Барбара Хэмбли

КРОВАВЫЕ ДЕВЫ

1

Крики тонули в тумане.

Джеймс Эшер ускорил шаг, держась поближе к серой дощатой стене рабочего барака. Запахи потревоженной пыли и пороховой гари забивались в ноздри, заглушая все прочие ароматы, по которым он мог определить, где оказался: карри, курица, вонь отхожего места… Откуда движется туман? Ответ содержал ключ к загадкам этой ночи, оставалось только найти его. Над Молопо[1] таких туманов никогда не было…

Раздался артиллеристский залп, и земля под ногами содрогнулась.

Та часть Мафекинга,[2] в которой он сейчас находился, была ему неизвестна, а ведь он готов был поклясться, что знает каждый квартал и улицу этого пыльного шахтерского городка. От трущоб, в которых жили семьи рабочих из племени ролонг, доносились крики женщин и детей, напуганных обрушившейся на них с неба смертью. Нужно добраться туда. Нужно найти…

Он не мог вспомнить, что или кого ему надо найти на этот раз.

Нужно остановить их…

Он свернул за угол и оказался на мостовой. Теперь его окружали высокие кирпичные здания — конторы горнодобывающих компаний и дорогие магазины, предлагающие почтенным дамам новинки британской моды. Эшер не знал, как добрался сюда, и едва ли мог сказать, где очутился, но сквозь пылевую завесу он видел горящие дома. Ему под ноги бросилась завывающая от ужаса комнатная собачка. Поблизости разорвался еще один снаряд, и мир снова содрогнулся. Из окна вырвался огонь, освещая протянувшийся перед Эшером проезд. Стал виден тонкий блестящий ручеек крови. У Эшера перехватило дыхание. Господи, сколько же людей погибло? Медный запах перебивал даже удушливую вонь гари. Кровавый поток, который в отблесках пламени казался рубиново-красным, обогнул носок ботинка, постепенно становясь все шире. Эшер заглянул в переулок и в чернильной темноте узкой расщелины увидел среди влажных от тумана камней зловещие лужицы.

Он пошел по этим следам, стараясь не отдаляться от стены. Крики и громовые залпы бурской артиллерии сначала стали громче, а потом затихли, заглушенные сгустившимся туманом. Нос по-прежнему улавливал запах реки и дыма, поднимавшегося над горящим городом, но когда переулок начал сужаться, в голове у Эшера мелькнуло: «Это не Мафекинг. Это Лондон. Я сплю».

Эта мысль не принесла ему успокоения. Она означала лишь одно: во тьме может скрываться что угодно. И все то, что он видел и делал на протяжении двадцати лет секретной службы — в Африке во время войны с бурами, на Балканах, в Китае, словом, повсюду, куда посылала его королева, — заставляло предположить, что поджидающее его нечто будет опасным и пугающим.

Ему наяву приходилось видеть, как по улицам течет кровь, и вовсе не отдельными ручейками всего лишь в дюйм шириной.

Он завернул за угол, держась рукой за стену. Это и в самом деле был Лондон, небольшая площадь неподалеку от Тауэра и доков. В освещенной огнями дымке Эшер различил башню обветшалой церкви, возведенной еще до Рена; шпиль ее был разрушен, и сквозь дыры виднелась ночная мгла. Рядом стоял фонарный столб — не с новой электрической лампой, а с ее старым газовым предшественником, — но стекло разбилось, а пламя погасло. Перед одним из домов на ржавом креплении висел свечной фонарь, и в его тусклом свете Эшер заметил, что кровавое озеро растеклось почти по всей площади.

Под фонарем, в дверном проеме высокого темного дома, его ждал дон Симон Исидро.

— Джеймс, — привычный полушепот вампира коснулся его слуха, перекрывая разрывы падающих снарядов и крики умирающих. — Нам надо поговорить.

— Иди к черту, — ответил Эшер.

Он открыл глаза. Вокруг было темно. Его била дрожь, по лицу тек пот.

Иди к черту…

Он не услышал, что сказал ему Исидро, но и без того знал ответ: сон был видением разверзшегося ада.

Это не буры обстреливали Мафекинг. Это немцы бомбили Лондон. Эшер видел величественные цеппелины, безмолвными тучами нависшие над Боденским озером, и планы по их превращению в воздушные транспорты, которые будут сбрасывать на города мощные фугасы. Он видел склады оружия — немецкие, австрийские, французские, русские и турецкие. Он видел парад кайзеровской армии, серые ряды, печатающие шаг вдоль Унтер-ден-Линден, и то, как блестят глаза германских офицеров, мечтающих возглавить эти непобедимые войска и вырвать у Европы и мира свое «место под солнцем».

По сравнению с тем, что ждало всех в будущем, озеро крови было всего лишь лужей, ручейком, крохотной каплей на кончике иглы.

Мне надо туда. Нужно остановить их. Нужно найти…

Он заставил себя сделать вдох, потом выдох. У его начальства в Департаменте всегда было наготове последнее задание, выполнив которое, он, Джеймс Эшер, преподаватель филологии в Новом Колледже, предотвратит грядущий кошмар. Вот только почему-то каждый раз целью поисков становилось то, что, по мнению военных, позволило бы британской армии выиграть у немцев пару очков в бесконечном состязании за право владения самым мощным оружием, самыми большими кораблями и самой страшной силой.

Почему Исидро?

Эшер лежал в темноте, слушая дождь. Он словно и в самом деле слышал оглушающие взрывы снарядов, слышал их сегодня, а не двенадцать лет назад, и теперь, в ночной тишине, спокойное дыхание Лидии казалось громким. Она спала у него под боком, положив голову ему на плечо и прижавшись к нему всем телом, как ребенок; длинная толстая коса в слабом свете ночника казалась темной, хотя в солнечных лучах шелковистые волосы жены были рыжими, словно крашеные хной. Весенняя ночь веяла прохладой, но после горячих ласк Лидия не стала надевать сорочку. На обнаженной шее поблескивали звенья серебряной цепочки, которую она никогда не снимала.

Потому что Исидро вампир?

