в Брюсселе. Столик у самого окна. Левый — немец Зюндер, правый — лорд Овербэрри.

Фокс поправил очки и наклонился ниже, чтобы лучше рассмотреть снимок.

— Да, это лорд Овербэрри, — тихо подтвердил он, выпрямляясь. — Собственной сиятельной персоной…

Он взял фотографию и, спрятав ее во внутренний карман своего рыжего пиджака, заметил:

— Не очень убедительное доказательство, но при умелом использовании пригодится.

— Что вы имеете в виду? — спросил Антон. — Насколько я понял, вы хотели опубликовать эту фотографию, чтобы подтвердить ваши разоблачения.

Фокс, откинувшись на спинку кресла, посмотрел на высокий, затянутый сизым табачным дымом потолок, задумался.

— К этому делу надо подойти, как любят говорить у нас, с хорошей дозой воображения, — сказал он, продолжая глядеть в потолок. — С очень хорошей дозой воображения.

Он помолчал немного, размышляя, потом выпрямился и, придвинувшись к Антону, доверительно проговорил:

— Разоблачение в газете, как и следствие по сложному уголовному делу, должно быть организовано умно. Тот, кого мы разоблачаем, пусть остается в неведении относительно источников, которыми мы располагаем. Сначала мы опубликуем этот снимок. В заголовке намекнем, что речь идет о крупной афере, а в подписи укажем, кто изображен на снимке, и спросим, что свело одного из директоров Виккерс-Армстронга с агентом Круппа Зюндером в Брюсселе? И тут же пригрозим опубликовать другие доказательства этой опасной для Англии сделки между двумя крупнейшими военными компаниями. Вот тут-то и начнется потеха. Заинтересованные лица начнут вилять и петлять, отрицать — и чем больше будут врать, тем больше запутываться.

Пока Антон закусывал, пригубливая время от времени разбавленный хинной водой джин, Фокс, иронически кривя тонкие губы, рассказывал о торжественных проводах, которые были устроены в то утро улетевшему в Мюнхен Чемберлену. В Хестон явились все министры, все верховные комиссары доминионов в Лондоне, почти все послы и посланники, многие депутаты парламента. Отвечая на пожелания счастливого пути, Чемберлен рассказал что-то вроде притчи. «Когда я был маленьким, — проговорил он, многозначительно поглядев на провожающих, — я часто повторял: «Если ты не добился чего-то с первого раза, то пробуй, пробуй и пробуй снова». Это то, что делаю я сейчас. Когда я вернусь, я надеюсь, что буду в состоянии повторить слова Готспера из «Генриха Четвертого»: «В крапиве опасности мы найдем и сорвем желанный цветок — безопасность».

— Мобилизовал и Шекспира, чтобы оправдать свое желание договориться с Гитлером, — усмехнулся Антон и спросил, есть ли новости из Мюнхена.

Фокс снова откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.

— Пока никаких! — бросил он, отрываясь от созерцания дымного потолка. — Если не считать того, что штурмовики, доставленные в грузовиках на аэродром, на котором мы с вами были около двух недель назад, встретили нашего премьера дружным ревом: «Хайль Чемберлен!» И по улицам Мюнхена он проехал в стиле, присущем фюреру и дуче, — стоя в машине и вскинув руку вверх в нацистском салюте.

Официант, подошедший к ним, попросил Фокса к телефону. Антон поднялся вместе с Фоксом и, протягивая на прощание руку, сказал:

— До свидания, Эрик. Я должен идти, дела…

— О, понимаю, понимаю, — улыбнулся Фокс. — У русских дело прежде всего.

Он поспешил в глубину кафе, а Антон, лавируя между столиками, направился к выходу. Приблизившись к стойке, он увидел Лугова-Аргуса. Тот стоял, засунув обе руки в карманы брюк, и мрачно смотрел на большой стакан виски, поставленный перед ним барменом. Немного обрюзгшее, но еще красивое лицо Лугова-Аргуса было красно, глаза казались воспаленными, как у человека, пьющего запоем, и Антон, не желая встречаться с ним, попытался проскользнуть мимо. Но Лугов-Аргус заметил его и, опершись спиной о стойку, протянул руку, закрывая Антону проход.

— А, мистер Карзанов! — провозгласил он и по-английски продолжил: — Рад встретиться с вами опять! Как поживаете?

— Прекрасно, — так же по-английски ответил Антон. — А как вы?

— Как утопленник, — сказал Лугов-Аргус, переходя на русский. — Давайте выпьем!

— Спасибо, — также по-русски поблагодарил Антон, — я уже выпил.

Англичанин, услышав такой ответ, принял бы отказ как должное, но Лугов-Аргус, даже прожив за границей почти двадцать лет, оставался русским, он должен был непременно заставить выпить и другого, если пил сам. Лугов-Аргус схватил Антона за плечи и насильно подвинул к стойке, скомандовав бармену:

— Шотландского! Двойную порцию! — Лишь после этого он повернулся к Антону вполоборота, спросив: — Вам с водой? Или без? — И, не дожидаясь ответа, признался: — Сегодня я пью виски без воды.

Он принял из рук бармена стакан виски, разбавленного водой, и подал Антону.

— Пейте, Карзанов! Русские пьют, как говаривали в старину, часто от радости, но от горя — вдвое.

— А у вас горе?

— И у вас тоже, — ответил Антону Лугов-Аргус. — И у вас тоже. Обвели нас англичашки вокруг пальца!.. Обманули, оставили в дураках!

— О чем вы говорите?

Лугов-Аргус сделал плавный жест рукой снизу вверх, изображая полет.

— Три дня назад Москву заставили объявить на весь мир, что она готова к совместным действиям с Англией и Францией против Германии, а сейчас Чемберлен и Даладье сидят за одним столом с Гитлером и, наверно, посмеиваются над русскими… да и над американцами. Рузвельт ведь тоже предлагал если не совместные действия, то совместные обсуждения. Россию и Америку послали ко всем чертям!..

— Пока еще неизвестно, что решат в Мюнхене, — заметил Антон.

— Кому неизвестно, а кое-кому известно! — с апломбом объявил Лугов-Аргус. Он отпил из стакана, провел языком по ярко-красным губам, угрюмо добавил: — Мне многое известно. — Лугов-Аргус вглядывался в лицо Антона с пьяной цепкостью. — Мне известно, например, что Гораций Вильсон, который утром улетел в Мюнхен в качестве главного советника премьера, известил Троттера, что Лондон готов полностью принять и поддержать требования Гитлера к Чехословакии, и советовал не обращать внимания на то, что будут говорить французы.

— Троттер — это советник германского посольства? — захотел уточнить Антон.

— Не только советник, но и личный представитель Гиммлера, — пояснил Лугов-Аргус, многозначительно подняв указательный палец. — Фигура более крупная, чем посол.

— И Вильсон поддерживает с ним контакт и выдает ему секреты правительства? — с сомнением переспросил Антон. — Но это может делать только немецкий агент.

— А он и есть немецкий агент, — произнес, понизив голос, Лугов-Аргус. — Анна — помните, подходила к нам прошлый раз? — намекнула мне, что в немецком посольстве на Вильсона смотрят как на своего человека.

Антон не сумел скрыть удивления.

— Вильсон — платный немецкий агент?

Лугов-Аргус брезгливо поморщился.

— Платный или не платный, какое это имеет значение? Главное — посол Дирксен и Троттер считают Вильсона своим доверенным лицом при премьер-министре — ведь Вильсон консультирует премьера, находится постоянно рядом с ним, работает там же, Даунинг-стрит, десять…

Неожиданное откровение Лугова-Аргуса показалось Антону столь невероятным и даже подозрительным, что, освободившись от князя и вернувшись в полпредство, он не решился рассказать об этом Андрею Петровичу, ограничился лишь рассказом о том, как удалось установить, что сосед Зюндера в брюссельском кафе — действительно лорд Овербэрри, а потом и передать фотографию Фоксу. Антон рассказывал кратко, изредка бросая взгляды на Дровосекова, сидевшего на своем обычном месте у стены рядом с Андреем Петровичем. Когда Антон входил к советнику, то, увидев «банкира», подался было обратно за дверь, не желая мешать. Но Андрей Петрович решительно поманил его и, указав на стул, распорядился:

— Садитесь и рассказывайте.

Он не хотел скрывать от Дровосекова дело, которым занимался Антон, а выслушав его, повернулся к «банкиру» и коротко изложил предысторию фотографии.

Спокойное, бесстрастное лицо Дровосекова не изменилось.

— Это похоже на детскую игру, — сказал он, потрогав галстук, обтягивающий крахмальный стоячий воротничок. — Две компании… Сделка на два-три миллиона фунтов… Мелочь по сравнению с тем, что готовится сейчас.

— А именно? — Андрей Петрович не любил недомолвок и намеков и даже поморщился, осуждающе взглянув на «банкира».

Тот остался бесстрастным.

— Знакомый банкир сказал мне, — проговорил Дровосеков после короткого молчания, — что Норман Монтегю намекнул Шахту (я уже говорил тебе о встрече между главными банкирами Англии и Германии) на возможность предоставления немцам огромного займа.

— Что значит «огромного»? — нетерпеливо спросил Андрей Петрович. — Пятьдесят миллионов? Сто?

— Речь идет о сумме в пять и даже десять раз большей.

— Полмиллиарда или миллиард фунтов? — недоверчиво воскликнул Андрей Петрович. — Зачем немцам такая колоссальная сумма?

— Банкиры полагают — для освоения юго-востока Европы. Здесь убеждены, — Дровосеков кивнул на решетчатое окно, за которым раскачивались под ветром мокрые верхушки осеннего парка, — что пока немцы будут готовиться к войне, воевать или осваивать завоеванное, английские банкиры и промышленники будут обогащаться. Не один Виккерс-Армстронг, а многие компании мечтают нажиться на поставках Германии, когда она начнет реализовывать этот полумиллиардный или миллиардный заем.

— Это затея самих банкиров? — тихо, но зло спросил Андрей Петрович. — Или…

— Нет, они действуют с ведома правительства, — сказал Дровосеков, не дав ему закончить. — Скорее даже по его подсказке. Гораций Вильсон посоветовал банкирам подумать о таком займе и, подумав, не скупиться. «Большая рыба, — сказал он, намекая на Гитлера, — требует большой наживки…»

Глава девятнадцатая

Антон просидел в своей комнате до вечера, отвечая на письма англичан, присланные в полпредство. В одних письмах содержались выражения симпатии, и Антон сердечно благодарил их авторов, в других — вопросы, на которые приходилось отвечать, в третьих — злостные измышления или ругань — их полагалось сдержанно и убедительно опровергать. И когда Антон, ответив на все письма, вышел в холл, весь дом казался опустевшим. Одинокий Краюхин, сидевший в вестибюле за большим столом, сочувственно заметил:

— Поздненько вы сегодня.

Антон взял с вешалки плащ и, надевая его, спросил:

— Как на улице? Льет?

— Кажется, перестал, — ответил привратник. — А то целый день, как подрядился, льет и льет. — Он помолчал немного, потом полюбопытствовал: — А как погода дома? Не пишут?

— Не знаю, — ответил Антон. — Писем-то уже с неделю не было.

— Как же с неделю? — удивился привратник. — Сегодня была почта. Еще до того, как вы приехали. Вам три. Их Михаил Семенович забрал.

Антон торопливо сбросил плащ, вернулся в комнату и, включив свет, обнаружил на столе Горемыкина сложенные стопкой и прикрытые журналом письма. Антон обрадованно схватил их: немного помятые, они принесли с собой тепло от родных людей и вести о жизни, которая шла вдали от него, но с которой он был связан невидимыми, постоянными узами.

Письма от Кати, судя по почеркам на конвертах, не было, и первым Антон вскрыл письмо Ефима Цуканова, он был ближе к Кате, мог встретить ее, поговорить с ней…

«Дружище Антон! Завтра или послезавтра нас отправят из Москвы, и я обошел перед отъездом всех родных и близких, чтобы проститься. Кто знает, когда еще придется свидеться? Побывал на факультете, заглянул к декану: по-прежнему сидит Быстровский в своем большом кресле и философствует о сложности нынешнего времени. Спрашивал о тебе, о твоих успехах. И высказал убеждение, что дипломатия не твоя стихия. Прямолинеен, мол, ваш дружок, не только в словах, но и в мыслях. Нет у него эластичности, как у некоторых других, имея в виду Игоря Ватуева. По словам Быстровского, Игорь окончательно покорил Юлию Викторовну, прислав ей из Женевы простенький, но очень красивый деревянный ларец с шоколадными конфетами. Она уже величает Игоря будущим зятем.

Совершенно неожиданно встретился с Федором Бахчиным, приехавшим в Москву на совещание. Перед поездкой он побывал в Большанке, виделся с твоими. Родители и братья твои живы и здоровы. Федор настроен хорошо: урожай вырастили богатый, хотя убрать все вовремя не удалось — немало молодых колхозников призвали в армию, да и машины забрали, а без машин при нынешнем безлошадье хлеб далеко не увезешь. Ожидание войны, как видишь, сказалось и на наших деревнях. На мой вопрос, не собирается ли Федор воспользоваться пребыванием в Москве, чтобы поговорить в Тимирязевке об аспирантуре, тот отмахнулся: «Сейчас не до аспирантуры! Работать надо».

Приехал он в Москву с женой: она побывала у Дубравиных и осталась недовольна и Юлией Викторовной, и Катей, и сказала, что любой другой на твоем месте не оставил бы свою невесту с этой, как она выразилась, «изысканной паразиткой».

Антон прервал чтение, подумав, до чего же точно определила Сима Бахчина сущность Юлии Викторовны.

«В последние дни, — читал дальше Антон, — мы часто встречались с Тербуниным, говорили о разных делах, включая, конечно, обстановку в Европе, а вчера вспомнили о тебе. Он показал мне сообщение в газете о том, что наше правительство приветствует готовность Англии действовать в случае германского нападения на Чехословакию вместе с нами и французами, и предположил: «А не результат ли это стараний вашего друга и моего знакомого Антона Карзанова?» Я пообещал спросить тебя, так ли это. Впрочем, я согласился с Тербуниным, что перед лицом обнаглевшего Гитлера у нас и у англичан нет иного выхода, как только действовать совместно. Надо сказать, что готовность англичан многих у нас обрадовала. Мне, например, страшно не нравятся легкомысленные разговоры о том, что мы одни, да еще малой кровью справимся с Гитлером, варшавскими полковниками и сухопутным венгерским адмиралом, вместе взятыми. Тербунин не очень высоко оценивает вермахт, правда, оговариваясь, что знает о нем еще мало, но считает, что драться нам одним и дорого и бессмысленно. На нашей стороне, конечно, чехи с их хорошо подготовленной вооруженной армией, но чехословацкая верхушка, по его словам, вряд ли захочет сражаться вместе с нами. К несчастью, мнение свое Тербунин высказал не только мне. «Бдительные» люди доложили об этом нашему комкору. И сейчас Тербунин ходит из одного кабинета в другой, доказывает, что он вовсе не хотел «сеять недоверие к союзникам»… Вот такие у нас дела.

Чертовски хотелось бы встретиться с тобой и поговорить обо всем. Ты ведь теперь много знаешь.

Обнимаю тебя.

Ефим.

P. S. Только что сообщили, что отправляют в Смоленск, а оттуда в Белорусский военный округ, там формируются новые пополнения».

Не сразу отложил Антон письмо Ефима: кусочки жизни, отраженные в нем, были отрывочны, и все же нетрудно было догадаться, что на Родине готовились к войне, конечно, менее шумно, чем в Англии, но широко и досконально. Намек на чехословацкую верхушку, которая не желает и, наверно, не будет драться, заставил Антона вторым открыть письмо Сашки Севрюгина из Праги. Оно начиналось жирно подчеркнутым обращением.

«Здравствуй, Антон! Вообще-то говоря, мне не следовало бы писать тебе, потому что ты не ответил на мое первое письмо, — начал Севрюгин. — Видимо, на тебя, как и на Мишку Горемыкина, влияет скверный английский климат, и ты легко забыл как своих друзей, так и обещание писать. Не вздумай ссылаться на почту: она ходит в эти тревожные недели по главным европейским столицам довольно часто, особенно пока наш нарком находится за границей. Теперь о деле.

Обстановка в Чехословакии тревожная, сложная и не очень понятная. Армия поставлена под ружье, и после мобилизации вооруженные силы приближаются к миллиону человек, что, как говорят знатоки, равно или даже превышает нынешний состав германской армии. Конечно, долгой войны с Германией Чехословакия не выдержит, но сумеет сдержать натиск до того времени, пока союзники с востока и запада двинут свои силы.

Однако новое правительство, хоть и возглавляется генералом, боится войны с Германией и готово избежать ее любой ценой. Оно обрушивается не на тех, кто саботирует военные приготовления и проповедует соглашение с Гитлером, а на тех, кто требует подготовить страну к войне, вооружить народ, призвать его к защите независимости и свободы.

Президент Бенеш спрятался в своем дворце, избегает появляться на людях, не хочет обратиться к народу и воодушевить его. Изредка он публикует заявления, призывая к спокойствию и дисциплине и туманно намекая на то, что у него есть план спасения Чехословакии. А поскольку стало известно, что специальный самолет ждет президента на ближайшем аэродроме в полной готовности — летчики посменно дежурят в кабине пилота круглые сутки, — то по Праге пошла шутка, что у «президента не план, а аэроплан», который доставит его за границу.

Вчера Бенеш принял нашего полпреда (я сопровождал его). Москва поручила узнать, каковы намерения Чехословакии после гитлеровского ультиматума. Коренастый, плотный, с нездоровым желтым лицом и мутными припухлостями под глазами, Бенеш подвел полпреда к большому окну и показал на Прагу, лежавшую по ту сторону Влтавы. Было погожее предвечерье, купола соборов сверкали, верхушки каштанов на улицах и парках, позолоченные осенью, яркими пятнами выделялись среди серых каменных зданий, и город казался поразительно тихим, мирным и красивым. «Неужели кто-нибудь хочет, чтобы этот город был разрушен?» — драматически спросил он. Полпред ничего не ответил: он вообще не выносит риторики. Тогда сам президент с пафосом произнес: «Народ святого Вацлава, Яна Гуса и Жижки не позволит этого! Никогда!» — «Господин президент, — сказал полпред, — мы не сомневаемся в решимости чехословацкого народа. Мне поручено узнать о намерениях вашего правительства». — «Намерения моего правительства соответствуют настроениям и желаниям народа», — напыщенно ответил президент. «Что же мне передать моему правительству?» — спросил полпред. Президент повернулся спиной к решетчатому окну и оперся о подоконник. «Мы полны решимости отразить угрозу, но…» — Бенеш надолго умолк. «Что «но», господин президент?» — напомнил полпред. «Но мы не начнем войны, — торжественно провозгласил Бенеш. — Нет, не начнем. Я не сделаю первого выстрела и не войду в историю как человек, который начал новую европейскую войну. Я предоставляю эту честь господину Гитлеру». Он оторвался от подоконника и, подвинувшись почти вплотную к полпреду, сказал, понизив голос: «Но дело в том, господин посол, что Гитлер тоже не хочет этого… Он избегает сделать этот роковой выстрел первым». — «Насколько известно, — сдержанно проговорил полпред, — немецкие вооруженные силы захватили несколько ваших пограничных городов». — «О нет! О нет! Вы ошибаетесь, господин посол, — торопливо опроверг Бенеш. — Наши города захвачены «свободным корпусом» Генлейна». — «Но ваши же газеты, господин президент, сообщают, что этот «свободный корпус» сформирован из германских эсэсовцев и находится под командованием офицеров вермахта», — напомнил полпред. «Все равно, это не вермахт, это не Гитлер! — убежденно, даже со страстью возразил Бенеш. — Гитлер боится сделать первый выстрел…»

В машине, по дороге, полпред, скорее думая вслух, чем делясь со мной своими впечатлениями, сказал, что, судя по всему, Бенеш хочет соглашения с Гитлером, конечно, с минимальным ущербом для Чехословакии, а не решительной схватки, разумеется, при военной поддержке Советского Союза. Чехословацкая буржуазия предпочтет передать во вражеские руки не только Судетскую область, но и Прагу, лишь бы сохранить в своих руках банки, заводы, земли; собственность для нее дороже национальной независимости.

Наверно, обстановка начинает действовать на нервы — хочется домой, в Москву. Я готов сейчас вернуться в свой район на любую работу, которую мне доверят, уж очень надоело это постоянное лицемерие политиков, лживость прессы, извращающей любой наш шаг, преподносящей все, идущее из Москвы, с такой дозой добавлений, измышлений и искажений, что хочется ругаться самыми последними словами. А как ты себя чувствуешь? Привык? Или пока лишь осматриваешься? Сначала все осматриваются с интересом, а как только осмотрятся, то начинают мечтать, как бы поскорей вернуться домой. Ну, пока! Надеюсь, что после этого письма в тебе заговорит совесть и ты напишешь мне. Будь здоров!

А. Севрюгин».

Письмо Сашки-Некогда расстроило Антона. Он не ожидал, что хитрый, лицемерный спектакль, который разыгрывали лондонские «артисты в жизни», повторяется в другой постановке, но по тому же сценарию — в Праге…

Третье письмо было от Володи Пятова. Оно начиналось с обычных приветствий и приветов от Тани, Тихона, Гали и вопросов, как чувствует себя Антон, как переносит английский климат («туманы и дожди вперемежку с ветрами»), пищу, которая славится своим однообразием («неужели они в самом деле едят каждое утро овсянку и яичницу с беконом, ежедневно протертый суп и вываренную говядину и в пять часов непременно пьют чай?»). После этого Володя перешел к тому, что называл «заслуживающим внимания».

«Прежде всего, — писал Володя, — расскажу тебе об атмосфере в Берлине. Она накалена до предела и накалена искусственно. Геббельс призвал всех жителей Германии слушать последнюю «историческую, определяющую судьбу Европы» речь Гитлера, а гауляйтеры, бецирксляйтеры, ортсляйтеры и блокляйтеры позаботились о том, чтобы этот призыв не остался втуне: жителей городов и поселков сгоняли в театры, кино и, установив мощные громкоговорители, заставляли слушать даже на площадях.

На другой день газеты преподнесли эту речь под крупными заголовками: «Война или мир?», «Мы готовы на все!», «Последнее слово сказано!»

Утром по Вильгельмштрассе снова шли воинские части, направляясь к чехословацкой границе. Гитлер появился на балконе имперской канцелярии, чтобы приветствовать их, но, не обнаружив на противоположной стороне улицы восторженной толпы берлинцев, тут же скрылся за дверью, и солдаты напрасно чеканили шаг и искали глазами «своего фюрера»: двери и окна канцелярии были закрыты. Нежелание берлинцев собраться на Вильгельмштрассе, чтобы проводить «войска, идущие умирать за великую Германию», привело Гитлера в бешенство, и он, как рассказывают, набросился с бранью на Геббельса. Тот свалил вину на Гиммлера, показав Гитлеру листовку, содранную со стены дома в «красном Веддинге». Это было обращение коммунистов к немецкому народу выступить на защиту Чехословакии. Ночью листовки были расклеены во всех рабочих районах Берлина, и еще в полдень они ярко белели на темно-бурых стенах. Гиммлер, вызванный Гитлером, пытался оправдываться: Геббельс мобилизовал накануне эсэсовцев и полицейских, заставив следить за тем, чтобы население слушало речь фюрера, и коммунисты воспользовались их отсутствием, чтобы расклеить листовки.

На этот раз главный жандарм империи сказал правду. При последней встрече наш друг Гейнц намекнул мне, что, когда наступит решающий момент, они обратятся к народу с призывом помешать войне, и я думаю, он имел в виду это обращение. Кстати, Гейнц передает тебе привет, а мне напомнил, чтобы непременно доставил тебя к нему, когда опять окажешься в Берлине. Он оправился после казни его друга и теперь настроен непримиримее, чем когда-либо. Охвачен жаждой действия. Его сын — помнишь «штурмовика», напугавшего тебя? — просил меня посоветовать отцу «подумать и о себе». Гейнц, как я и ожидал, ответил, что «думать о себе сейчас некогда и не нужно».

У Гейнца встретился с Юргеном, и тот рассказал, что его опять предупредили «быть готовым». Майор-родственник сказал ему, что некие генералы не отказались от намерения выступить против Гитлера, если тот втянет Германию в войну на два фронта. По словам майора, они направили Гитлеру то ли ультиматум, то ли просто меморандум, в котором предупреждают против смертельной опасности такой войны. Границы Чехословакии, по оценке генералов, самой природой созданы как укрепления, которые трудно атаковать. Инженеры и саперы превратили эти укрепления в неприступные форты, снабженные самой лучшей артиллерией, какую знает Европа. За фортами — танковые дивизии с техникой, превосходящей по броне, маневренности и огневой мощи немецкие танки. С воздуха их поддержат современные авиационные силы, на помощь которым могут быть через Румынию переброшены эскадрильи советских самолетов.

По приказу Гитлера командование вермахта сняло с западной границы все дивизии. Они заменены отрядами СС и штурмовиков, которые не способны оказать сопротивление регулярным частям любой армии, и, по мнению генералов, большое французское или франко-английское наступление сразу откроет неприятельским армиям путь к Руру — этому сердцу германской военно-промышленной мощи. На предложение командующего сухопутными силами оставить некоторые дивизии на западной границе «на всякий случай» Гитлер пренебрежительно бросил: «Такого случая не будет. Продолжайте переброску!»

Майор, предложивший Юргену быть начеку, намекнул, что генералы установили контакт с англичанами. Гейнц по-прежнему не верит, что немецкие генералы намерены выступить против Гитлера, а в их секретных связях с англичанами видит не столько заговор против Гитлера, сколько сговор против нас, Советского Союза.

Я тоже не верю в генеральский заговор против Гитлера, хотя готов поверить в их намерения связаться с Лондоном. От друга, приезжавшего недавно из Брюсселя в Берлин, я узнал, что Крупп через одного бельгийского промышленника связался с английской фирмой «Виккерс-Армстронг» и договорился о крупной сделке. Почему бы германским генералам не заключить какой-нибудь сделки с английскими? Такую возможность согласен допустить даже скептически настроенный Двинский.

Между прочим, Григорий Борисович помнит о тебе и несколько раз спрашивал, как ты прижился в Лондоне. Я отвечал, что не знаю, что ты не пишешь, и он настоятельно посоветовал мне воспользоваться уходящей в Лондон почтой и написать тебе. «Первое время за границей особенно трудно — непривычно и одиноко, — сказал он, — и дружеское слово может помочь преодолеть минуты тягостных размышлений, рожденных беспомощностью и разочарованием. Не поленись, напиши… Парень, кажется, неплохой, смышленый, но, конечно, еще очень зеленый. И ему нелегко придется».

Видишь, как он тебя оценивает!

О себе писать практически нечего. Трудимся с утра до вечера, изучаем прессу, слушаем речи, читаем письма, ходим на приемы, обмениваемся сведениями, мнениями с другими иностранцами, лишь бы побольше узнать, что делается в самой стране и за ее пределами. Германские газеты ничего не говорят своим читателям о том, что происходит в мире. Немцы читают о военных приготовлениях Польши и Венгрии, но ничего не знают о том, что предпринимается нами, англичанами, французами: немцам внушается мысль, что Чехословакия будет просто раздавлена за один-два дня.

Ожидаем приезда из Женевы наших. Антонина Михайловна, Курнацкий, Игорь, Георгий Матвеевич и Щавелев, наверно, задержатся дня на два. И опять у нас будет хлопот полон рот.

Ну, пока!

В. Пятов».

Антон сложил письма в стопочку на своем столе с благодарным удовлетворением: они позволили ему как бы прикоснуться к друзьям, увидеть то, что видели те, услышать, что слышали они, и узнать, что они знали. Он был признателен Ефиму, Сашке-Некогда и Володе, хотя картина, нарисованная ими, вызывала тревогу. Здесь, в Лондоне, люди произносили красивые, но лживые слова, совершали поступки, которые трудно было постичь нормальному человеку. И в то же время Гейнц Бухмайстер, Юрген Риттер-Куртиц, Иван Капустин и многие другие не жалели сил, шли на смертельный риск ради того, чтобы предотвратить страшную трагедию. Он спрятал письма в стол и ушел из полпредства в отель.

Глава двадцатая

На другой день Антону передали, что советник поручает ему проводить на аэродром дипломатических курьеров, улетающих в Париж. Антон помог им перетащить из вестибюля в машину крепкие, тщательно завязанные и запечатанные сургучом мешки с почтой, а затем, сев рядом с шофером, поехал на аэродром, расположенный на окраине Лондона. Париж был закрыт туманом, аэродромы не принимали самолетов, и Антону пришлось провести с дипкурьерами на вокзале более трех часов. Наконец, проводив их к отлетающему самолету и убедившись, что они разместились со своими мешками вполне нормально, он дождался, когда самолет, разогрев моторы и сделав обычный разбег, взмыл в воздух. Лишь после этого Антон вернулся в полпредство.

Дверь ему открыл не привратник, а Гришаев, загородив вход своей массивной фигурой.

— Вы-то мне и нужны, — провозгласил он, как всегда, загадочно улыбаясь.

— Зачем?

— По распоряжению Андрея Петровича поедете со мной в Хестон встречать премьер-министра.

— Я только что побывал в Хестоне, и мне нужно доложить, что дипкурьеры благополучно улетели.

— Докладывать некому, — объявил Гришаев. — Все разъехались.

— Обстановка опять ухудшилась? — Антон встревожился.

На окраине Лондона и в самом городе он видел, что военные приготовления продолжались полным ходом: землекопы рыли траншеи, зенитки, поставленные на холмах, изредка палили в низкое осеннее небо, репетируя отражение воздушных налетов, солдаты в полном вооружении и стальных касках спешили куда-то скорым шагом, едва поспевая за офицерами в походном обмундировании, а лондонцы не расставались с противогазами. Не успев посмотреть газеты и не слышав утром радио, Антон начал думать, что переговоры в Мюнхене сорвались: в душе он все еще надеялся на это.

— Наоборот, — изрек Гришаев с иронической ухмылкой. — Не только в Европе, но и на всей земле, исключая, конечно, Испанию, Китай и еще с полдюжины стран, с нынешнего дня воцарился мир и «во человецех благоволение».

— Значит, они договорились, — сказал Антон удрученно, думая о тех, кто встречался в Мюнхене.

— Договорились, договорились, — с готовностью подтвердил Гришаев, тесня Антона своей мощной грудью на крыльцо.

— О чем же они договорились?

— Обо всем.

— А подробнее?

— Расскажу в машине.

Они спустились с крыльца и вышли за ворота, где их ждала машина. Шофер Ракитинского открыл им дверь.

— А почему не едет сам Ракитинский? — спросил Антон, усаживаясь.

— Наверно, потому же, почему не едет Андрей Петрович, — ответил Гришаев. — Опять спросите «почему»? Так я сразу отвечу: из особых дипломатических соображений… Хотят показать свое неодобрение. А я корреспондент, мое дело — все видеть и слышать. И потому я езжу всюду.

— Ну а я зачем?

— Опять же дипломатические соображения… Отсутствие представителя советского посольства может быть воспринято как оплошность или недоразумение. А послать мелкую сошку — это как раз то, что надо. И Андрей Петрович распорядился: если позвонят из Форин оффис и сообщат о времени возвращения премьер-министра — своего рода приглашение принять участие во встрече, — дать Гришаеву полпредскую машину и послать с ним кого-нибудь из секретарей. Поскольку все полпредские разбежались, я захватил вас.

Антон посмотрел сбоку на большое, круглое, жизнерадостное и хитрое лицо Гришаева.

— Вы обещали мне рассказать подробнее, о чем договорились в Мюнхене.

— А-а-а… — протянул Гришаев, располагаясь удобнее на кожаных подушках. — Да, собственно, и рассказывать нечего. Хотя английские корреспонденты — их доставлен туда целый самолет — уверяют, что Гитлер пошел на большие уступки, на самом деле то, что подписали в Мюнхене Чемберлен и Даладье, целиком совпадает с ультиматумом Гитлера. Как великую уступку Гитлера газеты расписывают его согласие занять отданные ему чехословацкие земли не сразу, а по частям — завтра лишь пограничную полосу глубиной десять-пятнадцать километров, послезавтра еще столько же, на третий день немного больше. И так, пока не проглотит все. Один Барнетт написал, что подобная «уступка» полностью совпадает с планом германского командования: ведь армия, занимая такую большую территорию, не может двигаться быстрее. Мои английские коллеги захлебываются от восторга: если Чехословакию и отдали на растерзание, то не всю враз, а по частям — сначала ампутируют руки, потом ноги, а там доберутся и до головы… А Гитлер — великодушный и милосердный — пошел Чемберлену навстречу…

Дорога на хестонский аэродром, по которой совсем недавно без особых задержек проехал Антон, на этот раз оказалась запруженной машинами. Их обгоняли большие «роллс-ройсы» с министрами и другими важными персонами, автомобили с флажками иностранных держав, автобусы с чиновниками. Очищая им дорогу, полиция указывала обычным машинам объездные пути. Но и там спешили автобусы и грузовики со школьниками, студентами. По обочинам шоссе шли пешеходы: тысячи людей устремились в Хестон, чтобы, как призвало в полдень радио, «устроить премьер-министру встречу, какие устраивались героям, возвращающимся после одержанной победы». Опасаясь опоздать к прилету самолета, Гришаев попросил шофера выставить флажок, и полиция стала расчищать и для них дорогу, усердно козыряя кумачовому прямоугольнику с золотым серпом и молотом, развевавшемуся над передним колесом.

Когда Антон и Гришаев приехали в Хестон, там уже собралось несколько тысяч человек. Знакомая Антону площадь перед аэровокзалом была запружена несколькими сотнями мальчиков во фраках, полосатых брючках и цилиндрах — ученики аристократической закрытой Итонской школы были доставлены сюда, чтобы образовать живой коридор, по которому проследует «миротворец». Дождь, поливавший с утра, порядком подмочил их парадный блеск, и почетная стража сейчас скорее напоминала продрогших мокрых цыплят.

На асфальтовой площадке аэродрома стояли те же узкоплечие и худые старики, которые запомнились Антону еще по первой поездке сюда. Одетые в черные пальто, в черных шляпах и черных перчатках, они казались обособленной кастой, тайным орденом, группой заговорщиков. Это были министры. За ними выстроились верховные комиссары доминионов, потом послы к посланники иностранных держав, затем депутаты-консерваторы и чиновники. Лишь журналисты, не признавая разделений, сновали от группы к группе, держа наготове записные книжки и авторучки.

Двухмоторный самолет, вынырнув из низких туч, пошел на посадку. Сделав обычный пробег в дальний угол большого, все еще зеленого поля, самолет развернулся и подкатил к асфальтовой площадке. Открылась дверь, и в ней появилась знакомая Антону узкоплечая фигура со знакомой заученной улыбкой на худом, морщинистом лице. Толпа, которой позволили собраться на аэродроме, хотя и не разрешили приблизиться к министрам, разразилась приветственными воплями. Чемберлен помахал черной шляпой и осторожно спустился по лесенке. Первым к нему проворно подбежал камергер короля и вручил большой, украшенный короной пакет, в котором, как разузнал у коллег-журналистов Гришаев, было повеление прибыть прямо с аэродрома в Букингемский дворец. Затем к премьер-министру приблизился Галифакс. Высокий и костлявый, он, отвешивая поклон, согнулся, как раскрытый наполовину перочинный нож. За Галифаксом двинулись к руке Чемберлена быстро пристроившиеся в очередь министры, послы и посланники, депутаты. Журналисты лихорадочно писали, стараясь не пропустить ни жеста, ни слова, которыми обменивались собравшиеся у самолета.

Предприимчивые радиокомментаторы установили на металлических треножниках мощный микрофон. Чемберлен направился к нему, доставая из кармана сложенную вчетверо бумагу. Он стал точно в центре белого круга, нарисованного перед микрофоном, и скосил совиные глаза на фотографов: снимают ли его? Его фотографировали, и он самодовольно улыбнулся.

— Я хотел бы сказать только две вещи! — прокричал он тонким, визгливым голосом. — Прежде всего в течение всех этих тревожных дней я получал огромное число писем с поддержкой, одобрением и благодарностью, и я не могу выразить словами, каким воодушевлением это было для меня. Я хочу поблагодарить британский народ за то, что он сделал. Затем я хочу сказать, что решение чехословацкой проблемы, которое достигнуто ныне, является, по моему мнению, лишь прелюдией к большому решению, в котором вся Европа может найти мир.

Он снова покосился на фотографов, продолжавших торопливо щелкать своими аппаратами, и развернул лист бумаги, будто приготовился читать. Но читать не стал.

— Нынешним утром я имел еще один разговор с германским канцлером господином Гитлером, — продолжал он, коротко взглянув на министров, стоявших в трех шагах от него, и поднял листок над головой. — И вот бумага с его именем, как и с моим. Кое-кто из вас уже слышал, что она содержит, но я хотел бы прочитать ее вам…

Он взял листок обеими руками и отодвинул подальше от своих старческих глаз.

— «Мы, германский фюрер и канцлер, и британский премьер-министр, — начал он, попытавшись придать своему визгливому голосу торжественность, — имели сегодня новую встречу и согласились в признании того, что вопрос англо-германских отношений имеет важнейшее значение как для обеих стран, так и для Европы. Мы рассматриваем подписанное вчера вечером соглашение и англо-германское морское соглашение как символ желания двух наших народов никогда больше не воевать друг с другом. Мы решили, что метод консультаций будет методом, применяемым к любому другому вопросу, который может касаться наших двух стран, и мы полны решимости продолжать наши усилия, чтобы устранить возможные источники расхождений и тем самым внести вклад для обеспечения мира в Европе».

Чемберлен еще раз помахал листком, подняв его над головой и поворачиваясь, как фокусник в цирке, из стороны в сторону, чтобы всем показать зайца, извлеченного из шляпы. Недоуменные улыбки министров он принял за недоверие и протянул листок в их сторону. Взгляды министров обратились к листку, и Антон, стоявший за их спинами, увидел лист обычной канцелярской бумаги, где на машинке были написаны три коротеньких абзаца, а под ними две подписи: кривые, идущие от последней строчки вниз, совершенно неразборчивые готические буквы с острыми углами, и еще ниже — старательно четкое: «Невиль Чемберлен». В левом нижнем углу чьей-то торопливо-небрежной рукой приписано: «Сентябрь, 30. 1938».