Эшер не осмеливался закрыть глаза. Он боялся, что снова соскользнет в сон и вернется к тому моменту, на котором прервался кошмар. Что еще раз увидит стройную фигуру в дверном проеме под фонарем, когда-то бывшее красивым лицо с тонкими чертами, длинные бесцветные волосы, легкие, как шелковая паутина. Странные блекло-желтые глаза, в которых, как в глазах кошки, можно было увидеть свое отражение.

Он приснился мне потому, что за триста пятьдесят с чем-то там лет охоты на людей Исидро убил — без сожалений и колебаний — столько мужчин, женщин и детей, что ими можно было бы населить три таких города, как Мафекинг?

Эшер дотронулся до собственной цепочки, обвившей шею над ключичными ямками. Гладкие серебряные звенья словно привязывали его — и Лидию — к тайному знанию, тайному ужасу. Пальцы скользнули по металлу и коснулись шрамов, которые тянулись от ушей к плечам вдоль яремной вены и сонной артерии. Такие же шрамы, доходившие до локтей, были у него на предплечьях.

Потому что я подсознательно, как сказал бы один австриец по имени Фрейд, воспринимаю дона Симона Христиана Ксавьера Морадо де ла Кадена-Исидро как воплощение смерти?

Эшер надеялся, что так оно и есть.

Ему не хотелось думать о другом объяснении, которое могло оказаться верным.

Селение Ваньвэй. Шаньдунский полуостров. Душная влажная ночь плащом давит на плечи, треск цикад и кваканье лягушек смешивается с теми звуками, которые, как ему кажется, доносятся от растущих вдоль рисовых полей деревьев.

Едва слышный шорох мягких подошв, ступающих по сломанным веткам. Тихое перешептывание на плохо понятном ему диалекте. Выворачивающая наизнанку тревога из-за того, что он не может расшифровать сигналы, которыми днем молча обмениваются между собой крестьяне — лица сохраняют бесстрастное выражение, спины гнутся в вежливом поклоне, — потому что ему доступны лишь отдельные фрагменты древней культуры, таящейся за внешними проявлениями.

Немцы, которые строили в Циндао жилье для моряков, считали его своим соотечественником и пристрелили бы на месте, если бы вдруг выяснили, что это не так. Но за пределами иностранного квартала его национальность ничего не значила. Он мог быть кем угодно — немцем, англичанином, американцем или французом.

Потому что на самом деле он был фань цюай, длинноносый дьявол. После наступления темноты эти молчаливые, покорные крестьяне объединялись и нападали на одиноких иностранцев, как стая акул.

Селение Ваньвэй люди покинули много лет назад. На окнах самой большой из хижин, поделенной на две комнатенки, до сих пор сохранились ставни, хотя крыша наполовину обвалилась. В лунном свете, льющемся между стропилами, он разглядел холодное кирпичное возвышение, когда-то служившее кухонной печью, несколько поломанных корзин и разбитые горшки. В воздухе стоял запах плесени и крысиных экскрементов… и крови.

Ему снова снился сон.

Эшер огляделся, потому что знал, как на самом деле закончилась та ночь в 1898 году, и не желал снова проходить через это. Через несколько мгновений, подсказала ему память, над балками вырастут человеческие тени: то будут местные последователи Отрядов справедливости и мира, которые поклялись уничтожить всех белых, подрывающих китайский уклад жизни, под угрозой оружия продающих китайцам наркотики, оскорбляющих их веру и их семьи, а теперь еще и вознамерившихся перекроить страну во имя христианства и возрастающего удобства современной торговли. Если бы ему удалось выбраться через заднюю стену хижины до того, как они придут…

Но лунный свет померк и сменился призрачным желто-зеленым свечением. Вместо повстанцев в хижину начала просачиваться странная дымка, не похожая на обычный туман. Ее пряди жгли Эшеру глаза и горло, забивали ноздри густой горчичной вонью. О чем-то подобном он слышал в Министерстве иностранных дел — новое оружие, над которым работают немцы, ядовитый газ, делающий человека слепым паралитиком…

В задней стене хижины нашлась дверь (и почему ее не было в июне 1898?). Когда он вывалился наружу, то обнаружил, что стоит в начале чего-то похожего на каменную лестницу, спиралью уходящую к верхним ярусам башни, которая уж точно не была частью только что покинутой хижины. Газ струйками просачивался под дверью в башню, и Эшер без раздумий побежал по каменным ступеням вверх, туда, где запах крови становился все сильнее и сильнее. Серп луны осветил ручеек крови, стекающий вниз по лестнице.

Откуда-то эта кровь должна была течь…

Газ поднимался вслед за ним. В отчетах Министерства иностранных дел говорилось, что новый газ был тяжелее воздуха, и Эшер сказал себе, что рано или поздно сумеет убежать от отравы. Но тут лунный свет вокруг него погас, и дальше ему пришлось идти на ощупь, прокладывая себе путь через воняющую кровью и ядом тьму. Лестница закончилась, но двери за ней не было, только каменная стена. Он ничего не видел и не мог понять, что тому причиной: то ли в башне не было окон, то ли газ ослепил его. В темноте Эшер упал на колени и начал шарить руками по полу. Откуда-то должна была течь кровь…

Ему не удалось найти ни трещины, ни стыка. Только липкая влага пачкала руки, горячая и свежая, будто только что из раны. Газ жег ему глотку, и Эшер встал, отчаянно цепляясь за неразличимую в темноте стену…

Над ухом прозвучал едва слышный мягкий шепот:

— Джеймс, нам надо поговорить.

* * *

— Он способен на такое, — Лидия вернулась к столу с чашкой кофе, яйцом и ломтиком поджаренного хлеба на розово-зеленой фарфоровой тарелке и вторым маффином для мужа. Нотка отстраненного безразличия в ее голосе ни на секунду не обманула Эшера. — Когда в прошлом году он решил, что мне понадобится компаньонка, чтобы я смогла вместе с ним отправиться в Вену на твои поиски, он… он позвал ее во сне.

И убил ее, когда нужда в ней отпала. Этих слов Лидия не произнесла, но все то время, пока она отламывала от хлебного ломтика маленькие кусочки и макала их в жидкий желток, а затем откладывала на край тарелки, так и не донеся до рта, взгляд ее больших бархатно-карих глаз оставался прикован к яйцу.

Он знал, что это значит, и пожалел, что пришлось упомянуть при ней имя вампира. Когда-то Лидия его любила.

Эшеру пришло в голову, что его молодая жена — которая сейчас выкладывала кофейную ложечку, ложечку для яйца и нож на тарелку так, чтобы они образовали идеально симметричный узор, — до сих пор любит дона Симона Исидро.

Мы всегда очаровываем, сказал ему Исидро при их последней встрече в тишине константинопольской Айя-Софии. Мы так охотимся. И это ничего не значит.

Все это было Эшеру известно. Его собственные чувства пылали при мысли о графине-вампирше Эрнчестер, и он понимал, через что прошла Лидия. Хотя она больше не была той замкнутой девушкой, которая скандализировала свою семью, выйдя замуж за мужчину на двенадцать лет старше себя — и к тому же неимущего преподавателя! — все же он знал, что ее погруженность в медицинские исследования во многом продолжала ту эмоциональную отстраненность, начало которой положило отцовское состояние. В эндокринной системе человека она разбиралась намного лучше, чем в поведении, жизнях и душах людей.

Любовь к Исидро и воспоминание о найденном на кровати обескровленном теле той несчастной компаньонки разрывали ее изнутри. Вот уже восемнадцать месяцев Эшер наблюдал за тем, как Лидия отгораживается ото всех дверьми прозекторской Рэдклиффской больницы, скрывается среди полок с медицинской литературой в Рэдклиффской Камере и уединяется в своем кабинете здесь, на Холиуэлл-стрит, где она трудилась над сжатыми и аргументированными статьями о проводимых экспериментах и секреции шишковидной железы. В сентябре, почти через год после их возвращения из того ужасного путешествия в Константинополь, ему показалось, что постепенно она приходит в себя. Тогда же он заподозрил, что Лидия ждет ребенка…

Его подозрение оправдалось, когда в конце октября у нее случился выкидыш, после чего к Лидии вновь вернулась прежняя молчаливость, со временем превратившаяся в отстраненность, и эта отстраненность пугала его. Жена всеми силами старалась развеять его скорбь и, казалось, сознательно искала успокоения в привычной рутине, но Эшер чувствовал, что какая-то ее часть спрятана слишком глубоко, так глубоко, что до нее не дотянуться.

Только на Рождество — наконец-то! — он вновь услышал ее беззаботный смех, услышал, как она спорит с одним из своих занудных кузенов Уиллоуби о том, есть ли у кошек душа. Той рождественской ночью она проснулась в темноте спальни и долго плакала, уткнувшись лицом ему в плечо. На Новый год, когда они возвращались домой после ужина у ее дяди, декана колледжа, Лидия спросила: «Что ты будешь делать в этом году, Джейми?» и по ее голосу он понял, что ее интересуют вовсе не его студенты, изучение древних легенд или формы сербских глаголов.

Следующие три месяца у него было такое чувство, словно он смотрит на зеленые побеги, неуверенно пробивающиеся сквозь щели в каменном панцире.

Теперь, когда прозвучало имя вампира, снова вернулось настороженное молчание.

Осторожно — так, словно она держала в руках хрупкое стекло, — он ответил:

— Я знаю. И я не говорил, что собираюсь подчиниться ему.

Лидия бросила на него короткий взгляд сквозь очки, затем снова уставилась на перекладываемые столовые приборы.

— Даже не поинтересуешься, чего он хочет?

— Я и так знаю, чего он хочет. Он хочет, чтобы я выполнил для него работу, на которую сам он не способен по своей природе.

Она передвинула кофейную ложечку, выравнивая угол. Эшеру показалось, что она не хочет думать о том, что знали они оба. Немертвые обладали огромной властью над человеческим разумом, но не выносили дневного света. Они с Лидией видели, как мгновенно вспыхивает плоть вампира, на которую упал луч солнца. Вампиры были очень сильны — Эшер сам наблюдал, как костлявые пальцы дона Симона Исидро гнут кованую сталь, — но боялись серебра, одно прикосновение к которому вызывало у них мучительные ожоги и порою приводило к долгой болезни. А за условное бессмертие они расплачивались необходимостью охотиться, необходимостью пить кровь для поддержания физических сил и убивать для восстановления сил душевных, которые приходили только со смертью жертвы.

Эшер пригладил ус и произнес уже более спокойным тоном:

— Могу предположить, что хочет он одного из двух: чтобы я что-то разузнал для него в Министерстве иностранных дел или чтобы я сопровождал его в поездке. Почти все остальное он может получить от смертных путем подкупа, шантажа или обмана, как он поступил с нечастной мисс Поттон, когда понадобилось найти тебе компаньонку, или со мной в седьмом году. И мне не нравится, что мои личные ночные кошмары стали фоном для его угроз.

Длинные тонкие пальцы на мгновение замерли над ложкой для яйца, прежде чем слегка передвинуть ее. Затем Лидия скривила губы, сгребла все приборы и в намеренном беспорядке оставила их лежать на краю тарелки. Она подняла глаза на мужа — и это снова была она, прежняя рациональная Лидия. В льющемся сквозь окна тусклом свете — март 1911 года выдался очень холодным и сырым, и ветер безжалостно трепал голые ветви ив в саду, — ее рыжеватые волосы отсвечивали красным, как угли в камине, а круглые линзы очков блестели так же ярко, как серебряная подставка для гренков.

— Думаешь, будут угрозы?

Теперь пришел черед Эшеру отводить глаза. Кошмары преследовали его много лет, но почему Исидро уцепился за них? Уж не потому ли, что вампир знал, как выжать согласие из невысказанных страхов? Или же эти видения были порождены его собственным разумом, хорошо сознававшим, что принесет будущая война?

Он не знал.

— Если бы это было неважно, — продолжила она со спокойной логикой, которая порою делала ее очень неудобным собеседником, — он бы не пытался связаться с тобой. И ты это прекрасно знаешь.

Эшер понимал, что она права. Но он также понимал, что его первое побуждение — защитить ее от воспоминаний о вампире — было не вполне искренним. Потому что он хотел защитить еще одного человека — себя.