Министры, послы и депутаты, пораженные ловкостью фокусника, дружно зааплодировали, толпа, видевшая издали только лист бумаги, разразилась восторженными воплями, и, когда Чемберлен, спрятав бумагу и надев шляпу, двинулся к аэровокзалу, она нестройно, но азартно запела «Он чертовски славный парень».

Антона тронули за локоть, и, обернувшись, он встретился лицом к лицу с Хэмпсоном.

— Вы оттуда? — Антон показал на самолет.

Хэмпсон молча кивнул и так же молча тряхнул большим портфелем, который держал в руке, показав глазами на молодого скуластого человека с глубоко сидящими глазками и остреньким носиком — секретаря премьер-министра Алека Дугдэйла, державшегося рядом с Горацием Вильсоном и Стрэнгом, — они прилетели вместе с Чемберленом.

Хэмпсон достал из внутреннего кармана письмо и подал Антону.

— От вашего друга Зубова, — тихо произнес он.

— Спасибо, Хью! — обрадованно поблагодарил Антон, пряча письмо. — Большое спасибо!

Хэмпсон вновь кивнул и отодвинулся, поспешив за теми, кто уходил вместе с Чемберленом. Алек Дугдэйл уже нетерпеливо искал глазами своего помощника.

Коротко скомандовав Антону «Не отставай!», Гришаев ринулся за министрами, послами и депутатами, вместе с ними протиснулся в распахнутые двери вокзала, а в просторном холле попытался обогнать их, чтобы пробраться поближе к премьер-министру. Однако дюжие молодчики из Скотленд-Ярда легко оттерли корреспондентов. Малочисленная группка приближенных тесно сомкнулась вокруг Чемберлена. Люди, собравшиеся перед аэровокзалом, двинулись к дверям, готовые либо поднять премьер-министра на руки, либо раздавить его. Полисмены с палками в руках преградили им дорогу, но не удержали. И тогда по команде полицейского комиссара стоявшая за углом конная полиция двинулась на толпу. Люди, не ожидавшие такого приема, оторопело отхлынули, и Чемберлен проворно юркнул в лимузин. Окруженный конной полицией лимузин с премьером двинулся по дороге в Лондон. Обманутая в своих ожиданиях толпа закричала, вздымая кулаки и зонтики, то ли приветствуя своего премьера, то ли угрожая ему. Мальчики во фраках, полосатеньких брюках и цилиндрах, образовавшие живой коридор, были смяты, разбросаны в стороны, и их наставники испуганно взывали к полиции, прося защиты и помощи.

«Роллс-ройсы» министров и важных персон, лимузины послов и посланников поспешно выстраивались за машиной премьер-министра. Но это удавалось далеко не всем, и Гришаев, не сумев догнать кавалькаду, сказал шоферу, чтобы тот остановился.

— Дьявол с ними, пусть уезжают, — благодушно распорядился Гришаев. — Сними-ка, друг, флажок, — добавил он, обращаясь к шоферу. — Его повезут по главным улицам, а мы проскочим сторонкой и встретим его там, у Букингемского дворца.

— А чего мы там не видели? — недовольно спросил Антон.

— То, что увидим, — ответил Гришаев и, посмотрев в окошко на лондонцев, спешивших по обочине в сторону города, добавил: — У Букингемского дворца Чемберлену будет устроена королевская встреча в прямом смысле слова. Высший свет во главе с королевской семьей объединится с простыми лондонцами, чтобы выразить признательность и благодарность «герою Мюнхена».

— За что? — с горечью воскликнул Антон. — За то, что подписан документ, позволивший немецкой армии занять без боя чехословацкую землю?

Гришаев косо взглянул на Антона, и на его губах появилась ироническая и осуждающая улыбка: наивная горячность молодого человека удивляла его.

— Может быть, когда-нибудь они будут стыдиться того, что делают сегодня, — проговорил он бесстрастно, — и, наверно, осудят своего нынешнего «героя», но пока он воплощает их розовые мечты. Они поверили «Таймс», которая объявила сегодня, что в Мюнхене начался «новый рассвет», призванный озарить будущее всего человечества.

Машина свернула на боковую дорогу, выехала на окраину города, где раскинулся огромный парк с вековыми дубами, кленами, с красивыми, будто огромные бирюзовые ковры, полянами и лужайками. Но Антона мало трогала эта красота. Он достал письмо, переданное ему Хэмпсоном, и, извинившись перед Гришаевым, торопливо вскрыл и начал читать.

«Здравствуй, Антон! — писал Тихон. — Твой приятель Хэмпсон, прилетевший в Мюнхен в свите Чемберлена, выразил готовность доставить письмо к тебе, и я решил воспользоваться его любезностью. Перед вечером он забежал в пивную, расположенную напротив «фюрерхауса», где заседала «большая четверка», как уже окрестили глав четырех правительств. Пивная отведена корреспондентам, однако и дипломаты частенько заглядывали к нам, чтобы переброситься словечком или выпить кружечку пива. Оказавшись рядом с Хэмпсоном, я напомнил ему, что мы познакомились в начале месяца в поезде Берлин — Нюрнберг. Он заулыбался и сказал, что с удовольствием вспоминает вечер, проведенный тогда с нами в вагоне-ресторане. Он считал себя почему-то моим должником и заказал обоим шнапса, потом заказал я, и мы разговорились. Нам, корреспондентам, уже было известно, что судьба Чехословакии решена, что Чемберлен и Даладье без споров и оговорок согласились на все требования Гитлера, поэтому я спросил Хэмпсона, чем же занимается «большая четверка». «Разговаривают», — ответил он. «Просто разговаривают?» — «Почти, — односложно ответил он. Потом с иронической усмешкой добавил: — Наш премьер-министр уговаривает Даладье полететь в Прагу, чтобы лично объявить президенту Бенешу о результатах переговоров здесь, в Мюнхене. Сначала француз возмутился: «Я не помощник палача, доставляющий осужденному весть о казни». Я думаю, долго упираться ему не придется».

То, что судьба Чехословакии решена, я узнал от Мишника, приехавшего в Мюнхен вместе с посланником Мастным. Когда я спросил Мишника, действительно ли Чемберлен и Даладье прилетели сюда, чтобы помочь Гитлеру навязать свою волю Чехословакии, Мишник, потирая свои впалые щеки, только наклонил голову. «Они уговаривали вас или грозили?» — спросил я. «Нет, не уговаривали и не грозили, — тихо ответил Мишник. — Они вообще не снизошли до того, чтобы говорить с нами».

Чехи, по его рассказу, прождали в приемной «фюрерхауса» несколько часов, прежде чем к ним вышел улыбающийся и довольный, как откормленный кот, Гораций Вильсон. «Почти все сделано, — объявил он им. — Вы обрадуетесь, узнав, что мы достигли соглашения практически обо всем». — «И какова же наша судьба?» — спросил посланник. «О, она совсем не так плоха, как могла бы быть! — воскликнул Вильсон. — Герр Гитлер сделал несколько уступок». Вильсон разостлал перед ними на столе карту, где красными чернилами были заштрихованы большие куски чехословацкой территории, отходящие к Германии. Взглянув на карту, посланник повернулся к Вильсону. «Но это же чудовищно! — с негодованием проговорил он. — Это жестоко! И не только жестоко, но и преступно, глупо наконец! Вы отдаете не только нашу землю, но и все оборонительные линии. Посмотрите сюда! — Посланник ткнул пальцем в заштрихованную карту. — Здесь наши оборонительные укрепления. И здесь! И здесь! И здесь! Все — от мощных фортов с тяжелой артиллерией до последнего бункера и окопа — отдается нацистам». Довольная улыбка исчезла с лица Вильсона, тонкие губы жестко сжались. «Сожалею, — сказал он холодно, — но у меня нет времени слушать вас». Он свернул карту и покинул приемную.

Вскоре к ним вышел Эштон-Гуэткин, которого они уже хорошо знали: он был помощником лорда Рэнсимена, когда тот разъезжал по Чехословакии, собирая жалобы судетских нацистов на «притеснения властей». Оживленный, веселый и довольный, будто выиграл большое пари, он сказал им, что соглашение достигнуто, и тем же игривым тоном предупредил чехов, чтобы они «приготовились к более жестким условиям, чем рассчитывали». «Не радуйтесь, — сказал ему посланник. — Пострадаем ведь не только мы, пострадают также Франция и Англия. Нас вы лишаете тела и крови, себя — безопасности». Эштон-Гуэткин поморщился: «Сейчас не время для декламации». И чехов опять оставили в приемной одних.

Стража перед «фюрерхауеом» не пускала корреспондентов дальше памятника нацистам, погибшим во время «пивного путча», и мы лишь издали смотрели на окна дома, где вершили свои грязные дела «лидеры западных демократий», севшие за один стол со злобно-хитрым и беспощадным, как гиена, фюрером и помпезно надутым дуче. Нас интриговало и удивляло их загадочное молчание. Мы не понимали, отчего они медлят, коль соглашение достигнуто. «Почему бы им не объявить, что соглашение заключено, и все? — сказал я Чэдуику. (Помнишь ты этого американца?) — Зачем они напрасно тянут время?» Чэдуик усмехнулся: «Загадочность в политике — один из главных приемов. Не могут же мистер Чемберлен и мосье Даладье показать всему миру, что прилетели сюда только для того, чтобы капитулировать перед Гитлером. Им хочется, чтобы люди думали, что они сопротивлялись, спорили, торговались, отстаивали интересы чехов. Умение «сделать вид» в политике значительно важнее, чем сделать что-либо на самом деле». Я не стал спорить с ним: уж в чем в чем, а в западной политике Чэдуик разбирается.

Мы продежурили — то на улице, то в пивной — до поздней ночи и, заметив, что в некоторых окнах «фюрерхауса» стал гаснуть свет, бросились поближе, но стража не пустила нас: по ступенькам, ведущим к входу в «фюрерхаус», спускались, надвинув высокие картузы на глаза и засунув руки в карманы длинных шинелей, Гитлер и Муссолини. За ними, осторожно ступая полными ногами, следовал толстяк в белом кителе, усеянном орденами от плеч до живота, — Геринг. Отстав от них на несколько шагов, маршировали нога в ногу, надменно вскинув головы, словно взнузданные лошади, Риббентроп и Чиано, зять Муссолини, произведенный им в министры иностранных дел. Гитлер, распрощавшись с Муссолини, сел в машину, как обычно, рядом с шофером и, окруженный охраной, помчался по ночной улице. Муссолини, пропустив зятя в лимузин, выбросил в фашистском приветствии руку и тоже, сев в машину, отъехал.

После этого нам разрешили приблизиться к входу, чтобы мы могли лицезреть «лидеров западных демократий». Однако их пришлось долго ждать. И мы, недоумевая и досадуя, пялили глаза на ярко освещенные окна личного кабинета Гитлера, где проходила встреча: хозяин оставил свой кабинет гостям. Мы обрадовались, когда свет в окнах погас, и через несколько минут увидели спускавшегося по лестнице Чемберлена. Сопровождаемый Вильсоном, послом Гендерсоном, Стрэнгом и другими более мелкими сошками, он посматривал по сторонам с заученной улыбкой и, заметив немцев, собравшихся перед «фюрерхаусом», помахал им шляпой. Немцы ответили аплодисментами, а штурмовики, только что проводившие Гитлера криками «Хайль Гитлер!», дружно рявкнули: «Хайль Чемберлен!» Морщины на худом лице английского премьера собрались и углубились: Чемберлен благодарно улыбался. Его встретили этим криком на аэродроме, затем по пути в отель, а во время обеда мюнхенцы собрались под окнами отеля и, дирижируемые переодетыми эсэсовцами, дружно выкрикивали раз за разом: «Хайль Чемберлен!» Британский премьер-министр вышел на балкон и, подражая Гитлеру, вскинул руку с вытянутой ладонью и простоял так не менее четверти часа, изредка смахивая левой рукой слезы радости, катившиеся по морщинистому лицу, и растроганно бормоча: «Они любят меня… Они, несомненно, любят меня». (Уоррингтон, стоявший за дверью на балконе, рассказал об этом Чэдуику, американец — мне.)

Журналисты, встретив Чемберлена на нижних ступеньках лестницы, окружили его. «Сэр! Почему вы задержались после ухода герра Гитлера и синьора Муссолини? — выкрикнул Чэдуик. — Несколько слов для прессы, сэр!» Чемберлен надел перчатку на руку и самодовольно усмехнулся. «Все хорошо, джентльмены! — проговорил он негромко. — Даже лучше, чем ожидалось». Он сел в открытую машину, посадил рядом с собой Вильсона и помахал рукой страже, взявшей на караул.

Две минуты спустя на ступеньках показался Даладье, за которым шел опереточный красавец с рекламно-парикмахерскими усиками и галстуком-«бабочкой» — наш знакомый Франсуа-Понсе. Надвинув шляпу на самые глаза, Даладье торопливо обогнул журналистов, шмыгнул в лимузин, захлопнув дверь, и тут же отъехал. Нам остались чехи, вышедшие последними. Стража не оберегала их, им не подали машин, и, окружив чехов, мы вместе с ними двинулись к отелю, где они остановились. По дороге Мишник рассказал мне о том, что произошло вечером.

Видимо, в насмешку над Чемберленом и Даладье Гитлер и Муссолини поручили им объявить посланцам Чехословакии окончательное решение. Сначала Даладье отказался делать это, но догадливый Франсуа-Понсе «подкрепил» его несколькими рюмками коньяка, и Даладье встретил чехов, приглашенных, наконец, из приемной «фюрерхауса» в кабинет Гитлера, не только смело, но и заносчиво. Чемберлен, посмеявшись над «слабонервными французами», прочитал чехам нотацию за неумение понять, какое благо совершено для них, и передал посланнику Мастному текст соглашения. Посланник начал читать его, стараясь вникнуть в каждую строчку страшного приговора, но Чемберлен не дал ему дочитать до конца. «Соглашение, конечно, малосъедобно, — сказал он с усмешкой, — но зато оно устраняет войну». И когда Мастный, удивленно взглянув на него, вернулся к документу, англичанин добавил сухо и строго: «Во всяком случае, на это согласились четыре державы, и теперь ничто не может изменить его».

И пока посланник читал соглашение, Чемберлен зевал со старческой звучностью, не прикрывая рот ладонью. Долгим, гортанно-всхлипывающим зевком ответил он на вопрос посланника, ожидают ли подписавшие соглашение ответа чехословацкого правительства, а Даладье надменно пояснил, что никакого заявления или ответа никто не ждет, потому что соглашение считается принятым. Посланник заплакал и, повернувшись к своим помощникам, сказал: «Они не ведают, что творят — ни для нас, ни для себя».

Вильсон, взглянув на беспрерывно зевающего Чемберлена, раздраженно бросил чехам: «Ну, хватит, хватит, джентльмены. Уже поздно, и все устали».

Чемберлен тут же направился к двери, не удостоив чехов на прощание даже вежливого кивка. Даладье поспешил за ним, и чехи остались одни в кабинете, пока чья-то невидимая за портьерой рука не щелкнула выключателем, погрузив кабинет во мрак.

Мишник особенно возмущен вероломством, жестокостью и глупостью французского премьер-министра. В прошлой войне Мишник воевал на французской стороне, награжден орденом Почетного легиона и всегда питал слабость ко всему французскому. Прощаясь со мной перед отелем и попросив передать привет Двинскому, он сказал, что не переживет позора, если Прага примет это решение.

Хотя я не часто встречался с ним в Берлине — обычно на приемах у нас или у них, — его подавленное настроение передалось мне, и я не мог заснуть, результатом чего явилось это письмо. К тому же мне всегда становилось легче после того, как я рассказывал другому или описывал то, что волновало или угнетало меня: горькая чаша, разделенная с другими, как сказал один философ, становится менее горькой.

Жаль, что тебя не прислали в Мюнхен. Ты снова встретил бы тут почти всех, кто был с нами в Нюрнберге и Берхтесгадене. Сухопарый и надменный Уоррингтон все время находился, как и прежде, возле английской делегации; Барнетт редко отрывался от стойки в пивной напротив «фюрерхауса», а Риколи с прежним старанием следил за мной своими сверкающе черными и ненавидящими глазами. Не было Бауэра, который несколько дней назад исчез из Берлина. Говорят, что вернулся в Швейцарию, опасаясь преследований, но я не верю этому. Скорее гестапо нашло ему какое-то другое дело.

Извини, что ничего не рассказываю о себе, о Галке, о берлинских друзьях — и так слишком затянул. До свидания.

Тих. Зубов. Мюнхен. 29.9.38.

P. S. Утром Чемберлен всполошил корреспондентов, удрав неизвестно куда из отеля, где остановились англичане. Лишь после завтрака Чэдуик узнал, что старик в одиночку отправился на квартиру Гитлера и провел с ним полтора часа. Мы увидели Чемберлена после возвращения довольным, даже сияющим; на вопрос Чэдуика, не может ли премьер-министр сказать, о чем говорилось во время встречи с Гитлером, он весело ответил: «Скоро узнаете», — а Уоррингтон шепнул Чэдуику: «Можете написать в своей газете, что в Европе началась новая эра».

Рейхсканцлер не удостоил Даладье встречи, и все же, когда корреспонденты спросили француза, каково его мнение о Гитлере, Даладье восторженно воскликнул: «Это человек, с которым можно делать политику! Обещанное им твердо».

Немцы, видимо, решили рассчитаться с ним той же монетой. «Дейче альгемайне цейтунг» написала сегодня: «Поведение французских делегатов оставило здесь прекрасное впечатление. Фельдмаршал Геринг лучше всего выразил эти чувства, заявив: «Даладье — это человек, с которым можно делать политику».

Когда я показал Чэдуику газету, он засмеялся: «Это фимиам для дураков. На самом деле они считают своих гостей ничтожествами. В разговоре с Муссолини Гитлер, как рассказал мне Риколи, назвал обоих — Чемберлена и Даладье — «червячками». «Это не государственные деятели, а червячки, и они будут ползать под моими ногами, пока я не раздавлю их».

Впрочем, слишком горячая любовь, как заметил однажды мудрец, почти никогда не бывает взаимной. Так-то, Антон.

Т. З.».

Антон показал письмо Гришаеву.

— Хотите почитать? Кое-что интересное о том, как это происходило в Мюнхене.

— Не сейчас, — отозвался Гришаев. — Мы почти приехали.

Машина катилась по большой магистрали, вдоль Сент-Джеймского парка. Гришаев сказал шоферу, чтобы тот остановился.

— Пройдемся немного, — заметил он, выходя из машины.

Вслед за ним вышел и Антон. Они пересекли парк, потом широкий, хотя и короткий проспект Полл-Молл. Налево от них шумела Трафальгарская площадь, направо темной громадой возвышался Букингемский дворец. Не переставая, как сквозь частое сито, сеял и сеял мелкий дождик, и толпа перед дворцом, прикрытая тысячами мокрых зонтиков, выглядела пугающе странно.

Издали, заглушая шумы большого города, донесся гул, в котором все явственнее различались восторженные крики и аплодисменты. Гул приближался, и скоро на проспект выкатилась кавалькада лимузинов, ведомая полицейской машиной с малиновой «мигалкой» на крыше. Толпа перед дворцом, подняв зонты, зашумела, зааплодировала, закричала. Повинуясь полицейской сирене, люди расступились, образовав коридор от проспекта к воротам дворца, и Антон снова увидел седую голову и худое лицо с крючковатым носом и совиными глазами. Большие ворота, впустив лимузин премьер-министра, захлопнулись, толпа хлынула к дворцовой ограде, хватаясь за металлические прутья, увенчанные сверху золочеными наконечниками. Едва Чемберлен скрылся за огромной дверью, дождь перестал, и над мокрыми крышами Лондона вдруг засияла радуга.

— Везет человеку, — саркастически заметил Гришаев. — Само небо пришло на помощь «миротворцу». Видишь, они начинают молиться…

Действительно, их соседи, молитвенно сложив руки, уставились на радугу, шепотом вознося благодарение богу. Радуга скоро исчезла, и толпа снова повернулась к Букингемскому дворцу. Тут же нашлись голосистые дирижеры, и толпа стала хором выкрикивать: «Мы хотим Чемберлена! Мы хотим Невиля!» Ждать долго не пришлось. Мощный сноп света ударил в двери балкона, на котором появились король с королевой и премьер-министр с женой, прибывшей во дворец раньше мужа. Король сунул руки за спину, словно прятал что-то, а Чемберлен, смело двинувшись к самой балюстраде, поднял правую руку с вытянутой ладонью. Толпа запела «Он чертовски славный парень», затем «Правь, Британия!», а Чемберлен все стоял и стоял со вскинутой рукой, будто подражал Гитлеру в выносливости.

От Букингемского дворца Гришаев повлек Антона к резиденции премьер-министра: там готовилась особая встреча. Знакомый Антону коридор со стороны казармы кавалергардов был закрыт, и им пришлось выбраться на Уайтхолл. Тысячи людей двигались по Уайтхоллу, устремляясь к узкому глубокому тупичку — Даунинг-стрит.

Тупичок был перекрыт плотной черной стеной: полисмены в черных накидках и черных касках стояли в несколько рядов плечом к плечу. Перед ними шумела толпа — человек сорок-пятьдесят — с красными флагами, на белых плакатах было написано: «Спасти Чехословакию!», «Позор тем, кто предал и продал Чехословакию Гитлеру!», «Долой мюнхенское соглашение!» Полицейский офицер уговаривал демонстрантов разойтись, а их руководители так же настойчиво убеждали полицейского офицера пропустить демонстрантов на Даунинг-стрит. Антон заметил среди демонстрантов Макхэя и Хартера, Беста и Дженкинса. Он был уверен, что где-нибудь поблизости находится и Пегги, ему хотелось отыскать глазами девушку, но Гришаев увлек его за собой: специальный пропуск, который выдавался Скотленд-Ярдом журналистам, легко разомкнул полицейское оцепление.

На Даунинг-стрит, возле дома № 10, толпа была столь многочисленна и густа, что протиснуться через нее было невозможно. Люди азартно выкрикивали: «Мы хотим Чемберлена! Мы хотим Чемберлена!» Вернувшись из Букингемского дворца, он, наконец, появился в распахнутом окне. «Речь! Речь!» — кричали с улицы. Самодовольно улыбаясь, Чемберлен поднял руку, призывая к молчанию.

— Мои дорогие друзья! — напрягая голос, прокричал он и, наклонившись, показал толпе тот же лист бумаги, которым размахивал на аэродроме. — Во второй раз в нашей истории из Германии на Даунинг-стрит приходит мир с честью…

Восторженный рев заглушил его слова, и Антон вдруг вспомнил, что слова «мир с честью» были произнесены здесь ровно шестьдесят лет назад «беспощадным Шейлоком» Дизраэли. Он и Бисмарк заключили в Берлине сделку, обманув как победительницу Россию, так и побежденную Турцию. Лидеры вигов (оппозиции) обвинили Дизраэли в грязных махинациях, и тогда тот, потрясая договором, кричал из окна этого же дома: «Я привез вам мир с честью!»

— Я верю, — продолжал выкрикивать Чемберлен, когда рев утих, — что это мир на все время жизни нынешнего поколения. И я советую вам разойтись по домам и спокойно спать в ваших постелях…

Он снова поднял руку с листом, будто благословляя толпу. Окно закрылось, и вскоре в нем погас свет: хозяева, вероятно, удалились в другие комнаты. Уходя с Даунинг-стрит, Антон и Гришаев снова — в третий раз за один день — услышали: «Он чертовски славный парень…»

В отеле Антон, сунув шиллинг в щель радиоприемника, выслушал восторженный рассказ диктора о том, что не только Англия славословила своего «великого соотечественника» за чудесное избавление от войны. Во Франции поклонники английского премьера — они же друзья нынешней Германии — устроили сбор денег, чтобы купить Чемберлену французское имение (ведь он так любит землю!) с речкой или озером рядом (ведь он так любит рыбную ловлю!) и лесом поблизости (ведь он так любит слушать по утрам пение птиц!). И пусть он, имея свой участок французской земли, будет чувствовать себя во Франции как дома.

Передача закончилась напоминанием: «Не забудьте перевести стрелки ваших часов. Сегодня ночью Англия переводит часы на час назад. Не забудьте — на час назад!»

Антон заснул в ту ночь с горькой мыслью: да, Англия перевела свои часы назад…

Глава двадцать первая

Атмосфера подавленности и тревоги, царившая в полпредстве уже не первый день, оказалась для Антона особенно тягостной. Вернувшийся из Женевы Грач не проявлял желания побеседовать с новым подчиненным ему сотрудником, а, встречая в вестибюле, лишь холодно кивал на приветствие Антона. Звонченков не поднимал головы, когда Антон, входя по утрам в их комнату, говорил «Доброе утро!», а только невнятно бросал: «Доброе, доброе». Даже всегда оживленно-веселый Горемыкин ограничивался коротким молчаливым рукопожатием и тут же отводил глаза, будто Антон был виноват в том, что случилось. Отчужденно молчаливые, занимались они своими делами с утра до вечера, изредка обмениваясь самыми необходимыми фразами. Антон вздохнул с облегчением, когда их позвали наконец к Андрею Петровичу.

Перед дверью советника в углу, где курильщики, затянувшись напоследок, гасили папиросы, не слышалось обычных насмешливых реплик или шуточек, будто все готовились войти в комнату, где лежал покойник. Лишь Ковтун, пожимая руку Антона, улыбнулся ободряюще, словно хотел сказать: «Не вешай носа».

Андрей Петрович торопливо писал и на приветствия входящих отвечал лишь кивком, не поднимая глаз. Все молча рассаживались по своим местам, стараясь ступать осторожно, хотя толстый ковер на полу и без того приглушал шаги. Шифровальщик, стоявший рядом со столом Андрея Петровича, сжимал знакомую всем кожаную папку, в которой носил шифротелеграммы.

— Пошлите сейчас же, — сказал Андрей Петрович, подавая ему сложенный вдвое лист бумаги.

— «Молнией»?

— Да-да, «молнией». И сейчас же!

Андрей Петрович проводил шифровальщика глазами до самой двери и лишь затем повернулся к собравшимся.

— Провокаторы! — проговорил он негромко, но с таким ожесточением, что Антон вздрогнул от неожиданности. — Лжецы и провокаторы!..

Глубоко сидящие маленькие глаза сердито оглядели всех, заставив каждого внутренне сжаться и невольно опустить плечи.

— Да-да, лжецы и провокаторы! — повторил советник, повышая голос. — Других слов не подберешь.

— Вы о ком, Андрей Петрович? — вкрадчиво спросил Ракитинский, перестав поглаживать свои пышные усы.

— О них! — Советник показал головой на решетчатое окно, за которым, опустив тяжелые от дождя ветви, стоял осенний парк, и пытливо осмотрел сидевших за столом Ракитинского, Грача, Звонченкова. — Вы видели сообщение Юнайтед пресс из Парижа?

— О чем, Андрей Петрович? — Тон Ракитинского оставался вкрадчивым.

— О том, что Москва якобы дала Англии и Франции согласие на сделку с Гитлером о Чехословакии и будто бы уполномочила Даладье — этого слизняка и беспринципного карьериста, эту политическую рептилию — говорить и решать в Мюнхене от нашего имени.

— Нет, не видели, — почти в один голос ответили Ракитинский, Грач и Звонченков.

— Они не могли его видеть, Андрей Петрович, — бросил Гришаев. Сидевший, как обычно, у самой двери, он понимающе и иронически улыбался. — Сообщение пришло поздно вечером и в утренние газеты не попало. Мы получили его по телетайпу.

— Но оно уже дошло до Москвы! — возмущенно проговорил советник, взглянув на Гришаева с осуждением.

— Я думаю, что Москва получила его одновременно с Лондоном или даже раньше, — тем же уверенно-непререкаемым тоном объяснил Гришаев. — Нынешняя техника связи это позволяет.

Андрей Петрович помолчал, будто вдумываясь в слова Гришаева, потом заговорил более спокойно:

— Москва потребовала срочно дать объяснения, откуда взялись эти нелепые измышления. Не дали ли мы англичанам какого-нибудь повода превратно истолковать нас? Я только что послал ответ, подтвердив разговор, который имел с Галифаксом: я протестовал против намерения четырех правительств решить чехословацкий вопрос без Чехословакии и Советского Союза. Чтобы Галифакс не смог извратить мои слова, я взял с собой Карзанова, и тот сделал подробную запись разговора, суть которого в тот же вечер передали в Москву. Но сообщение американского агентства столь категорично, что даже люди, привыкшие ко всяким политическим трюкам, засомневались: уж не брякнул ли кто-нибудь из нас нечто подобное?

Взгляд прищуренных глаз снова обежал лица собравшихся, цепко и требовательно всматриваясь в них.

— Извините, но такое не брякнешь ни в каком разговоре, — сказал, наконец, Ракитинский.

— Опытные люди — да, — поправил его Грач, — но неопытные могут и брякнуть.

— Не думаю, — возразил Ракитинский.

— А я думаю. И имею на то основание. Если здравый смысл не удерживает некоторых от контактов с чуждыми нам людьми, например с белогвардейцами, — проворчал Грач, — то что уж ждать хорошего…

— Случайно встретиться с белогвардейцем — вовсе не значит установить с ним контакт, — заметил Ковтун.

— Между встречами и контактами большой разницы нет, — проговорил Грач, не взглянув на Ковтуна.

Антон понимал, в кого метит Грач, но возразить не осмелился. Хотя имя его не называлось, он покраснел.

Андрей Петрович пододвинул к себе записную книжку — сигнал, что совещание начинается, — и деловито произнес:

— Москва готовит заявление с резким осуждением сговора в Мюнхене. Она интересуется реакцией английской общественности на сделку в Мюнхене. Кто и что может сказать?

Молчание затянулось дольше обычного. Советник, поморщившись и подождав еще немного, повернулся к Дровосекову, сидевшему, как всегда, у стены слева от стола.

— Как биржа? — спросил Андрей Петрович.

— По-моему, биржа пока не реагирует никак, — медленно и сдержанно проговорил Дровосеков.

— Биржа не реагирует? — удивленно переспросил Андрей Петрович.

— Да, никак, — неторопливо подтвердил Дровосеков. — В отличие от лондонцев, восторженно приветствовавших «миротворца», банкиры и бизнесмены не поддались ажиотажу и не стали играть на повышение. Банкир, с которым я разговаривал вчера, сказал: «То, что мы пережили в последние дни, мистер Дровосеков, — это искусственный бум в политике, и, как всякий искусственный бум, он скоро лопнет. Политики рискуют репутацией, мы — деньгами, а это важнее».

— Горняки Южного Уэльса и машиностроители в Лидсе приняли резолюции, осуждающие мюнхенский сговор, — сказал Сомов, поднявшись со стула. Он постоял немного, оглядев соседей, и добавил: — Вчера вечером Хартер организовал большой митинг протеста в Глазго, на котором выступил и Макхэй. Резолюция митинга называет мюнхенское соглашение предательством и клеймит позором.

— Мэйсон выступил в своем избирательном округе, — сообщил Ракитинский, едва Сомов умолк.

Советник повернулся к нему.

— И что же сказал Мэйсон?

— Он сказал, что Чемберлен капитулировал перед диктатором и что Англия обеспечила себе мир максимум на шесть месяцев, а не на время целого поколения, как изволил заявить об этом премьер-министр, — ответил Ракитинский с явным удовлетворением: он считал Мэйсона своим другом. — Мэйсон возложил ответственность за капитуляцию на «внутренний кабинет» и на людей, окружающих премьер-министра, особенно на Вильсона; они ничего не смыслят в международных делах, но зато дают советы, совпадающие с желаниями Чемберлена.

— Лейбористка Эллен Уилкинсон также резко осудила мюнхенскую сделку, — проговорил Сомов, снова поднимаясь и победно оглядывая соседей. После неудачной попытки уговорить Бэвина встретиться с Курнацким он старался доказать всем, что хорошо связан с лейбористами и знает, что у них делается. — «Чехословакию, — сказала она, — предали несколько десятков богатых англичан, которые убедили Риббентропа, а через него Гитлера, что в Лондоне рассматривают эту страну как форпост коммунизма и что высшее общество Англии благословит уничтожение этого форпоста с благодарной радостью». Большая группа депутатов парламента, общественных деятелей и писателей подписала заявление, в котором называет мюнхенское соглашение капитуляцией и утверждает, что оно подрывает безопасность не только Чехословакии, но и Франции, и самой Англии, — продолжал Сомов. — Они резко критикуют правительство за отношение к Советской России: в угоду Гитлеру ее не допустили в Мюнхен и пытаются полностью отстранить от европейских дел.

Маленькие глаза потеряли свой сердитый блеск, вокруг них собрались лучики морщинок: Андрей Петрович улыбнулся.

— Я же говорил вам, что всех обмануть не удастся, — сказал он удовлетворенно.

— Да, но тех, кого обмануть не удалось, не так уж много, — заметил Ракитинский. — Пока приемную премьер-министра, как сообщают газеты, заваливают благодарственными телеграммами и цветами.

— Этот угар пройдет, — уверенно объявил Андрей Петрович. — Англичане — народ разумный и скоро поймут, что обманулись. В течение последних недель их запугивали скорой войной, заставили парней снять гражданскую одежду и надеть военную форму, отправили в армейские части, на корабли, на военно-воздушные базы. Все они, конечно, хотят мира — да и кто из простых людей не хочет его? — и, когда им объявили, что мир обеспечен да еще на время целого поколения, как тут не обрадоваться. Но скоро они разберутся, что это за мир.

— Конечно, разберутся, — сдержанно согласился Дровосеков.

— И мы должны помочь им в этом, — продолжал Андрей Петрович. — Москва готовит опровержение вздорных измышлений о нашем одобрении мюнхенской аферы. Нам же следует немедленно, не дожидаясь его публикации, при всяком удобном случае отвергать эти клеветнические измышления. Мы не имели и не имеем никакого отношения к этой позорной сделке. Решительно никакого!..

Когда совещание окончилось, советник задержал Гришаева и Антона.

— Не могли бы вы навестить редакции ряда газет и поговорить с редакторами? — спросил он тоном, в котором звучала скорее просьба, чем вопрос. — Скажите им, что сообщение Юнайтед пресс — ложь и что, публикуя его, они становятся соучастниками распространения этой лжи.

— Это не подействует, — убежденно заметил Гришаев. — Они и без наших уверений знают, что это ложь, и все равно опубликуют на самом видном месте.

— Но не все же! Не все! — воскликнул Андрей Петрович. — Есть же и честные редакторы!

— Есть, — согласился Гришаев с горькой усмешкой. — Раз, два и обчелся.

— Я знаю, по крайней мере, трех, с которыми можно разговаривать, — поспешил вставить Антон.

— Кто же эти трое? — Гришаев повернулся к Антону, внимательно рассматривая его, словно увидел впервые.

— Ну, Фил Бест, — сказал Антон, и Гришаев по английской привычке, сжав пальцы в кулак, начал отгибать их по одному. — Эрик Фокс. — Гришаев отогнул второй палец. — И, наверно, Барнетт. — Гришаев отогнул третий палец, и, повернувшись, показал их советнику, и, как всегда, насмешливо усмехнулся.

— А о чем говорю я? Именно об этом. Беста, Фокса и даже Барнетта особо убеждать не надо.

— Тем не менее поговорить с ними следует, — произнес Андрей Петрович твердо. — И с другими тоже. Обязательно надо поговорить. И я очень прошу тебя, — советник вышел из-за стола и подошел вплотную к Гришаеву, — очень прошу тебя встретиться со всеми, с кем удастся, и поговорить. Ложь они, наверно, напечатают — она выгодна этим пакостникам, которых тут называют миротворцами, — но, может быть, поговорив с тобой, они не будут очень усердствовать, раздувая ее: им ведь тоже о своей репутации надо думать.

Антону было поручено, как сказал Андрей Петрович, «самое легкое»: встретиться с Барнеттом, Фоксом и Бестом, — и он вскоре отправился на Флит-стрит.

По субботам, в тот час, когда почти вся Англия прекращала работу и службу, на улице газет начиналась самая напряженная жизнь: пулеметные очереди телетайпов выбрасывали на редакционные столы бумажные ленты с новостями, собранными репортерами во всех уголках большого и беспокойного мира. Новости прочитывались, отмечались, вырезывались, правились цветными карандашами, перепечатывались на машинках, снова правились и посылались с рассыльными из шумных, дымных и душных редакционных комнат в еще более дымные, шумные и душные цехи типографии. Там машинописные листки с помощью линотипов превращались в горячие свинцовые строчки, а строчки в колонки, из которых складывались затем на металлическом верстаке — талере — тяжелые квадраты — полосы газеты. Побывав под прессом и выдавив на картоне все буквы, линии и рисунки, эти квадраты, сложенные из строк, возвращались назад к талеру и, расплавленные, снова превращались в горячие строчки. А картон сгибался и заливался расплавленным металлом, который, застывая, создавал большое полукольцо, пригодное для прикрепления к барабану ротационной машины. Когда эти полукольца — отливы — покрывали все барабаны, они начинали крутиться, пропуская между собой бесконечные ленты газетной бумаги.

Антон, побывавший однажды с Тихоном Зубовым в редакции и типографии его газеты, лишь смутно представлял себе этот слаженный, напряженный и даже лихорадочный процесс. Во всех газетах мира он повторяется изо дня в день, из недели в неделю, из года в год, заставляя всех, кто связан с созданием газеты, работать слаженно, напряженно, даже лихорадочно. И Барнетт, несмотря на известное имя и высокое положение, был захвачен этим процессом и не мог высвободиться, чтобы поговорить с неожиданным гостем. Попросив Антона подождать в приемной, он несколько раз проходил, вернее, пробегал мимо него, улыбался, бросал: «Сейчас, сейчас!» — и исчезал.

— Горячка, — сказал он, приглашая Антона в свой кабинет, заваленный книгами, газетами, журналами. — Обычная горячка.

— Извините меня, — начал Антон. — Я не представлял, что вы так заняты в это время. Может, мне прийти попозже?

— О, это продлится до поздних вечерних часов, — ответил Барнетт. — Без горячки нет газеты.

Он усадил Антона в кресло возле низкого столика в углу и, распахнув шкаф-сервант, достал бутылку виски, сифон с газированной водой и два стакана.

— Выпьете немного? — спросил он, ставя стаканы на стол.

— Самую малость. — Антон улыбнулся.

Барнетт налил ему, едва покрыв золотистой жидкостью донышко стакана, затем себе и пододвинул сифон с водой Антону.