В его голосе звучала усталость:

— Это всегда важно, Лидия. Каждый раз, когда начальство в Департаменте просило меня рискнуть жизнью во имя страны и королевы, мне говорили, что от меня зависит судьба мира и что они полагаются на меня. И каждый раз все заканчивалось смертью, предательством или такими поступками, которых я никогда бы не совершил — и даже не помыслил бы о них, — если бы не судьба мира, — он горько вздохнул, словно желая изгнать из легких запах крови и горчичного газа. — Я устал, Лидия. И я начал бояться, потому что перестал задумываться. А теперь у меня чай остыл, — добавил он, и она, рассмеявшись, направилась к буфету за чайником.

— Я не хотел, чтобы ты вставала…

— После того, как я закончу с делами в прозекторской, мы с Джосеттой собираемся на лекцию по древнеегипетским медицинским текстам, — она говорила о своей ближайшей подруге, некогда преподававшей литературу в одном из дорогих пансионов, где училась Лидия. — Так что до вечера мы не увидимся.

Она налила ему чаю и снова поставила чайник на небольшую спиртовку, затем встряхнула пышными манжетами с кружевной оторочкой, прикрывая ими кисти рук, словно хрупкая рыжеволосая болотная фея, зачем-то нарядившаяся в темно-зеленое шерстяное платье от Уорта. Поколебавшись, она спросила:

— Ты ведь не сердишься на дона Симона, Джейми?

Эшер приподнял бровь:

— Должен ли я сердиться на человека, который убил сотни людей только для того, чтобы продлить свою жизнь за пределы отведенного нам природой срока? Нет, — добавил он, заметив вернувшееся в ее взгляд беспокойство. — Я не сержусь. В прошлом он помогал нам, и его просьба может быть действительно важной, но не стоит забывать, что он опасен. Каждый раз, когда мы — ты, я, кто угодно — сталкиваемся с ним, сталкиваемся с любым вампиром, мы рискуем своими жизнями.

Он забрал у нее чашку и взял ее руки в свои:

— Если бы я знал его адрес, я бы отправил ему вежливую записку, сообщив, что на этой неделе я занят.

Лидия улыбнулась, и ее яркая красота снова пронзила ему сердце, как тогда, когда ей было шестнадцать, а он, гость ее ученого дядюшки и вечный участник устраиваемых в Уиллоуби-тауэрз партий в крокет, мог рассчитывать лишь на звание друга семьи, которого в один прекрасный день пригласят на ее свадьбу. Затем она вновь стала серьезной:

— Будь осторожен, Джейми, — она сняла очки (боже упаси появиться в них перед кэбменами или лучшей подругой!) и убрала их в серебряный футляр. — Если это и в самом деле важно, едва ли твое «нет» его устроит.

— У него не будет выбора.

Но Эшер догадывался, что его жена, по сути, права, и от этого у него сжималось сердце.

2

— Лидия?

Тени лестничного колодца поглотили звуки ее имени, и в тишине дома — мертвенно-безмолвного, но все же не пустого, — Эшер подумал: «Это сон».

Когда он понял, что уже бывал здесь раньше, его охватил гнев.

Туманный осенний вечер 1907. Выстывший дом. Громкий стук копыт, разрывающий тишину Холиуэлл-стрит. Облаченный в темную университетскую мантию Эшер замер в передней. Он знает: внизу, на кухне, он найдет миссис Граймс, горничную Элен и девчушку Сильвию (в прошлом году она вышла замуж за сына мясника, и теперь ее место занимала такая же бесполезная Дейзи) сидящими вокруг стола и погруженными в сон, подобно участникам живой картины в какой-нибудь дешевой мелодраме…

А в верхней гостиной, на диване, он увидит лишившуюся чувств Лидию, ее лежащая на груди рука сжимает очки, а волосы рыжими кольцами свисают до пола. Дон Симон Исидро будет сидеть за конторкой, так, чтобы его нельзя было заметить от двери, похожий на белого костяного богомола, поджидающего жертву.

— Мое имя дон Симон Ксавьер Христиан Морадо де ла Кадена-Исидро, и я имею честь принадлежать к тем, кого вы называете вампирами.

И Эшер, половину своей жизни посвятивший изучению фольклора дюжины различных народов, не поверит ему до того самого момента, пока стетоскопом Лидии не прослушает грудную клетку незваного гостя и не убедится, что тот не дышит, а сердце его не бьется.

— Черт бы тебя побрал, — прошептал он, начиная подниматься по лестнице.

Но когда он распахнул дверь в кабинет, диван, хотя и стоял на том же самом месте, что и четыре года назад, и так же виднелся сквозь приоткрытую дальнюю дверь, был пуст. Никаких полускрытых намеков, хорошо понятых им в тот вечер: «Я могу убить вашу жену, ваших слуг, всех, кто вам дорог, если захочу… если вы не подчинитесь мне». На конторке стояла зажженная лампа, но на этот раз в комнате не было стройного джентльмена со свисающими до плеч белыми волосами, глазами, похожими на кристаллы серы, и архаичным испанским акцентом, слегка окрашивающим произносимые тихим голосом слова.

Бумаги на конторке были закапаны кровью.

На одном из листков — из запасов Лидии, черт бы побрал этого наглеца! — виднелись выведенные кровью старомодные буквы:

Джеймс,

Нам надо поговорить.

Эшеру понадобился целый день, чтобы найти увиденную во сне площадь.

Он знал, что это место расположено где-то рядом с рекой, в паутине средневековых улочек, пощаженных Великим пожаром. Он знал, что искать нужно в восточной части района, между Уайтчепел-стрит и грязным, растянутым лабиринтом доков. Он знал, что должен высматривать полуразрушенный шпиль построенной еще до Рена церкви и маленькую косоугольную площадь, окруженную домами из почерневшего кирпича и старого дерева. Во времена Елизаветы эти дома были гордостью богатых торговцев, а теперь служили пристанищем для матросов и многочисленных бедняков.

Мартовский день выдался холодным, и к трем часам, когда Эшер наконец обнаружил то, что искал, от реки поднялся туман, напитанный зловонием угольного дыма и уличных уборных. Призрачные фигуры, спотыкаясь, брели по выщербленной брусчатке переулков или собирались вокруг пылающих жаровен торговцев каштанами, и их кашель был подобен тем звукам, что издавали тени, встреченные Одиссеем на берегах Стикса.

Бесплотные, пока не напитаешь их кровью.

Исидро появится только после захода солнца.

Найдя площадь, Эшер направился в ближайшую пивную, где и получил на удивление хороший обед, состоявший из сосисок и пюре. Набившиеся в «Рыбу и кольцо» грузчики, воры, проститутки и хулиганы с Мэриголд-уолк не беспокоили его и, казалось, вовсе не замечали. Эшер, которого студенты описывали своим знакомым американцам как образцового оксфордского преподавателя, мог с равным успехом изобразить и образцового безработного. Если бы не талант к перевоплощению, едва ли он дожил бы до сорока шести лет, находясь на секретной службе Его Величества.

Когда на улице сгустилась тьма, он заплатил два шиллинга и вернулся на Фелмангер-корт.

В его сне эта узкая, кривая площадь была пустой — и залитой кровью. В реальности же в шесть часов сырого весеннего вечера здесь бегали одетые в отрепья дети, которые катали обручи, швырялись камнями и перекрикивались сквозь туман пронзительными тонкими голосами. Из темноты переулков с Эшером заговаривали неопрятные женщины. Мимо него проталкивались мужчины, обдавая его вонью табака, джина и годами не стираной одежды. Единственным их желанием было найти себе хоть какой-нибудь приют в переполненных комнатах, чтобы вздремнуть несколько часов перед возвращением на работу. Откуда-то доносился дребезжащий старческий голос:

— Ножницы, зонтики, чиним, правим… Ножницы, зонтики…

Вопреки утверждениям Брэма Стокера (как сообщил ему Исидро) и большинства других писателей, обращавшихся к этой теме, вампиры в основном питались бедняками, за которых никто не станет мстить и которых даже вряд ли начнут искать в случае исчезновения. Пересекая площадь, Эшер всматривался во тьму (уличный фонарь в самом деле был сломан) и спрашивал себя, кто из встреченных проституток, детей и накачавшихся джином пьяниц этим вечером не вернется домой — если этот дом вообще есть. Быть может, прямо сейчас за спешащими оборванцами наблюдает из теней Гриппен — хозяин вампиров Лондона — или один из его потомков, подыскивающий себе жертву…

Впрочем, заметить охотящегося Гриппена было не проще, чем различить оспу, холеру или голод до того, как они нанесут удар.

И снова у Эшера мелькнула мысль, что, возможно, вовсе не Исидро послал ему эти образы, а Гриппен или один из его подручных, по мнению которых смертный, способный обнаружить логово вампира — и вообще верящий в существование таких созданий, — слишком зажился на свете.

А затем позади него раздался мягкий голос:

— Джеймс. Хорошо, что вы пришли.

Поворачиваясь, он ощутил, как встают дыбом волосы на затылке:

— А у меня был выбор?

— Дорогой мой Джеймс, — вампир смотрел на него, не меняя выражения лица, но эта застывшая маска не имела ничего общего с неподвижностью трупа. Смерть таилась в нем самом, и наступила она много лет назад. — Выбор есть всегда.

Они миновали окно, льющее тусклый маслянистый свет, и тонкое лицо Исидро снова окутала тень. Рука, которой он придерживал Эшера за локоть, казалась легкой, как у девушки, но пальцы могли раздробить кость. Из проулка, откуда несло нечистотами и дохлой рыбой, их окликнула женщина:

— Сюда, джентльмены, обоих обслужу.

Исидро вежливо ответил:

— Мы с моим другом ни в чем не нуждаемся, мадам, — после чего они продолжили свой путь, все больше погружаясь во тьму.

Сквозь кожу ботинок Эшер ощутил холод ледяной воды, затем под ногами зашаталась служащая мостом доска. В тенях под собой он увидел отблески на водной глади. Они дважды свернули направо, потом налево. Эшер считал шаги. Он чувствовал, как давит на него разум Исидро, погружая в сонное безразличие, и боролся с этим вторжением… три, четыре, пять, шесть… снова направо, скрип петель, откуда-то снизу его обдало сквозняком, несущим вонь мышей и плесени.

Ступени вниз. Старая кухня в подвальном этаже. Лампа на деревянном столе, ее тусклый свет едва обрисовывает пыльную груду рваных мешков и поломанных корзин у стены. Дверь в фасадной стене, из-за которой сильно тянет сыростью.

— Запасное обиталище, — Исидро выдвинул для Эшера стул с жесткой спинкой, а сам примостился на столе рядом с лампой, выпрямившись так, словно на нем был тесный придворный камзол. — Госпожа Лидия весьма проницательна в делах, касающихся перемещений. Надеюсь, с ней все хорошо?

— Да, хорошо.

Молчание Исидро слегка затянулось — единственное указание на то, что он был знаком с молодой женой Эшера. Но эти несколько секунд ничего не говорили о том, что вампир путешествовал вместе с ней, любил или намеренно обманывал ее. Только внимательно присмотревшись — вампиры хорошо умели искажать человеческое восприятие, — Эшер различил ужасные шрамы на лице и шее Исидро, которые тот получил, защищая его и Лидию. Немертвая плоть заживала медленно и совсем не так, как у живых людей. Через восемнадцать месяцев отметки по-прежнему выделялись на бесцветной коже, подобно полосам присохшего пластыря. Сколько времени понадобится — понадобилось — вампиру, чтобы выздороветь?

Лидия спросила бы об этом напрямую.

Он припомнил ее молчание и те слова, которые она иногда выкрикивала во сне.

Может быть, и не спросила бы.

— А с вами?

— Со мной все в порядке, — ответил Эшер. — Как у вас дела?

— Это вежливость? — Исидро чуть наклонил голову вбок. — Или вы в самом деле хотите знать?

Эшер на мгновение задумался, потом ответил:

— Не знаю.

И еще через мгновение:

— Я в самом деле хочу знать, дон Симон.

— В другой раз.

Из кармана отменного серого пальто (только вампир может носить такую одежду в Ист-Энде, оставаясь при этом незаметным) Исидро извлек сложенный лист бумаги и передал его Эшеру.

Текст был на английском.

Санкт-Петербург

3 февраля 1911

Дражайший Симон,

Прошу прощения за долгое молчание. В это время года я много времени провожу вне дома, и письмо с подробнейшим описанием балета и оперы, скандалов и сплетен лежит на бюро, дожидаясь, когда же я его допишу… но это дело не может ждать.