— Разбавляйте по вкусу.

Антон нажал гашетку сифона. Они выпили, не чокаясь, по глотку, поставили стаканы на стол и выжидательно посмотрели друг на друга: хозяин как бы спрашивал, зачем, мол, ты пожаловал, а гость решал, начинать нужный разговор или подождать.

Усталый, озабоченный вид Барнетта смущал Антона. Перед ним был не «газетный лев», надменно, с чувством очевидного превосходства посматривающий на своих коллег-журналистов, а редактор, захваченный, как и все другие, беспощадным процессом делания газеты. Требовательно звеневшие телефоны заставляли его вскакивать и бросаться к ним, хватать трубку, отвечать на вопросы, давать распоряжения. Люди, врывавшиеся в кабинет, просили у Барнетта извинения, но настойчиво совали ему то листок текста, испещренный поправками, то гранки, то кусок газетной полосы. И он, раздраженно хмурясь, отставлял стакан, хватал карандаш, что-то зачеркивал или добавлял, ставил свои инициалы, и листок, гранки или кусок полосы тут же подхватывали и уносили проворные руки, а через минуту-две вновь приносили новый листок, гранки, кусок полосы.

Вскоре Антон понял, что ему придется просидеть тут до выхода номера, если он будет ждать, когда Барнетта оставят в покое, и он воспользовался первой короткой паузой, чтобы рассказать, зачем пришел.

— Очень хорошо, что вы сказали мне об этом, — удовлетворенно проговорил Барнетт. — Очень хорошо!

Он подошел к своему большому столу, набрал номер телефона и сказал кому-то с дружеской повелительностью:

— Слушай, Билл, добавь к сообщению Юнайтед пресс о русском одобрении мюнхенского соглашения примерно такую фразу: авторитетные советские источники в Лондоне опровергают это сообщение как намеренную ложь, предназначенную для обмана общественности. Нет, нет, только одну фразу, этого достаточно. И выдели ее жирным.

Он повесил трубку и опустился опять в кресло рядом с Антоном.

— Очень хорошо, что догадались прийти ко мне, — проговорил он, снова прикладываясь к стакану.

— А не лучше ли вообще не давать это сообщение? — осторожно предложил Антон. — Зачем распространять ложь?

— Нет, не лучше, — решительно произнес Барнетт. — Не дадим — читатель подумает, что мы что-то скрываем, а газеты, напечатавшие сообщение, будут хвастать своей осведомленностью. Теперь же мы обставим их: дадим не только сообщение, но и опровержение.

«Каждый заботится о своих интересах», — подумал Антон. Он поблагодарил Барнетта и ушел, сказав, что не желает мешать в такое горячее время.

Редакцию еженедельника Фокса Антон нашел не сразу среди узеньких переулков и тупиков, выходящих на Флит-стрит. Тупик, который значился на визитной карточке Фокса, был самым узким, и Антон прошел мимо него несколько раз, прежде чем заметил. Найдя дом, помеченный на той же карточке, озадаченно осмотрел его: черный от времени и копоти, он походил скорее на подозрительный притон, чем на редакционное здание: окна первого этажа были наглухо закрыты железными ставнями, на втором этаже их загородили изнутри картоном, а на третьем завесили чем-то черным и плотным.

По темной узкой лестнице Антон поднимался с этажа на этаж, останавливался перед дверьми и прислушивался: за ними царила тишина, иногда слышались приглушенные голоса и какие-то шорохи. Лишь добравшись до шестого этажа, он услышал выкрики и смех. Веселый и громкий молодой смех. Он доносился откуда-то сверху, будто срывался с чердака, на который вела уже не обычная лестница, а трап — крутая лесенка с металлическими, натертыми до блеска перильцами. Антон остановился перед дверью, за которой слышались голоса и смех. Он постучал, не дождавшись ответа, открыл дверь. Молодые люди, склонившись к большому столу, что-то рассматривали и хохотали.

— Извините, — громко сказал Антон, подойдя к столу. — Могу ли я видеть мистера Фокса?

Молодые люди оглянулись, и Антон увидел Фокса, сидевшего за столом. Тот продолжал смеяться, разглядывая фотографию, лежавшую перед ним.

— Это чертовски остроумно! — воскликнул он. — Чертовски остро и умно!

Неожиданно наступившая тишина заставила его поднять глаза от фотографии.

— Энтони, поглядите сюда, — проговорил он, протягивая руку Антону, а другой двигая в его сторону фотографию. — Разве это не остроумно?

Антон, пожимая руку Фоксу, наклонился над столом. На фотографии был изображен вход в какой-то кинотеатр: навес, две двери с надписями «вход» и «выход», перильца, разделяющие их, касса. Лишь всмотревшись пристальнее, Антон обнаружил, что поверх навеса тянулась во всю его ширину реклама документального фильма-хроники: «Чемберлен-миротворец. Только одну неделю».

— Разве это не остроумно — Чемберлен-миротворец только одну неделю? — Фокс снова засмеялся.

— Они только что повесили рекламу, — сказал парень с фотоаппаратом на груди. — Я шел по Шэфтсбэри-авеню и увидел. «Вот находка», — подумал я и сделал снимок.

— Молодец! — одобрительно воскликнул Фокс. — Действительно молодец! Это, — он похлопал ладонью по фотографии, — самый короткий и самый острый комментарий к нынешним событиям. Никогда бы не подумал, что владелец дешевенького кинотеатра догадается дать кинохронике, изображающей деяния нашего премьер-министра, столь остроумное название! Это же уничтожающая оценка. Пусть теперь кто-нибудь из иностранцев скажет, — Фокс с вызовом взглянул на Антона, — что англичане лишены остроумия.

Антон снова попросил извинения за то, что помешал им, и спросил Фокса, не может ли тот уделить ему несколько минут, чтобы поговорить наедине. Фокс посмотрел на него озадаченно.

— Видите ли, Энтони, — проговорил он виновато, — у нас тут уединиться негде. Это вот, — он раскинул руки, как бы охватывая стены комнаты, — все, что мы имеем. Одна комната, четыре стола, семь стульев и тот диван, на который мы перебираемся, когда Ангелочек приготовит нам кофе.

Антон оглянулся. У дальней стены с широким окном, смотревшим на соседние крыши, стоял большой диван и длинный низкий стол, на котором Вирджиния расставляла чашки. Услышав свое «имя», девушка выпрямилась и, посмотрев на них, улыбнулась. Антон поклонился ей.

— Добрый день!

— Добрый день, — весело отозвалась Вирджиния. — И прощу вас сюда, к столу, кофе готов. Всех прошу сюда…

И все, оставив на столе фотографию, перешли к длинному низкому столу, пропустив на самую середину дивана Фокса. Тот посадил рядом с собой Антона, пододвинул ему чашку кофе и сахарницу.

— Это самый крепкий напиток, какой мы позволяем себе в оффисе, — сказал он извиняющимся тоном. — Да и тот чаще всего зависит от щедрости и великодушия Ангелочка.

Молодые люди пили кофе, перекидывались репликами, подтрунивая друг над другом, и лишь изредка, к слову, касались дел редакции. Из реплик и случайных замечаний Антон понял, что никто — ни Эрик Фокс, издатель и редактор, ни его молодые сотрудники не имели определенного заработка; они делили весьма скромные и далеко не постоянные доходы еженедельника, как выразился Фокс, «поровну и по необходимости». Работали они, несомненно, дружно, единодушно преклонялись перед Фоксом и, наверно, так же единодушно увлекались Ангелочком. Антон почувствовал к ним не только расположение, но и доверие. Улучив удобный момент, он рассказал о лживом сообщении Юнайтед пресс из Парижа и попросил не давать его в еженедельнике. Оказалось, что им сообщение не было передано вовсе, но молодые сотрудники тут же предложили опровергнуть его.

— Опровергнуть мало! — провозгласил Фокс. — Мало! Мало!.. Даст Москва опровержение — даже «Таймс» не осмелится умолчать о нем. Нам этого мало.

Молодые люди выжидательно уставились на Фокса.

— Нам надо разоблачить сочинителей этой лжи, — проговорил тот, нетерпеливо поправив растопыренными пальцами очки.

— Известно же: Юнайтед пресс.

— Нет, Юнайтед пресс только использовали, — возразил Фокс. — Скорее всего это состряпали Боннэ и американский посол в Париже Буллит. Оба ярые антисоветчики, оба поклонники нацистов и прославляют их как носителей порядка, оба сторонники тесного союза Парижа с Берлином.

— А как мы доберемся до них? — спросил молодой человек с фотоаппаратом. — Ведь Париж не Лондон.

— Доберемся и в Париже, — уверенно объявил Фокс. — Тот, кто рассказал мне о необыкновенном родстве душ Боннэ и Буллита, поможет нам.

Антон ушел от Фокса и его друзей обрадованный: разоблачение клеветников, пытавшихся прикрыть гнусный сговор завесой лжи, было бы хорошей поддержкой тем, кто искал настоящего, а не фальшивого мира «только одну неделю».

Газета, которую редактировал Фил Бест, обосновалась не на Флит-стрит, а в стороне от нее — в рабочем районе, близко к «красному св. Панкратию», и Антону пришлось воспользоваться поездом метро, чтобы добраться туда. Побродив по грязным улицам, заваленным досками, ящиками, бочками, Антон нашел дом, где размещалась редакция. Привратник, худощавый, с жилистыми, крепкими руками рабочего, провел Антона к маленькому, тесному лифту и, прежде чем закрыть дверь, нажал кнопку этажа. Распахнув наверху дверь лифта, Антон столкнулся лицом к лицу с Пегги.

— Энтони! — воскликнула она обрадованно. — Наконец-то вы пожаловали к нам в гости.

Она отступила на шаг, чтобы лучше рассмотреть его, ее синие глаза тепло улыбались.

— Вы, конечно, к Филу? — спросила она.

— Но не только к Филу, а и к вам, Пегги.

— Ко мне? — недоверчиво переспросила девушка. — Неужели и ко мне?

— Я заказал билеты, и если вы не передумали…

— Нет, конечно! — воскликнула Пегги, и ее бледные щеки слабо вспыхнули. Она сжала руку Антона и счастливо засмеялась. — Я провожу вас к Филу.

Она открыла дверь, которая вела в зал, уставленный столами и столиками. За ними работали сотрудники газеты. В дальнем углу виднелась дверь с четкой табличкой: «Редактор». Распахнув дверь, Пегги пропустила Антона вперед.

— Фил, к вам! — громко объявила она.

Фил Бест, читавший свежий оттиск газетной полосы, недовольно поднял голову. Посмотрев поверх очков на Антона, он тут же сдернул их.

— А, мистер Карзанов, — проговорил он, не скрывая недоумения.

Антон рассказал, зачем пришел. Бест выслушал его и сочувственно заметил, что мнимые миротворцы, предавшие Чехословакию, пытаются, как всегда, свалить с больной головы на здоровую, и пообещал не только не публиковать лживое сообщение — это само собой разумелось, — но и непременно информировать читателей о бесчестных поступках капитулянтов.

Антон поблагодарил Беста и вышел. Радостно улыбаясь и сияя глазами, Пегги поднялась из-за своего столика, стоявшего ближе всех к двери редактора, и пошла рядом с Антоном, провожая к выходу. За дверью, пожимая руку девушки, Антон спросил, где им лучше встретиться перед тем, как пойти в театр.

— Приезжайте к нам, — тихо попросила Пегги. — Мама очень хочет, чтобы у нас все было по-настоящему.

— Как это — «по-настоящему»? — не понял Антон.

— Ну, как показывают в кино: молодой человек, приглашая девушку, забирает ее из дому и возвращает домой.

— Ну что ж, по-настоящему так по-настоящему, — согласился Антон. — Я заеду за вами…

Глава двадцать вторая

На обратном пути Антон взял в кассе театра заказанные по телефону билеты и заехал в полпредство, чтобы сказать Андрею Петровичу, что поручение выполнено, а потом отправился в отель. Надев свой лучший костюм, он нанял стоявшее у отеля такси и назвал улицу, на которой жила Пегги. Не решившись подъехать к ее дому, Антон вылез в самом начале улицы, напротив той самой оранжевой телефонной будки, возле которой Томас Леннокс пригрозил рассчитаться с ним, если он обидит сестру.

Дождь, моросивший почти весь день, перестал, но ветер был холодным и сырым, и Антон, шагая по узкой, кривой улице, поднял воротник макинтоша и надвинул на лоб шляпу. В печальном свете осеннего вечера серые дома с черными потеками выглядели особенно печальными, заплаканными. Темные окна, как пустые глазницы, пугали своей безжизненностью, и лишь витрины лавчонок и маленьких магазинчиков, уставленные дешевой всякой всячиной и слабо освещенные изнутри, оживляли улицу.

Антон нашел номер дома, нарисованный на двух тонких столбиках у входа на первый этаж, и спустился по каменной лестнице, ведущей под крыльцо. Невольно он заглянул через окно в плохо освещенную комнату, где жили Ленноксы. Вся семья собралась вокруг стола. Джозеф Леннокс, надев очки в металлической оправе, пришивал дратвой подошву к большому старому ботинку, мать Пегги штопала платьице, а Пегги пробовала утюг кончиком пальца, собираясь гладить кофточку. Ее сестренки, пристроившись на самом углу стола, рассматривали картинки в книжке.

Антон осторожно сошел по ступенькам к двери и постучал железной скобой.

— Мистер Карзанов? — донесся из-за двери вопрошающий голос Пегги.

— Да, это я, — отозвался Антон.

Пегги открыла дверь и, схватив Антона за руку, потянула за собой в тамбур.

— Заходите, Энтони, заходите!

— А может быть, я подожду тут, пока вы оденетесь? — неуверенно предложил Антон. Он не хотел мешать семье Ленноксов заниматься своими делами.

— Заходите! — повелительно произнесла Пегги. Она открыла вторую дверь и бодро объявила отцу и матери: — Я же говорила вам: это за мной!

Вечером большая комната казалась еще более неуютной и холодной. Лампа освещала лишь стол да маленькое пространство около него, и Антон не сразу рассмотрел хозяев, отодвинувшихся в сумрак. Джозеф Леннокс, спрятав куда-то рваный ботинок, держал руки за спиной, поспешно вытирая их о брюки, а мать Пегги засовывала платьице под старенький чехол единственного кресла. Лишь девочки остались у стола и, забыв про книжку, повернулись к двери, глядя на Антона округленными от удивления и любопытства глазенками.

— Добрый вечер! — сказал Антон, снимая шляпу. — Извините, я помешал вашим занятиям.

— Добрый вечер! Добрый вечер! — приветливо отозвалась мать Пегги. — Мы ничем не занимались, и вы нам вовсе не помешали.

И хотя Антон понимал, что ставит хозяина, продолжавшего вытирать руки, в неудобное положение, он все же протянул ему руку. Леннокс пожал ее выразительно крепко и гаркнул:

— Рад! Очень рад видеть вас снова, мистер… мистер… О, черт, забыл вашу фамилию!

— Карзанов! — подсказал Антон и, следуя английскому обычаю, спросил хозяина, как он поживает.

— Прекрасно! — выкрикнул тот. — Прекрасно!

Жизнерадостный ответ удивил Антона.

— Прекрасно? Нашли работу?

— Нет, что вы, мистер Кар… Кар… а, чтоб тебе! Работы пока нет, но, говорят, скоро будет! — удовлетворенно прокричал Леннокс. — Вчера на бирже труда снова спрашивали, что я делал до того, как стал безработным, и не захочу ли я получить другую, более интересную и лучше оплачиваемую профессию, чем котельщик. Я сказал, что хотел бы стать инструментальщиком, и чиновник, который спрашивал меня, написал напротив моей фамилии: хочет быть инструментальщиком. Да, да, инструментальщиком. Это очень доходная профессия. Тогда мы сразу поправим свои дела.

Жена посмотрела на него, горько улыбнувшись.

— Наш папа оптимист, — сказала Пегги. — Он всегда верил и верит только в лучшее.

— Конечно! — крикнул Леннокс. — Конечно! Человек без веры в лучшее становится злым, а со злобой в сердце жить тяжело. Не так ли, мистер Карсан?

Торопливым кивком Антон подтвердил, что так.

— А что слышно от вашего сына? — спросил он.

— Том скоро вернется! — воскликнул отец. — Скоро! Дан приказ вернуть по домам всех, кто был призван на случай войны! Останутся только техники и специалисты, а Том не техник, не специалист.

В словах Леннокса Антону послышалось недовольство и разочарование.

— Вы, кажется, не рады тому, что сын вернется?

— А чему радоваться, мистер Карсан? Опять на биржу труда? Там и без Тома народу много!

Антон понял, что напоминание о сыне омрачило настроение родителей, считавших, видимо, солдатскую судьбу более легкой, чем судьба безработного: казенное питание «и пиво за счет его величества короля», как шутил в тот день Томас, все же лучше бобового супа, который уже готовились раздавать голодным благотворительные кухни. Сочувственно вздохнув, он повернулся к Пегги.

— Нам пора.

Девушка зашла за перегородку. Старый котельщик указал гостю на кресло, где сидела до его прихода хозяйка. Антон поблагодарил и остался стоять. Пегги появилась через несколько минут. Вместо шерстяной кофточки и узкой длинной юбки на ней было сиреневое платье, которое тесно обтягивало ее талию и грудь, пышным колоколом расходилось внизу, оставляя открытыми лишь туфельки на высоких каблуках и тонкие щиколотки. Черные волосы, обрамлявшие худое лицо, подчеркивали бледность впалых щек и необыкновенно яркую синеву глаз.

Обитатели улицы, где жили Ленноксы, редко пользовались такси, поэтому таксисты не заезжали сюда в поисках пассажиров, и молодые люди, простившись с родителями Пегги, прошли всю улицу, напрасно оглядываясь в ожидании случайной машины со светящимся указателем «Свободен». Лишь добравшись до большой, оживленной улицы — Антон сразу узнал ее: здесь разыгралась схватка между демонстрантами и полицией, — они остановили такси.

У ярко освещенного входа в театр, где уже толпились зрители, Пегги озадаченно остановилась. На большой афише, рекламирующей спектакль, были крупным планом изображены офицеры в погонах и эполетах, в заломленных папахах и островерхих касках.

— Это ваши офицеры? — спросила Пегги, рассматривая афишу.

— Нет, это белые офицеры, — ответил Антон, но, увидев недоумение на лице девушки, быстро уточнил: — То есть офицеры белой армии, которая боролась против нас.

— А эти? — Пегги показала рукой на немцев в касках и зимних шинелях с высокими воротниками.

— Это немецкие офицеры. Германская армия в то время, о котором идет речь в пьесе, захватила Украину.

— Немцы уже были на Украине? — удивилась Пегги. — И долго?

— Вполне достаточно для того, чтобы успеть ограбить ее, — ответил Антон, вспомнив, что в детстве вместе со своими дружками он горланил песенку: «Украина — страна хлебородная, немцу хлеб отдала — сама голодная».

Сдав в гардероб плащи и получив взамен кусок красного картона с номером, Антон провел Пегги в фойе, а оттуда в партер, который уже наполнялся зрителями. Зал был невелик и небогат, красный плюш на креслах сильно потерся, обнажив местами грубую нитяную основу, позолота барьеров лож и балконов давно померкла, и запах тлена довлел даже над сыростью, проникающей в это время в Лондоне всюду.

— О чем пьеса? — спросила Пегги, рассматривая взятую при входе в зал программу.

— Несколькими словами объяснить трудно, — смущенно признался Антон. Даже ему, будущему историку, не все было понятно в событиях, изображенных автором пьесы, которая, как значилось в программке, была «приспособлена к английскому языку Роднеем Эклендом». Антон коротко изложил исторические события, легшие в основу пьесы.

— А почему она называется «Белая гвардия», если там действовали немцы, украинские националисты и красные?

— В Москве ее назвали «Дни Турбиных» — по имени основных героев.

Пегги затихла, когда открылся занавес и началось действие. Она сосредоточенно вслушивалась в разговор Елены со своими братьями, с трусливым мужем, покинувшим ее, с милым и смешным Лариосиком. Девушка пыталась понять, что это за люди и почему они то пьют и смеются, то шумно разговаривают и плачут. Антон смотрел на сцену с таким же вниманием, постепенно наливаясь раздражением. Изящная, красивая Пегги Эшкрофт, игравшая Елену, изображала разбитную, смешливую и озорную бабенку, которая, расставшись с мужем, легко, весело, с увлечением покоряла растерянных, взбалмошных и склонных к частым выпивкам мужчин. А мужчины неустанно разглагольствовали и пили, пили, пили…

В первом коротком антракте Антон и Пегги остались на местах; у девушки оказалось столько вопросов, что, пока Антон ответил на них, раздался звонок, и зрители повалили в зал. После второго акта они вышли в фойе и столкнулись почти лицом к лицу с Еленой и ее мужем. Антон молча поклонился, Грач ответил коротким кивком, но Елена не захотела, чтобы встреча этим ограничилась. Она протянула Антону руку и, посмотрев на Пегги, попросила:

— Познакомьте нас со своей дамой, Антон Васильевич.

Антон выдвинул девушку немного вперед.

— Пегги Леннокс.

— Англичанка? — удивленно переспросила Елена и подала Пегги руку. — Как вам понравился спектакль?

— Я ничего не могу понять. Все борются, но кто за что и кто против кого? — призналась девушка.

Грач иронически скривил губы.

— Это и нам трудно понять. Кажется, все против всех, а вот за что — это так и остается неясным.

— Но сестра Турбиных как будто не против всех, а за всех? — неуверенно предположила Пегги. — За всех, кроме своего отвратительного мужа.

Антон засмеялся и сказал, что Пегги точно подметила главное в характере героини, как ее изобразила молодая английская актриса. Грач сдержанно согласился, добавив как бы мимоходом, что Елена Турбина на сцене «Феникса» излишне легкомысленна.

— А мне моя тезка понравилась, — решительно объявила Елена Грач. — Рядом с войной, разрушениями, убийствами она — олицетворение и воплощение вечной жизни, и эта жизнь, согретая любовью, шла и будет идти, что бы ни делали скоропадские, петлюры, турбины и немцы.

Они стояли у самого выхода, их толкали, и Грач предложил влиться в процессию, которая медленно двигалась по кругу, исшаркивая ногами паркет фойе. Они сделали круг вчетвером, перебрасываясь словами, а потом Елена, взяв Пегги под руку, опередила мужчин. Двигаясь рядом с Грачом, Антон старался не прикасаться к нему, хотя и посматривал украдкой: сосед излучал холодный блеск. У него блестели черные глаза, поблескивали черные, гладко причесанные волосы и тщательно выбритые, отливающие синевой щеки. Антон спросил, видел ли Виталий Савельевич «Дни Турбиных» в Москве.

— Нет, — односложно ответил Грач, продолжая смотреть вперед.

— А я видел несколько раз, — сказал Антон. — И каждый раз с другой актрисой в роли Елены.

Грач не отозвался.

— Смотрели, правда, с галерки, — продолжал Антон, угнетаемый молчанием соседа. — Дядя моего друга Тихона Зубова работал сторожем в музее МХАТа, и он пропускал нас — Тихона, Сашу Севрюгина, Ивана Капустина, Володю Пятова, меня — через музей на галерку.

Грач снова промолчал, будто ничего не слышал, и, лишь сделав полукруг, показал глазами на Пегги.

— Где вы откопали такую красавицу?

— Я ее не откапывал, — ответил Антон сухо. — Познакомился у Фила Беста, а потом встречался раза два-три совершенно случайно.

— И после двух-трех случайных встреч повели в театр?

В голосе Грача слышались недоверие, ирония, упрек.

— Она ни разу не была в настоящем театре, и мне хотелось сделать ей приятное, — пояснил Антон. — Тем более что она жаждала узнать хоть что-нибудь о нашей революции.

— И вы нашли, что «Белая гвардия» — самое подходящее?

Краем глаза Антон посмотрел на соседа и раздраженно подумал, что, не все праведники — иезуиты, но все иезуиты мнят себя праведниками. Постарался, однако, ответить спокойно:

— В Лондоне трудно найти что-нибудь подходящее.

«Праведник» окинул Антона осуждающим взглядом.

— Уж лучше ничего, чем это.

— Но она так хотела хоть раз побывать в настоящем театре…

— И вы привели ее сюда только потому, что она этого пожелала? — Ирония явно перевешивала недоверие; — И поведете в театр любую англичанку, которая захочет?

— Пегги не любая англичанка, — возразил Антон, уже не скрывая раздражения. — Я ей очень обязан.

— Чем?

— Она помогла мне скрыться от полиции и избежать ареста.

— Что-о-о? — почти выкрикнул Грач. Он остановился, повернувшись к Антону, и заставил остановиться идущих вслед, за ними. — Когда? Где?

Люди, остановленные ими, стали недовольно ворчать и обходить их, и Антон, чтобы не создавать затора, взял Грача под руку.

— Мы мешаем.

— Расскажите, что это за история, — потребовал Грач, едва передвигая ноги, словно не мог идти, пока не узнает всего.

Антон рассказал, когда и как это случилось, и чем больше рассказывал, тем холоднее и колючей становились черные глаза, смотревшие на него сбоку.

— И вы не сказали об этом Звонченкову? — спросил Грач, когда Антон кончил. — Сразу же не доложили Андрею Петровичу? И вообще скрыли все от полпредства?

Обидчиво и виновато Антон возразил, что он ничего не скрывал, а не сказал Звонченкову, советнику или кому-либо другому в полпредстве только потому, что не видел в этим ничего серьезного: попал в переделку случайно, улизнул от полиции удачно и вернулся вовремя.

— Как это у вас все великолепно получается! — издевательски воскликнул Грач. — Одно случайно, другое удачно, третье вовремя. Просто как в сказке. Только жизнь не сказка, и конец у таких историй редко бывает счастливым.

Елена и Пегги, обнаружив, что мужчины отстали, вернулись к ним, и Грач перестал отчитывать Антона. Он улыбнулся жене и подал ей руку: перерыв кончался, публика хлынула по покатому настилу в широко распахнутые двери партера. Елена, уходя с мужем, оглянулась через его плечо, послав Антону и его спутнице ободряющую улыбку.

— А она очень славная, — сказала Пегги, провожая взглядом Елену. — Славная, умная, образованная.

— Да, да, она славная, — рассеянно подтвердил Антон, думая о неприятном разговоре с Грачом. Он даже не подозревал, что, по несчастному стечению обстоятельств, совершил проступок — а может быть, преступление? — о котором следовало доложить не только Звонченкову, но и советнику. Не сделав этого, он совершил другой проступок — или тоже преступление? — и увеличил свою вину.

После спектакля Антон попросил Пегги подождать немного на своих местах: зачем спешить, ведь в гардеробной сутолока. На самом деле он не хотел еще раз встретиться с Грачом, с его черными холодными, укоризненными глазами.

У театра поймать такси было невозможно, и они пошли по оживленной улице. Затемнение, проводившееся с учебными целями почти всю последнюю неделю, было отменено, и улицы, залитые светом, казались необычно праздничными.

Большие, ярко освещенные окна ресторанов и ресторанчиков, «пабов» и харчевен бросали светлые квадраты на мокрый тротуар, а выставленные в особых витринах салаты, жареные куры, сочные окорока лучше всяких слов приглашали заглянуть в гостеприимно ждущие двери. Антон спросил Пегги, не будет ли она возражать, если они найдут укромное местечко и немного перекусят. Девушка не возражала, и они завернули в греческий ресторанчик, где, судя по надписям на оконном стекле, готовили не только греческую и английскую пищу, но и обещали предоставить своим посетителям возможность вкусить «оригинальные блюда Востока».

Черноволосый, черноглазый и большеносый официант провел их к маленькому столику на двоих и, подвинув Пегги стул, склонился к Антону.

— У нас великолепное вино. Прикажете подать? Или ограничитесь пивом?

Пиво показалось Антону слишком прозаичным, особенно после спектакля, и он попросил бутылку вина. Перед тем как уйти за вином, хитрый грек убедил их заказать еще аперитивы — Антону ракию, Пегги вермут. Пригубив вино, Пегги поставила рюмку и попросила Антона:

— Расскажите о себе.

— О себе? — удивленно спросил Антон. — А что рассказывать, Пегги? Жизнь моя короткая и, естественно, малоинтересная.

— Но она, безусловно, интересней нашей, — живо заверила его девушка. — И мне хочется знать о вас как можно больше!

— А зачем это вам, Пегги?

— Ну как вы не понимаете! — с упреком воскликнула она. — Вы человек из другого мира. Удивительного и увлекательного, хотя и мало известного. А вы — живой свидетель и доказательство того, что этот мир существует, действует вопреки всему, что о нем тут пишут, говорят, вопреки тому, что его ругают, чернят, проклинают. И когда встречаешься с человеком, который тебе интересен, то хочется знать о нем все.

Перед поездкой за границу Антона часто расспрашивали о прошлой жизни, и он обычно говорил, что родился в деревне, в крестьянской семье, учился в сельской школе, потом в школе второй ступени, затем в университете, и это вполне удовлетворяло любопытных. Но Пегги такой рассказ не мог удовлетворить. И, вспомнив о недавнем спектакле, Антон рассказал о том, как во время гражданской войны деревушку, где он родился, занимали то белые, то красные, то опять белые и опять красные и как он вместе с дружками-мальчишками, играя в разведчиков, пробрался вдоль заросшего кустарником и крапивой ручья в соседнее село и сообщил находившимся там красным, что в деревне остался почти без охраны большой обоз белых. Красные захватили обоз и угнали, а белые вернулись в деревню, и, пока они были в деревне, девятилетний Антон прятался днем на чердаке, а ночью — на большой русской печи.

Пегги кончиками пальцев прикоснулась к его руке.

— Вы, наверно, часто видите это во сне? — сказала она сочувственно.

— Да, все еще вижу, — признался Антон, удивленный ее проницательностью. — Не знаю почему, это, наверно, могут объяснить только психиатры, но многие мои сны все еще проходят в обстановке детства — в той же деревне, избе, у той же речушки, где мы летом купались и ловили рыбу, а зимой катались на самодельных коньках.

— Я никогда не ловила рыбу и никогда не каталась на коньках, — тихо сказала Пегги.

— Это потому, что не жили в деревне.

— Я никогда не была в деревне.

Им принесли курицу, зажаренную по-гречески, салат к ней и бутылку красного вина, которое Антону пришлось попробовать и одобрить, прежде чем официант налил даме. Чокнувшись за здоровье друг друга, они приложились к широким рюмкам.

После ужина Пегги захотела погулять, но, увидев на перекрестке часы — на них было половина двенадцатого, — заспешила домой: она обещала матери вернуться не позже двенадцати. Антон поймал такси и отвез Пегги домой.

Глава двадцать третья

В то воскресное утро низкое чернильно-черное небо сеяло мелкий холодный дождь, и казалось, что поздний рассвет сразу перейдет в ранние унылые сумерки. В такую погоду по воскресеньям лондонцы обычно сидели дома. Но в субботу князья церкви призвали паству вознести благодарственные молитвы богу за избавление от войны; и когда Антон, охваченный тоской бездействия, вышел из отеля, он увидел лондонцев, озабоченно спешивших в одном направлении. Раскрыв зонтики и подняв воротники плащей и пальто, они торопливо шагали в одиночку, парами, группами, изредка тихо перебрасываясь словами. Озадаченный и заинтересованный Антон пошел за наиболее многочисленной группой. Через пять-семь минут он разочарованно остановился перед входом в церковь. Свернув зонтики и вытерев ноги, англичане скрылись под гулкими сводами храма; в глубине его мерцали свечи и доносилось многоголосое пение.

Антон постоял перед церковью, не решаясь войти, потом, пройдя переулок и снова увидев спешащих молчаливых людей, опять проследовал за ними до дверей храма. Постояв немного, он услышал отчетливо доносившуюся музыку, по всей вероятности, где-то неподалеку от церкви играл военный оркестр. Пели трубы, били барабаны, приближаясь, и вскоре послышался четкий шаг марширующих людей: по улице шла воинская часть. Презрев дождь, за оркестром, чеканя шаг, двигалась колонна гренадеров в парадных мундирах и высоких медвежьих шапках. По тротуару, прикрывшись зонтиками, спешили любопытные.

Из разговоров, реплик, которыми обменивались прохожие, Антон узнал, что второй батальон гвардейского гренадерского полка идет в собор св. Павла, чтобы «передать на хранение самому богу» свое старое знамя, под которым служило не одно поколение гвардейцев-гренадеров. Знамя износилось, батальон получил новое, и теперь нес свою старую боевую реликвию на вечный покой.

Антон последовал за батальоном к собору св. Павла — грандиозному сооружению на вершине холма Ладда, а затем и в собор, где расчехленное знамя было возложено на алтарь под звуки торжественного пения соборного хора. А затем настоятель собора, солидный, с седой гривой густых волос мужчина, зычным голосом обратился к верующим с проповедью. Она звучала под высокими каменными сводами торжественно и гулко, настраивая слушателей на возвышенный и печальный лад, но Антон стал вслушиваться в слова проповеди лишь после того, как настоятель упомянул имя Толстого.

— То, что получило название доктрины непротивления злу насилием, а силе силой, основано на единственной фразе из нагорной проповеди, которую гений известного русского писателя Толстого сумел выделить из контекста, — сказал настоятель, полемизируя, вероятно, с пацифистами, которые были в моде. — Она касалась внутренних дел церкви и никак не может быть применена к политическим и международным отношениям, которых Христос тогда не касался. Для христиан весь вопрос состоит в том, для каких целей использовать силу.

Настоятель остановился, посмотрел на слушателей и заговорил быстрее, оправдывая божьим словом неприглядное поведение Англии, Чемберлена и его духовных братьев-умиротворителей.

— Нашу страну часто критиковали за границей, и часто эта критика вызывалась завистью, — провозгласил он, — но никто и никогда не брался утверждать, что Англия не желает мира. В своих великих усилиях добиться мира наш премьер-министр был выразителем воли и желаний всех англичан…

Духовные пастыри торопились последовать примеру короля, который в то воскресное утро обратился к народу с «посланием благодарности», воздавая хвалу богу и… премьер-министру. Послание передавалось по радио, пока Антон был в номере, несколько раз, и запомнить его было нетрудно.

«Времена беспокойства остались позади, — говорил король, — и ныне мы в состоянии выразить нашу благодарность всемогущему за его великодушие, избавившее нас от ужасов войны. После замечательных усилий премьер-министра во имя сохранения мира я горячо надеюсь, что начинается новая эра дружбы и процветания для всех народов мира».

Первый раз Антон выслушал это послание с интересом, второй раз — с раздражением, а третий, не дослушав, выключил радиоприемник и выругался: «Лицемеры, черт вас подери! Благословленные вашим премьер-министром нацистские танки и грузовики с солдатами движутся по дорогам Чехословакии, и сотни тысяч людей — женщин, стариков, детей, — спасая свои жизни, бегут от них в ужасе и отчаянии, бросив родные дома, оставив позади все, что было нажито трудом многих поколений, а вы благодарите всемогущего за великодушие и кликушествуете о начале эры дружбы и процветания!» И сейчас слова настоятеля собора о том, что только зависть заставляет иностранцев критиковать Англию и что премьер-министр, отдав Гитлеру значительную часть Чехословакии, выразил волю и желание всех англичан, вызвали у Антона возмущение. «Лицемеры, — шепотом выругался он. — Ах, какие же лицемеры! Все лицемеры! И политиканы! И король ваш! И попы! И редакторы! Все! Все!» Он вспомнил вдруг Пегги, а за нею Беста, Макхэя и Хартера и поспешил мысленно уточнить: «Почти все! Во всяком случае, многие! Да, да, очень многие!»

Чья-то рука легла на плечо Антона, и, обернувшись, он увидел рядом с собой Лугова-Аргуса. Тот насмешливо улыбался, показывая глазами на настоятеля собора, продолжавшего прославлять единение народа вокруг великомудрого миротворца Чемберлена.

— Как бы не так! — саркастически проговорил по-русски Лугов-Аргус. — Какое тут к черту единение народа, когда в самой верхушке разлад и раздоры?

— Вы хотите сказать, в правительстве? — уточнил Антон более обрадованно, чем ему хотелось бы.

— Не только в правительстве, и даже не столько в правительстве, — пояснил Лугов-Аргус. — В самом правительстве лишь несколько министров знали, что затеял премьер со своим помощником или наставником Вильсоном. Остальные узнавали о «великих деяниях» премьера, как и все смертные, из газет и сообщений радио.

— Не может быть! — воскликнул Антон, с беспокойством оглянувшись на соседей: они недовольно косились на высокого, представительного иностранца, который громко говорил на непонятном им языке.

— Он не считался и не советовался ни с кем, кроме Саймона и Хора. Оба — давние русофобы, поклонники Муссолини и Гитлера.

— А Галифакс? Разве он не был…

Антону не дали закончить вопрос. Стоявший впереди мужчина с невероятно широкими плечами повернулся к нему и зло прошипел:

— Слушайте, вы! Перестаньте разговаривать! Или уйдите из собора! Не мешайте слушать проповедь!

Лугов-Аргус пренебрежительно пожал плечами.

— Вы хотите слушать проповедь? — спросил он.

— Совсем нет!

— Тогда пойдемте отсюда.

Они вышли из собора. Дождь перестал, но по гранитным ступеням широкой соборной лестницы еще стекала вода. У подножия лестницы стоял «ягуар» — маленькая, быстроходная и дорогая машина. Поддерживая Антона под локоть, Лугов-Аргус повел его по ступенькам вниз, прямо к машине, открыл дверь и, сказав: «Садитесь!», обошел машину спереди и сел за руль.

— Вам куда? — спросил он, обернувшись к Антону.

— Да мне, собственно, некуда, — ответил тот смущенно. — Хотел посмотреть что-нибудь интересное.

— Ну, в воскресенье в Лондоне смотреть нечего, — со спокойным осуждением сказал Лугов-Аргус. — Утром открыты только церкви, после обеда — только «пабы». Ни музеев, ни ресторанов, ни театров, ни кино. Словом, проповеди — для души, пиво — для желудка.

— Тогда придется просто посмотреть Лондон.

— В машине увидите больше и не вымокнете под дождем.

Антон заколебался. Ему хотелось посмотреть Лондон и его окрестности (пока, кроме дороги на Хестон, он не видел ничего), но длительная поездка вместе с Луговым, которого Курнацкий намеревался когда-то «разрубить пополам», не очень увлекала его. Лугов-Аргус терпеливо ждал. Он надел перчатки, достал ключ, но не включил зажигание.