Несколько лет назад вы писали мне об ученом Б., который во имя короля и отечества вознамерился узнать то, что его не касалось…

Эшер бросил взгляд на непроницаемое лицо вампира.

— Она имеет в виду Хориса Блейдона?

Речь шла об исследователе, который четыре года назад пытался изготовить из крови вампиров сыворотку, способную наделять живых людей силой бессмертных. Так он надеялся создать гибрид, которому дневной свет был бы так же безразличен, как ночная тьма, а серебро причиняло бы не больше вреда, чем сталь. Человека, наделенного силой вампира, но без свойственных вампирам ограничений. Человека, который использовал бы свои способности в войне, о приближении которой знали все, — в войне против Германии и ее союзников.

Бессмертного, который будет беззаветно служить королю и отечеству. Как служил сам Эшер, не слишком заботясь о случайных жертвах.

В ответ Исидро прикрыл желтые глаза, выражая тем самым одобрение.

Без вашего отчета о тех событиях я едва ли обратила бы внимание на то, что услышала — кто же станет слушать ученых, которые на суаре разглагольствуют о своих изысканиях? Но сейчас здесь гостит немецкий врач, чьи штудии слишком живо напомнили мне ваш рассказ. Прошлым вечером на приеме у Оболенских, спасаясь от великого князя Георгия (самый СКУЧНЫЙ человек в Империи, смею вас заверить), я зашла в оранжерею и увидела нашего тевтонского исследователя крови и фольклора, погруженного в беседу с одним из нас.

Что мне делать, друг мой? Как вам известно, король и отечество уже много лет не слишком меня интересуют, но все же…

Кайзер — настоящая ЯДОВИТАЯ маленькая жаба, я не могу вынести даже мысли о том, что он в своих огромных сапогах будет расхаживать по Уайтхоллу, выкрикивая приказы. Всему есть предел.

Этот ваш профессор Э. еще жив? Не могли бы вы снова обратиться к нему за помощью? Или же Гриппен убил его?

И если так, то что вы посоветуете?

Вечно ваша,

Ирэн.

Хорис Блейдон.

Сын Блейдона, Деннис, опробовавший на себе действие сыворотки, до сих пор являлся Эшеру в кошмарах.

Как он сказал Лидии, речь всегда идет о судьбе мира… И он действительно так думал.

Но теперь он понимал, что должен — просто обязан — отправиться в Санкт-Петербург и разыскать этого тевтонского исследователя крови и фольклора.

Вопрос прозвучал настороженно:

— И что вы посоветовали?

«С одним из нас, — вывела женская рука. — Этот ваш профессор Э. еще жив или же Гриппен убил его?»

Эшер знал, что лишь на волосок разминулся со смертью.

— Я сразу же отправил ей телеграмму, попросив подробнее сообщить обо всем, — Исидро забрал письмо и снова свернул его. Руки вампира обтягивали изготовленные во Франции серые лайковые перчатки стоимостью по полкроны за пару, дорогие и превосходного качества, как и вся его одежда.

— Что она ответила?

— Я не получил ответа. Прошло уже больше пяти недель — их третье февраля соответствует нашему семнадцатому числу. Леди Ирэн Итон с пренебрежением относится ко всему, что не затрагивает ее удобства, ее нарядов и ее безопасности… но свое мнение она ценит ничуть не меньше удобства. И хотя она вот уже девяносто лет не ступала на английскую землю, пруссаков она считает дерзкими варварами, которым давно пора указать их место. Не думаю, что она позабыла бы дать ответ, способный послужить к их унижению.

Последовало молчание, нарушаемое только шипением горящей лампы да возней крысы где-то на верхнем этаже.

С одним из нас…

Я зашла в оранжерею и увидела нашего тевтонского исследователя крови и фольклора, погруженного в беседу с одним из нас

Обжигающий гнев охватывал Эшера каждый раз, когда он вспоминал друзей, которых предал — или убил — во имя страны, и на фоне этого гнева он ясно вспомнил непоколебимую уверенность Хориса Блейдона, ни на мгновение не усомнившегося в достаточности своих познаний о вампирах и способности управлять созданной тварью. Непоколебимую уверенность всех служащих Министерства внутренних дел, каких только ему доводилось встречать: они искренне считали, что понимают смысл своих действий и могут предусмотреть любой исход. Вполне возможно, что сотрудники берлинского Auswärtiges Amt[3] обладали такой же убежденностью.

Отмоет ли с моей руки весь океан Нептунов эту кровь?[4]

Он понял, что приснившееся ему озеро крови было напоминанием о его собственных убийствах, а не о жертвах Исидро. Убийствах, которые он совершил по приказу людей, клятвенно заверявших его, что им понятен смысл их действий. И он, несчастный дурак, им верил.

Он поднял голову и встретил взгляд холодных нечеловеческих глаз.

— Так вы хотите, чтобы я отправился в Санкт-Петербург?

— Дорогой мой Джеймс, хозяин Петербурга сожрет вас на пути от вокзала к гостинице, — ответил вампир. — Я хочу, чтобы вы сопровождали меня.

— Когда?

— В понедельник, если успеете собраться.

Уиллоуби взбесится, когда узнает, что ему придется искать заместителя для оставшихся лекций по фольклору и филологии, и это под конец семестра. С другой стороны, декан Нового Колледжа всегда раздражал Эшера бесконечными подмигиваниями, похлопываниями по плечу и намеками на то, что уж он-то понимает: его преподаватель филологии не до конца порвал свою загадочную связь с Министерством внутренних дел… Старик не слишком удивится, узнав об убийстве Эшера.

Желтые глаза изучающе смотрели на него сквозь завесу белых прямых ресниц. Любопытство? Уж не решил ли Исидро, что он в конце концов откажется? Что он еще способен сопротивляться?

Или же вампир просто ждет, когда он позволит себе проявить гнев — на этот раз из-за Лидии?

— Все приготовления я предоставляю вам, — сказал Эшер. — Вы знаете свои потребности… к тому же, насколько я понимаю, в каждом крупном городе есть… удобства для тех, кто охотится в ночи.

Слабейший намек на улыбку коснулся уголка губ, скрывающих клыки.

— Я бы так не сказал. Вы сами знаете, что в каждом крупном городе есть удобства для путешественников с особыми потребностями — и приличной суммой денег. Надо лишь выяснить, что это за удобства. Нам, ночным охотникам, нужно знать, с кем мы делим наши владения: любовников и убийц, воров и шпионов. Вы бывали в Петербурге?

— Почти семнадцать лет назад. А вы?

Исидро едва шевельнул головой — нет:

— Для бессмертного это слишком долгое и слишком опасное путешествие.

Эшеру показалось, что Исидро хочет добавить что-то еще — может быть, рассказать о том, почему леди Ирэн Итон называет его «дражайший Симон» и как англичанка стала вампиром в блистательной северной Венеции…

…в это мгновение вампир коснулся его ослабившего защиту разума, и задыхающийся от потрясения Эшер снова пришел в себя уже на тротуаре Прайд-стрит, напротив вокзала Паддингтон. Он торопливо огляделся, хотя прекрасно понимал, что Исидро, удаляющегося сквозь туман, газовый свет и суетливую толпу, он не увидит.

Но позже той же ночью, когда сцены их встречи вернулись к нему во сне, ему показалось, что за мгновение до выхода из транса он заметил Гриппена, хозяина вампиров Лондона. Тот стоял в затянутом туманом переулке, окруженный своими птенцами, и их глаза сверкали в темноте.

3

До Санкт-Петербурга они добрались за два дня.

В прошлые свои наезды в Германию Эшер был гладко выбрит, а в Южной Африке он носил бороду. Вечером перед отъездом из Лондона он побрил макушку и выкрасил оставшиеся волосы и усы в неравномерно-черный цвет, вызвав у Лидии приступ хихиканья. Но все же так он чувствовал себя в большей безопасности, когда в Берлине они пересаживались на другой поезд, нагруженные горой багажа, в том числе и чемоданом-саркофагом Исидро с двойной крышкой.

В Загранице, как говорили его коллеги в Департаменте.

На вражеской территории, даже если король заключил мир с правителями тех мест, где ты сейчас находился. Для Департамента Заграница всегда была вражеской территорией.

И много, слишком много людей знало его в Берлине как герра профессора Игнациуса Лейдена…

Некоторые из них могли заинтересоваться тем, почему герр профессор так внезапно исчез из виду после войны в Южной Африке.

Исидро покинул их купе первого класса незадолго до приезда в Берлин — к тому времени уже стемнело, и поезд на полной скорости мчался через угрюмое безлюдье прусских сосновых лесов и крохотные серые хутора. В следующий раз Эшер увидел его уже после того, как на наемном извозчике добрался от Потсдамского вокзала на Кёнингсграцештрассе до вокзала Штеттинер на другом берегу реки, подождал, пока закончится проверка документов, и сел в ночной поезд на Петербург. Когда состав отошел от платформы, вампир молча зашел в купе с выпуском «Ле Темпс» в руках.

— Хозяин Берлина знает о вашем приезде? — Эшер отложил номер «Норддойче Альгемайне Цайтунг», который до этого читал, и вспомнил хозяев других городов, с которыми ему довелось встретиться: хрупкую порочную женщину, правившую парижским гнездом, и темную пугающую тень, от которой ему едва удалось ускользнуть в Вене.

Бледный кошмар из Константинополя, который до сих пор являлся ему во сне.

По сравнению с ними случайная встреча со служащими Auswärtiges Amt, которые могли вспомнить его лицо, казалась всего лишь досадным осложнением.

— Я ни с кем не разговаривал, — Исидро перевернул страницу. — А так как я не настолько глуп, чтобы охотиться на чужой территории, хозяин Берлина оставил мой приезд без внимания. Насколько мне известно, он, подобно пауку, сидит в своей пещере и выходит только в том случае, если что-то привлечет его взгляд. Все знают, что делать этого не следует. Я не ощутил его заинтересованности.

Он сложил газету.

— А ваша петербургская знакомая? — Эшер долго колебался, прежде чем задать этот вопрос. Говорят ли мертвым слова утешения? — Когда мы приедем в город, сможете ли вы позвать ее через сон? Узнать, что с ней случилось и почему она не ответила?

Исидро молчал так долго, что знай Эшер вампира чуть хуже, он принял бы подобное отсутствие реакции за оскорбление. Дон Симон смаковал газетные статьи, как сабайон[5] в «Савойе» — он поглощал их с медлительной изящной чувственностью, словно пробуя на вкус умы и сердца тех, чьи рассказы он вбирал в себя. Наконец он ответил:

— Я не знаю.

— Значит, во время вашего общения в Англии она еще не была вампиром?

— Нет.

— И она — не ваш птенец?

Исидро на мгновение поднял взгляд, и Эшеру показалось — на кратчайший миг, равный одному взмаху крыла Ангела Смерти, — что вампир ответит ему. Но тот лишь повторил:

— Нет, — и голос его был холоден, как льды севера.

«Значит, нам самим придется узнавать, кто именно из немецких ученых сотрудничает с бессмертными, — подумал Эшер. — А также как далеко зашло их сотрудничество, и в каком направлении».

Несколькими часами позже, когда тьма по-прежнему окутывала прибалтийские леса, Исидро вручил Эшеру записку с двумя адресами и платежное поручение на пять тысяч франков, выписанное на банк «Лионский кредит», после чего снова молча выскользнул в коридор.

Стрелки часов показывали без пяти восемь, когда Эшер сошел с поезда на Варшавском вокзале, название которого порою сбивало путешественников с толку. На утренних улицах российской столицы все еще лежал грязный снег, в серо-стальных водах канала, протянувшегося под стенами унылых жилищ, покачивались куски льда. Извозчики и носильщики в тулупах грелись вокруг разведенных на углах костров; от них пахло дымом, подгоревшим хлебом и сырой затхлой овчиной. Короткие отрывки разговоров на русском, французском, немецком и польском облачками плыли над спешащими вдоль платформ людьми в бесформенных зимних одеждах, и Эшер ощутил короткий всплеск странного возбуждения, которое только наполовину было страхом.

Заграница.