— Решайте, я не неволю.

После короткого раздумья Антон все же решил рискнуть. Лугов-Аргус был вхож в «высший свет», знал закулисную английскую политику.

— Поедемте.

«Ягуар» спустился с холма Ладда, миновал «ворота», названные именем холма, — никаких ворот, конечно, там давно не было, — пронесся по пустынной в воскресное утро Флит-стрит, затем по таким же пустым Стрэнду, Трафальгарской площади и выбрался на широкую и длинную Пиккадилли. С Пиккадилли он свернул на Найтсбридж — Мост рыцарей — такой же «мост», как Кузнецкий в Москве, — и покатился по малолюдным, узким и кривым улицам сначала Западного Кенсингтона, а потом Хаммерсмита, выбираясь на окраину.

Лугов-Аргус вел машину уверенно, но, разговаривая с Антоном, не отрывал глаз от мостовой. Он умело обгонял другие машины, плавно тормозил перед светофорами и бросал «ягуар» с большой скоростью вперед, когда перед ним открывалась ровная, прямая и пустынная дорога.

Заинтересованный его словами о разладе и раздорах в правительственной верхушке, Антон попытался вернуться к началу их разговора, как только они тронулись в путь после очередного светофора.

— Дафф Купер, первый лорд адмиралтейства, то есть военно-морской министр, послал письмо премьеру, объявляя о своей отставке, — сказал Лугов-Аргус, отвечая на вопрос Антона, — и премьер-министр принял отставку, как говорят, с радостью: из правительства ушел последний черчиллист.

— Мне говорили, что если черчиллисты вместе с лейбористами и либералами решат выступить против премьера, то ему придется туго, — сказал Антон.

— Маловероятно, — заметил Лугов-Аргус с сомнением. — Черчиллисты бунтуют, но это, как говорят, бунт стоя на коленях: критикуют правительство, чтобы обратить внимание премьера на себя при новом распределении министерских портфелей.

— Черчилль добивается портфеля министра?

— Сам Черчилль едва ли, — ответил Лугов-Аргус после короткого раздумья. — Потомок герцога Мальборо считает унизительным служить «скобяных дел мастеру из Бирмингема» — так аристократы зовут Чемберлена. Как все ничтожества, оказавшиеся у власти, Чемберлен, по словам Черчилля, окружил себя еще более ничтожными людьми, и Черчилль, бывший министром еще в те времена, когда в Англии мало кто подозревал о существовании Невиля Чемберлена — знали только его брата Остина, — не желает быть среди этих ничтожеств. Со своей стороны, Чемберлен — преуспевший делец и богач — ни в грош не ставит «пустослова» и «краснобая» Черчилля и говорит, что не доверил бы ему не только конторы или завода, но и склада с железным ломом.

— Премьер и до сих пор занимается бизнесом?

— Прямо — нет, но, несомненно, наблюдает за своими заводами и теми предприятиями, куда вложен капитал Чемберленов.

— А у Виккерса-Армстронга есть капитал Чемберленов? — спросил Антон, постаравшись придать голосу бесстрастное выражение.

Но Лугов-Аргус, впервые оторвавшись от дороги, бросил на Антона быстрый взгляд, и на его губах появилась усмешка.

— Значит, вы уже видели еженедельник Фокса, — сказал он, скорее отмечая факт, чем спрашивая. — И поверили, что Чемберлен причастен к сделке между Виккерсом-Армстронгом и Круппом.

Антон не видел еженедельника Фокса, но, чтобы не вызвать у Лугова-Аргуса подозрения в своей особой заинтересованности, согласно кивнул.

— По-моему, наш друг сильно рискует, занявшись этими разоблачениями, — заметил Лугов-Аргус. — Одной фотографии, показывающей встречу лорда Овербэрри с агентом Круппа Зюндером, для суда недостаточно. Соглашение действительно скандально, но, если компания обратится в суд, Фоксу придется предоставить копию документа, фотографию его, если не сам документ. — Лугов-Аргус помолчал и совсем тихо добавил: — Правда, он намекает, что у него что-то есть, и будем надеяться, что это так…

«Ягуар» выбрался за город: по обе стороны дороги раскинулись поля, иногда редкие перелески, огороды, уютные домики с садами. Поодаль свинцово поблескивали пруды, речушки с переброшенными через них горбатыми каменными мостами.

— Куда мы едем? — спросил Антон.

— В графство Букингемшир. А точнее, в Кливден.

— Поместье Асторов? — Антон удивился. — Что нам там делать?

— Ничего. Посмотрим вывод лошадей и вернемся. — Глаза Лугова-Аргуса оживились. — В конюшнях Кливдена есть две лошади нашей, луговской, породы — Молния и Птица. — Имена лошадей он произнес по-английски и, не скрывая восхищения, добавил также по-английски: — Чудесные лошади!..

Лошади не волновали Антона, но Кливден, давший название «кливденской клике», которая играла большую и столь трагическую роль в судьбе Англии и Европы, интересовал его.

— Кливден — наследственное поместье лордов Асторов? — спросил он.

Лугов-Аргус пренебрежительно фыркнул.

— У выскочек не может быть ничего наследственного.

— Асторы — выскочки?

— Да еще какие! Их так называемому графскому титулу всего-навсего двадцать лет.

— А за что же они его удостоены?

— За деньги! — не скрывая презрения, проговорил Лугов-Аргус и тут же более спокойно добавил: — Правда, за большие деньги. Старый Уолдорф Астор вывернул наизнанку карманы нью-йоркской бедноты. — Лугов-Аргус еще раз оторвался от дороги, чтобы взглянуть на Антона, и, поймав его недоуменный взгляд, пояснил: — Разве вы не знаете, что Асторы — нью-йоркские домовладельцы? Да, да. Старый Уолдорф понастроил в Нью-Йорке огромные каменные ульи, именуемые домами, и населил их разной нищей мелкотой — мастеровыми, поденщиками, проститутками. Дешевые дома оказались выгоднее дорогих палацев, и старик до самой смерти хвастался, что «сумел открыть золотые россыпи в дырявых карманах». — Лугов-Аргус снова помолчал, потом добавил: — Хваткий был старик, ловкий делец. Умел делать деньги и пользоваться ими.

Переселившись в Англию, — продолжал Лугов-Аргус, — старый Уолдорф купил не самые крупные, но самые влиятельные газеты — «Таймс», «Обсервер», несколько журналов и стал «творцом общественного мнения», важной фигурой за кулисами английской политики.

«Ягуар» свернул на узкую дорогу, которая привела в деревню из красно-кирпичных домов, окруженных садами. За изгородями ее палисадников доцветали осенние цветы, пылавшие радостно и ярко под лучами солнца, вдруг пробившегося сквозь низкую серую пелену облаков. Дорога привела к высокой ограде, за которой плотной стеной возвышались мощные клены и дубы. «Ягуар» сбавил скорость и проехал еще минут десять, пока не остановился перед большими воротами. Лугов-Аргус снял руки с руля.

— Приехали.

Сторож приблизился к «ягуару», склоняя по пути голову и сгибая спину: дорогая машина внушала почтение.

— Добрый день, принц[2], — проговорил он поспешно и склонился еще ниже. — Прикажете отворить ворота?

— Да, Стокс, отворяй.

Через минуту тяжелые, хорошо смазанные в петлях ворота тихо разошлись, открыв дорогу через большую лужайку, по другую сторону которой стоял высокий густой лес. «Ягуар» пересек лужайку и углубился в лес, потом свернул направо, затем налево и опять направо и, миновав огромные дубы-великаны, выехал на поляну. Она была заасфальтирована по краям, и на асфальте стояли машины.

— Сегодня мы, как видите, не единственные, — сказал Лугов-Аргус.

Он вылез из машины, жестом пригласив Антона последовать за ним. Антон с удовольствием вдохнул свежий и чистый воздух, напоенный запахом опавшей и уже прелой листвы. Лишь могучие дубы еще хранили свою густо-медную листву.

— Конюшня здесь недалеко. Может, пройдемтесь вместе? — спросил Лугов-Аргус.

Антон поспешно согласился; оставаться одному в этом незнакомом, пустынном парке не хотелось. Они снова вернулись на мокрую асфальтовую дорогу, по которой только что приехали сюда, и, повернув вправо, вышли на большую аллею. Широкая, ровная, как стол, покрытый зеленым сукном, огражденная с обеих сторон стройными деревьями, она вела к дворцу.

— Кливден… — Лугов-Аргус взмахнул снятой перчаткой. — Когда-то здесь жил герцог Букингем, который, между прочим, украл молодую жену у эрла Шрьюсбэри, а потом и его самого убил на дуэли недалеко отсюда. Жил тут и принц Уэльский. Ему какой-то неизвестный нанес удар в грудь. И это свело принца в могилу. А несколько позже пряталась от своего принца-консорта королева Виктория — одна из самых больших ненавистниц России.

Мимо фонтана с бассейном, в котором плавали желтые листья, они перешли на другую сторону просеки и тропинкой, проложенной в лесу, добрались до конюшни к самому началу вывода лошадей. Конюхи в резиновых сапогах, кожаных куртках и кепках вели их под уздцы к просторной лужайке, расположенной за конюшней. Кони нетерпеливо храпели, косили глазами и норовили укусить конюхов за плечи, за руки, толкнуть грудью. Конюхи покрикивали на них и успокаивающе пошлепывали ладонями по шее. Лишь на лужайке, разведя лошадей в разные стороны, они отпустили их, постепенно удлиняя повода, и кони носились кругами, раздувая ноздри и стеля по ветру свои длинные хвосты.

Антон любил лошадей, как их любят крестьянские дети: лошадь была кормилицей семьи. Ему нравилось наблюдать их стремительный бег на ипподроме, он и теперь с удовольствием смотрел на них. Однако Антон поразился, увидев лицо Лугова-Аргуса: обычно барственно-равнодушное, насмешливо-пренебрежительное, подчас злое, оно сейчас преобразилось, став вдохновенным и нежным, прищуренные глаза не отрывались от озорной гнедой кобылы, которая ухитрялась не только сдвинуть конюха с места, но и проволочить его по мокрой траве. Это была Молния.

У ограды, отделившей лужайку от леса, собралось уже более десяти человек, одетых по-городскому, и Антон с беспокойством присматривался к ним. Тревога его возросла, когда один из них, седой, важно медлительный и надменный, подошел к Лугову-Аргусу и протянул руку.

— Принц! Рад вас видеть снова у нас. Надеюсь, вы не ограничитесь конюшней, а заглянете и в дом.

— Благодарю вас, вы очень любезны, — пробормотал Лугов-Аргус, — я был бы рад, но не хочу стеснять…

— Нас вы никогда не стесняли и не стесните, принц, — быстро проговорил старик. — Нам всегда было лестно иметь вас своим гостем.

— Но у меня очень мало времени, и мне нужно…

— Уйдете в любую минуту, когда захотите, — снова перебив Лугова-Аргуса, поспешил добавить старик. — Только засвидетельствуете свое почтение леди Астор. Ей всегда нравилось видеть вас своим гостем.

— И я не один! — повысил голос Лугов-Аргус. — Со мной…

— Ваш друг! — весело воскликнул старик. — Это же прекрасно. Представим его Нэнси, она будет рада!

Лугов-Аргус поглядел на Антона, и глаза его заискрились.

— Как вам будет угодно… — Лугов-Аргус усмехнулся и покорно склонил голову.

Антону не хотелось ни знакомиться с владельцем Кливдена, ни быть представленным его сумасбродной жене, о которой он уже достаточно наслышался. И, когда старик протянул ему руку, первым желанием Антона было, повернувшись спиной, спастись бегством в лес, но тут же, подчиняясь здравому рассудку, он решил поднести хозяину Кливдена пилюлю. Назвав себя, добавил:

— Из советского посольства.

Старик, к его удивлению, широко улыбнулся и потряс руку Антона.

— Рад! Очень рад! Друзья принца — наши друзья.

Он повлек их за собой, беря под руку то Лугова-Аргуса, то Антона. Они обогнули конюшню, потом странное сооружение, увенчанное башней с часами, и снова вышли на аллею недалеко от дворца. Вблизи он казался еще более импозантным и богатым, хотя непонятное нагромождение пристроек и галерей говорило о том, что многочисленные владельцы старались приспособить его к своим вкусам.

Боковой галереей хозяин Кливдена вывел их на южную сторону дома, заставив Антона ахнуть от изумления: перед домом была огромная белая терраса, спускавшаяся мраморными лестницами к просторной и длинной, как аллея, лужайке с необыкновенными цветниками. С трех сторон ее окружал густой лес, и лишь в конце лужайки он расступался немного, чтобы дать людям возможность бросить восхищенный взгляд на сверкавшую вдали Темзу.

— Прошу! — сказал хозяин, показав на распахнутую дверь, выходившую на террасу. — Заходите, принц. Плащи и шляпы можете оставить в библиотеке, Бэкстон отнесет их в гардероб.

В небольшой комнате, стены которой были уставлены книжными шкафами, Лугов-Аргус и Антон сбросили на кресла свои плащи и шляпы и, использовав стекло шкафов как зеркало, поправили галстуки и пригладили волосы. Затем, предводительствуемые хозяином, двинулись в соседнюю комнату, откуда доносились голоса. Зал, украшенный гобеленами, был большим и светлым: за огромными окнами виднелся лес, долина Темзы с далекими поселками. Хотя в зале было человек двадцать, он казался почти пустым: гости стояли маленькими группками, потягивали напитки и тихо переговаривались.

Ближайшая к Антону группка окружила Анну Лисицыну. Одетая в синий спортивный костюм, плотно облегавший ее бедра, беглая русская дворянка, пошедшая в услужение к нацистам, смотрела в окно и смеялась. Невысокий плотный мужчина с прямыми и светлыми, как свежая солома, волосами что-то говорил ей, ревниво скосив серые глаза на стоявшего рядом молодого человека. Антон узнал в нем Алека Дугдэйла — личного секретаря премьер-министра и временного начальника Хэмпсона. Центром второго кружка был длинноносый человек с хитрыми глазками и большими залысинами — вездесущий и неутомимый Гораций Вильсон. В третьей группе внимание Антона привлекли два пожилых человека, которые походили друг на друга не только одинаково серыми, в «елочку» спортивными пиджаками и бриджами, заправленными в толстые шерстяные чулки до колен, но и лицами — круглыми, красными, с дряблыми, отвисшими щеками.

— Извините нас, — сказал Антону хозяин, беря Лугова-Аргуса под локоть. — Мы с принцем зайдем к леди Астор.

Он оглянулся по сторонам, словно искал, кому бы передать гостя на попечение. Увидев бледного светловолосого молодого человека, в одиночестве тянувшего виски, он поманил его к себе.

— Займи гостя, — повелительно бросил ему хозяин и повел Лугова-Аргуса к дальней двери.

Молодой человек посмотрел на Антона пьяными глазами.

— Новичок?

— Простите? — произнес Антон, не поняв.

— Новичок? — повторил молодой человек. — В первый раз здесь?

— Да, в первый, — подтвердил Антон.

Молодой человек понимающе ухмыльнулся и посоветовал:

— Сделайте так, чтобы первый раз был и последним.

— Хорошо, постараюсь, — пообещал Антон, вызвав на бледном, худом лице собеседника улыбку одобрения. — Если вам здесь так не нравится, зачем же, позвольте спросить, сами-то ездите сюда?

Молодой человек вздохнул.

— Я не езжу сюда, я здесь живу.

— Простите, пожалуйста, — смущенно пробормотал Антон. — Вы молодой лорд Астор?

Собеседник рассмеялся.

— Я молодой Шоу.

— Шоу?

— Да, да, Шоу, — подтвердил собеседник и пояснил с язвительной усмешкой: — Ведь моя мамаша до того, как стать женой мистера Астора, была миссис Шоу. Мой отец — чудесный человек! — был тогда молод и беден, а мистер Астор далеко не молод, но богат, и моя матушка — она всегда отличалась гибким умом — сумела воспользоваться страстью, которую питают пожилые и толстые дельцы к молоденьким и стройненьким дамам.

Шоу говорил вполголоса, посмеиваясь, но его глаза, перебегавшие с одной группы на другую, оставались обиженными и злыми. Они стали жесткими и ненавидящими, когда в зал, сопровождаемая хозяином и Луговым-Аргусом, вошла маленькая, хрупкая женщина с привлекательным, но хищным лицом: у нее были пытливые круглые глаза, острый птичий нос и тонкие, слишком ярко накрашенные губы. Когда она сжимала их, маленький рот казался свежей, только что переставшей кровоточить раной.

— Хозяйка пожаловала, — сказал молодой Шоу и саркастически добавил: — Теперь мельница заработает.

— Какая мельница?

— Сейчас узнаете.

Хозяйка, в длинном платье, с высоким, закрывающим морщинистую шею воротником, двигалась плавно, привычно вскидывая руку, сгибая ее в кисти, и мужчины склонялись над ней, целуя. Она улыбалась, произносила несколько коротких фраз и переходила к другой группе. Она обошла Шоу и Антона, бросив на них неприязненный взгляд, и в ее острых глазах, как и в глазах сына, вспыхнула неутолимая ненависть. Она остановилась в середине зала.

— Джентльмены, — объявила она резким, хрипловатым голосом, — я хочу, чтобы вы помирились с моим давним другом — принцем Люгау. У нас были расхождения, но теперь, когда все осталось позади, мы можем простить друг другу и временную вражду, и крайности нападок.

Пожилые, похожие друг на друга толстяки в спортивных пиджаках и бриджах повернулись к ней — один с вежливой готовностью сделать все, что пожелает хозяйка, другой с сердитым недоумением. Сердитый взглянул на Лугова-Аргуса исподлобья, но тут же опустил глаза.

— Кто это? — шепотом спросил Антон соседа.

— Редактор «Таймса», второе «я» моего отчима, — ответил с ухмылкой Шоу. — Мыслитель и поставщик идей, а также мусорная корзина, куда бросают все, что неугодно моей мамаше.

Замысловатая резкость характеристики озадачила Антона: мыслитель и поставщик идей не мог быть одновременно и мусорной корзиной.

— У нас все может быть, — объявил сосед, по-прежнему кривя рот в иронической усмешке. — Он превозносит в газете все, что одобряют завсегдатаи Кливдена, и не пускает на ее страницы того, что не нравится им.

— Мы добились своего, джентльмены, — продолжала хозяйка. — Им, — она кивнула куда-то в сторону террасы, — не удалось поссорить нас с нашими немецкими друзьями. Не правда ли, мистер Троттер?

Плотный блондин, продолжавший нашептывать что-то Анне Лисицыной, поспешно повернулся к хозяйке и вытянулся.

— Так точно, ваше сиятельство, — отчеканил он с сильным немецким акцентом. — Мы никогда не были столь близкими друзьями, как теперь.

— Да, да, — поддержал его Алек Дугдэйл, одобрительно склоняя свое с мелкими чертами скуластое лицо к левому плечу. — Наши немецкие друзья доказывают сейчас свое расположение к нам как в большом, так и в малом. Вчера вечером фельдмаршал Геринг прислал лорду Галифаксу премиленькую телеграмму: «Приезжайте, как только найдете время, четыре оленя ваши».

Хозяйка подняла на него пристальные глаза и, не дождавшись пояснений, нетерпеливо спросила:

— Олени? И почему четыре?

— Лорд Галифакс и сам до сих пор недоумевает, почему четыре, а не три и не пять, — ответил Алек Дугдэйл, и его глазки, хитро сощурившись, совсем исчезли в глубоких глазницах. — Фельдмаршал пригласил его поохотиться в своих охотничьих угодьях и обещал самого лучшего оленя, если судетская проблема будет решена так, как хочется рейхсканцлеру.

— Фельдмаршал Геринг известен своей щедростью, — громко и четко, словно отрубая каждое слово, произнес Троттер. — После подписания соглашения в Мюнхене он поспешил напомнить о своем прошлогоднем обещании и прибавил еще трех оленей.

Хозяйка поморщилась: она осуждала охоту на зверей и птиц и не раз выступала в защиту бессловесных тварей, созданных господом богом для украшения земли.

— Я думаю, что Судеты с их чудесными горами, лесами и всемирно известными курортами стоят несколько больше четырех оленей, — сказал редактор и вопросительно взглянул на хозяина: то ли, мол, говорю? Морщины на большом серо-желтом лбу остались неподвижными — когда хозяин был недоволен, они собирались на самой середине в гармошку, — и редактор рассмеялся. — Ваш фельдмаршал мог быть немного щедрее, мистер Троттер.

— Да, мог быть значительно щедрее, — насмешливо подхватил сосед и двойник редактора. — Ведь за Судетами, которые вы получили благодаря настойчивости нашего премьер-министра, лежат Карпаты, а за Карпатами — Украина. Она может стать вашей со всеми своими бескрайними полями и неисчислимыми богатствами.

— Но, чтобы захватить Украину, надо одолеть не только Карпаты, но еще и Россию, — проворчал Лугов-Аргус, косо взглянув на толстяка. — А это не удалось даже Наполеону.

— И только потому, что Англия была против него, — напомнил редактор.

— Да, да, — с прежней торопливостью подхватил его сосед и двойник. — Англия была против него. Если Англия не будет против Германии или поможет ей, то России не устоять.

— Вы хотите, чтобы Англия воевала на немецкой стороне? — спросил Лугов-Аргус.

Толстяк замахал руками.

— Что вы, принц! Что вы! Я не хочу, чтобы Англия воевала на чьей-либо стороне, вовсе не хочу. Мы можем двинуть на помощь немецким друзьям, — он поклонился Троттеру с улыбкой, — наши безмолвные, многочисленные и никогда не гибнущие армии — деньги.

На тихий вопрос Антона, кто это, Шоу с той же ухмылкой ответил:

— Еще одно второе «я» моего отчима. Его финансовый гений и банкир.

— Сколько же у вашего отчима вторых «я»? — переспросил Антон.

— Не считал, — односложно ответил Шоу. Он неприязненно посмотрел на отчима, стоявшего в центре зала с величием монумента, и насмешливо добавил: — Тому, у кого много денег, нет нужды работать самому. Его вторые «я» пишут за него умные статьи, произносят вдохновенные речи, занимаются хитрыми политическими махинациями, назначают и смещают министров, послов, выбирают депутатов.

Хозяйка уже несколько раз бросала настороженный взгляд в их сторону: ей явно не нравилось, что захмелевший сын оживленно разговаривает с неизвестным молодым человеком. Она поставила на поднос свою рюмку и направилась к ним, заставив Антона насторожиться. Остановившись в двух шагах от них, она едва заметно наклонила маленькую голову с пышно взбитыми рыжими волосами и улыбнулась Антону, хотя ее глаза остались по-прежнему пытливо-холодными.

— Извините меня, я не сразу заметила нового гостя, — проговорила она. — Вы лондонский друг моего сына?

— Нет, мадам, — ответил Антон, — я встретил вашего сына здесь полчаса назад. Меня привел сюда ваш муж.

— Лорд Астор? — удивилась она. — Вы его знакомый?

— Нет, мадам. Он встретил меня возле конюшни.

Хозяйка тихо рассмеялась.

— Ах, как это похоже на Уолдорфа! — Она посмотрела на мужа укоряющим взглядом и снова повернулась к Антону. — И кто же вы?

Антон назвал себя. Хозяйка отпрянула, словно на нее замахнулись, ее лицо окаменело.

— Вы… вы… — заговорила она, заикаясь, но все же не повышая голоса. — Да как вы посмели переступить порог моего дома?!

— Это помог сделать мне хозяин дома, — сказал Антон, выделив слово «хозяин».

— Он, верно, не знал, кто вы!

— Я этого не скрывал и в гости не навязывался.

— Он туг на ухо, — тем же жестким шепотом произнесла хозяйка, бросив цепкий и быстрый взгляд вокруг, чтобы удостовериться: прислушиваются ли? Она хотела удалить нежеланного гостя, но так, чтобы другие не заметили этого.

— Гость не знал и не мог знать всех физических или душевных изъянов хозяев этого дома, — торопливо вставил Шоу, посмотрев на мать с откровенной насмешкой. — Даже я этого не знаю.

— З-з-замолчи! И поди прочь!

Шоу засмеялся.

— Ну, меня вы не выгоните из дома, дорогая мамочка, как хотите выгнать гостя, хотя его притащил сюда ваш уважаемый супруг.

— Я не собираюсь выгонять его, — зло прошептала хозяйка. — Откуда ты взял? Пусть остается, если ему здесь нравится.

— Не беспокойтесь, мадам, я не останусь, — сказал Антон. — Я попал сюда случайно, по ошибке, и я готов уйти, потому что мне здесь вовсе не нравится.

Хозяйка презрительно прищурила злые глаза, ее кроваво-красный ротик передернулся в недоверчивой улыбке. Она просто не допускала мысли, что ее великолепный дом — предмет общего восхищения и зависти — мог кому-либо не понравиться.

— Что же вам здесь не нравится?

— Все не нравится, — сдержанно ответил Антон. — Все. И этот дворец, купленный на последние гроши нью-йоркской бедноты. И эти люди, которые распоряжаются чужими землями. И дух ненависти к моей стране, которым пропитаны все ваши слова, мысли, желания…

— А в этом повинны вы сами, — перебила его хозяйка. — Тот, кто вызывает ненависть, достоин ненависти, кто заслуживает любви, любовь и получает.

— Ваша любовь и ненависть вдохновляются одним, мадам, — деньгами. Вы любите тех, кто помогает вам иметь больше денег, и ненавидите всех, кто посягает на ваши доходы.

— Неправда! — зло прошептала хозяйка. — Неправда! Только люди, у которых нет души, измеряют все деньгами. Черствые материалисты не способны понять, что другие могут вдохновляться идеями, рожденными душой и сердцем.

— Какие же идеи заставляют вас ненавидеть нашу страну?

— Вы безбожники! — проговорила хозяйка приглушенно, приложив тонкую и узкую ладонь к своему рту. — Вы атеисты. Вы навязали безверие своей стране и пытаетесь распространить его по всему миру.

— Дорогая мамочка! — патетически воскликнул Шоу. — Вы с одинаковой страстью ненавидите и французов, а ведь они христиане, а не безбожники-атеисты.

— Не называй меня мамочкой! — с трудом сдерживаясь, взвизгнула хозяйка. — И неправда, что я ненавижу французов, хотя их нельзя считать, как и всех католиков, настоящими христианами.

Гости, догадавшись, что между хозяйкой и сыном разыгрывается обычная сцена, и повернувшись к ним спиной, сделали вид, что всецело заняты своей беседой. Лишь Лугов-Аргус бросал на Антона вопросительно-тревожные взгляды, будто спрашивал: что у них там происходит? Не нужна ли помощь? Антон не нуждался в помощи. Возмущенный тем, что услышал здесь, он решил выложить хозяйке Кливдена свое мнение.

— Вы ненавидите нас, мадам, не потому, что мы безбожники, — заговорил Антон, намеренно повысив голос. — В любимой вами Германии тоже много людей, которые не верят в бога, и все же вы пускаете слезу, когда говорите о несчастных немцах, страдающих якобы оттого, что злые чехи не позволяют им соединиться в едином рейхе под властью вашего любимчика Гитлера. Вы ненавидите нас потому, что англичане, не имеющие не только собственных домов в Нью-Йорке, но и своей крыши над головой, здесь, в Англии, хотят последовать и непременно последуют нашему примеру и отнимут у вас этот великолепный дворец, банки, газеты, которыми вы незаконно завладели благодаря богатству, нажитому или награбленному в Америке, в Индии, в Африке, на Ближнем Востоке. Не идеи, не побуждения души и сердца вдохновляют вас в этой ненависти, а страх, самый обыкновенный страх перед своим неизбежным будущим. И любовью к Гитлеру вы воспылали лишь потому, что надеетесь с его помощью помешать приходу этого будущего.

— Да вы просто грубиян! — выкрикнула вдруг хозяйка и, поспешно прикрыв рот узкой ладонью, прошептала: — Заносчивый грубиян!

— Русские в таких случаях говорят: «Правда глаза колет», — с усмешкой проговорил Антон.

— Вы наглец! — пробормотала хозяйка из-под пальцев. — Отвратительный наглец!

Шоу рассмеялся.

— Дорогая мамочка, не гость грубиян, а вы, вы, моя мамочка… Гость сказал только то, что все говорят о вас за глаза. В глаза вам сказать не осмеливаются, хотя и думают точно так же. Напрасно вы обозвали его грубияном и наглецом, он верно сказал, что вас ожидает.

— Замолчи! Сейчас же замолчи! Ты такой же грубиян и наглец!

— Яблоко от яблони недалеко падает, моя дорогая мамочка, — продолжая смеяться, проговорил Шоу.

— Уолдорф! — закричала хозяйка, повернувшись к мужу. В ее голосе послышались трагические нотки. — Поди сюда, Уолдорф!

Хозяин, насупившись и собрав морщины на середине большого лба, поспешил к ним. Шоу ждал его, широко расставив ноги, будто готовился к драке, хотя на его лице блуждала довольная пьяная улыбка: он радовался тому, что удалось досадить матери.

— Что здесь происходит, моя дорогая? — спросил хозяин тихо, явно не желая делать семейную ссору достоянием всех гостей.

Хозяйка беспомощно оперлась на него и ослабевшей рукой показала на Антона.

— Скажи гостю, чтобы он ушел, Уолдорф, — едва слышно проговорила она. — Он грубиян.

— Нехорошо, дорогая мамочка, — с веселой ухмылкой вмешался Шоу. — Гость не сказал ни одного грубого слова. Это вы обругали его грубияном и наглецом.

— Нэнси! — укоризненно произнес хозяин. — Как можно? Я же сам привел его сюда, и он наш гость.

— Ты никогда не умел выбирать ни гостей, ни друзей.

— Нэнси!

— Ты его привел, ты и уведи!

— Нэнси!

— Сейчас же скажи Бэкстону, чтобы он проводил гостя до двери.

Хозяин опустил толстые плечи, подозвал слугу, стоявшего у двери, и приказал проводить гостя к выходу. Проходя мимо Лугова-Аргуса, Антон тихо сказал, что его выставляют из дома. Тот удивленно взглянул на Антона, потом на хозяина, говорившего что-то Шоу, и так же тихо посоветовал:

— Ждите меня у машины, я скоро буду…

Удаляясь по аллее, Антон несколько раз оглянулся на дворец, ругая себя за то, что позволил Лугову-Аргусу привезти в Кливден, а старому Астору заманить в дом.

Лугов-Аргус догнал его у машины.

— Что у вас там произошло? — спросил он, включая мотор. — Хозяйка так разозлилась, что даже говорить не могла, и старик увел ее из зала, чтобы помешать ей устроить открытый скандал сыну.

— Никогда не встречал более странных отношений между сыном и матерью, — сказал Антон, уклоняясь от ответа: даже воспоминание о «перепалке шепотом» ему было неприятно. — Кажется, они не терпят друг друга.

— Они ненавидят друг друга, — уточнил Лугов-Аргус. — Давно и страстно ненавидят.

— А зачем живут вместе? Он, видимо, нищий и зависит от нее, но она-то могла бы отправить его в Америку или даже просто выставить за дверь.

Лугов-Аргус посигналил привратнику, чтобы тот открыл ворота, и, остановив машину, повернулся к Антону.

— Леди Астор — артистка в жизни, она давно разыгрывает роль страдалицы, — сказал он, презрительно скривив губы. — Она держит сына при себе, чтобы иметь возможность жаловаться, какой «тяжелый крест» она несет. Как старик стремится прослыть умником и великим политиком, так и ей хочется, чтобы ее считали любвеобильной матерью и великой страдалицей, а не вздорной и тщеславной грешницей, какой она была всю жизнь.

Антон засмеялся.

— Оригинальная семейка!

— Оригинальнее найти трудно, — согласился Лугов-Аргус, выводя «ягуар» на лондонскую дорогу.

Глава двадцать четвертая

В отеле портье, подавая Антону ключ от комнаты, сказал:

— Вас ждут, мистер Карзанов. — Он кивнул в сторону бара.

Рассчитанный на обитателей отеля, хотя в него забредали любители выпить с улицы, бар располагался между конторкой регистратора и лифтами. Помимо стойки бармена, у задней стены были расставлены низкие столики с полукруглыми диванчиками и креслами, обитыми красной искусственной кожей. Перед ужином и после него в баре было всегда людно и шумно, но в этот послеполуденный час лишь несколько человек торчали у самой стойки, взобравшись на высокие стулья без спинок, да в дальнем углу одиноко сидел за столиком Хью Хэмпсон. Его темные волосы были тщательно расчесаны на пробор, полосатый галстук идеально завязан и выутюженный костюм застегнут на все пуговицы, словно он явился не в бар, а на прием к знатному и строгому вельможе.

— Добрый день, Хью! — сказал Антон, опускаясь в кресло напротив.

Хэмпсон вздрогнул, поднял голову и улыбнулся.

— Добрый день, Энтони! Где это вы пропадали так долго?

— А вы давно здесь? — спросил Антон, не отвечая на вопрос.

— Да уже часа два.

— Очень жаль, — проговорил Антон с сожалением. — Если бы я знал, постарался бы вернуться пораньше, хотя, честно говоря, от меня это не очень зависело.

— Где же вы были?

Антон откинулся на спинку кресла и засмеялся.

— Не поверите, Хью! Я только что из Кливдена.

И без того продолговатое лицо Хэмпсона вытянулось от удивления.

— Что же вы там делали?

— Мило беседовал с хозяином и особенно с хозяйкой.

Хэмпсон недовольно поморщился.

— Без шуток, Энтони! Как вы туда попали?

Антон, желая побольше заинтриговать Хэмпсона, сначала заказал себе виски с водой и льдом и пару сандвичей и посмотрел на своего собеседника с многозначительной усмешкой. Негодование, которое испытал он, покидая кливденский дворец Асторов, теперь рассеялось, а возмутившая его сцена с леди Астор воспринималась сейчас как комическое происшествие: при всей невоздержанности на язык лицемерная хозяйка Кливдена не осмелилась заговорить или выругаться в полный голос, чтобы не привлекать внимание гостей. «Выскочки заносчивы, но трусливы», — сказал о ней Лугов-Аргус. Потомив немного Хэмпсона, Антон рассказал о том, как попал в Кливден, кого застал в доме, о чем разговаривали, обо всем. Слушая его, Хэмпсон удивленно вскидывал брови, укоризненно, а иногда и сокрушенно покачивал головой, иронически посмеивался.

— Я не имел сомнительной чести встречать кого-нибудь из «кливденской клики», — сказал он, — но в последние дни только и делаю, что слушаю о ней разные истории. Позавчера вечером, оказавшись в одном богатом доме, слышал, как старый сэр Норвуд поносил эту клику, уверяя, что по ее вине премьер-министра сопровождал в Мюнхен не он, Норвуд, которого немцы никогда бы не провели, а выскочка и невежда Вильсон, ничего не смыслящий в международной политике. Вчера у Фила Беста опять слышал об этой клике, хотя и не только о ней.

— Интересно, что, если не секрет?

Хэмпсон махнул рукой.

— Что можно услышать от Фила? Вы же его знаете. Примерно то же, что и от вас.

— А все же?

— Ну, что эти заносчивые, самовлюбленные и ограниченные люди считают себя вправе распоряжаться судьбой не только Англии, но и Европы, — заговорил Хэмпсон. — Что Асторами это право присвоено лишь потому, что старый, ныне покойный, Уолдорф сумел накопить, а точнее, награбить в Америке много, очень много денег, позволивших ему купить английское подданство, титул виконтов и место в палате лордов себе и сыну, а жене сына — в палате общин… Что и других, подобных им, большие деньги вознесли на пьедестал власти, с высоты которого они смотрят на всех, кто беднее их, как на мусор, мешающий им сделать мир таким, каким хочется… И чтобы сохранить право распоряжаться теми, кто не имеет больших денег, они готовы отдать душу не только Гитлеру, обещающему спасти Европу от «красной опасности», под которой они понимают прежде всего опасность потерять свои деньги и преимущества, но и самому дьяволу.

— А вы не согласны с ним? — спросил Антон, задетый ироническим тоном, каким Хэмпсон пересказывал слова Фила.

— Уж очень это… — Хэмпсон виновато взглянул на Антона, извиняясь либо за то, что не может найти подходящего слова, либо за резкость, — уж очень это прямолинейно… примитивно… односторонне: черное — беспросветно черное, а белое — идеально белое.

— А вы хотите перемешать черное с белым, чтобы получилось нечто среднее, серое?

— Ничего я не хочу, — с досадой возразил Хэмпсон. — Я хочу только сказать, что все значительно сложнее, чем это представляется вашему другу Филу Бесту.

— Он и ваш друг, — напомнил Антон, и Хэмпсон тихо согласился:

— Да, он и мой друг. Иначе я не поехал бы к нему прощаться.

— Вы собираетесь уезжать из Лондона? Куда же?

— Да, собираюсь, — подтвердил Хэмпсон невесело. — Вчера мой босс Алек Дугдэйл сказал, что пора возвращаться в Берлин к моему постоянному хозяину.

— А вам не хочется?

— Не хочется.

— Почему?

Хэмпсон пожал плечами, словно считал вопрос излишним. Он отпил из стакана и, поставив его на столик, посмотрел на Антона, грустно улыбнувшись.

— Мне не хочется уезжать из Лондона прежде всего потому, что тут остается миссис Грач, — сказал он, вздохнув. — Хоть и редко, но я все же имел возможность встречаться с ней, гулять по улицам Лондона, разговаривать. Эти редкие встречи и прогулки были самыми счастливыми минутами в моей жизни. Но… — Хэмпсон замолчал, стиснув вдруг губы и опустив глаза.

— Но что, Хью? — подтолкнул его Антон, не дождавшись продолжения. — Что «но»?

— Но все же это не главное, почему мне не хочется уезжать, — проговорил он наконец с неожиданным ожесточением. — Противно помогать человеку, который показал себя в эти последние недели как поклонник Гитлера и убежденный нацист. В Мюнхене Гендерсона по репликам нельзя было отличить от немецких чиновников, настолько услужливо сгибался он перед Гитлером и даже Риббентропом. А вчера прислал телеграмму, в которой счел нужным особо подчеркнуть — видимо, для истории, ведь телеграмму архив сохранит для потомков, — что они — премьер-министр, Гораций Вильсон и он, посол, — спасли не только мир в Европе, но и Гитлера: немецкие генералы, поставленные перед пугающей необходимостью воевать на Западе и на Востоке, то есть на два фронта, непременно свергли бы его. Он не постыдился намекнуть, что позаботился о том, чтобы наиболее строптивые из военных оказались под бдительным оком кого следует.

— Кого он имел в виду, говоря о строптивых военных? — спросил Антон, вспомнив письмо Володи Пятова и его разговор с Юргеном Риттер-Куртицем о намерении германских военных установить контакт с англичанами. — И что это значит — оказаться под бдительным оком кого следует?

— Я не знаю! — недовольно и брезгливо воскликнул Хэмпсон. — Я ничего не знаю и не желаю знать!

— Ну, вот это напрасно, — сочувственно и в то же время укоризненно произнес Антон. — Как говорят, враги наших врагов — наши друзья, и нам нельзя быть равнодушными к судьбе немецких военных, которым не нравится Гитлер.

— Думаю, немецкие военные сумеют позаботиться о себе сами, — отозвался Хэмпсон с досадой. — У меня и без них достаточно неприятностей.

Антон хотел было сказать, что нельзя думать только о себе, но, увидев мрачно сдвинутые к переносью брови собеседника, решил воздержаться от нравоучений. Он наклонился и заглянул в глаза Хэмпсона.

— Что вы собираетесь делать, Хью?

— Собираюсь сказать Невилю Гендерсону, что не хочу быть его личным секретарем, — ответил Хэмпсон после длительного молчания.

— Надеюсь, он отпустит вас?

— Он не может не отпустить.

— Думаете, вам найдется место в Форин оффисе или в каком-нибудь посольстве за границей?

Хэмпсон усмехнулся.

— Я на это не рассчитываю да и не хочу рассчитывать.

— Хотите сменить дипломатическую службу на какую-то другую?

— Да, Энтони, да!

— Но почему? — обеспокоенно спросил Антон.

— Потому что работать стало противно, — коротко и не очень вразумительно ответил Хэмпсон.

Антон недоуменно пожал плечами, пытливо всматриваясь в лицо соседа. Тот понял, что от него ждут объяснения, и, помолчав немного, неохотно и недовольно сказал:

— После ухода из Форин оффиса Идена и Норвуда наша дипломатическая служба, как говорят старые дипломаты, превратилась просто в канцелярию премьер-министра по иностранным делам, и возглавляет эту канцелярию Гораций Вильсон — такой же поклонник Гитлера и нацист, как мой посол. К тому же, как шепнул мне один мой старый университетский приятель, ныне чиновник Форин оффиса, Вильсон работает на немцев. А быть под его началом — это значило бы помогать немцам, нацистам. Любая другая работа будет честнее и полезнее.

— А вот тут вы ошибаетесь, Хью! — воскликнул Антон. — И даже очень.

Хэмпсон недоверчиво усмехнулся.

— В чем это я ошибаюсь?

— В том, что любая работа будет полезней этой, — убежденно проговорил Антон. — Уйти с дипломатической службы сейчас — значит оставить очень важное дело в руках людей, которым чужды интересы английского народа, интересы страны.

Хэмпсон взглянул на Антона и вздохнул.

— А что может сделать на этой службе один мелкий служащий против высших чиновников, послов, министров во главе с самим премьером?

— Разоблачить их перед народом, перед общественностью.

— Пойти на «угол оратора» в Гайд-парке, где мы были с миссис Грач, и, взобравшись на ящик из-под мыла, выступить с речью? — насмешливо спросил Хэмпсон.

— Зачем же так примитивно? — возразил Антон. — Можно использовать печать, оппозиционные партии, общественные организации.

— Я могу сделать это только один раз! Только раз! Потом меня выгонят с позором. На этом мои разоблачения и окончатся.

— И этого можно избежать, — сказал Антон, вспомнив, как ему и Фоксу удалось начать разоблачение сделки между Круппом и Виккерс-Армстронгом. — Если вы обратитесь к Фоксу, Филу Бесту или даже к Барнетту, они опубликуют ваши разоблачения, но скроют ваше имя.

— Мне всегда претили какие бы то ни было тайные сговоры, — брезгливо заметил Хэмпсон. — Честные люди не делают ничего за спиной других: это постыдно.

— А разве ваш посол говорит открыто, что он поклонник Гитлера и нацист по убеждению? Или Вильсон признается, что работает на немцев? Или премьер объявляет в парламенте, что пошел на сделку с Гитлером, чтобы открыть ему дорогу на восток и помочь развязать войну против России? Или, наконец, ваши богачи провозглашают во всеуслышание, что сочувствуют нацистам в Германии, фашистам в Италии и Испании, и кричат о «красной опасности», потому что боятся своих рабочих, особенно тех, кого сами же лишили работы и последнего куска хлеба, безработных? Все замышляется, готовится и делается против интересов народа и потому втайне от него. На тайные удары надо отвечать тайными контрударами. Сказать людям правду о том, что замышляют, готовят и делают против них, не постыдно, а благородно, это настоящее, честное служение народу.

Хэмпсон помолчал, опустив глаза, потом взглянул на Антона с дружеской улыбкой.

— А все-таки вы напрасно пошли в дипломаты, — сказал он. — Из вас получился бы великолепный проповедник.

— Ленин учил нас, советских дипломатов, обращаться не только к правительству, но и к народу.

— Но я же не народ, Энтони.

— И все-таки из народа, Хью. Один из очень немногих, кого пустили на службу, которая была и остается привилегией аристократов.

Хэмпсон допил виски и, отодвинув стакан, смущенно взглянул на Антона.

— У меня к вам просьба, Энтони, — начал он едва слышно и остановился.

— Пожалуйста, Хью, пожалуйста! Буду рад сделать все, что в моих силах.

Хэмпсон достал из внутреннего кармана пиджака пакет.

— Хотел послать почтой, — пробормотал он, — но побоялся, что… попадет не в ее руки… А мне очень не хотелось бы, чтобы кто-либо читал, кроме нее. Потому что это касается только меня и ее… ее и меня…

Антон догадался, что Хэмпсон держит в руке письмо Елене, но не решается прямо попросить передать ей. Чтобы избавить его от лишних объяснений, он протянул руку за письмом.

— Давайте, Хью, передам.

— О, благодарю вас! — прошептал Хэмпсон, подавая ему письмо без адреса и без имени на конверте. — Благодарю!

— Не стоит, Хью.

— Вы не знаете, как я волновался, когда писал это письмо и когда вез его сюда, — тихо произнес Хэмпсон. — Мне так хотелось сказать ей все, что не удавалось сказать до сих пор. — Он замолчал, затем, понизив голос до шепота, спросил: — А вы передадите прямо ей?

— Конечно, — заверил его Антон. — Сегодня же. Вечером у нас показывают кинокартину. Елена, наверно, будет там, и я вручу ей письмо.

— Но, Энтони, — вкрадчиво начал Хэмпсон, поднимаясь из-за стола, однако Антон, догадавшись, о чем тот хочет предупредить, тут же успокоил его:

— Не беспокойтесь, Хью, письмо попадет только в ее руки и без посторонних глаз.

— Вы настоящий друг, Энтони! — обрадованно воскликнул Хэмпсон, подавая ему руку.

Антон проводил Хэмпсона до двери, выразив по пути надежду, что они встретятся не раз в Лондоне или Берлине, в Москве или где-нибудь еще, куда могут занести их судьба и служба. Прощаясь, он задержал его руку в своей.

— Если останетесь в Берлине — а я надеюсь, что вы все-таки останетесь, — сказал Антон, — не чуждайтесь моего друга Пятова. Помните, вы встретились в вагоне-ресторане поезда Берлин — Нюрнберг, а потом…

— Помню, хорошо помню, — перебил его Хэмпсон, — мы и в Нюрнберге встречались не раз. Очень приятный человек.

— Вы можете говорить с ним так же, как со мной.

— Обо всем?

— Конечно! — живо подтвердил Антон, то тут же, усомнившись, осторожно уточнил: — Кроме Елены.

— О, само собой разумеется! — прошептал Хэмпсон, стиснув руку Антона в последний раз.

До вечера Антон просидел в своей комнате, снова перелистывая воскресные газеты, многостраничные и многословные, а вечером отправился в Сохо, где находился кинотеатр, в котором каждое воскресенье для советской колонии показывали фильмы, доставленные из Москвы.

Театр был маленький и старый, в зале сыро и зябко, и посетители в ожидании начала сеанса стояли или сидели в пальто, нахохлившись, и лишь детвора, вырвавшись на волю, носилась по проходам, догоняя друг друга. Мужчины собрались группками поближе к двери, чтобы покурить, женщины, тоже группками, обсуждали свои дела.

Антон, увидев в группе женщин Елену, подошел к ним, извинившись, попросил ее на минутку и отвел к стене. Затем, бросая взгляды на Грача — тот разговаривал с Андреем Петровичем у средней двери, — сказал ей, что видел сегодня Хэмпсона, который уезжает завтра или послезавтра в Берлин, и осторожно вручил письмо. Елена взяла его, повертела и, не обнаружив на письме ни адреса, ни своего имени, озадаченно подняла на Антона глаза.

— А письмо действительно мне?

— Да, конечно, — подтвердил Антон. — Кому же еще? И Хью очень волновался, передавая его мне. Говорит, что попытался в письме сказать тебе самое нужное, что не успел сказать вовремя.

Елена спрятала письмо в сумочку, щелкнув замком, и заметила с горечью:

— Вы почему-то всегда не успеваете вовремя сказать самое нужное.

— Кто это «вы»?

— Да все вы, мужчины.

Антон хотел было возразить, но вспомнил, что сам действительно не успел вовремя сказать Кате именно то, что было всего нужнее, и промолчал. Елена, словно догадавшись о его мыслях, вдруг спросила, давно ли он получил письмо от Кати.

— Давно, — признался Антон. — А что?

— Да так.

— Ты что-нибудь знаешь? — забеспокоился он. — Слышала о ней?

— О ней ничего, — ответила Елена, — а вот о том, что Игорь Ватуев собирается сделать ей предложение, слышала совсем недавно.

— От кого? — растерянно спросил Антон и тут же догадался: — От Виталия Савельевича?

— Да, — коротко подтвердила Елена. — Перед отъездом из Женевы Игорь признался ему, что, как только вернется в Москву, сделает Кате предложение. Он уверен, что Катя ему не откажет. — Она помолчала немного, потом с упреком добавила: — Думаю, Игорь знает, что говорит.

— Ничего он не знает! — резко возразил Антон, заволновавшись. Не ведая, что происходит между Катей и Игорем Ватуевым, он твердо верил, что ничего не может произойти или измениться. Неожиданное напоминание, что жизнь идет не только для него, но и для Катя, выбило его из колеи привычных мыслей, представлений и надежд. И он еще более жестко повторил: — Ничего он не знает! Катя отвергнет его предложение.

— Ну дай-то бог! — проговорила Елена со скептической усмешкой. — Только я должна предупредить тебя, Антон, что мужчины часто бывают слишком самоуверенными. И частенько обольщаются. А напрасно. Вы устраиваете свою жизнь, даже не спрашивая, совпадают ваши намерения с желаниями женщины, которую любите. А ведь они могут быть совсем иными, эти желания.

— Пока я никак не устраивал свою жизнь.

— А вот именно это Кате может не понравиться. У нее, безусловно, есть свои представления о жизни, свои планы. Или ты такой мысли не допускаешь?

— Нет, почему же, допускаю, — пробормотал он. — У нее могут быть свои планы, и она вправе устраивать жизнь по своему усмотрению.

— А как она будет устраивать ее, когда ничего не знает о твоих планах, о том, как ты собираешься устроить свою жизнь?

Окончательно сбитый с толку, Антон обескураженно и виновато смотрел на Елену.

— Чем же я могу помочь ей?

— Помочь ей! — издевательски повторила Елена. — Почему ей? Ты себе должен помочь прежде всего. Себе! Себе!..

— Ну хорошо. Что же делать, Елена?

— До чего же вы беспомощны! — воскликнула Елена, засмеявшись. — Беретесь переустраивать весь мир, а когда дело доходит до личного, до самого главного, — как дети. — Она поклонилась прошедшим мимо Ковтуну с женой и, понизив голос, торопливо посоветовала: — На твоем месте, Антон, я немедленно отправилась бы в Москву. Если Игорь сделает то, о чем говорил Виталию Савельевичу, Катя окажется в трудном положении, и твое присутствие будет решающим.

— Ну, если ее ответ зависит только от этого, то пусть решает как ей хочется, — обиженно сказал Антон.

— Не кипятись, Антон, — остановила его Елена. — Я тебе говорила, что девушке приходится принимать трудное решение, когда ей делают предложение. Ты далеко, неизвестно, когда вернешься и будешь ли, вернувшись, по-прежнему любить ее, а Игорь рядом и говорит, что любит и просит стать его женой.

— Если она действительно любит меня, она должна верить и ждать.

— Как долго верить и ждать? И почему верить и ждать? Ты что, давал ей гарантию, что будешь любить?

— Клятв не давал, но, когда прощались на платформе у поезда, сказал, что через полгода вернусь за ней, если позволят обстоятельства и мне разрешат.

— Через полгода! — укоризненно, с горечью воскликнула Елена, точно так же, как сделала это Катя при прощании. — Через полгода! И если обстоятельства позволят… А если не позволят?

— Но что я могу сделать? — вопрошающе произнес Антон. — Ведь от меня это никак не зависит. Сейчас меня не пустят. Щавелев обещал разрешить вернуться в Москву через шесть месяцев.

— Но Щавелев не знает, что ты можешь потерять за эти шесть месяцев любимую девушку, свое счастье.

— Он, наверно, тоже скажет, что любимая девушка должна ждать, а коль не может ждать…

— Пусть достается Игорю Ватуеву, — сердито закончила за Антона Елена. Она сжала свои красивые губы, и по краям ее рта появились знакомые Антону морщины-скобочки, делавшие ее лицо более старым и злым.

Зазвонил звонок, и зрители поспешили занять места. Елена пошла к мужу, который, закончив разговор с советником, выжидательно и недовольно посматривал в их сторону. Антон сел в крайнее кресло ближайшего ряда. Погас свет, и на экране появилась кремлевская башня со звездой, рассылавшей во все стороны белые лучи, — начинался киножурнал.

Антон внимательно смотрел, радуясь тому, что с помощью киноленты удается снова побывать в Москве, увидеть ее улицы, а затем перенестись на поля, где еще шла жатва, но мысли его невольно возвращались к тому, что сказала Елена. Не могла отвлечь от них и кинокартина, сменившая журнал. У одной артистки была Катина прическа, у другой — ее кофточка, у третьей он обнаружил Катину манеру молча вслушиваться в то, что говорили, согласно кивать, если сказанное нравилось ей, или недоверчиво улыбаться, если она не верила говорившему. Ему страстно захотелось снова увидеть ее прическу, ее круглое, славное лицо с внимательно-спокойными, влажно блестящими глазами. Его охватило беспокойство, оно переросло к концу картины в страх, что он может потерять Катю. Когда включили свет, Антон вдруг решил завтра же попросить у советника разрешения съездить на короткое время в Москву. После бурных дней в Англии наступало, как ему казалось, успокоение и даже затишье, и он мог без ущерба для дела отлучиться из Лондона. Решившись на это, Антон сразу почувствовал облегчение и бодрую уверенность, что все устроится, и вместе с весело переговаривавшимися зрителями вышел на ночную улицу.

Глава двадцать пятая

Однако надежда на то, что Антону удастся получить разрешение на поездку в Москву и договориться обо всем с Катей, померкла уже на другой день. Андрей Петрович уехал куда-то рано утром, и Антон, обнаружив кабинет советника пустым, направился к Грачу, намереваясь рассказать о поездке в Кливден. Ответив на его «Доброе утро!» лишь кивком, Грач молча указал Антону на стул и выжидательно уставился в его лицо черными, холодно блестевшими глазами.

— Я хотел бы рассказать вам о том, как провел воскресенье, — начал Антон, но Грач остановил его, предостерегающе подняв руку.

— Не теперь. Может быть, вечером я смогу выслушать ваш рассказ да и спросить кое о чем, а сейчас не до воспоминаний. Мне и вам тоже надо работать.

— Но то, что я узнал, мне кажется очень важным…

— Не важнее того, что я собираюсь поручить вам, — перебил Антона Грач. — Звонченков занят, Горемыкин помогает Андрею Петровичу в Комитете по невмешательству в дела Испании, и вам, наконец, следует заняться нужным поручением.

Хотя в последних словах звучал обидный намек, Антон смиренно спросил:

— Чем же мне предстоит заняться?

Грач, продолжая глядеть в лицо Антона с холодной укоризной, произнес четко, словно диктуя:

— Нужно составить краткий отчет о дебатах в парламенте по поводу мюнхенского соглашения. Краткий, но достаточно полный, чтобы картина расстановки сил была ясной.

— Включая палату лордов? Или без нее?

Грач прикрыл глаза, будто не мог думать, пока они излучают холодное сверкание. Открыв их и взглянув на Антона, продиктовал с прежней четкостью.

— Включите и палату лордов, хотя она большой роли не играет.

Антон поднялся, посмотрел на склоненную черноволосую голову с четким пробором, хотел спросить, на сколько страниц должен быть обзор и нужно ли использовать отклики иностранной печати, но Грач всем своим видом показывал, что не только занят, но и увлечен работой, и Антон отказался от вопросов. Вернувшись в свою комнату, он собрал газеты последних дней и разложил на столе, не зная, с чего начать: газеты он читал внимательно, но обзоров еще ни разу не составлял.

Прения по поводу мюнхенского соглашения шли в обеих палатах парламента четыре дня. Они начинались ровно в три часа пополудни и продолжались беспрерывно: у лордов до семи часов — их сиятельства не очень утруждали себя! — у членов палаты общин — до одиннадцати часов вечера. Речи неизбежно сопровождались криками одобрения или осуждения — в зависимости от того, на какой стороне, правительственной или оппозиционной, находился оратор, часто прерывались репликами, смехом, восклицаниями: «Слушайте! Слушайте!» или: «Стыд! Позор!», «Да! Да!», «Нет! Нет!» Время от времени вспыхивали перепалки между сторонниками правительства и его критиками. Лорды именовали друг друга «мой благородный друг», члены палаты — «мой достопочтенный друг» или «досточтимый джентльмен», что не мешало им высмеивать «друзей» и «джентльменов» со всем сарказмом, на который были способны эти профессиональные политиканы: адвокаты, дельцы, чиновники, профессора, епископы. Опытные ораторы и ловкие спорщики, они умело выдавали черное за белое, белое за черное, и людям, не искушенным в тонкостях политической кухни, трудно было добраться до подлинной сути их отношений.

Задача Антона осложнялась еще тем, что газеты за редким исключением освещали ход прений предвзято, односторонне, не жалея розовой краски для правительства и дегтя для оппозиции. Славословие по адресу премьер-министра — он занимал, как именинник, первое место во всех речах — преподносилось читателям как благое, патриотическое и заслуживающее восхищения и благодарности дело, а ораторы превозносились как мудрецы, сумевшие правильно оценить важность событий и своевременность и дальновидность действий правительства. Изложение критических замечаний сопровождалось большой дозой ядовитой приправы, чернящей критиков и ставящей под сомнение не только их честность, но и умственные способности. Даже «Таймс», эта самая серьезная и скучная из газет — ее первые четыре полосы занимали различные, набранные мельчайшим шрифтом объявления, — ухитрялась добавлять к изложению прений столько сладкой или ядовитой приправы, что Антон дивился: откуда у ее редактора — того серого толстячка с водянистыми глазами, с дряблым, как печеное яблоко, лицом и отвисшими щеками, которого он видел в Кливдене, — такое богатство и разнообразие эмоций? Еще меньше можно было ожидать их от тощего, сухого и длинного, как жердь, Уоррингтона.

Первое выступление, которым открылись прения в палате общин, толстячок редактор — второе «я» лорда Астора, как назвал его молодой Шоу, — преподнес под заголовком «Личное восхваление» и изложил в саркастической манере: «Эмоциональные гурманы ожидали найти лакомые кусочки в объяснении мистером Даффом Купером его отставки, но они оказались вовсе несъедобными. Бывший первый лорд адмиралтейства предпочел палить из зенитных орудий, а не из бортовых корабельных пушек. Он жаловался на изоляцию, которую долгое время чувствовал в правительстве, но нашел утешение в сознании того, что его отставка принята со вздохом облегчения».

Речь Даффа Купера, которая упоминалась в прениях много раз, была далеко не смешной. Бывший военно-морской министр ярко описал, как премьер-министр капитулировал перед Гитлером, ведя за собой правительство и страну. «Когда министры встретились в конце августа, — напомнил он, — все сведения, которыми они располагали, указывали на то, что Германия готовится к войне в конце сентября. Все рекомендации относительно того, каким путем она может быть предотвращена, сводились к тому, чтобы Великобритания заняла твердую позицию и объявила, что будет воевать, и воевать на другой стороне. Это должен был знать весь мир, и это заставило бы тех, кто готовился нарушить мир, серьезно задуматься. Я надеялся и хотел, чтобы такое заявление было сделано перед тем, как Гитлер произнес свою угрожающую речь в Нюрнберге. Но нам сказали, что мы ни в коем случае не должны раздражать Гитлера и что особенно опасно раздражать его перед публичными выступлениями, потому что он может наговорить ужасных вещей, от которых потом не сможет отказаться. Когда шанс в Нюрнберге был упущен («Об этом позаботился Гендерсон», — подумал Антон, вспомнив, как во время нацистского съезда английский посол шептался на лестнице с Герингом, а тот, тяжело поднимая по ступенькам свою одетую в белую форму и украшенную орденами тушу, спешил к Гитлеру, стоявшему на трибуне, а от Гитлера — к послу), я надеялся, что премьер-министр во время его первой встречи с Гитлером в Берхтесгадене изложит нашу позицию, но он не сделал этого. Должное заявление могло быть сделано в Годесберге в выражениях, не допускающих кривотолков. И снова я был разочарован. Гитлер выступил еще раз в Берлине. Это давало нам новую возможность высказать ему, какую позицию мы занимаем, но человек, посланный в Берлин, не сделал этого. Гитлер отозвался на последнее послание премьер-министра — встретиться еще раз для переговоров. Но я должен напомнить палате, что это послание было не единственной новостью, которую Гитлер узнал в то утро. На рассвете ему донесли, что британский флот мобилизован. И это подействовало».

Премьер-министр, выступивший вслед за бывшим министром и встреченный шумными аплодисментами и приветственными кликами, отделался от обвинений в капитуляции и намеренном обмане надменным заявлением, что ожидает и других критических замечаний и намерен ответить на все сразу в конце прений. Затем обстоятельно, досконально и скучно он более часа доказывал, что его смелая находчивость спасла Англию, Европу и в конечном счете весь мир от ужасов войны и обеспечила Англии, Европе и всем другим частям света мир на долгие, долгие годы. Война была предотвращена, и прочный, длительный мир обеспечен минимальной ценой: некоторыми исправлениями границ Чехословакии — этого неудачного порождения Версальского договора, пересмотр которого давно назрел. И хотя территория Чехословакии несколько уменьшается, страна от этого только выигрывает, становится более однородной и поэтому более жизнеспособной. Ее новые границы гарантируются всеми четырьмя державами, включая «самую ценную гарантию со стороны нынешней Германии». С неожиданной для этого сухаря патетикой Чемберлен вознес хвалу богу за содействие и руководство, Гитлеру — за готовность к уступкам, Муссолини — за желание сотрудничать с «демократиями», Даладье — за мужество и чувство юмора.

За премьер-министром с таким же энтузиазмом восхваляли соглашение другие министры и сторонники правительства, а их было подавляющее большинство. Министр внутренних дел Самуэль Хор, давний поклонник Муссолини и Гитлера, уверял, что «ныне Чехословакия может начать новую жизнь в значительно лучших условиях, чем до сих пор».

Это бесстыдное лицемерие настолько возмутило Антона, что он, подчеркивая цветным карандашом слова министра, прорвал в раздражении газету. Пока произносились эти фарисейские речи, облагодетельствованная Англией и Францией Чехословакия переставала существовать. Германская армия занимала чешские земли, отданные Гитлеру в Мюнхене, варшавские полковники, послав свои войска через границу, захватили районы, населенные поляками, а венгерские части оккупировали города и поселки, которые сухопутный адмирал Хорти посчитал населенными венграми. Словацкие националисты, провозгласив автономию Словакии, фактически отделились. Под главенством правительства в Праге оставались лишь Чехия и Моравия. Бенеш, твердивший до последнего дня, что у него есть «план спасения» страны, поспешно сложил с себя полномочия президента и воспользовался самолетом, ждавшим его в полной готовности две недели.

Лондонские шейлоки, привыкшие оценивать все на деньги, решили подсластить потери Чехословакии, предоставив ей по просьбе чехословацкого правительства… заем в размере тридцати миллионов фунтов стерлингов, а премьер-министр под шумные аплодисменты и крики одобрения объявил о готовности гарантировать заем. В тот же день, как рассказал Мэйсон Ракитинскому, в курительной комнате парламента подрались два «досточтимых джентльмена». Один из друзей Даффа Купера саркастически заметил: «Мир все же меняется, и цены поднимаются. Две тысячи лет назад человек, предавший другого, мог рассчитывать на тридцать сребреников. Ныне нация, предавшая другую, должна заплатить тридцать миллионов золотом». Поклонник премьер-министра тут же расквасил ему нос, и беднягу пришлось отправить домой в такси.

Антон старательно выделил все, что касалось его Родины. О России, Советской России и даже СССР говорили ораторы-лейбористы, некоторые либералы и оппозиционно настроенные консерваторы. Первым назвал Советский Союз лидер лейбористов Эттли. «В течение всех этих событий, — сказал он, — СССР был верен своим обязательствам и заявлениям (на скамьях оппозиции крики одобрения, на правительственной стороне — смех), хотя об этом распространялось много лживых утверждений. Не было никогда и никаких трудностей узнать позицию СССР. Но все это время правительство отталкивало СССР». Его поддержал лидер либералов Синклер. «Правительство назвало Россию своим союзником, когда почувствовало, что попало в неприятное положение, — напомнил он, — а ныне отбросило Россию в сторону. Правительство совершает большую ошибку, раболепствуя перед Гитлером и Муссолини и оставляя Россию за дверью».

На другой день лейборист Моррисон, перекликаясь с лидером партии Эттли, обвинил правительство в намеренной «дискриминации крупной военной державы, за союз с которой мы должны были бы благодарить бога, если бы война разразилась». «Те, кто обвиняет лейбористскую партию в «идеологической дискриминации», — сказал он, — отказываются сотрудничать с Россией только потому, что им не нравится ее политический строй. В нынешней консервативной партии сознание международной классовой солидарности капиталистов настолько сильно, что оно заставляло ее предавать дело мира, жертвовать им в угоду фашизму и отказываться сотрудничать с Советской Россией, а теперь во имя этой классовой солидарности консервативная партия готова предать интересы своей собственной страны».

Его коллега по партии Гринвуд расценил зигзагоподобные маневры правительства в последние недели и дни как намерение лишить Россию какой бы то ни было роли в европейской политике и предупредил, что Англии грозит катастрофа, если Россия повернется спиной к Европе, к чему ее толкает мюнхенская сделка.

С особым интересом вчитывался Антон в речи и даже в реплики людей, которых знал. Он готов был аплодировать словам Макхэя, сказавшего, что «премьер-министр спас не мир, а только Гитлера. Пускаясь в свои авантюры, Гитлер был уверен, что его друзья в Англии парализуют любые усилия остановить его». Макхэй предложил вывести на чистую воду и осудить поклонников Гитлера в Англии, утверждая, что это было бы самым сильным ударом по Гитлеру и нацистской партии. Барнетт в своей обычной манере высмеял нынешнее правительство, которое «обвели вокруг пальца такие ловкачи и хитрецы, как Гитлер и Муссолини. Воскурив Чемберлену фимиам и назвав его в своих газетах мудрейшим политиком нашего времени, они воспользовались его непомерным тщеславием, чтобы заставить плясать под их дудку». Мэйсон упрекнул правительство, как уже сделал несколько дней раньше в своем избирательном округе, в том, что оно «доверилось невежественным в международных делах людям, поэтому попало в ловушку, поставленную Гитлером».

Асторы — он в палате лордов, она в палате общин — не выступали с речами, но их злые реплики зафиксировал не только «Хансард» — стенографический отчет парламента, — но и все газеты: ведь владельцы Кливдена — фигуры! Старик несколько раз перебивал лорда-лейбориста Страболджи, когда тот убеждал своих «благородных друзей», что обещания Гитлера ничего не стоят. «Дешевка! Дешевка!» — кричал лорд Астор. Его жена не стерпела, услышав Черчилля, сказавшего, что «система союзов в Центральной Европе, на которую опиралась безопасность Франции, уничтожена, и я не вижу никаких средств, которые помогли бы воссоздать ее. Все страны Центральной и Восточной Европы и все дунайские страны будут одна за другой втянуты в огромную военную и экономическую систему, подчиненную Берлину». Хозяйка Кливдена тоже выкрикнула: «Дешевка!» Не привыкший лезть за словом в карман, Черчилль обрезал ее: «Благородная леди предпочитает оценивать все только на деньги», — и мадам, взбеленившись, закричала на всю палату: «Грубиян! Грубиян!» Вызвав в палате хохот, Черчилль показал, как значилось в отчете, «на графиню Астор»: «Она, должно быть, недавно прошла курс хороших манер».

Чем внимательнее изучал Антон выступления и контрвыступления, вопросы и ответы, реплики и контрреплики, тем сильнее охватывало его чувство беспокойства: даже на четвертый день прений министры и их сторонники делали вид, что не замечают исчезновения Чехословакии и превращения ее остатков в придаток Германии. Во главе Словакии ставились люди, выбранные и благословленные Берлином, министрами в Праге назначались откровенные нацисты, и они, пренебрежительно игнорируя недавних союзников Чехословакии, устанавливали прямой контакт с Гитлером, считая его хозяином. И когда критики премьер-министра говорили, что в самое ближайшее время Германия подчинит себе большой, богатый и густонаселенный район между Адриатическим и Черным морями, Чемберлен лишь удивленно поднимал седеющие брови над совиными глазами, будто недоумевал: а что тут плохого? Не ограничившись выразительной мимикой, он, выступая перед закрытием прений, заявил, что «Германия имеет право занимать господствующее положение во всем районе Центральной и Юго-Восточной Европы, в долине Дуная и даже на берегах Черного моря. Англия вовсе не собирается изгонять нынешнюю Германию из этого района или окружать ее…»

То, что Антон слышал в Кливдене и принял за болтовню, оказалось продуманной и целеустремленной политикой, и он, заканчивая перед вечером обзор, решил указать на желание правящей верхушки Англии не просто открыть Гитлеру дорогу на Советскую Украину, но и подтолкнуть его в этом направлении.

Довольный написанным обзором и собой, Антон отправился к Грачу. Тот молча указал ему на стул, молча протянул руку за обзором и, все еще не говоря ни слова, перелистал его. Лишь после этого укоризненно покачал головой.

— Длинно.

— Но прения и речи были длинными, — возразил Антон, — и мне хотелось представить все силы и течения. И еще мне хотелось…

— Помолчите пока, — прервал его Грач, углубляясь в чтение.

Он читал быстро, но внимательно, изредка отчеркивая на полях отдельные места, временами удивленно поднимал черные густые брови и хмыкал. Кончив читать, задумался, прикрыв глаза, потом, коротко взглянув на Антона, сказал:

— В общем, неплохо, хотя излишне эмоционально. Нужно спокойнее, объективнее, достовернее, и выводы должны подкрепляться фактами, цитатами, ссылками. Откуда взято, например, утверждение, что Гитлеру открыли дорогу на Украину и толкают его туда? Из чьей речи? Кто это сказал? Я просматривал отчеты о прениях в газетах, правда, бегло, но такого откровенного заявления не помню.

— Они не так глупы, чтобы говорить об этом откровенно, — поспешил заметить Антон.

— Именно потому, что они не так глупы, я и поставил под сомнение ваше утверждение насчет Украины. Может быть, они думают об этом и в душе даже готовы благословить Гитлера, но, конечно, не говорят об этом. Нет, не говорят! И вы не приписывайте им того, чего они не говорили. Это называется дез-ин-фор-ма-ци-я, — раздельно, как когда-то Курнацкий, произнес это слово Грач и так же, как Курнацкий, назидательно поднял палец.

— Да, они не говорят этого в парламенте, — отозвался Антон, — но говорят между собой.

Грач фыркнул, взглянув на Антона с откровенной насмешкой.

— Того, что они говорят между собой, вы не слышали и слышать не могли, а за сочинительство, как рассказывал мне Ватуев, вам уже однажды попало и попадет еще больше, если не перестанете в этом упражняться.

— Ничего я не сочинял и не сочиняю, — обидчиво возразил Антон. — Я слышал, как директор банка, которым владеют Асторы, обещал Троттеру, советнику германского посольства, дать Германии большой заем на завоевание и освоение Украины.

Недовольство в черных глазах сменилось удивлением, но тут же уступило место раздражению.

— Где и как могли вы слышать, что сказал директор банка Асторов Троттеру?

— В Кливдене.

— Где?..

— В Кливдене. Во дворце лордов Асторов в Букингемшире.

Грач выпрямился, сделал судорожное глотательное движение, будто что-то застряло у него в горле, и раскрыл в удивлении рот.

— Как вы попали в их дворец? — спросил он тихо, словно опасался, что их разговор подслушают.

— Старый Астор пригласил, — ответил, также понизив голос, Антон.

Удивление и недоверие в черных глазах снова сменились раздражением.

— Опять сочиняете, Карзанов. И сочиняете глупо.

— Да нет, Виталий Савельевич, я не сочиняю. Разрешите, расскажу по порядку, а то вы и в самом деле не поверите мне.

Грач отвалился на спинку кресла и, не сводя с лица Антона укоризненно-холодных глаз, с насмешливым недоверием разрешил:

— Ну рассказывайте, рассказывайте.

Антон торопливо рассказал о поездке в Кливден и разговоре в гостиной дворца, следя за Грачом с нарастающей тревогой. Сначала тот слушал его с кривой усмешкой, потом жестко сложил тонкие губы, которые вскоре вытянулись, выражая пренебрежение. Губы подобрались, когда Антон кончил, но жесткая складка, образованная ими по краям рта, осталась, угрожающе затвердев.

— Пишите объяснение! — коротко приказал Грач.

— Какое объяснение, Виталий Савельевич?

— Не понимаете? Или опять разыгрываете простачка-дурачка?

— Действительно, не понимаю, — признался Антон. — Что я должен объяснять?

— Все надо объяснить, — жестко проговорил Грач. — Все! Почему поехали в Кливден с беляком Луговым, несмотря на запрещение Льва Ионовича встречаться с ним. И почему пошли во дворец Асторов. И зачем вступили в разговор с сыном хозяйки, а затем в спор с самой хозяйкой.

— Но ведь все это случайно, — оправдывался Антон. — Все случайно, кроме согласия поехать с Луговым-Аргусом. Но, когда я садился в его машину, у меня и мысли не было, что окажусь в Кливдене и встречусь с его хозяевами.

— Случайно может быть раз, — холодно объяснил Грач. — Когда повторяется, как у вас, то это уже не случайно, а намеренно.

— Не было у меня намерения встречаться с Луговым, а тем более ехать с ним в Кливден! — горячо возразил Антон. — Хотя, честно говоря, меня интересовала «кливденская клика», и я доволен, что увидел врага вблизи.

— Вот! Вот! Вот! — почти обрадованно вскричал Грач, будто нашел или поймал то, что хотел найти или поймать. — Вот и объясните все это.

— Хорошо, Виталий Савельевич, — согласился Антон. — Объясню.

— Объясните! Объясните! — повторил громко Грач и, понизив голос, зло добавил: — И еще объясните, почему взяли на себя роль письмоносца между англичанами сомнительного поведения и женами советских дипломатов.

— Каких англичан сомнительного поведения?

— Ах, вы и этого не знаете? Или не помните? — издевательски спросил Грач.

— Это я знаю и помню, — признался Антон, вспомнив о письме Хэмпсона Елене, и, покраснев, быстро пообещал: — Хорошо, объясню и это.

Однако, едва Антон поднялся, Грач остановил его и, пряча сверкание глаз под опущенными веками, сказал:

— О письме не надо. С Еленой я сам разберусь.

В своей комнате Антон долго сидел над листом чистой бумаги, не зная, что писать. Решив наконец, что оправдываться ему не в чем, он коротко изложил встречу с Луговым-Аргусом в соборе св. Павла и мотивы, заставившие Антона сесть в машину и поехать с журналистом за город. Все остальное было случайным следствием этой ошибки. Он занес было объяснение Грачу, но того в комнате не оказалось, и потому оставил листок на столе. Вернувшись в свою комнату, стал ждать, когда его вызовут Грач или Андрей Петрович, голос которого он слышал в вестибюле. Они были заняты своими делами, и Антон ушел из полпредства, сказав Краюхину, что будет весь вечер в отеле и, если потребуется, пусть привратник позвонит ему.

В тот вечер он не потребовался, но уже утром на другой день Грач, встретив его в вестибюле, подчеркнуто вежливо, но сухо попросил не уходить из полпредства: предстоит разговор с советником. И вскоре Антона пригласили к Андрею Петровичу.

В кабинете советника он застал не только Грача, но и Ракитинского, который торопливо дочитывал отчет Антона о прениях. На столе перед Андреем Петровичем лежал листок бумаги: видимо, вчерашнее объяснение Антона. Он сел, как обычно, в углу, но советник жестом подозвал его поближе, показав на свободный стул у столика. Отодвинув листок с объяснением, он взял у Ракитинского отчет и, найдя нужную страницу, поднял глаза на Антона.

— Можете повторить разговор об Украине, который слышали в Кливдене? — спросил он.

Антон повторил, добавив, что обещание двинуть на помощь Гитлеру «молчаливые армии, которые никогда не гибнут», было встречено с ухмылкой удовлетворения почти всеми, кто присутствовал в гостиной кливденского дворца.

— А как проверить, что это не сочинительство? — недоверчиво произнес Грач, глядя прищуренными глазами в окно.

Советник в недоумении пожал плечами: рассказ не поддавался проверке.

— У нас нет оснований не верить тому, что сообщил Карзанов, — неторопливо заметил Ракитинский. — Норвуд встретил меня вчера словами: «Ну, мистер Ракитинский, наши неприятности остались позади, ваши неприятности только начинаются». — «Какие неприятности, сэр Норвуд?» — спросил я. Он многозначительно усмехнулся: «Гитлеру открыли дорогу на Украину, и он, как доносит Гендерсон, намерен воспользоваться ею в ближайшие месяцы, поэтому посол советует правительству не делать и даже не говорить ничего, что могло бы помешать этим намерениям».

— Мы знаем нынешнее правительство, — отозвался Грач недовольным тоном, — знаем, что оно одобряет антисоветские замыслы Гитлера, но от одобрения до поддержки и помощи далеко.

— Не так далеко, как ты думаешь, — отозвался Андрей Петрович. — Идея предоставления Гитлеру большого займа активно обсуждалась в деловых кругах, но до сих пор не было ясно, рискнут они дать Гитлеру заем или поостерегутся: ведь он может быть использован и против самой Англии. И если Астор поверил, что Гитлер готов двинуться на Восток, то за другими банкирами дело не станет.

— Создается впечатление, что верить в это стало лондонской модой, — подхватил Ракитинский. — Мэйсон сказал мне, что группа Черчилля верит в неизбежность скорого нападения Германии на Украину через Южную Польшу и Венгрию, и даже просил предупредить об этом Москву.

Советник осуждающе покачал головой.

— Удивительное единодушие, — произнес он, усмехаясь. — Даже поразительное единодушие. — Посмотрев в недоумевающие лица собеседников, добавил: — В последние три дня три совершенно разных человека — лорд Галифакс, Ллойд-Джордж и Гринвуд — говорили мне об этом почти в одних и тех же словах. Министры и их критики с одинаковым красноречием рисовали опасность, которая якобы угрожает нам в ближайшие месяцы, если не недели.

— Похоже, что все это идет из одного источника, — предположил Ракитинский.

— Очень похоже, — согласился Андрей Петрович. — Из правительственного?

— Из правительственного или из тех кругов, которые стоят за ним.

— Заботятся о нашей безопасности? — иронически спросил Ракитинский.

— Разумеется, — так же иронически отозвался советник. — Особенно озабоченным старался казаться святоша Галифакс, который еще год назад лично благословил замысел Гитлера искать «жизненное пространство» на Востоке.

— Думаешь, они действительно знают, что намерен предпринять в ближайшее время Гитлер? — спросил Ракитинский. — Или же выдают желаемое за действительное?

Андрей Петрович нахмурился, и его лицо с острыми скулами стало необычайно жестким.

— Английская верхушка, как мы знаем, — проговорил он тихо, — давно мечтала расправиться с Советской властью, давно искала силу, руками которой это можно было бы сделать. Она верит тому, что такая сила появилась в лице нацистской Германии, и будет стремиться использовать ее. Удастся этот замысел или нет — мы не знаем, но в том, что в Лондоне не остановятся ни перед чем, сомневаться нельзя.

Антон прислушивался к разговору с возрастающим беспокойством: внимательно следя за перипетиями борьбы вокруг Чехословакии, он не заметил, не сумел заметить, как страшная туча нависла над его собственной страной. Конечно, она была сильна, даже непобедима, но и ей будет невероятно тяжело сражаться с фашистской Германией, на стороне которой готовы воевать Италия и Япония и которой готовы помогать Англия, Франция, другие европейские страны и даже Америка. Его личные заботы и неприятности отступили на задний план, были на время забыты и вернулись к нему снова лишь после того, как Андрей Петрович, одобрив отчет о парламентских прениях и распорядившись послать его в Москву с уходящей завтра почтой, подвинул к себе отложенное в сторону объяснение.

— Мне кажется, что тут все сказано, — неожиданно мягко проговорил он, постучав кончиками пальцев по бумаге, и посмотрел сначала на Ракитинского, потом на Грача. — И я думаю, что дополнять что-либо нет необходимости.

Ракитинский утвердительно наклонил голову, но Грач, сверкнув на Антона раздраженными глазами, недовольно заметил:

— Карзанов ухитрился обойти главный вопрос: почему он нарушил запрещение Льва Ионовича встречаться с этим белогвардейцем?

— Ну, Виталий Савельевич, не будь таким придирчивым, — обратился к нему советник просительным тоном. — Лев Ионович рассердился, услышав имя Лугова, но, насколько я помню, прямого запрещения встречаться с ним не было. Я тоже не одобряю постоянных встреч с ним, но не воспользоваться его знаниями закулисных дел в Лондоне было бы, как говорят англичане, не в лучших интересах нашей страны. — Последние слова он произнес по-английски, что заставило Грача поморщиться.

— Может быть, это хорошо для англичан, — возразил Грач холодно, — но у нас осуждалось и осуждается самым категорическим образом. Нас учат: бдительность, бдительность и еще раз бдительность. А мы смотрим сквозь пальцы на регулярные встречи наших работников с белогвардейцами, которые в свое время призывали к войне с Советской Россией.

— Но он уже давно призывает не к войне, а к союзу с Советской Россией против нацистской Германии, — вставил Антон.

— Не нужны нам такие союзники! — зло выкрикнул Грач, повернувшись к Антону. — Не нужны!

— Черчилль не только призывал к войне против Советской России, но и организовал эту войну, а теперь наши газеты часто цитируют его заявления и речи.

— Черчилль — государственный деятель, а ваш Лугов кто? Беглый белогвардеец, работает на того, кто больше заплатит. Раньше служил Асторам, теперь каким-то богачам американцам.

— Бедняки в Америке газетами не владеют.

Советник предостерегающе поднял руку, останавливая разгорающийся спор между Грачом и Антоном.

— Давайте предупредим Карзанова, — примирительно сказал он, обращаясь к Ракитинскому и Грачу, — предупредим, пусть будет осторожнее при выборе знакомств и остерегается поездок, если не узнает, куда его везут или могут завезти. На этот раз все обошлось без неприятностей, но ведь могло быть хуже.

Ракитинский снова утвердительно наклонил голову, а Грач раздраженно сверкнул глазами.

_ Я не согласен с этим, — буркнул он сердито. — Не согласен. И сообщу Льву Ионовичу.

— Это ваше право, — сухо, официальным тоном отозвался Андрей Петрович. — Я не могу помешать вам обращаться к Курнацкому, хотя и считаю, что не следует превращать ошибки молодых работников в трагедии или раздувать их до масштабов преступления. Мы — в чужой среде и не можем избавить себя от нежеланных людей, как и обезопаситься от рискованных встреч. Волков бояться — в лес не ходить…

Мрачно выслушав слова советника, Грач поднялся и упрямо повторил:

— И с этим я не согласен.

Советник с сожалением пожал плечами и устало вздохнул.

Грач, молча кивнув, вышел, почти тут же ушел Ракитинский, а Антон, двинувшись к двери, вдруг повернул назад.

— Андрей Петрович, — проговорил он, останавливаясь у стола, — разрешите мне съездить в Москву. Хотя бы на несколько дней. Нужно устроить семейные дела.

— Что за семейные дела? — недоуменно переспросил советник.

— Да знаете, это сложно объяснять, — смущенно пробормотал Антон, но, увидев строгие вопрошающие глаза, выпалил: — Если не вернусь сейчас в Москву, могу потерять… будущую жену.

— Что значит потерять? Почему потерять?

Антон торопливо рассказал о том, что узнал от Елены, и о том, что письма его остаются без ответа, и о своих подозрениях в отношении интриг Юлии Викторовны. Когда он замолчал, Андрей Петрович сказал, что все это очень некстати, но обещал подумать.

Глава двадцать шестая

Прошло, однако, несколько дней, прежде чем Антону удалось снова поговорить с Андреем Петровичем: советник был занят. Но и приняв Антона, не выслушал его до конца.

— Повремените со своими семейными делами, — перебил он Антона, едва тот заговорил о поездке в Москву. — Надо подождать, чем кончится история с Линдбергом. Форин оффис требует от нас объяснений.

— Каких объяснений, Андрей Петрович?

— Хотят знать, откуда Москва получила сведения о его выступлениях. В газетах об этом не писалось, публичных заявлений он не делал, а «Правда» опубликовала большую и гневную статью, ссылаясь на сообщения из Лондона.

Позавчера английские газеты сообщили, что одиннадцать известных советских летчиков направили в «Правду» письмо, в котором резко критикуют как поведение Линдберга, приехавшего самозваным гостем в Москву, так и его вздорные утверждения о превосходящей силе люфтваффе, якобы способной разгромить военно-воздушные флоты Британии, Франции, СССР и Чехословакии, даже действующие вместе. Летчики зло высмеяли хлестаковское вранье Линдберга о том, что в Москве ему будто бы предложили командовать всей советской гражданской авиацией. Увидев это сообщение, Антон обрадовался: «чаепитие» в отеле «Маджестик», куда его привел Бест, принесло совершенно неожиданные полезные результаты.

— И вы хотите удовлетворить их любопытство?

Усталый и раздраженный советник — после Мюнхена он все дни выглядел не только усталым, но и больным — сердито посмотрел на Антона.

— В нашем деле многое не зависит от того, хотим мы или не хотим, — недовольно заметил он.

— И как же вы объясните? — уже обеспокоенно спросил Антон. — Сообщите, что один из сотрудников полпредства случайно оказался на «чаепитии», где Линдберг был почетным гостем?

— Сотрудники полпредства на таких «чаепитиях» случайно оказываются редко, — заметил Андрей Петрович. — И иногда это кончается тем, что их просят удалиться из страны.

Беспокойство, охватившее Антона, перешло в тревогу.

— Меня могут попросить из Англии?

— Могут, если очень захотят, — подтвердил советник.

— Ох, какой же я был дурак, что принял приглашение Беста! — воскликнул Антон виновато.

На хмуром лице Андрея Петровича появилась вдруг насмешливая, но добрая ухмылка.

— Не ругайте себя. Вы сделали правильно, что пошли, и вели себя правильно: свою страну надо защищать всегда и везде, за этим мы и присланы сюда.

— Но они же могут… действительно попросить меня из страны, — растерянно проговорил Антон, сбитый с толку неожиданной похвалой.

— Поэтому-то сейчас вам не надо пока уезжать. Они, — советник кивнул в сторону окна в парк, — расценят это как наше желание отослать домой человека, причастного к истории с Линдбергом, а мы не хотим этого.

— Простите меня, Андрей Петрович, я новичок в этих делах. Что же вы намерены делать?

Ухмылка на лице советника стала насмешливее и шире.

— Протестовать и, со своей стороны, требовать объяснений.

— Против чего, Андрей Петрович?

— Против того, что Линдбергу позволяют распространять ложь и клевету на наши воздушные силы. И требовать объяснений, кто и почему разрешил этому агенту нацистов подрывать веру населения в силу возможного союзника.

Обрадованный Антон вдруг вспомнил, что после «чаепития» в самом конце сентября он видел в вечерней газете, публикующей изо дня в день «Дневник лондонца», коротенькую заметочку, в которой говорилось о Линдберге. «Я слышал странную историю, — писал «Лондонец», — что будто бы из России доставлены неопровержимые доказательства того, что, хотя советские военные самолеты блестящи, летный персонал подорван недавними чистками… Пострадали лучшие летчики и авиаинженеры… Эта новость передана президенту Бенешу… Меня уверяют, что человек, привезший эти доказательства, — полковник Линдберг, который начинает соперничать с полковником Лоуренсом по части тайной политической активности».

— Форин оффис лжет, когда говорит, что о выступлениях Линдберга в газетах не писалось, — сказал Антон советнику. — «Лондонец» в своем дневнике указывал прямо на него.

— Какой «лондонец»?

— Да тот, что ведет «Дневник» в вечерней газете.

Советник попросил Антона принести газету, и через несколько минут подшивка уже была на столе. Андрей Петрович быстро прочитал заметку и удовлетворенно хлопнул по подшивке.

— Теперь у нас еще одно доказательство и основание протестовать и требовать объяснений.

— Еще одно доказательство? — переспросил Антон, недоумевая.

— Да, еще одно, — повторил советник и подал Антону только что вышедший еженедельник. Он был развернут на середине, в углу страницы жирно отмечен абзац. «Я не знаю да и не имею желания знать, — писал неведомый Антону автор, — как новость, которой поделились за обеденным или чайным столом в Лондоне, оказалась в Москве. Но что касается слов полковника Линдберга относительно воздушных сил европейских стран, то они были сказаны. После того как Москва нашла нужным упомянуть об этом, нет смысла больше скрывать факт, что полковник Линдберг действительно утверждал в Лондоне, что германская авиация сильнее не только авиации Британии, Франции и России, но и всех их воздушных сил, вместе взятых».

— Вы думаете, этого достаточно, чтобы протестовать и требовать объяснений? — неуверенно спросил Антон.

— Более чем достаточно, — объявил советник и тут же менее решительно добавил: — Для нас, по крайней мере. А Форин оффис ничем не убедишь, коль они решили взять Линдберга под защиту.

Андрей Петрович отпустил Антона, пообещав вернуться к его просьбе примерно через неделю-полторы. Антон мрачно вздохнул — за полторы недели много воды утечет, — но все же, прежде чем уйти, сердечно поблагодарил советника.

Ему, однако, не пришлось ждать так долго. Три дня спустя после очередного совещания Андрей Петрович попросил Антона остаться и, пригласив сесть за маленький столик, приставленный к большому столу, сказал с кривой улыбкой:

— Ну что ж, Карзанов, ваше желание исполнилось. Можете собираться и ехать в Москву.

Антон вскочил и потянулся через стол, намереваясь поймать и пожать большую короткопалую руку.

— Спасибо, Андрей Петрович! Большое спасибо!

Советник поспешно убрал руку, открыв ящик стола.

— Виталия Савельевича благодарите, — проворчал он. — Он позаботился о вашей поездке в Москву.

— И Виталию Савельевичу огромное спасибо! — воскликнул Антон, не придав значения иронической усмешке. — Когда я могу отправиться?

— Да чем скорее, тем лучше.

Антон снова сердечно поблагодарил Андрея Петровича и руководителей полпредства за то, что они нашли возможным отпустить его домой. Легким шагом он двинулся к выходу, но у двери остановился и повернулся к советнику.

— Могу я оставить у нашего завхоза чемодан с вещами?

Советник нахмурился.

— А зачем вам оставлять его завхозу? У него и с полпредским хозяйством достаточно хлопот.

Радостно настроенный Антон весело отозвался:

— Хорошо, Андрей Петрович: оставлю чемодан у кого-нибудь из наших.

Лицо советника по-прежнему было хмурым.

— А зачем вам вообще оставлять чемодан в Лондоне? Возьмите с собой. Неизвестно, сколько вы пробудете в Москве.

— Не больше недели, двух.

— Сразу видно, что вы еще неопытный человек, — со вздохом произнес советник. — На выезд в Лондон потребуется новое разрешение, английская виза и так далее.

— Мне говорили, что английскую визу можно получить перед отъездом из Лондона.

— Можно, но сложно. Да и зачем вам спешить? Побыть дома всегда приятно.

— Конечно, Андрей Петрович! Конечно! — живо подхватил Антон. — Большое вам спасибо за заботу!

В тот же день Антон заказал через консула билет на немецкий пароход, курсирующий между Лондоном и Гамбургом. Ему очень хотелось поехать через Антверпен и Брюссель, чтобы снова встретиться с Жаном-Иваном Капустиным, но ближайший пароход на Антверпен уходил на другой день, а следующий — неделю спустя: на первый Антон не успевал, второго пришлось бы ждать слишком долго.

Перед отъездом Антон хотел зайти к полпреду, чтобы проститься и спросить, не надо ли передать чего-нибудь в Москве, но тот не принял его, сказавшись больным, а советник коротко и сухо пожелал счастливого пути. Грач, которого он поблагодарил за разрешение поехать в Москву, удивленно посмотрел на Антона и, смущенно отведя сверкающие глаза в сторону, буркнул: «Счастливого пути!» Ковтун, пожав на прощание его руку, вздохнул и сказал, что хотел бы поехать вместе с ним в Москву, если бы это было возможно.

По пути в порт в такси Антон пожаловался провожавшему его Горемыкину, что полпред и советник не нашли нужным поговорить с человеком, уезжающим в Москву. Горемыкин вступился за них:

— Полпреду действительно нездоровится, а советник в самом деле занят.

— Но полпред, как сказал мне Краюхин, уезжал куда-то утром — и вдруг разболелся. А советник… Неужели Андрей Петрович не мог выкроить несколько минут?

Горемыкин только вздохнул.

— Не знаю, не знаю…

Такси доставило Антона и Горемыкина к самой пристани, у которой пришвартовался пароход. Поднимаясь по трапу, Антон столкнулся лицом к лицу с Бауэром. Тот сделал вид, что не узнал его, но Антон преградил ему дорогу.

— А, герр Бауэр! — воскликнул он по-немецки. — Рад видеть вас снова. Вы возвращаетесь в Германию?

— Нет! Нет! — торопливо ответил Бауэр. — Я остаюсь в Лондоне.

— Зачем? — настаивал Антон, мешая швейцарцу проскользнуть мимо. — Ведь опасность войны устранена и гестапо едва ли будет преследовать вас. Насколько я знаю, все английские и французские корреспонденты вернулись в Берлин.

— Нет, нет, я остаюсь в Лондоне, — нетерпеливо повторил Бауэр. — Работа здесь мне кажется весьма интересной.

— Безусловно, интереснее, — многозначительно подтвердил Антон и намекнул: — Но, наверно, трудней?

— Да, да, конечно, трудней, — быстро согласился Бауэр, и в его печальных темных глазах мелькнул испуг.

— Счастливо оставаться! — сказал Антон.

— А вам счастливого пути! — крикнул Бауэр, устремляясь вниз.

С палубы Антон посмотрел на пристань. Горемыкин, отодвинувшись от парохода, махал рукой, как делали все провожавшие. Лишь Бауэр, втянув голову в поднятый воротник пальто, уходил к воротам: встретившись с кем-то на пароходе, спешил по делам, которые его берлинские хозяева поручили ему в Лондоне. Несмотря на «вечный мир» между Германией и Англией, объявленный в столицах обеих стран с такой помпой, разведки и тайные полиции продолжали действовать друг против друга.

Как и в день приезда Антона в Лондон, туман, смешанный с мелкой водяной пылью, был густ, черные берега Темзы скрылись, едва пароход двинулся вниз по течению. Антон заперся в каюте и не выходил до ужина, а после ужина сразу лег спать: сон сокращает время и расстояния.

В Гамбург пароход пришел во второй половине следующего дня. Антон поехал на вокзал, взял билет до Берлина и сдал багаж на хранение, потом послал телеграмму Володе Пятову и отправился смотреть город. Гамбург показался ему тесным, унылым, однообразно серым и зябким. Лишь озеро Альстер, разлившееся в самом центре города, очаровало его, хотя в тот серый и ветреный день оно сердито билось в гранитную стену, окружавшую воду. Огромный город был увешан полотнищами с белыми кругами и черными свастиками в самой середине и заляпан лозунгами: «Один народ, одна империя, один фюрер». И этот «фюрер» красовался не только на фронтонах казенных зданий и частных домов, но и во всех витринах магазинов. Его злое лицо с прядью волос над глазом и усиками под большим носом стояло за зеркальными стеклами витрин перед манекенами, одетыми в мужские костюмы или дамские платья, перед корзинами с морковкой и салатом, перед завернутыми в кисею свиными и говяжьими тушами, перед кастрюлями, тарелками, чугунными печками.

Вернувшись на вокзал и дождавшись поезда, Антон сразу же после ужина снова улегся спать, благо соседи по купе задержались в вагоне-ресторане. Утром он поднялся в купе первым, побрился, умылся и вышел в коридор, где и простоял у окна до прихода поезда в Берлин.

Встретивший его у вагона Пятов удивился, увидев чемоданы.

— Ты что, насовсем, что ли? — спросил он, беря из его рук один из чемоданов.

— Нет, вовсе нет!

— Тогда зачем все барахлишко тащишь? — продолжал недоумевать Володя. — Оставил бы в Лондоне.

— Я хотел, но опытные люди посоветовали взять все с собой, — неохотно признался Антон.

— Посоветовали взять с собой? — переспросил Володя озадаченно, но тут же бодро объявил: — А впрочем, может быть, это и хорошо. Своя ноша, как говорят, не тянет. Пошли!..

Они выбрались на площадь перед вокзалом. Володя поставил чемодан, заглянул за угол, и вскоре перед Антоном остановилась хорошо известная ему машина. Сидоренко, проворно выскочив, обежал машину, сказал Антону: «Здравствуйте! С приездом!» — и, взяв чемоданы, споро и ловко спрятал их в багажник. Закрыв его, вернулся на свое место у руля и вопросительно оглянулся на пассажиров.

— К чехословацкой миссии, — распорядился Володя.

Антон удивленно повернулся к нему, не поняв распоряжения.

— Мне бы лучше в гостиницу, — пробормотал он, всматриваясь в насупленное лицо друга. Ему показалось, что Володя похудел за это время, под глазами появились темные круги, а в глазах — беспокойство.

— Поедем и в гостиницу, — тихо отозвался Володя. — Но сначала проводим Мишника.

— Мишник уезжает? Куда?

— Его увозят… тело его увозят… домой… в Прагу, — медленно ответил Володя, произнося каждое слово раздельно, будто подыскивать их и выговаривать было физически трудно.

— Мишник умер?

— Да… застрелился…

— Не может быть! — воскликнул Антон. Он помолчал, не зная, что сказать, потом положил руку на близкое и теплое колено друга.

— Почему… — начал он едва слышно. — Почему Мишник покончил с собой?

— Расплатился за чужое вероломство, — также шепотом отозвался Володя.

— За вероломство французов? — показал Антон, вспоминая письмо Тихона.

— Нет, не французов, — со вздохом ответил Володя. — Мишник бросил орден Почетного легиона под ноги Франсуа-Понсе и тем дал выход своему гневу. Жизнью он расплатился за вероломство своего правительства.

Володя, не глядя на Антона, рассказал о том, что довело Мишника до самоубийства. Когда германская армия вторглась в Чехословакию, от нее бежали не только чехи, но и многие немцы — более полумиллиона человек, — не пожелавшие «слиться» со своими нацистскими «братьями по крови» и стать подданными фюрера. Бежали коммунисты, социал-демократы, католики и многие другие. Берлин потребовал от Праги переловить и выдать всех немцев. И чехословацкая полиция устроила поистине невиданную в истории облаву на немецких беженцев в Праге, Пльзене, Брно, в других городах и поселках. Пойманные были доставлены в особые «лагеря беженцев», откуда их под конвоем, как арестованных, отправляли большими группами на границу и передавали отрядам гестапо. Эти заплечных дел мастера тут же «рассортировывали» пленников: детей и женщин увозили на грузовиках в горы, а мужчин допрашивали, избивая и пытая, после чего направляли в концентрационные лагеря и тюрьмы. Беженцы знали, что их ждет в «третьем рейхе», и в лагерях началась эпидемия самоубийств.

Мишник, у которого с давних пор были тесные связи с судетскими немцами, поспешил в Прагу, добился приема у Сыровы и попытался уговорить его не выдавать беженцев гестапо. Премьер-министр посмотрел на Мишника своим единственным воспаленно-красным и злым глазом.

«Мы не так богаты, чтобы кормить всю эту ораву, — сердито бросил он. — Я должен заботиться о своих гражданах».

«Судетские немцы тоже наши граждане, — возразил Мишник. — Все эти годы они дрались с нацистами-генлейновцами за то, чтобы Судеты оставались нашими, и мы не можем бросить их теперь на произвол судьбы».

«Они дрались с генлейновцами не потому, что любили нас, а потому, что были коммунистами и социал-демократами», — сказал Сыровы.

«Среди них есть, конечно, коммунисты и социал-демократы, — согласился Мишник, — но большинство — просто немцы, которые были и хотели оставаться гражданами нашей республики».

«Я не буду ссориться из-за какой-то сотни немцев с их фюрером, — объявил премьер-министр. — Пусть решают свои споры сами».

«Но их ждут в рейхе лишения, муки, тюрьмы и даже смерть, — напомнил Мишник. — Мы толкали их на сопротивление нацистам, а теперь умываем руки. Это — жестокое вероломство».

Единственный глаз стал еще злее.

«Я не толкал немцев на сопротивление немцам, — отрезал Сыровы. — Если вы толкали их, то и расплачивайтесь вместе с ними».

«Хорошо, я расплачусь за ваше вероломство», — сказал Мишник, уходя из кабинета премьер-министра. Вернувшись в Берлин, он заперся в своем кабинете и привел в порядок дела, разложив и разметив все документы, — Мишник был аккуратен, как немец. Потом написал обстоятельную записку, рассказав о бедствиях, выпавших на долю немецких беженцев, и о своем разговоре с премьер-министром, и, спрятав ее в ящике своего стола, тут же в кресле на рассвете застрелился. Выстрела никто не слышал, и тело нашли поздним утром. Немецкие власти потребовали выдать им тело для медицинского осмотра, продержали три дня и вернули лишь вчера, подтвердив самоубийство.

— Вчера же перед вечером в миссии была панихида, — закончил Володя свой грустный рассказ, — а сегодня утром покойника отправляют поездом в Прагу, и мне нужно участвовать в проводах тела.

— Тебе придется идти за гробом? — спросил Антон.

— Придется ехать за гробом, — уточнил Володя. — В составе траурного кортежа.

Антон издали узнал чехословацкую миссию, хотя и не был в ней ни разу: чехословацкий флаг, отличавший большое серое здание от таких же серых зданий, был приспущен. Перед миссией сгрудились машины, они как бы окружили большой черный автомобиль-катафалк.

Володя Пятов и Антон приехали вовремя. Широкие двери серого здания распахнулись, на ступеньках показались мужчины в черных пальто и черных цилиндрах. Они несли за ручки закрытый гроб. Прямо за гробом шла согбенная женщина во всем черном с густой черной вуалью, скрывавшей лицо, за женщиной — опять мужчины в черных пальто с повязками на рукавах и с черными шляпами в руках. На улице гроб подняли на плечи, развернули и вдвинули в открытую заднюю дверь катафалка под его продолговатый стеклянный верх. Двое носильщиков влезли вслед за гробом и закрыли дверь, а двое других поспешили в переднюю кабину автомобиля-катафалка. Надев шляпы, быстро расселись по машинам и провожающие, среди которых Антон узнал только Двинского и де Шессена.

— А почему же нет музыки? — спросил Антон Володю.

— Власти запретили. Сказали, чтобы проводы тела были тихими и незаметными. И главное, велели побыстрее убраться восвояси.

И действительно, автомобиль-катафалк, втиснувшись в поток машин, покатил по улице, правда, не стремясь обгонять грузовики и автобусы, но и не отставая от них. За катафалком с такой же скоростью вереницей двигались машины траурного кортежа.

Володя угрюмо молчал, обычно веселый и разговорчивый Сидоренко не проронил ни слова, и Антон, предоставленный самому себе, смотрел в окно. Осенний Берлин был мрачен, берлинцы выглядели по сравнению с англичанами плохо одетыми и плохо накормленными, а портреты человека с прядью над глазом и усиками под длинным носом, выставленные не только в витринах, но и во многих окнах жилых домов, наводили на мысль о каком-то необъяснимом, всеобъемлющем и чудовищном помешательстве.

Кортежу потребовалось не больше пятнадцати минут, чтобы добраться до вокзала, но оттуда его направили вдоль железнодорожных путей к дальнему пакгаузу, у которого стоял товарный вагон с маленьким маневровым паровозиком. На вагоне белой краской было четко написано: «Фюр швайне» («для свиней»).

— Нацисты мстят даже мертвым, — сказал Володя, когда они вслед за носильщиками с гробом прошли через открытые сквозные двери пакгауза к вагону. — Они не любили Мишника, ведь он не скрывал своей неприязни к ним.

Двинский, увидев Антона, подал ему руку.

— Здравствуйте, лондонец, — проговорил он. — Как это вы оказались опять у нас?

— Все дороги с востока на запад и с запада на восток ведут через Берлин, — сказал Антон. — Еду домой.

— Так быстро? — удивился Двинский.

— По личным делам, Григорий Борисович.

— А-а-а… — понимающе протянул Двинский, обнажая голову: носильщики внесли гроб в вагон и, опустив на устланный соломой пол, сняли цилиндры, как делали обычно, опуская гроб в могилу.

Все мужчины сняли шляпы и склонили обнаженные головы. Согбенная женщина в черном, прижав ладони к закрытому вуалью лицу, вскрикнула:

— Ян! Ян! О-о-о, Ян…

Носильщики, пятясь, вышли из вагона и надели цилиндры. Железнодорожник, стоявший рядом с вагонной дверью, с грохотом задвинул ее и забросил щеколду, закрывая. Паровозик, тихо пускавший пары под колеса вагона, тронул его и покатил от пакгауза в сторону вокзала, чтобы прицепить к поезду Берлин — Прага.

Провожавшие надели шляпы и двинулись к машинам. По пути Антон столкнулся с де Шессеном. Тщательно выбритый, напомаженный и напудренный француз быстро сорвал перчатку с пальцев и, протягивая руку Антону, склонился с подчеркнутой вежливостью.

— Рад снова встретиться с вами, — произнес он по-немецки и заговорщически подмигнул, как бы говоря: у нас есть секрет, но мы будем хранить его между собой. — И надеюсь быть вам снова полезен, как в Лондоне.

— На что он намекает? — спросил Володя, едва де Шессен отошел.

Антон рассказал о встрече с Гамеленом в лондонском отеле.

— Теперь я понимаю, почему он так любезен с тобой, — с усмешкой заметил Володя. — Услужливость де Шессена уже вознаграждена: он повышен в ранге.

От пакгауза до вокзала машины двигались прежней вереницей. У вокзала все провожавшие снова вышли из машин, чтобы проститься с женщиной в черном: вдова ехала в Прагу в пассажирском вагоне. От вокзала машины устремились в разные стороны.

Сидоренко, отлично изучивший Берлин, довез Антона и Володю до отеля «Наследный принц» за несколько минут и помог внести чемоданы. Хозяин, хлопотавший в тесной, как платяной шкаф, конторке, узнал Антона и полюбопытствовал, где же красивая дама, сопровождавшая его недель шесть-восемь назад. Узнав, что она осталась в Лондоне, пожалел: «Жаль, жаль», — как сожалел прошлый раз, что молодые постояльцы не муж и жена.

На вопрос Антона, как поживает хозяин, тот осклабился, показав крупные зубы.

— Очень хорошо! — похвастал он. — Боялся войны, а она прошла мимо. Фюрер, как и обещал, добился всего, не сделав ни единого выстрела. Понимаете — ни единого!

«Да, что правда, то правда, — с горечью подумал Антон, поднимаясь вместе с Володей в тесном лифте на третий этаж. — Зато благодаря стараниям «миротворцев» стреляются другие… Немцы-антифашисты, обреченные на выдачу гестапо… Мишник, замученный своей совестью…»

Антону не хотелось оставаться одному в унылом номере отеля, и он, быстро развесив костюмы в гардеробе и разложив белье в комоде, чтобы не мялось, поспешил вместе с Володей в машину. По пути в полпредство Антон спросил Володю, можно ли встретиться с Гейнцем Бухмайстером и Юргеном Риттер-Куртицем: ведь он обещал непременно навестить их, когда снова окажется в Берлине.

— С Юргеном можно, — ответил Володя после короткого раздумья, — а с Бухмайстером едва ли.

— А мне хотелось бы повидать Гейнца.

Володя взглянул на него с усмешкой.

— На всякое хотенье есть терпенье. И время. Встречи приходится организовывать заранее.

— Это трудно?

— Нетрудно, но хлопотно, — ответил Володя и пояснил: — Когда надо встретиться с Гейнцем, я посылаю ему условную открытку и получаю от его сына — помнишь штурмовика, который напугал тогда тебя? — условный ответ. Иногда это занимает дня два, иногда три и четыре, а то и больше.

— А с Юргеном?

— Юргену достаточно позвонить из автомата.

У полпредства они вышли из машины. Гестаповцы, сменившие просторные плащи на такие же просторные пальто, осмотрели Антона с враждебной пытливостью: кто такой? — шупо — полицейские — равнодушно. Дежурный полпредства на вопрос Володи, где советник, ответил коротко: «У себя».

За матовой стеклянной дверью Антон увидел знакомый, плохо освещенный коридор, высокую знакомую дверь. Володя постучал и, услышав «Войдите!», открыл ее.

Двинский, поднявшись из-за большого резного стола, показал рукой на низенький столик, за которым Антон уже сиживал не раз. Они сели.

— Ну что интересного в Лондоне? — спросил Двинский опускаясь в кресло напротив них. Он положил свои пухлые руки с кольцами и перстнями на пальцах на полированную крышку столика.

Антон замялся, не зная, с чего начать. Для него в Лондоне и в Англии вообще все было интересно: новая страна — это новый, необычный и пока еще во многом неизвестный мир. Он понимал, что Двинского интересуют не личные впечатления или «открытия» Антона, а что-то другое, более важное и нужное. Он вспомнил давний разговор в этом кабинете об игре, которую англичане затеяли, как выразился Григорий Борисович, с Гитлером, добавив, что игра может кончиться вовсе не так, как хотят ее участники. Тогда Антон поверил ему, но после всего, что случилось за это время, он все чаще думал, что игроки добились своего, закончив игру именно так, как им хотелось: нас не только вытеснили из игры, чего, по словам Двинского, не могло случиться, но и отстранили от европейской политики, изолировали, оставив наедине с нацистской Германией, за спиной которой стояли ее друзья по оси «Берлин — Рим — Токио».

— Те в Лондоне, кто затеял игру с Гитлером, — помните, мы говорили об этом здесь, за этим столиком? — сказал Антон, — открыто и шумно торжествуют. Они намекают, что выиграли трудную игру, и уверяют, что одержали в Мюнхене историческую победу.

Двинский стукнул по полированной крышке столика.

— Только дураки могут думать, что они выиграли эту игру! — сердито, сквозь зубы произнес он. — И только политические мошенники могут уверять других, что одержали в Мюнхене победу! Можно понять, почему торжествуют в Берлине: одним ударом Гитлер ликвидировал всю систему, созданную Парижем после войны. Предав Чехословакию и фактически отказавшись от союза с нами, Франция поставила все свое будущее в полную зависимость от Гитлера: он сожрет ее, когда захочет. Ей осталось только сдаться на его милость, и она уже начала сдаваться: Франсуа-Понсе услужливо помогает нацистам отнять у Чехословакии все, что те пожелают, а они желают значительно больше того, что предусмотрено даже мюнхенским соглашением. Англия, отворачиваясь от нас, отказывается от единственной силы, способной создать серьезный противовес Берлину в Европе.

— Наши в Лондоне убеждены, что нынешнее английское правительство пошло на соглашение с Гитлером, чтобы открыть ему дорогу через Чехословакию на Советскую Украину, — сказал Антон. — И теперь оно «предупреждает» нас, что Гитлер намерен воспользоваться этой дорогой в ближайшее время.

— Хотят предупредить или столкнуть нас с Германией? — спросил Володя.

— Скорее всего столкнуть, — неуверенно ответил Антон.

Двинский погладил кончиками пальцев темные, набухшие припухлости под усталыми глазами. Он заметно постарел за эти два месяца: видимо, «игра», из которой поклонники Гитлера Гендерсон и Франсуа-Понсе устранили его, заставила советника провести не одну бессонную ночь, нервничать, негодовать.

— Английские дипломаты, — заговорил он, посмотрев на Антона, — мнят себя великими умниками и хитрецами, но почему-то наивно полагают, что Англии принадлежит монополия на политическую и дипломатическую игру и что другие лишены права понимать и учитывать эту игру в своей политике, а тем паче отвечать такой же игрой. И когда мы захотим рассчитаться с ними той же монетой, английским и французским пособникам Гитлера придется солоно.

И хотя Двинский говорил сдержанно, глухо, не повышая голоса, в его словах слышались и беспощадный сарказм, и гневная решимость наказать «умников» и «хитрецов». Володя смотрел на полное морщинистое лицо, многозначительно улыбаясь: он понимал, на что намекал Двинский, и одобрял его.

После разговора с Двинским Антон зашел вместе с Володей в его комнату, где они могли наконец поговорить без свидетелей, по душам. Антон рассказал, хотя и очень коротко, о своей жизни в Лондоне, умолчав, однако, о поездке с Еленой в Блэкпуль и встречах с Пегги. Володя с такой же краткостью поведал о событиях в Берлине, затронувших его самого и близких им обоим людей. Почти мимоходом он вспомнил об Игоре Ватуеве, который проследовал со своим самовлюбленным и заносчивым «чифом» через Берлин в Москву. Игорь намекнул на какие-то предстоящие в ближайшее время «серьезные изменения», но Володя так и не понял, касались они только Игоря или кого-то еще. Видимо, ожидаемые «изменения» радовали его, потому что, намекая на них, Ватуев сиял, словно месяц в ясном небе.

Антон помрачнел и вдруг признался Володе, что заставило его спешить в Москву: боязнь потерять Катю. Володя выслушал признание, озадаченно посматривая на друга, потом тихонько свистнул:

— Теперь я понимаю, о чем говорил Игорь. — Он помолчал, вздохнул и с усмешкой заметил: — Странно, но личные жизни у многих складываются совсем не так, как им хочется.

— Может быть, потому, что люди мало стараются, чтобы устроить свою личную жизнь как следует, — предположил Антон, и Володя согласно наклонил светловолосую голову.

— Может быть, может быть…

Володю позвали «наверх», на совещание, и он заторопился. Провожая Антона по коридору, пообещал позвонить Юргену и сообщить Антону вечером или в крайнем случае завеса утром о результатах разговора.

Предоставленный самому себе, Антон попытался позвонить Тихону Зубову, но дежурный сказал, что Зубовы уехали в Дрезден и вернутся дня через два. Зайдя к консулу и заказав билет на поезд Париж — Варшава, в котором был вагон, идущий от Берлина до Негорелого, Антон покинул полпредство. Он пересек Вильгельмштрассе и прошел под Бранденбургскими воротами. Справа возник пугающе-мрачный, черный остов сгоревшего рейхстага; металлический каркас провалившегося стеклянного купола страшным скелетом поднимался к низкому, влажно-тяжелому небу. Холодный ветер гнал по Аллее Побед мелкую, колючую пыль и, как кнутом, щелкал флагами, свисающими с высокой колонны, построенной в честь победы над Францией в 1871 году, — и тогда французская буржуазия предпочла отдать Париж войскам чужеземных завоевателей, нежели оставить его в руках своего народа. «Деньги всегда были ближе сердцу богачей, чем национальные сантименты», — раздраженно подумал Антон, глядя на колонну. Он круто повернулся и пошел назад.

Вновь миновав Бранденбургские ворота, Антон свернул на Вильгельмштрассе, прошел под окнами английского посольства и остановился напротив имперской канцелярии. Окна были завешены; огромные, обитые медными листами ворота наглухо закрыты, словно за ними остановилась жизнь; балкон, с которого Гитлер совсем недавно приветствовал войска, направлявшиеся к чехословацкой границе, одиноко и неуклюже прилепился возле занавешенной стеклянной двери. Антон вспомнил, как Елене хотелось попасть сюда в их первый день в Берлине и как Хэмпсон напугал ее эсэсовцами, заставлявшими вскидывать руки в нацистском салюте и кричать «Хайль Гитлер!». Втроем они отправились на пароходе-ресторане по Шпрее и каналам за город, и подвыпивший Хэмпсон восторженно расхваливал «бриллиантного дипломата» Гендерсона, хотя и не соглашался с ним, что беззаконие сверху лучше беспорядка снизу.

«Прошло всего лишь восемь недель, — вспоминал Антон, уходя от имперской канцелярии. — Как мало времени минуло и как много изменилось! И не только обстановка, но и люди. Наивная восторженность, с какой относился Хэмпсон к послу, сменилась неприязнью, а потом ненавистью. Володя возмужал, хотя ему исполнилось только тридцать два года, стал строже, осторожнее, сдержаннее, словно оделся профессиональным дипломатическим панцирем. Новое появилось и в поведении Двинского: он продолжал носить кольца и перстни на коротких толстых пальцах, но уже не любовался ими: просто не замечал их, а в словах и жестах все чаще прорывалась необычная для него раздражительность».

Антон вернулся в «Наследный принц», благо время подвигалось к обеду. Он разделся в номере и спустился в шпайзециммер, заранее ощущая во рту вкус неизменного супа из бычьих хвостов. Антон заказывал обед знакомой официантке, когда вдруг рядом со столом вырос Пятов.

— Подождите, пожалуйста, — сказал он официантке. — Господин не будет у вас обедать.

— О-о-о! — удивленно воскликнула официантка, ее пухлые, ярко накрашенные губы округлились. Она сердито перечеркнула карандашиком заказ и, повернувшись к ним широкой спиной, негодующе удалилась.

— Что ты надумал? — удивленно спросил Антон.

— Это не я надумал, — ответил Володя, крепко взяв Антона под локоть и направляя его к двери. — Это Юрген. Он хочет пообедать с тобой. Вечером он будет занят, а завтра уезжает в Судеты. Там же теперь все «шишки» режима.

Антон поднялся в номер, надел пальто, и через несколько минут друзья покинули «Наследного принца».

На соседней, более оживленной улице они взяли такси. Услышав, что нужно ехать на Курфюрстендамм, шофер козырнул и сказал «яволь». Антон снова увидел Аллею Побед, парк по обе стороны ее, потом знаменитую своими роскошными магазинами и богатыми домами Курфюрстендамм.

Машина остановилась перед рестораном, над входом в который нависал большой стеклянный карниз. Один швейцар в ливрее поспешно открыл дверцу машины, выпуская их, а другой отворил широкие двойные двери ресторана и поклонился: «Добрый день, господа!» В просторном вестибюле, с коврами на полу и с зеркалами в простенках, друзей встретили лакеи, услужливо принявшие пальто и шляпы. Через стеклянные двери Володя и Антон вошли в зал и остановились, осматривая стены, украшенные гобеленами, огромные зеркала, хрустальные люстры, тускло блестевшие в полудневном свете.

— Он там, — Володя кивнул в глубину зала.

— Не опасно встречаться здесь, у всех на виду? — тихо спросил Антон.

— Именно на виду у всех и следует встречаться, — так же тихо ответил Володя. — Этот ресторан вне подозрений. Да к тому же гестаповцам сейчас не до берлинских ресторанов, они заняты охотой на противников режима в захваченных чехословацких землях.

Юрген, сидевший за столом в самом углу зала, поднялся, увидев их, и приветственно помахал рукой. Володя ответил таким же дружеским жестом. Юрген не сводил светло-голубых улыбающихся глаз с друзей. Морщинки под глазами собрались в смешливые лучики, но губы были крепко сжаты, отчего волевой подбородок выделялся особенно заметно. По этим, будто закаменевшим, губам Антон понял, что Юрген чем-то раздражен.

— Здравствуйте! — Юрген протянул руку. — Садитесь! Я жду вас… — Опустившись в свое кресло, он наклонился сначала к Антону, сказал, что рад видеть его вновь живым и здоровым, потом скупо улыбнулся Володе. — А тебе я рад всегда.

Официант, записав заказ, ушел, Антон подвинулся поближе к Юргену.

— Мне показалось издали, что ты раздражен, — сказал он ему. — Это правда?

— Ты не ошибся, я действительно злой, как черт, — подтвердил Юрген. — Настолько зол, что готов грызть собственные кулаки.

— Что-нибудь случилось, Юрген?

— Страшная мерзость! — озлобленно произнес Юрген, не повышая, однако, голоса. — Величайшая подлость! Гнуснейшее преступление!

Он судорожно сжал тонкие пальцы в кулак.

— Сегодня на рассвете застрелили моего родственника-майора и трех его друзей-офицеров.

— За что? — сдавленным шепотом спросил Антон.

— За то, что те знали кое-что такое, что могло быть опасным для некоторых важных генералов.

Антон подвинулся к Юргену еще ближе, а Володя облокотился о стол, чтобы лучше слышать злой шепот. Продолжая сжимать кулаки, так, что на суставах побелела от напряжения кожа, Юрген рассказал о том, что его родственник-майор и трое других, действуя по поручению своих генералов, посетили английского посла и попросили помочь им связаться с верховным командованием Великобритании. Гендерсон выслушал их и сказал, что господа офицеры ошиблись, обратившись со своей просьбой к нему, что им надо пойти к военному атташе. Когда они ушли, Гендерсон позвонил военному атташе, бывшему в это время у себя дома, и попросил принять офицеров, намекнув, что они хотят установить прямой контакт с английским командованием.

— Но ведь все посольские телефоны, как и домашние телефоны иностранных дипломатов, прослушиваются! — сдавленно воскликнул Володя, и Антон не мог понять, чего в его голосе было больше — удивления или негодования.

— Гендерсон на это и рассчитывал, — тем же шепотом продолжал Юрген. — Аристократ, видите ли, не мог позвонить в гестапо и донести на доверчивых офицеров: джентльменам не нравится роль простых доносчиков, — но он был уверен, что гестапо подслушивает его разговор и примет нужные меры. И чтобы по какой-нибудь случайности не произошло осечки, он позвонил еще Франсуа-Понсе и похвастался, что у него только что были представители недовольных Гитлером генералов.

— И гестапо, конечно, подслушало, — предположил Антон.

— Да, — подтвердил Юрген. — И не только гестапо. Подслушали оба разговора и наше Форшунгсамт, подчиненное, как я уже говорил, лично Герингу, и военная контрразведка адмирала Канариса. Узнав, что гестапо собирается арестовать офицеров, побывавших у английского посла и военного атташе, контрразведка арестовала их и запрятала в свою тюрьму. И пока Гиммлер и Гейдрих были заняты в Чехословакии, гестапо не вмешивалось в судьбу арестованных, а позавчера Гейдрих явился к Канарису с распоряжением генерала Кейтеля передать арестованных офицеров гестапо. Канарис сказал Гейдриху, что немедленно расследует скандальное дело и прикажет переправить арестованных в гестаповскую тюрьму, а сам помчался в штаб сухопутных сил и доложил генералам о нависшей над ними опасности. Ему было приказано «обрубить концы», и сегодня утром офицеров застрелили при переводе из одной тюрьмы в другую: была убедительно инсценирована попытка к бегству, при которой убили одного конвойного солдата, а двух ранили.

— И кто же приказал «обрубить концы»? — спросил Володя Пятов.

— Пока не знаю. — Глаза Юргена по-прежнему смотрели не мигая. — Несомненно, кто-то из высокопоставленных.

— Гендерсон выдал этих офицеров намеренно, — заметил Антон, вспомнив слова Хэмпсона о том, как хвастал английский посол в письме в Лондон своим умением вовремя обратить «внимание кого следует на слишком ретивых немецких военных, недовольных Гитлером».

— Разумеется, намеренно, — подхватил Юрген. — Мы в этом не сомневаемся.

Сразу же после обеда Юрген простился с друзьями: он спешил. Антон и Володя Пятов доехали до Бранденбургских ворот. Прощаясь с Антоном у входа в полпредство, Володя крепко стиснул его руку.

— Счастливый ты, — завистливо проговорил он, заглядывая в глаза Антону. — Через два дня будешь в Москве…

По пути в отель Антон купил вечернюю газету — она выходила после полудня. Развернув ее и увидев крупную фотографию, замер в недоумении: грузный толстяк с круглым толстым лицом и маленьким носиком прикалывал что-то к лацкану пиджака улыбающегося Линдберга. «По поручению фюрера, — значилось под фотографией, — фельдмаршал Геринг вручил полковнику Линдбергу, награжденному Гитлером, высший орден Третьей империи — германского орла со звездами».

Глава двадцать седьмая

Хотя от Берлина до Москвы столько же километров, сколько от Москвы до Берлина, обратный путь показался Антону много длиннее и томительней. Как будто и поезд шел медленнее, и вид из вагонного окна, залитого почти все время дождем, был печальнее, и пассажиры молчаливей и скучнее. До Негорелого соседи Антона менялись несколько раз — сначала были немцы, потом поляки, а после Негорелого в международном вагоне осталось несколько человек. Они закрылись в своих холодных купе и лишь изредка выглядывали в коридор, тут же с шумом задвигая двери.

В Негорелом Антон послал телеграмму Петру, не рассчитывая, однако, что брат сможет встретить его. Написал телеграмму и Кате, но, подойдя к окошку телеграфа, скомкал листок и бросил в корзину. Володя известил Игоря Ватуева о том, что Карзанов выезжает в Москву таким-то поездом, будет в такое-то время и что его желательно встретить. Игорь, разумеется, скажет об этом Кате, и если она пожелает встретить Антона, то может сделать это и без его телеграммы.

На деревянной платформе маленькой белорусской станции, где почти два месяца назад Антон простился с Петром, он увидел лишь дежурного в красной фуражке, несколько женщин с корзинами и мешками да одного мужчину в старой, потемневшей от пота и дождя шинели. Дежурный, которого Антон спросил, стоит ли поблизости от станции воинская часть, сердито посмотрел на него и отвернулся. Когда же Антон повторил вопрос, дежурный ожесточенно сплюнул.

— Не приставайте, гражданин, ко мне с такими вопросами, а то позову кого следует.

Антон вернулся в вагон и уже до самой Москвы не выходил.

А на Белорусском вокзале он не спешил выйти из вагона: поджидал, а может, встретит Катя… Однако прошло три минуты, пять, наконец, десять, а у вагона никто из знакомых не появлялся. Вагон опустел, и проводник шел по коридору, с грохотом отдергивая закрытые двери и заглядывая в купе. Антон попросил его помочь вынести вещи, число которых после Берлина увеличилось: Таня Пятова посылала кое-что матери. На платформе Антон отдал чемоданы носильщику и пошел рядом с ним, все еще надеясь увидеть Игоря Ватуева.

Осмотрев встречающих у ворот металлической ограды и не увидев знакомого лица, Антон уже готов был вместе с носильщиком нести вещи к стоянке такси, когда к нему приблизился человек в старом кожаном пальто и большой кепке, заломленной на затылок.

— Вы Карзанов? — спросил он, оглядывая Антона с головы до ног.

— Да, — ответил Антон. — А вы кто?

— Я-то? — переспросил человек в кожаном пальто и, передвинув свою огромную кепку с затылка на лоб, сказал: — Я-то шофер. Меня из гаража прислали, чтобы отвезти вас в гостиницу.

— В какую гостиницу?

— «Ново-Московскую», как приказано.

— А кто же приказал, отвезти меня в «Ново-Московскую»? — полюбопытствовал Антон, когда, погрузив вещи в машину, сел рядом с шофером.

— Начальство.

И в Москве осеннее предвечерье было пасмурным и хмурым, недавно прошедший дождь оставил на мостовой лужи, и машины, идущие с большой скоростью, разбрызгивали их, заставляя людей шарахаться к стенам. Антон смотрел на улицу Горького, на москвичей, спешивших куда-то, на огни, которые уже зажглись, а может быть, вообще не гасли в магазинах, и радовался. Он радовался тому, что снова дома, в Москве, которую всегда любил. Радовался он и тому, что Игорь, не сумевший приехать на вокзал — мало ли какие дела могли быть у него! — все же позаботился о нем, прислал машину, заказал номер в гостинице, и не где-нибудь, а в «Ново-Московской».

В номере оказался телефон, но Антон не решился сразу позвонить Кате, он привел себя в порядок: побрился, принял душ и сменил помятый в дороге костюм. Лишь после этого, подняв трубку и услышав: «Ново-Московская», — попросил набрать номер телефона Дубравиных. Он страстно надеялся и желал услышать мягкий голос Кати, но услышал звучный, самоуверенный басок Георгия Матвеевича. И осторожно опустил трубку.

Через семь-восемь минут он снова попросил телефонистку «Ново-Московской» набрать номер Дубравиных. Но вместо Георгия Матвеевича, разговор с которым теперь Антон мысленно прорепетировал, к телефону подошла Юлия Викторовна. Из всех обитателей дубравинской квартиры Антон меньше всего жаждал разговаривать с ней, и он снова разочарованно бросил трубку.

Наступил вечер. На набережной Москвы-реки и на мосту зажглись фонари. Они отражались в черной воде и казались сверху двумя рядами сверкающих пуговиц, пришитых на парадном мундире. На кремлевских башнях засветились звезды — ярко-красные и одинокие в черном небе.

Антон стоял у окна, оглядываясь на телефон, ходил по комнате, не решаясь поднять трубку. Он ждал, сам не зная чего. Устав ждать, опять позвонил и обрадованно услышал голос Феклы: «Вас слухають».

— Добрый вечер, Фекла, — торопливо заговорил Антон. — Это Антон Карзанов, помните такого?

— Помню, милок, помню, я же не беспамятная, — отозвалась Фекла.

— Я только что приехал из Лондона, и мне нужно…

— Постой-ка, постой-ка! — перебила Фекла. — Откедова ты приехал, милок?

— Из Лондона, Фекла, — сдерживая нетерпение, повторил Антон. — Мне нужно поговорить с Катей. Можно?

— Отчего же нельзя? — спокойно ответила Фекла. — Поговорить можно.

— Тогда позови ее, пожалуйста, к телефону! И поскорее!

— Позову! — громко пообещала Фекла.

Телефонная трубка стукнулась о столик, скрипнула дверь либо в Катину комнату, либо в гостиную, и все стихло. Антон терпеливо ждал минуту, две, три, потом начал волноваться, он ждал, что Катя со всех ног бросится к телефону, а этого не случилось. Прошло еще две минуты, потом еще две, и наконец раздался тот же скрип двери, Фекла прошаркала к столику, где стоял телефон, и, дунув в трубку, спросила:

— Ты слышишь, милок?

— Слышу, Фекла! — выкрикнул Антон.

— Катерины Егорьевны, сказывают, дома нетути. — Фекла говорила медленно, будто с трудом произносила слова.

— Как нет дома? — поразился Антон. — Ты же хотела позвать ее.

— Мало ли что хотела, — ответила Фекла. — А Егорий Матвев сказывает, что ее дома нетути. И еще сказывает, чтобы ты, милок, не звонил, не отнимал понапрасну время и не бередил душу…

— Ну, спасибо, Фекла, и на этом…

— Не за что, милок.

Антон опустил трубку и отодвинул к стене телефонный аппарат, поставленный им на самый край стола. Теперь Дубравины догадались, кто звонил им, не осмелившись даже поздороваться. Они не хотят, чтобы Катя говорила с ним по телефону, а тем более встречалась. И Катя, как видно, не воспротивилась их желанию. А может, просто не решилась возражать им?..

В оконное стекло вновь постучался косой, с ветром дождь, будто швырнул горстью песка, оставив сверкающие от света фонарей бороздки. Одевшись, Антон достал из чемодана зонтик, который привез в подарок своей бывшей квартирной хозяйке, и повесил его на руку. Случайно бросив взгляд в зеркало шкафа, он в удивлении остановился: типичный лондонец, да и только!

Антон пересек мост, где холодный ветер с остервенением набросился на него, прошел мимо собора Василия Блаженного, мимо Мавзолея Ленина и спустился к Александровскому саду. Окна университета светились ярко, приветливо приглашая, и Антону очень захотелось зайти в знакомые двери, пройтись по знакомым коридорам, подняться по знакомым лестницам и встретить знакомые лица. Они почти всегда улыбались Антону, как и он улыбался им.

Антон миновал университет, свернул на Воздвиженку, пересек Арбатскую площадь и добрался наконец до переулка, на углу которого светились, как и раньше, большие круглые часы.

Переулок, где жили Дубравины, тихий и темный, освещался лишь окнами их высокого дома. Подойдя к дому, Антон остановился на противоположной стороне улицы, отыскал на третьем этаже окна дубравинской квартиры. Окно Катиной комнаты было темным, но она могла находиться в отцовском кабинете или в гостиной, окна которых светились празднично ярко. Прождав минут сорок, Антон вернулся под часы, где обычно он встречался с Катей. Ему хотелось, чтобы Катя, если она дома и знает, что он звонил, вышла к нему. Она не выходила. Антон напряженно всматривался в женские фигуры, спешившие по Арбату в сторону переулка. Но они равнодушно проходили мимо, пряча лица в воротники пальто: из темноты переулка дул пронизывающий ветер.

Когда часы показали десять, Антон с решимостью отчаяния пересек мостовую, вошел в подъезд дома Дубравиных и поднялся по выщербленной лестнице на третий этаж. Перед дверью, обитой коричневой кожей, с эмалевой табличкой «Проф. Г. М. Дубравин», он нерешительно остановился, вдруг вспомнив до мельчайших подробностей тот оскорбительный миг, когда Георгий Матвеевич вытолкнул Антона за эту дверь и, театрально вытянув руку, крикнул: «Вон!»

Антон торопливо спустился по лестнице, боясь, что дверь откроется прежде, чем он выйдет из дому. Вернувшись на прежнее место под часами, Антон прождал там, пока стрелки не сошлись на цифре 11. Ждать еще было бесполезно, и Антон вернулся к Кремлю, пересек широкую, продуваемую ветром Красную площадь и Замоскворецкий мост. С моста он увидел на верхнем этаже гостиницы сверкающий огнями ресторан, но Антон не мог пойти туда: у него не было советских денег.

Наутро, получив документы и деньги и перекусив в кафе, Антон поспешил на Арбат, надеясь встретить Катю. Но и на этот раз он прождал напрасно. Зато он встретил Феклу, которая охотно поведала ему, что «у Катерины Егорьевны и у этого… как его… Ватуйкина таперича все на мази. Юля Вихторна в ем души не чаить, кажись, сама готова за его замуж выйти, и Егорий Матвев очень благоволит ему, Ватуйкину-то».

— Ну а Катя? Как сама Катя? — взволнованно спросил Антон.

— Катерина-то Егорьевна? — переспросила Фекла, словно хотела убедиться, что они говорят об одном и том же человеке. — Известно как — веселится. Ведь женское дело такое — рад не рад, а радость показывай, чтобы мужику приятней было.

— Когда она бывает дома?

— Вечером, — коротко ответила Фекла и, взглянув в насупленное лицо Антона, предупреждающе добавила: — Только теперича она редко одна домой приходит, все чаще с этим… с Ватуйкиным. И он до полуночи у нас сидит, тары-бары разводит, с Юлей Вихторной лясы точит…

Встревоженный дурными вестями, Антон, вернувшись в гостиницу, попытался написать Кате письмо. У него, однако, ничего не получилось. Кроме краткого уведомления о том, что он, Антон, приехал в Москву, чтобы встретиться и договориться с ней обо всем, письмо сплошь состояло из недоуменных и требовательных вопросов: почему не отвечала на его письма? почему не пожелала разговаривать с ним по телефону? почему избегает его? действительно ли полюбила Игоря Ватуева? Перечитав письмо, Антон решил, что Катя не захочет отвечать ему ни устно, ни письменно. Возможно, у нее есть свои такие же недоуменные и требовательные вопросы, на которые она ждет ответа от него. Нужно непременно встретиться с нею и поговорить — поговорить по душам, искренне, со всей откровенностью, без утайки чего бы то ни было. Пусть это будет последнее и окончательное объяснение, но оно должно обязательно состояться. После этого он сразу же вернется в Лондон, оставив Катю в покое навсегда.

Вечером знакомой дорогой он направился в близкий его сердцу переулок, поднялся по мраморной с выщербинами лестнице к запомнившейся на всю жизнь двери и позвонил. Фекла, открыв дверь, одобрительно улыбнулась Антону, зажгла лампочку у зеркала и положила на столик щетку: приказ Юлии Викторовны о том, чтобы приходящие студенты и аспиранты приглаживали волосы, продолжал действовать и распространяться на Карзанова. На его тихий вопрос, дома ли Катя, Фекла шепотом ответила:

— Дома, дома… — Она заботливо сняла волосок с его плеча, продолжая шептать: — Она с Ватуйкиным недавно пришла.

— А где она сейчас? В своей комнате?

— Нет, у Егория Матвева в кабинете, — тем же заговорщицким шепотом отозвалась Фекла. — И Ватуйкин там. И Юля Вихторна.

Антону очень не хотелось объясняться с Катей в присутствии этих людей: отношения между ними касались только их двоих, и никого больше. Однако вызывать ее в коридор и вести разговор о самом важном в его жизни среди старых, облупившихся платяных шкафов, запыленных книжных полок, висящих велосипедов и корыт он посчитал зазорным: возвышенное — а что может быть возвышеннее объяснения, от которого зависит счастье жизни? — не может совершаться в столь будничной и даже смешной обстановке. Он решительно двинулся к двери профессорского кабинета и распахнул ее, хотя знал, что у Дубравиных принято стучать в двери.

— Разрешите? — вопрошающе и в то же время требовательно произнес он и, не ожидая ответа, вошел в кабинет.

Георгий Матвеевич, сидевший на диване между дочерью и женой, нагнул голову, чтобы посмотреть поверх очков на непрошеного гостя. Катя побледнела, а потом вспыхнула и сделала попытку подняться, но только оперлась рукой о колено отца. Близорукая Юлия Викторовна, услышав мужской голос, заулыбалась и подняла руки, взбивая тонкими белыми пальцами волосы на висках. Игорь, стоявший у стола лицом к двери, сохранил полное бесстрастие: он принимал близко к сердцу лишь то, что касалось его.

— Добрый вечер! — неожиданно громко сказал Антон и поклонился в сторону дивана. Ни Катя, ни ее отец, ни мачеха не отозвались. Игорь кивнул.

— Добрый вечер, Антон! — Хорошо воспитанный, Ватуев показывал, что надо быть вежливым со знакомым человеком, если даже тог явился в твой дом без приглашения: ведь вежливость никому ничего не стоит. Антон улыбнулся ему, но тут же повернулся к дивану и посмотрел в растерянное, обиженное и недовольное лицо Кати.

— Здравствуй, Катя! — сказал он тихо, обращаясь только к ней. — Я пришел… я приехал в Москву, чтобы поговорить с тобой и решить…

— Вам не о чем разговаривать! — резко перебил его Георгий Матвеевич, вскакивая с дивана и становясь между ним и Катей, как в тот вечер, когда Антон был здесь последний раз. — Не о чем!

— Георгий Матвеевич! — просительно воскликнул Антон. — Будьте добры, не мешайте нам с Катей поговорить. Нам очень надо поговорить.

Дубравин повысил голос:

— Я утверждаю, что вам не о чем говорить! И Катя сама подтвердит, что ей не о чем говорить с вами. — Он повернулся к дочери. — Не так ли, Катя?

Та поспешно наклонила голову, взглянув на Антона коротко и неприязненно.

— Нет, ты скажи! — повелительно произнес отец. — Ты прямо скажи, что тебе не о чем с ним говорить.

Катя опустила голову еще ниже и едва слышно проговорила:

— Да, нам не о чем разговаривать.

— Ну, как же не о чем? — с искренним удивлением произнес Антон. — Перед моим отъездом мы почти договорились, что ты поедешь со мной, когда мне разрешат вернуться.

— Почти договорились! — передразнил Георгий Матвеевич и вдруг выругался: — Черта вы договорились!..

— Погоди, Георгий, — досадливо остановила его Юлия Викторовна. — Нельзя так по-мужицки, грубо. Мы же интеллигентные люди и можем объясниться по-человечески даже с теми, кто ведет себя не так, как принято в интеллигентной среде. Не надо опускаться до их примитивного уровня.

Антон озадаченно посмотрел в кукольно-красивое лицо, прикрытое до самых голубых глаз взбитой светлой челкой.

— Простите, Юлия Викторовна, я не понимаю, о каком примитивном уровне вы говорите.

— Ну конечно же, вы не понимаете, — с великодушной готовностью согласилась она. — Вы просто не знали, как принято поступать среди интеллигентных людей.

— Как принято поступать среди интеллигентных людей? — недоумевающе и раздраженно спросил Антон. Забавлявшая его раньше самовлюбленная уверенность этой глупой куклы в своем превосходстве над ним, Антоном, над профессором Дубравиным, над всеми плохо причесанными или безвкусно одетыми людьми теперь возмутила его, но он сдержался.

— Когда Катя рассказала нам, Георгию Матвеевичу и мне, — заговорила Юлия Викторовна с соболезнующей улыбкой, — что вы хотите вернуться, чтобы увезти ее, я спросила: «Антон Васильевич сделал тебе предложение?» Катя ответила, что никакого предложения ей не делали. «Но в любви-то он объяснился?» — спросила я, и Катя ответила: «Нет, и в любви не объяснился». Меня это шокировало, я поверить не могла: «Неужели Карзанов никогда не говорил тебе, что любит?» Катя подтвердила: «Пока ни разу не говорил». И хоть нам с Георгием Матвеевичем было жалко ее, мы рассмеялись: что это — последнее новшество в поведении современной молодежи или мужицкий пережиток? Мужики ведь не объясняются в любви. Мы решили, что у вас это от мужика. Вот Виталий Савельевич Грач — он лишь на несколько лет старше вас — поступил как полагается интеллигентному человеку. Решив увезти с собой нашу Елену, он сказал сначала ей, что любит ее и хочет, чтобы она стала его женой, а потом пришел к ее матери, моей сестре, и попросил руки дочери. Все было сделано как надо, по-человечески.

— Я, наверно, виноват, что не сказал тогда все, что нужно было сказать, — растерянно признался Антон, поняв, что он в самом деле вел себя как деревенский увалень. — Я собирался сказать Кате, что люблю ее, что хочу, чтобы она стала моей женой, но поезд тронулся так неожиданно. Я был уверен, что Катя знает: я люблю ее, хотя действительно ни разу не говорил об этом. Но ведь дело-то не в словах…

— А в чем же? — сердито спросила Катя, скривив губы в недоверчивой усмешке. — Может, ты делами доказал свою любовь? Как уехал из Москвы, не написал ни одной строчки.

— Я писал… я много писал, — торопливо и горячо заговорил Антон, но тут же остановился, подумав, можно ли несколько писем считать «много», и уже с меньшей горячностью уточнил: — Я несколько писем написал.

— Я ни одного не получила! — воскликнула Катя. — Ни одного!

Игорь Ватуев и Юлия Викторовна воровато переглянулись: во взгляде Ватуева были недоумение и укор, в глазах Юлии Викторовны вина и лукавство.

— Письма могли и затеряться, — подсказала она и сочувственно обратилась к Антону: — Сколько вы писем написали?

— Несколько, — смущенно ответил он и, помолчав, виновато признался: — Три письма…

— Три письма за три месяца! — с горечью подхватила Катя. — Три письма!

— Некогда было, Катя, честное слово, некогда, — проговорил Антон, сделав шаг в ее сторону. — И в Германии было много дел, и в Англии. Обстановка была такая, что со дня на день ждали войны, и только чудом удалось остановиться на самом краю пропасти.

— Ну, чудеса тут ни при чем, — вмешался Ватуев. — Лев Ионович встретился в Лондоне с кем надо и поговорил как нужно, и в результате появилось важное заявление, заставившее Гитлера воздержаться от военных действий.

Антон хотел резко возразить: «Гитлер и без военных действий получил все, чего добивался», но воздержался. Он приехал к Дубравиным не для спора с Игорем. Не признавая и не отвергая того, что сделал Курнацкий со своим верным помощником, Антон сказал, что и в Берлине, и в Лондоне все наши работали в прошедшие недели с раннего утра до поздней ночи.

— Иногда было так много дел, — закончил он, — так много дел, что мне, например, не каждый день удавалось пообедать.

— Бедненький, — иронически посочувствовала Катя и тут же зло напомнила: — Зато не отказывал себе в ужинах. В Берлине, как писала Елена, вы ужинали в ресторане под ратушей и выпили за здоровье спутницы вместе с каким-то англичанином несколько бутылок прекрасного рейнского вина. В Лондоне таскались по театрам и ресторанам с какой-то англичанкой. И занимались с ней какими-то делами, что даже в полицию угодили.

Антон опешил.

— Откуда ты взяла все это? — подавленно спросил он. — Какая злая сорока принесла тебе на хвосте подобный вздор?

— Вовсе не сорока, а телеграмма…

Игорь Ватуев поднял руку, пытаясь остановить Катю.

— Я же сказал тебе доверительно.

Но Катя, недовольно дернув головой, словно отбрасывая слова Игоря, продолжала возбужденно:

— Телеграмма из Лондона! Шифрованная телеграмма о твоих похождениях.

— О каких моих похождениях? — изумленно воскликнул он.

— О всяких! — отрезала Катя и еще более зло добавила: — О тех, за которые тебя отозвали домой.

— Меня не отзывали, я сам приехал в Москву, — возразил Антон со спокойной уверенностью. — Попросил разрешение приехать и получил его.

— Нет, тебя отозвали домой! — выкрикнула Катя. — Отозвали как негодного, как неустойчивого, ненадежного!.. Спроси вот Игоря. — Она показала головой на Ватуева. — Он подтвердит…

— Меня… отозвали? — удивленно и недоверчиво спросил Антон, повернувшись к Ватуеву. Игорь сморщился, словно от физической боли: Катя выпалила то, что было рассказано ей под большим секретом. Вероятно, оправдывая перед самой собой навязанный ей отцом и мачехой разрыв с Антоном, она собрала в своей памяти все, что могло очернить его, и в ярости злого возбуждения выложила перед ним. Вдохновляясь женской интуицией, она подсознательно или, может быть, намеренно переходила заранее в наступление, хотя и чувствовала себя виноватой.

— Меня отозвали? — требовательно повторил Антон.

— Похоже на то, — уклончиво ответил Ватуев.

— И обо мне действительно сообщили то, что сказала Катя сейчас?

— Примерно, — коротко и недовольно буркнул Игорь: он не хотел второй раз нарушать строгое запрещение разглашать содержание шифрованной телеграммы, тем более без прямой выгоды для себя.

— Но это же кляуза, — сказал Антон, — настоящая кляуза!

— Все — кляуза? — недоверчиво спросила Катя, сохраняя злое выражение на своем подурневшем лице. — Все, все, все?

— В чем-то я, наверно, виноват, — начал было Антон, но Катя тут же перебила его:

— Только «в чем-то»? Или во многом?

— Может быть, даже во многом, — примирительно согласился Антон, — но я могу все объяснить…

— Этим вы, молодой человек, будете заниматься не здесь, — сурово оборвал его Георгий Матвеевич. — Нам ваши объяснения не нужны. Вы скомпрометировали себя, не объясняясь и не советуясь с нами, вы и оправдывайтесь.

— Мы бы только хотели, — вкрадчиво и просительно проговорила Юлия Викторовна, втискиваясь между мужем и Антоном, — мы бы только хотели, Антон Васильевич, чтобы ваши неприятности, к которым — видит бог! — мы не причастны, не повредили Кате. Она поступает в аспирантуру… и знакомство с человеком, отозванным из-за границы… сами понимаете…

— Да не это главное! — воскликнула Катя с отчаянием. — Не это!

— А что главное? — Мачеха удивленно оглянулась на нее и вдруг понимающе, даже обрадованно заулыбалась: — Ах да, понимаю, понимаю…

Юлия Викторовна снова повернулась к Антону, погладила кончиками пальцев его галстук, восхищенно улыбнулась: «Какой красивый галстук!» — и доверительным шепотом сказала:

— Вы должны быть рыцарем, Антон Васильевич, и не мешать Кате и Игорю. Вы же хотите, чтобы Катя была счастлива? Конечно, хотите. И они — такая пара… такая чудесная пара…

— И это не главное! — закричала Катя, услышав последние слова. Она выбежала из отцовского кабинета, повторяя зло и обидчиво: — Не главное, не главное, не главное…

Антон хотел броситься за ней, но Юлия Викторовна схватила его за лацкан пиджака и удержала, продолжая упрашивать:

— Устранитесь из Катиной жизни, Антон Васильевич. Будьте рыцарем, устранитесь тихонько, интеллигентно, без грубых и пошлых сцен.

— Я не хочу никаких сцен, — раздраженно возразил он, — я только хочу поговорить с ней, объяснить ей…

— Не надо ей ничего объяснять, — мягко сказала Юлия Викторовна.

— Но я любил Катю и считал, что она любит меня.

— Вы ошибались, Антон Васильевич. Катя увлекалась вами и Игорем, иногда больше вами, чаще же им. Ей, наверно, хочется удержать около себя и вас — все женщины ужасные собственницы, — но сейчас лучше будет для нее и для вас, если вы устранитесь из ее жизни.

Антон оторвал цепкие пальцы от лацкана своего пиджака и отодвинулся от Юлии Викторовны. Он мало понимал эту семью раньше, хотя и был привязан к ней, теперь его охватило настоящее смятение. Чем меньше человек знает то, что влечет его, тем больше идеализирует, и Антон видел и Георгия Матвеевича, и Юлию Викторовну, и, разумеется, Катю такими, какими ему хотелось их видеть. Когда-то он был готов считать себя членом их семьи. Он понял, что для них он не был своим, а теперь стал чужим, ненужным, нежеланным. Три месяца назад его вытолкнули из этого кабинета на лестницу, сейчас посоветовали устраниться из Катиной жизни. Он сделал еще несколько шагов назад и, ощутив спиной дверь, коротко поклонился, сказав укоризненно и жестко:

— Извините, что побеспокоил. Больше я к вам не приду. Извините!..

Глава двадцать восьмая

Гонимый тягостными мыслями, Антон долго бродил по ночным московским улицам. Надвинув шляпу на глаза, чтобы не сорвал сырой, зябкий ветер, и подняв воротник пальто, он шагал по мокрым мостовым и тротуарам, не чувствуя ни холода, ни усталости. Обогнув Кремль и перебравшись по мосту в Замоскворечье, он прошел мимо гостиницы до Устьинского моста, вернулся, но не вошел в ярко освещенный гостиничный подъезд, а пошел дальше по Ордынке, свернул на Пятницкую и вышел к Павелецкому вокзалу, вдруг вспомнив, что восемь лет назад впервые высадился в столице с этого провинциально тихого вокзала. Смотря на его мутно освещенные окна, Антон вспомнил свою все еще короткую жизнь сначала в Москве — какой же простой, безоблачной и обещающе увлекательной она была! — потом прервавший ее неожиданный вызов к Щавелеву, разговоры с Малаховым и Курнацким, торопливые и суматошные приготовления к работе за рубежом и, наконец, путь в Берлин и поездки в Нюрнберг и Берхтесгаден. Он перебрал, как нервные люди перебирают четки, напряженные и тревожные дни, проведенные им в Лондоне. Выходило, что везде и всегда он поступал с искренней убежденностью, что действовал в интересах дела, которое ему поручили. И все же его отозвали домой. Отозвали так осторожно, что он даже не догадался.

Антон вернулся в гостиницу около трех часов ночи, продрогший и усталый, но, даже, пригревшись в теплой постели, не смог уснуть. Нервы его были взбудоражены, и он продолжал то мысленно укорять Катю за неверность или неверие ему, то жалел себя: самые честные искренние стремления обернулись неудачей, может быть, даже бедой. Утром, побрившись и приведя себя в порядок, но отказавшись от завтрака — у него кусок не полез бы в горло, он явился в наркомат в самом начале рабочего дня и направился в отдел, пославший его в Англию.

Начальник отдела Горский — добродушный, круглолицый и румяный толстячок, вернувшийся из Англии год назад, — знал только, что Лев Ионович Курнацкий, получив сообщение из Лондона, распорядился вызвать Карзанова в Москву, предупредив Краевского, что молодой сотрудник полпредства, по всей вероятности, в Англию не вернется. Он посоветовал Антону сразу же отправиться в отдел кадров, где, по его словам, все знали. Но в отделе кадров пожилой, морщинистый, снедаемый какой-то болезнью человек сказал Антону, что Лев Ионович отправил «дело Карзанова» товарищу Щавелеву со своим письмом, содержание которого отделу кадров неизвестно. Позвонив Щавелеву, он доложил, что «Карзанов в Москве», и спросил:

— Будете беседовать с ним или сначала пусть напишет объяснение?

Худое, болезненное лицо сотрудника отдела кадров нахмурилось.

— Завтра к одиннадцати часам будьте у товарища Щавелева, — сказал он.

На другой день без четверти одиннадцать Антон сидел у двери кабинета Щавелева, напряженно соображая, что же он такое натворил. С той минуты, как сначала Горский, а потом «кадровик» подтвердили, что его отозвали домой, он думал об этом, почти не переставая. И теперь ожидал встречи с Щавелевым в таком угнетенном состоянии, словно решался вопрос: жить ему или не жить?

Ровно в одиннадцать Антон приоткрыл дверь.

— Можно войти? — спросил он.

Щавелев что-то писал, его густые седые волосы свисали на лоб, закрывая очки в желтоватой оправе, и, чтобы посмотреть на дверь, ему пришлось, подняв голову, откинуть волосы со лба.

— Входите! Входите! — радушно проговорил он, глядя на Антона поверх очков. — Карзанов, что ли?

— Да, Карзанов, — подтвердил Антон, приближаясь к столу.

Щавелев поднялся со стула, протянул через стол руку. Пригласив Антона сесть, он пытливо всмотрелся в его лицо, то ли желая убедиться, что перед ним именно тот человек, который назвал себя Карзановым, то ли изучая бледное, измученное бессонницей и тревогой лицо молодого человека.

— Ну, как доехали? — спросил, видимо, не желая начинать разговор с неприятных вопросов.

Антон ответил, что доехал благополучно, и замолчал.

— В Берлине задерживались?

— На одни сутки.

— Двинского видели? Как он там?

Антон сказал, что видел Двинского на проводах тела Мишника, потом заходил к нему со своим другом Пятовым.

Щавелев отодвинул в сторону исписанные листки бумаги, вытащил из ящика стола тоненькую синюю папочку, положил перед собой, молча и сосредоточенно перелистал. Закрыв, посмотрел на Антона внимательно и строго.

— Вы знаете, почему оказались в Москве? — спросил он тихо, и Антон так же тихо ответил:

— Я попросил товарища Краевского отпустить меня в Москву по сугубо личным причинам.

— Каким, разрешите узнать?

Антон опустил глаза. Ему не хотелось обременять этого занятого человека рассказом о своих сложных отношениях с Катей.

— Точнее, для устройства семейных дел. Но сейчас это не имеет значения, — печально сказал он и, поколебавшись, добавил: — Считал, что у меня в Москве есть невеста, а она, как оказалось, уже не моя невеста. Вот и все.

— То есть?

— Разлюбила…

— Ах вот оно что! — понимающе воскликнул Щавелев и тут же предположил: — Наверно, были причины?

— Может быть, — апатично согласился Антон. — Кто-то позаботился о том, чтобы мои письма не попадали ей в руки, — я подозреваю ее мачеху. И это, пожалуй, было главной причиной или, вернее, поводом.

Щавелев взглянул на Антона с укором.

— А может быть, она узнала о вашей связи с англичанкой?

— Ни с какой англичанкой я не связывался! — резко возразил Антон. — Я только встречался с ней!

Щавелев поморщился.

— Не горячитесь, Карзанов! Лучше расскажите все…

Антон рассказал о Пегги: где и как встретились они в первый раз, как убегали вместе и прятались от полиции, избивавшей демонстрантов, а затем случайно оказались на митинге в Излингтоне, и он пригласил ее на спектакль, после которого угостил ужином и отвез в такси домой.

Щавелев снова открыл и закрыл синюю папочку и, облокотясь на стол, напомнил Антону, что перед отъездом за границу его предупреждали: при выборе знакомств с иностранцами быть особенно осторожным.

— И все же вы познакомились с белогвардейцем-мамонтовцем Луговым, который, став наемным борзописцем, долгие годы призывал к войне против нас, — упрекнул Щавелев. — И до последних дней поддерживали с ним знакомство, хотя Курнацкий запретил это категорически.

Антон объяснил, что познакомился с Луговым-Аргусом случайно, встреч не искал, но и не избегал, а его информацией пользовался, потому что находил ее полезной: бывший князь знал многое из того, что делалось за кулисами английской политики. Он, к примеру, помог разоблачить наших врагов — «кливденскую клику», навязавшую Англии политику вражды к Советскому Союзу и дружбы с гитлеровской Германией. Верно — не любовь к Советской стране, а ненависть к носителям «нового порядка» заставила Лугова-Аргуса проповедовать союз Англии и Франции с Россией, и все же Антон считал своим долгом поддержать его.

Щавелев недоверчиво усмехнулся.

— Уж не для этой ли поддержки вы отправились с ним в Кливден и произнесли там речь, призывающую к ниспровержению нынешнего строя в Англии?

— Никаких речей я в Кливдене не произносил! — удивленно воскликнул Антон.

— Не отпирайтесь, Карзанов, — с упреком сказал Щавелев. — В английском министерстве иностранных дел находится документ, в котором утверждается, что вы в лицо леди Астор кричали, что неимущие англичане скоро последуют нашему примеру и отнимут у английских богачей их банки, дворцы, заводы, земли и так далее. Этот документ показали Грачу и позволили снять копию, а он переслал его Льву Ионовичу Курнацкому, добавив от себя, что англичане тем самым дали понять, будто вы нежелательны как сотрудник полпредства, хотя официально отзыва и не потребовали.

Антон рассмеялся. «Перепалка шепотом», как назвал он столкновение с хозяйкой Кливдена, менее всего походила на «речь, призывающую к ниспровержению нынешнего строя в Англии». Перестав смеяться, он признался, что действительно сказал что-то похожее на это, но имел в виду и упоминал лишь хозяев Кливдена.

— А зачем? Хотели распропагандировать их?

— Да ничего я не хотел, просто не сдержался, — подавленно отозвался Антон. — Директор банка — «второе я» лорда Астора — пообещал двинуть на помощь Гитлеру «многочисленные и молчаливые армии» — деньги, чтобы тот мог одолеть Карпаты и захватить лежащую за ними Советскую Украину. Меня это возмутило, и, когда хозяйка, подойдя ко мне и ее сыну от первого брака, произнесла злым шепотом, что не любит большевиков, потому что они безбожники — мадам, постарев, разыгрывает из себя святошу, — я так же шепотом объяснил ей, что ее нелюбовь к нам вызвана не верой, за которой любят скрываться лицемеры и обманщики, а самыми примитивными шкурными интересами — страхом перед тем, что англичане, последовав нашему примеру, отнимут у богатеев банки, дворцы, заводы.

— Ну и как же она приняла ваши объяснения? — спросил Щавелев с веселой усмешкой.

— Обругала грубияном, позвала мужа и приказала ему удалить меня из дворца, хотя тот сам привел меня в гостиную.

Щавелев привычным жестом откинул волосы, упавшие на лоб, и побарабанил по столу крепкими пальцами с пожелтевшими от табака ногтями. Потом, изредка заглядывая в синюю папочку, стал расспрашивать Антона, либо уясняя для себя обстановку в Лондоне, либо перепроверяя что-то. Хотя временами он хмурился и мрачнел, ответы Антона показались ему интересными, и он закончил разговор повелительной просьбой подробно изложить на бумаге все, что касалось замыслов и дел, направленных против Советского Союза. Пообещав выполнить поручение, Антон захотел узнать, за что его отозвали домой, но Щавелев недовольно прервал его:

— Пока вас не отозвали, а только вызвали. Правда, Лев Ионович предлагает отозвать совсем, но это решает не он один.

— А кто же?

— Кто посылал, тот и будет решать.

Щавелев протянул руку через стол, давая понять, что разговор окончен, коротко и сильно стиснул пальцы Антона и предупредил, чтобы он сидел в «Ново-Московской» и ждал звонка: может потребоваться в любую минуту.

Весь тот день Антон просидел за столом, стараясь вспомнить и изложить на бумаге все, что знал, слышал и видел, находясь в Германии, Англии и снова в Германии. Он отрывался от стола дважды — поднимался в ресторан на верхний этаж пообедать и поужинать. Наутро, прочитав написанное, ужаснулся и вспомнил осуждающие слова Грача: «Длинно. Длинно и излишне эмоционально». Антон занялся сокращением, но припомнил новые интересные факты, замечания, детали и к вечеру обнаружил, что его записи не уменьшились, а, пожалуй, выросли в объеме. Он все же позвонил Щавелеву и смущенно сказал, что написал больше тридцати страниц, а как сократить их, не знает, хотя и переделал все заново. Щавелев великодушно разрешил не тратить время на сокращения, предложив принести написанное и передать его секретарше, которая встретит Антона в подъезде. Вручая ей свернутую трубочкой рукопись, он спросил, что ему делать дальше.

— Наверно, продолжать ждать, — подсказала женщина.

И Антон стал ждать вызова или звонка. Отправляясь в ресторан завтракать или обедать, он предупреждал телефонисток отеля, где искать его, торопливо ел, не чувствуя вкуса блюд, и мчался на второй этаж в свой номер. Даже по вечерам он не осмеливался отлучаться, зная, что в Москве работают до поздней ночи.

Ему позвонили на четвертый день утром и вежливо спросили, не сможет ли он прийти к трем часам в приемную товарища Малахова.

— Конечно, могу! — взволнованно ответил Антон.

— Хорошо. Тогда будьте к трем.

Полчаса спустя раздался звонок, и Щавелев спросил Антона, звонили ли ему от Малахова. Услышав подтверждение, помолчал немного и вдруг предупредил:

— Наверно, будет разговор и о вашей записке, поэтому приготовьтесь. Михаил Сергеевич послал ее не только Курнацкому, но и «наверх», и, насколько мне известно, записку «наверху» тоже прочитали.

— И что сказали? — поспешно спросил Антон.

— Не знаю, — коротко ответил Щавелев. — Замечания известны только Михаилу Сергеевичу.

Предупреждение Щавелева взволновало и встревожило Антона. Ему было приятно, что «наверху» ознакомились с его оценками английских событий, но согласились с ними или поставили под сомнение, одобрили или отвергли? Узнать об этом он мог только от Малахова.

Без десяти три Антон вошел в знакомую приемную. Седая секретарша с моложавым лицом улыбнулась, отвечая на его «Здравствуйте!», спросила: «Вы — Карзанов?» — и, предложив сесть, скрылась за высокой двустворчатой дверью, обитой темно-коричневой кожей. Как и прошлый раз, на стульях перед дверью сидели люди в кителях и гимнастерках, перетянутых широкими ремнями, в строгих темных или серых костюмах и белых рубашках с галстуками. Антон сел на крайний свободный стул. Секретарша, выйдя из кабинета, направилась прямо к нему и тихо сказала:

— Заходите.

Антон удивился и заволновался: не ожидал, что его вызовут сразу. Одернув пиджак и поправив галстук, он вошел в знакомый просторный кабинет и остановился на ковровой дорожке. За большим полированным до зеркального блеска столом сидели люди. Торопливо и настороженно всмотревшись в их лица, Антон узнал всех. Во главе стола, как и прошлый раз, сидел Малахов. Его большое, полное лицо за прошедшие месяцы, казалось, еще более пожелтело и обрюзгло. Как и тогда, справа от него в удобном кресле самоуверенно расположился Курнацкий, посадив рядом с собой оробевшего Горского. По другую сторону стола спиной к Антону сидел Щавелев.

Малахов ответил кивком на поклон Антона и показал ему на кресло рядом с Щавелевым. Затем, оглядев внимательными и властными глазами сидевших за столом, сказал Курнацкому:

— Продолжайте, пожалуйста. Предложение об отзыве товарища Карзанова лучше всего обосновать в его присутствии.

Курнацкий пожал плечами: не понимал, но соглашался с волей Малахова. Он двинул своей рыжей, с плешью на макушке головой в сторону Горского, словно передавал ему поручение. И Горский тут же поднялся, робко и просительно улыбнувшись Малахову.

— Тогда разрешите мне, Михаил Сергеевич.

Молчаливым кивком Малахов разрешил. Достав из внутреннего кармана пиджака свернутый вчетверо лист бумаги, Горский развернул и разгладил его на полированной крышке, затем, надев очки, перечислил прегрешения и проступки Карзанова, начиная с Берлина: там он самовольно задержался, ездил в Нюрнберг, а потом в Берхтесгаден, установил контакт с неким англичанином Хэмпсоном, использовавшим его для дезинформации. В Лондоне Карзанов повел себя еще хуже: связался с белогвардейцем князем Луговым, пишущим ныне в буржуазных газетах под псевдонимом Аргус, бывал в таких непозволительных местах, как богемное «Кафе ройял» или антисоветское гнездо Кливден, сблизился с англичанкой по имени Пегги Леннокс, и так далее, и тому подобное.

Антон, негодуя и возмущаясь злостным искажением фактов, попытался прервать Горского, но Малахов взглянул на него так сурово, что Антон прикусил язык и молча выслушал все до конца, хотя на душе с каждой минутой становилось все горше и тоскливее. Когда Горский закончил, Малахов снова повернулся к Курнацкому, ожидая подтверждения обвинений или дополнений, но тот лишь победно поглядел на Щавелева, будто бросал вызов: ну и как будете теперь защищать этого молодца? Тогда и Малахов посмотрел на Щавелева.

— Вы связывались с нашими товарищами в Берлине и Лондоне?

— Да, Михаил Сергеевич.

Щавелев не открыл лежавшую перед ним папку, только придвинул поближе к себе, словно опасался, как бы Курнацкий, сидевший напротив, не схватил ее. Спокойным, даже, как показалось Антону, слишком спокойным голосом он стал опровергать Горского: в Берлине Карзанов задержался не самовольно, а с согласия, полученного Двинским в Москве, его поездки в Нюрнберг и Берхтесгаден были полезными, а сведения, полученные молодым работником, были не дезинформацией, а достоверной информацией, что подтвердили последующие события. И в Лондоне Карзанову удалось установить связи, позволившие, как сообщает Краевский, получить полезные данные и оказать влияние на отдельные органы печати: в последние дни оппозиция в парламенте подняла вопрос о причастности Чемберлена к противозаконной сделке между фирмой «Виккерс-Армстронг» и Круппом, которая была разоблачена при содействии Карзанова. Конечно, Карзанов забывал иногда, что он дипломат, представитель великой страны и не проявлял должной сдержанности как в словах, так и в поступках, но это объясняется не злой волей, а неопытностью и молодой горячностью.

— Именно потому, что Карзанов неопытен, несдержан, неуравновешен, мы и предлагаем отозвать его домой, — перебил Щавелева Курнацкий, обращаясь к Малахову. — К тому же, как показала представленная им записка, он лишен способности понимать события, обобщать факты и давать правильные оценки.

— Простите, Лев Ионович, — подчеркнуто вежливо начал Малахов, облокачиваясь о крышку стола, — а чем не понравилась вам его записка?

— Да всем, Михаил Сергеевич! — решительно изрек Курнацкий. — Буквально всем! Самовосхваление — раз. Свалил в одну кучу факты значительные и ничтожные — два. Мальчишеские претензии на оценку всей европейской картины, хотя он видел лишь мелкие кусочки этой картины, — три. И совершенно нетерпимая эмоциональность. Сколько раз мудрые люди указывали нам, — Курнацкий выразительно поглядел на портрет над головой Малахова, — что эмоция в политике — плохой советчик, а в этой записке не просто эмоции, а крики души, вопли.

— Я же сказал, что он горяч, — вступился за Антона Щавелев. — Молод и горяч.

Малахов повернулся к Щавелеву.

— А разве обязательно, чтобы дипломаты были холодны и бесстрастны, как покойники?

— Нет, конечно, Михаил Сергеевич, — поспешил Курнацкий, опередив Щавелева. — Они могут быть страстными не меньше, чем другие, но не должны показывать этого ни противникам, ни друзьям. Там, где начинаются эмоции, кончается дипломатия.

Малахов откинулся на спинку кресла.

— Не знаю, как вам, Лев Ионович, а мне записка Карзанова понравилась.

Курнацкий потянулся в его сторону, стараясь заглянуть в синие властные глаза: он не понимал Малахова, на сочувствие и поддержку которого рассчитывал.

— Чем же, Михаил Сергеевич?

— Многим, — с прежней подчеркнутой вежливостью ответил Малахов. — То, что он, — Малахов кивнул на Антона, — написал, звучит местами наивно, не везде достаточно продуманно, часто излишне резко, но, во-первых, это интересно, а во-вторых, правильно.

— Что же вы нашли в его записке, во-первых, интересного, а во-вторых, правильного? — вкрадчиво, но не без иронии спросил Курнацкий.

— Что? — В голосе Малахова зазвучала раздраженная нотка: ему не понравилась ирония Курнацкого. — Во-первых, в записке интересно то, что она дает представление не только о событиях, но и о людях, делающих ныне буржуазную политику: о выскочках и карьеристах с преступными склонностями, которые правят Германией, о Чемберлене, который помешался на ненависти к Советам и окружил себя поклонниками или прямыми агентами Гитлера, о самовлюбленном трусе Даладье и мошеннике Боннэ, о бесхребетном Бенеше и бессердечном генерале Сыровы, жестокость которого нам известна еще по гражданской войне. Правящий класс ныне выдвигает на роль своих вождей либо негодяев, либо ничтожеств.

— Но это же давно известно, Михаил Сергеевич, — с улыбкой сожаления и превосходства напомнил Курнацкий.

— Да, известно. — Малахов повысил голос, недовольный тем, что его перебили. — Но лишь в период кризиса, когда события поставили правящую верхушку Англии перед выбором — стать на защиту свободы и независимости Чехословакии или оказать поддержку фашистскому агрессору, она показала свое настоящее отвратительное лицо. И в записке правильно подмечено, «кливденская клика», «Англо-германское товарищество» и нынешнее правительство готовы пожертвовать даже национальными интересами Англии во имя союза с Гитлером, которого они готовы поднять на пьедестал как спасителя европейской цивилизации.

— Это поспешное и незрелое заключение, — сдержанно заметил Курнацкий. Его озадачило и смутило, что Малахов повторял доводы молодого работника, однако он рассчитывал на убедительность своей аргументации. — От мюнхенской сделки до союза с Гитлером — дистанция, как говорят, огромного размера, и при нашем умном поведении можно добиться крутых поворотов в политике Англии.

— Например?

— За примерами далеко ходить не надо, — бойко начал Курнацкий, не заметив недоверчивой настороженности в голосе Малахова. — Совсем недавно нам удалось заставить даже Чемберлена обнародовать заявление о готовности к совместным действиям с нами и Францией в защиту Чехословакии. И чтобы добиться этого, надо было только поговорить с нужными людьми и нужным тоном, проявить побольше хитрости и ловкости.

— А наши в Лондоне убеждены, что хитрость и ловкость проявил Чемберлен, — вставил Антон, воспользовавшись короткой паузой. — Этим заявлением он ловко привлек Гитлера к себе.

— Вам бы следовало помолчать, пока вас не спрашивают, — грубо оборвал его Курнацкий.

— Почему же молчать? — спросил Щавелев, вступаясь за Антона. — Он имеет такое же право говорить здесь, как и любой другой коммунист.

— Речь идет не о праве, а о такте, — проворчал Курнацкий. — Карзанов приглашен сюда держать ответ, а не поучать других.

Щавелев тоже повысил голос:

— Все мы здесь не для того, чтобы поучать других, а держать ответ за дело, которое нам поручили.

— Вы уже поучаете, товарищ Щавелев.

— Не больше, чем вы, товарищ Курнацкий.

— А вам следовало бы держать ответ, если не за себя, то за людей, которых вы подбираете и направляете на работу за границу. Они ведут себя, как хотят, суют свой нос куда не следует, говорят, что думают, и пишут все, что на ум взбредет.

— Зато люди, подобранные вами, ведут себя, как вы, товарищ Курнацкий, хотите: суют нос, как вы изволили заметить, только туда, куда вы их пошлете, и говорят и пишут только то, что вам угодно.

Малахов постучал пухлой ладонью по крышке стола, останавливая раздраженный спор между давними противниками. Он часто поддерживал Курнацкого, но постоянно растущая заносчивость Льва Ионовича уже не раз ставила Малахова в трудное положение. Дав распоряжение отозвать Карзанова из Лондона, Курнацкий не удосужился проверить факты, положившись целиком на информацию Грача, а затем, не поговорив с молодым сотрудником, внес предложение освободить его от работы и вернуть в университет. Щавелев, встав на сторону Карзанова, не только обратился в берлинское и лондонское полпредства, но и поручил ему написать о том, что он узнал и увидел, находясь за границей. Записка Карзанова показалась интересной не только Щавелеву, но и Малахову, и тот распорядился размножить ее и разослать тем, кто имел прямое отношение к международным делам, и почти всеми она была оценена положительно. Упрямое нежелание Курнацкого увидеть что-либо положительное в самом Карзанове или в его записке удивляло Малахова и вызывало раздражение.

— Вы говорите, что от мюнхенской сделки до союза с Гитлером — дистанция огромного размера, — сказал он, обращаясь к Курнацкому. Тот, как заметил Антон, насупился, а Щавелев удовлетворенно ухмыльнулся: чем больше Малахов раздражался, тем вежливее говорил. — А между тем, согласно полученным нами достоверным сведениям, германский посол в Лондоне Дирксен донес Гитлеру, что Чемберлен и его министры-единомышленники, выразив готовность помочь нацистам в приобретении «жизненного пространства» на Востоке, предложили заключить союз четырех держав, подписавших мюнхенское соглашение, направленный против нас. Стену изоляции, воздвигнутую вокруг нас, в Лондоне хотят заменить железным кольцом, а потом сжать его.

— Чемберлен не всегда же будет английским премьер-министром! — строптиво напомнил Курнацкий.

— Да, но, пока он премьер-министр, Англия, несомненно, будет сжимать кольцо вокруг нас с помощью Гитлера, Муссолини, варшавских полковников, японских милитаристов, — сурово проговорил Малахов. — И чтобы нас не задушили, мы должны разорвать это кольцо.

Курнацкий посмотрел на него с едва уловимой ухмылкой сомнения и даже недоверия.

— Если действительно взят курс на то, чтобы окружить нас железным кольцом и сжать его, — заметил он, — нам нужно всеми возможными путями добиваться благоприятных перемен в Англии и во Франции, искать поддержки в Америке, где антинацистские настроения очень сильны.

— Добиваться перемен? — переспросил Малахов. — Каких перемен?

— Прихода к власти… других людей… деятелей, — не сразу ответил Курнацкий, — ну, хотя бы смены некоторых министров.

Малахов отрицательно покачал своей крупной головой.

— Напрасные расчеты, Лев Ионович, — решительно объявил он, стукнув большим мягким кулаком по полированной крышке стола. — Высший свет Англии, как сообщает Краевский, боготворит Чемберлена, молится на него, а банкиры и промышленники готовы скрепить его союз с Гитлером крепкими финансовыми и деловыми узами с германскими банкирами и промышленниками. Во Франции устроили вернувшемуся из Мюнхена Даладье королевскую встречу, а газеты провозгласили его национальным героем. В Америке, хоть там и сильны антинацистские настроения, распахнуты сейфы богатейших банков для германских промышленников, вооружающих Гитлера новейшим оружием.

— Но в правящих кругах этих стран всегда шла и идет междоусобная борьба, — стараясь придать своим словам характер справки, нежели возражения, сказал Курнацкий. — Она может привести к нужным нам переменам, если мы своим поведением, своими шагами на международной арене поддержим тех, кого надо.

— До недавнего времени я тоже верил в такую возможность, — признался Малахов. Он помолчал немного и с неожиданным для Антона ожесточением добавил: — Ныне те, кого следовало поддержать, притихли, отошли на задний план, а наши враги объединились, спаянные единой надеждой сокрушить нас руками Гитлера, покончив с государством рабочих и крестьян раз и навсегда.

— Тем труднее для нас разорвать кольцо, которым, как вы убеждены, окружают нас, чтобы задушить, — с прежней вкрадчивой осторожностью заметил Курнацкий. — Во всяком случае, одними своими силами мы его не разорвем.

— Разорвем! — уверенно произнес Малахов, опять стукнув кулаком в крышку стола. — Непременно разорвем! Двинский сообщает, что некоторые германские промышленники считают более выгодным и надежным торговать с нами, чем готовиться к дорогостоящему и рискованному «освоению» обещанного Гитлером «жизненного пространства на Востоке», а один знакомый ему генерал прямо заявил, что германские военные не хотят быть оловянными солдатиками, которыми движут чужие руки.

— Узнаю Двинского! — насмешливо бросил Курнацкий. — Он смотрел и смотрит на свою Германию глазами влюбленного, который видит в любимой только прелести и достоинства.

— Двинский видит все, что надо видеть, — поспешил вставить Щавелев, задетый тоном Курнацкого. — Он смотрел и смотрит на Германию глазами коммуниста.

— Не знаю, какими глазами смотрит на Германию Двинский, — произнес Малахов, — но почему бы нам не поддержать и германских промышленников, если они хотят добрых деловых отношений с нами, или военных, которые не хотят с нами воевать?

— Вы думаете… вы хотите… — растерянно пробормотал Курнацкий, удивленно уставившись сверкающими глазами в толстое лицо Малахова, — вы допускаете мысль… возможность… примирения с Германией?

— До недавнего времени у нас были хорошие деловые отношения с Германией, и я верю Двинскому, что германские промышленники заинтересованы в их восстановлении, — сказал Малахов, скорее поясняя свою мысль, чем отвечая на недоуменные вопросы Курнацкого. — Что касается германских военных, то не любовь к нам, а страх заставляет их быть осторожными. Тот же генерал сказал Двинскому, что даже в генеральном штабе сухопутных сил считают планы «похода на Восток» в настоящее время очень рискованными. Гитлер, конечно, авантюрист, но и авантюристы не бросаются в авантюры без надежды выиграть. До сих пор он больше полагался на слабости противников, чем на свою силу, и выбирал для своих ударов то направление, где рассчитывал встретить наименьшее сопротивление. Если к нашей силе, о которой знают в Берлине, прибавить еще смелую и умную политику, мы можем избавиться от опасности военного нападения или, по крайней мере, отодвинем ее на какой-то срок. Выиграть два-три года — значит стать еще сильнее. «Умиротворители» в Лондоне и Париже довольно потирают руки: помешанного на антисоветской ненависти Гитлера удалось направить прямехонько к нашим границам, хотя для этого пришлось пожертвовать Чехословакией. Думают, что в подлой и грязной игре, затеянной ими против нас, они заполучили в свои руки главный козырь, которым теперь могут ходить где, когда и как им вздумается. Но они скоро убедятся, что их игра, как и всякая нечестная, жульническая игра, не может долго продолжаться и что она не принесет им выигрыша. Мы заставим этих игроков заплатить за обман и жульничество дорогую цену. Те, кто посеял в Мюнхене антисоветский ветер, пожнут бурю, которая сокрушит прежде всего их самих…

Малахов говорил о трудности создавшегося для Советского Союза положения и сложности международной обстановки, но мысли Антона невольно возвращались к словам о ветре и буре. Уже во время первой встречи с Малаховым он отметил его склонность или способность оценивать события сжато, прибегать к образным, острым и точным обобщениям. Антон скорее надеялся, чем верил, что ветер, посеянный в Мюнхене, принесет бурю, которая обрушится прежде всего на четверку, решившую растерзать Чехословакию, затем на хозяев Кливдена, потом на всех, кто прославлял «великих миротворцев» или рукоплескал и пел: «Он дьявольски славный парень» — у стен кирпичного лондонского дома, из окна которого седовласый старик потрясал клочком бумаги: «Это мир на все время жизни нашего поколения».

Занятый этими мстительными мечтами, Антон спохватился и стал прислушиваться, когда услышал свое имя. Собственно, не обращаясь ни к кому, Малахов сказал, что не видит серьезных оснований для того, чтобы отзывать Карзанова с заграничной работы.

— Но в Форин оффис дали понять, что он нежелателен в Англии, — заметил Курнацкий, кивнув в сторону Антона.

— Потребовали его отзыва, что ли? — переспросил Малахов, не полагаясь на туманное «дали понять».

— Нет, отзыва не потребовали, — пояснил Курнацкий. — Отзыв — это конфликт, дипломатическое осложнение, а англичане предпочитают все делать тонко.

Малахов нагнул голову, отчего его тугой воротник врезался в полный подбородок. Помолчав немного, он поднял голову и повелительно взглянул на Щавелева.

— Подумайте, что можно сделать.

— Хорошо, Михаил Сергеевич, подумаю.

Антон и Щавелев поднялись и вышли вместе. В приемной Антон крепко сжал его руку.

— Спасибо вам за поддержку. Я уж думал, когда шел сюда, что всему конец.

— Нет, Карзанов, нет, — убежденно возразил Щавелев. — Пока это только начало.

«Только начало», — повторил про себя Антон, направляясь к двери. «Только начало», — думал он, спускаясь по отлогой лестнице к выходу. «Только начало», — продолжал он думать, шагая от Красной площади к Замоскворецкому мосту. «Да, да, только начало», — говорил он себе, остановившись на мосту и глядя на медленно текущие холодные воды Москвы-реки.

Сперва он относил «только начало» к себе, к своей работе, надеждам, планам, потом стал думать, что это «только начало» относится к тому, что произошло в последние месяцы не только с ним, Антоном, но и с Ефимом Цукановым, с Жаном-Иваном Капустиным, с братом Петром и Тербуниным, с Володей Пятовым и Хью Хэмпсоном — словом, со многими, многими людьми, попавшими, подобно ему, в круговорот больших событий. Он не знал, чем и когда кончится это «начало». Он лишь чувствовал, что сумерки, спустившиеся на землю в полдень, переходят в темную ночь, которая может длиться долго-долго.

Не знал Антон и того, какую бурю принесет Европе, всему миру посеянный в Мюнхене ветер. Уже через четыре с половиной месяца Чехословакия совсем перестанет существовать, а еще через пять месяцев нацистская армия обрушится всей своей мощью на Польшу, чья полковничья клика лишь недавно помогла фашистской армии сокрушить Чехословакию. Шесть месяцев спустя нацисты водрузят свой флаг с черной свастикой над Копенгагеном и Осло, а через месяц вторгнутся в Бельгию, Голландию и Францию. Даладье, уверявший других, что слову Гитлера можно верить, в панике убежит из Парижа и вместе с фатоватым Франсуа-Понсе окажется в «привилегированном» гитлеровском концлагере. Чемберлена прогонят в отставку, и год спустя он умрет почти одновременно со своим единомышленником — послом Гендерсоном; их советник или наушник Вильсон, удаленный от дел по подозрению в измене, переживет обоих ровно на тридцать лет и умрет в презрении: немецкие документы, обнаруженные позже, выдадут его потомству как гитлеровского агента.

Да, те, кто осенью 1938 года посеял ветер, пожнут страшную бурю, которая принесет всему миру чудовищные разрушения, десятки миллионов жертв, голод и холод, муки и страдания, а за ними — обновление земли.

За долгой ночью, сменившей сумерки, придет, как верил Антон, рассвет и настанет новый день.

Несколько слов к читателям

После появления романа «Сумерки в полдень» в журнале «Октябрь» (№ 3—4 за 1972 год и 6—7 за 1973 год) автор получил немало писем. Благожелательно советуя или делая замечания, читатели наряду с другими вопросами спрашивали, в частности, почему в основу романа о советских людях за рубежом положены события, связанные с «Мюнхеном», к которому Советский Союз не имел никакого отношения? Других интересовало, что заставила автора «ворошить прошлое, уже канувшее в вечность и осужденное самой историей».

Мне хотелось бы ответить прежде всего на эти вопросы, потому что они имеют особое значение. Да, встреча руководителей четырех западных держав в Мюнхене действительно была созвана без ведома и согласия Советского правительства, его представителей демонстративно не пригласили, и оно сразу же осудило мюнхенское соглашение, объявив, что никогда не признает его законность. Вся ответственность была возложена на западные «демократические» страны — Англию и Францию, предавшие Чехословакию. За спиной «мюнхенцев», или «умиротворителей», как тогда называли западноевропейских пособников Гитлера, стояли богатые и влиятельные профашистские круги США, которых представляли в Европе американский посол в Лондоне миллионер Джозеф Кеннеди (отец убитого в 1963 году президента США), посол в Париже, антисоветчик, филадельфийский богач Уильям Буллит и странствующий поклонник нацистов популярный в те годы летчик Чарльз Линдберг.

Однако не нести ответственности за «Мюнхен» вовсе не значит не иметь к нему никакого отношения. Всеми доступными ему путями и средствами Советский Союз пытался помешать сближению «западных демократий» с фашистскими странами. Почти сразу после прихода Гитлера к власти Советское правительство выдвинуло идею создания в Европе системы коллективной безопасности или обороны. Когда Лондон и Париж отвергли советское предложение как «несвоевременное» и «непрактичное», Москва стала настойчиво убеждать Францию и Англию договориться о совместных усилиях, чтобы сдержать Гитлера, обуздать его захватнические склонности и аппетиты. Особые старания были приложены весной, летом и осенью 1938 года, когда нацистская Германия, проглотив Австрию, нацелилась на Чехословакию, за которой уже виднелись новые жертвы — Литва, Польша.

Старания Москвы, как теперь хорошо известно, не увенчались успехом. Отвергнув протянутую руку взаимопомощи, Англия и Франция вполне сознательно и искренне пошли на союз с Гитлером.

В книгах о «Мюнхене», написанных на Западе — а их число особенно увеличилось в преддверии 30-летия окончания второй мировой войны, — вся вина за англо-французский сговор с Гитлером возлагается на Чемберлена и Галифакса, на Даладье и Боннэ. Мюнхенская сделка рисуется как второсортная драма, в которой главный злодей — наглый, жестокий и вероломный Гитлер, поддержанный изворотливым демагогом Муссолини, навязал свою волю провинциально ограниченному Чемберлену и безвольному Даладье. Не осмеливаясь оправдывать их, авторы «исторических исследований», мемуаров и записок не жалеют черных красок для неудачливых героев «Мюнхена», но тщательно избегают затрагивать роль правящих верхушек Англии и Франции вкупе с их заокеанскими вдохновителями и пособниками, волю которых они выполняли. Намеренно и искусно обходится все, что могло бы разоблачить перед нынешним поколением преступное поведение подлинных правителей капиталистического Запада, негласно, но твердо возложивших на Гитлера и его коричневые орды задачу помешать угрожающему подъему революционной волны, или, как тогда выражались буржуазные газеты, «большевизации Европы», и искоренить источник этой «опасности» — Советскую Россию. Во имя этого они были готовы поступиться даже национальными интересами.

В недавно опубликованных «Дневниках и письмах» Гарольда Никольсона на ряде страниц рассыпаны необычные для буржуазного деятеля признания. Аристократ по происхождению, дипломат, видный публицист, писатель, член парламента и свой человек в высших кругах Англии записал в дневнике 7 июня 1938 года: «Мы потеряли нашу силу воли, потому что наша сила воли расколота. Люди, принадлежащие к правящему классу, думают только о сохранении своих богатств, что означает ненависть к красным. Это создает абсолютно искусственную, но ныне наиболее эффективную секретную связь между нами и Гитлером. Наши классовые интересы пересекаются на обеих сторонах с нашими национальными интересами. Я отправляюсь спать в угнетенном настроении». В другом месте (запись в дневнике 16 сентября 1938 года) он вместе со своим единомышленником, бывшим министром иностранных дел Иденом признает «ужасное влияние кливденской клики», олицетворявшей тогда правящую верхушку Англии, на поведение и политику премьер-министра, а 22 декабря того же года записывает слова только что вернувшегося из США Идена: в Америке «весьма серьезные люди убеждены, что он (Чемберлен) целиком находится в руках кливденской клики и что сам он фашист чистейшей воды».

Мне хотелось в своем романе показать не только нацистских главарей и их английских, французских, чехословацких и польских пособников, но и тех, кто скрывался за кулисами, инсценировал и разыграл пролог к чудовищной драме — второй мировой войне. Хотя календарным началом ее считают 1 сентября 1939 года, когда гитлеровские войска вторглись в Польшу, фактически она началась 1 октября 1938 года: в тот день дивизии вермахта вошли в Чехословакию и заняли в течение нескольких дней значительную часть ее территории, чтобы пять месяцев спустя захватить всю страну. И главным политическим актом, создавшим условия для развязывания второй мировой войны, был вовсе не германо-советский пакт о ненападении, как злонамеренно пытаются доказать многие буржуазные историки, а мюнхенское соглашение, которое лишило Чехословакию способности защищаться и уничтожило оборонительные союзы, кропотливо созданные для обуздания агрессора.

Изображая события и действующих лиц, я старался добиться максимальной документальности и исторической достоверности. Никому из деятелей того периода автор не приписал заявлений, которых они не делали, или слов, которых они не говорили. Все описано так, как зафиксировано в документах или воспоминаниях их участников.

Второй вопрос: что заставило автора ворошить прошлое, якобы канувшее в вечность и осужденное самой историей?

Хотя «Мюнхен» действительно канул в вечность, политика, которую он олицетворяет — объединение всех реакционных сил под антисоветским знаменем, — все еще пользуется поддержкой влиятельных кругов в Западной Европе и США. «Мюнхенцы» продолжают активно действовать на политической арене. Один из них поднялся так высоко, что стал, хотя и на короткое время, лидером консервативной партии, которую в предвоенные годы возглавлял Чемберлен, и до 1974 года был министром иностранных дел Англии. Участник встреч Чемберлена с Гитлером, он не только носил с собой как бесценную реликвию подписанный ими обоими документ — тот, что английский премьер-министр показывал из окна своего дома как гарантию «мира на все время нашего поколения», но и стремился, следуя духу их замысла, настроить западноевропейские страны против Советского Союза и изолировать его. Он приложил особые старания, чтобы, саботируя работу Общеевропейского совещания, сорвать многолетние усилия Советского Союза создать систему безопасности и сотрудничества в Европе. Пытаясь поднять в Западной Европе новую антисоветскую волну и снова отравить атмосферу, он организовал крупную провокацию, так называемую «массовую высылку советских шпионов». Задуманная в широком плане провокация не удалась, но отношения между Советским Союзом и Англией оказались испорченными на длительное время, пока лейбористы не сменили консерваторов у руля правления страны.

Чем настойчивее добивается Советский Союз превращения Европы в континент мира и сотрудничества, тем изворотливее изыскивают нынешние «мюнхенцы» барьеры, разделяющие Запад и Восток. Как и в предвоенные годы, проповедуется и раздувается «опасность большевизации Европы». Эти старания по-прежнему щедро оплачиваются военными промышленниками, которых справедливо называли «торговцами смертью». Классовая вражда, заставившая капиталистическую верхушку пойти на союз с Гитлером, вдохновляет и нынешних «мюнхенцев».

И наконец, некоторые читатели сетовали на то, что роман «оборван», что судьба героев осталась, неизвестной, и спрашивали, намерен ли автор рассказать об их дальнейшей судьбе, о борьбе советской дипломатии в последующие годы. Безусловно, мне хотелось бы, как, наверное, и каждому автору, рассказать о своих героях все от начала до конца. Я постараюсь приложить все силы, чтобы выполнить этот замысел, хотя путь от замысла к литературному воплощению труден и долог.

Примечания

1

Дворянский титул, средний между титулами маркиза и графа.

2

Обращение в Англии, соответствующее русскому «князь».

Content

Сумерки в полдень

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Несколько слов к читателям

Примечания