Здесь любая мелочь привлекала к себе внимание, все цвета были яркими, а в воздухе пахло опасностью. Здесь каждый звук имел значение, а кровь в венах казалась наэлектризованной — вот только на самом деле, с тоской подумал Эшер, в кровь поступал адреналин, что, как пояснила ему Лидия, было обычной реакцией организма на стресс.

Он вспомнил, каково это — чувствовать, что ты в Загранице.

Два дня подряд он читал «Войну и мир», и теперь смог собрать достаточно слов на подзабытом русском, чтобы нанять носильщиков и подозвать извозчика. Шел Великий пост, но Эшер знал, что петербургское светское общество, за исключением царя и набожной императрицы, в это время ведет такую же бурную жизнь, как и всегда. По дороге к небольшому дому рядом со Смольным монастырем — этот адрес был первым из указанных в записке — их медленно ползущую в рассветном тумане повозку обгоняли экипажи и автомобили богатых горожан, возвращающихся с обычных для Петербурга приемов, на которых царила далеко не покаянная атмосфера. В серебристо-сером утреннем свете выкрашенные в разные цвета здания казались весенним цветами — бледно-зелеными, лимонно-желтыми, лазурными, с белыми кромками, напоминающими глазурь на изящных пирожных. Мостовые уже были заполнены чиновниками, служащими и армейскими офицерами, которые торопливо — петербуржцы всегда торопятся — шагали от конторы к конторе с видом людей, больше всего боящихся, что начальство уличит их в отсутствии усердия и должной преданности своему департаменту. Их усилиями поддерживался бесконечный круговорот документов, свойственный российской бюрократии. Где-то над головами, в сырой дымке, пронзительно кричали чайки.

Город не изменился.

Эшер сложил чемоданы в неглубоком темном подвале без окон, тщательно запер дом, подозвал другого извозчика и велел отвезти себя по второму адресу, в меблированные квартиры L’Imperatrice Catherine на набережной Мойки. Там он извлек из дорожной сумки обернутые в сетку гирлянды сушеного чеснока и шиповника — растений, которые, как известно, отпугивают бессмертных, — развесил их над окнами, после чего заснул и проспал до десяти, когда заранее предупрежденный слуга принес ему от консьержки завтрак и наполнил ванну. Спал он не слишком хорошо.

Мы нечасто пускаемся в путь, как-то сказал ему Исидро; ведь легчайшее прикосновение солнечного луча может испепелить нас. Странствующий вампир всегда предвещает неприятности и перемены. Если не считать споров из-за владений между хозяевами, все мы ненавидим перемены.

«Отсюда и та поспешность, — подумал Эшер, — с которой Исидро покинул меня в Берлине». После встреч с хозяевами Вены и Парижа он понял, что те готовы убить любого смертного, сопровождающего вампира-чужака, — как из желания сохранить свое существование в тайне, так и в качестве предупреждения вторгшемуся на их территорию наглецу.

Если им повезет, Исидро еще до следующего рассвета отыщет хозяина Санкт-Петербурга и обо всем с ним договорится.

Эшеру же пока что надо было найти своих хозяев.

Он слишком давно покинул Петербург и теперь не знал, сумеет ли восстановить былые контакты в самом посольстве. Учитывая текущее состояние международных отношений, за элегантным особняком на Невской набережной обязательно должны следить немцы; к тому же после южноафриканского провала он не был уверен, что посольские аналитики сумеют правильно распорядиться полученными от него сведениями. Поэтому после позднего завтрака, состоявшего из кофе и булочек, он направился в довольно неприглядный район к северу от канала, где человек, известный соседям как Эрвье, держал табачную лавку.

— Боже правый, Эшер, вы ж сами на себя не похожи! — воскликнул предполагаемый швейцарец после ухода единственного покупателя и обычного вступления, состоявшего из вопроса о виргинских сигаретах.

Эшер подмигнул ему из-под пенсне:

— Тяжелые времена…

— Тяжелые времена, черти б его драли, — ответствовал Эрвье, которого при крещении записали как МакАлистера. — Не такие уж тяжелые, а то б вы были таким же лысым, как я, — он провел рукой по гладкой розовой коже головы. — Стоит тут с шевелюрой, которой школьник позавидует! Я слышал, вы распрощались с конторой.

Эшер посмотрел ему прямо в глаза:

— Правильно слышали, — ответил он, выделяя слова интонацией. — Мне с Уайтхоллом оказалось не по пути, и не то чтобы я об этом сожалел.

— Так значит, в Петербург вы приехали, чтоб здоровье поправить?

— Именно.

— Ну да, зима в заполярье — самое подходящее для этого время. Где вы остановились?

— Сообщения для меня можно оставлять у Флякова, — все, кто работал в Санкт-Петербурге, быстро понимали, что половина канцелярских лавок, кафе и газетных ларьков города принадлежала мелким буржуа, которые за пару копеек готовы были передавать записки хоть самому дьяволу. Заведение Флякова на Вознесенском проспекте располагалась достаточно далеко от «Императрицы Екатерины», чтобы в случае чего можно было заметить слежку. Но даже у немцев не хватило бы денег для того, чтобы установить наблюдение за всеми почтовыми ящиками города. — Там меня знают как Вебера.

Эрвье не стал спрашивать, каким именем Эшер представился хозяевам гостиницы. Он уже давно работал на Департамент.

— Кто главный в посольстве? — спросил Эшер, на несколько минут с удовольствием вернувшись к знакомой скороговорке: что из себя представляет новый начальник? Кто в городе работает на немцев? Русские работают лучше, чем в девяносто четвертом (напрасная надежда)? Тайная полиция все так же путается под ногами? Революция все еще зреет, или Дума положила ей конец? Он не рискнул спрашивать о немецких ученых — одному богу известно, насколько неуклюжим будет расследование, проведенное департаментом, и к каким результатам оно приведет, — но все же порадовался возможности проверить обстановку.

— А как здешние дела выглядят из Лондона? — в свою очередь спросил торговец табаком. — Из посольства мне приходят кое-какие сведения, но сильно урезанные, а все дипломаты словечка не скажут против старушки Англии — такие уж у них правила. Мне все кажется, что они врут.

— Они идиоты, — резко ответил Эшер. — И они вам врут. Всем нам врут. Британия строит новые боевые корабли, и Германии тоже позарез нужны такие же. Немцы обзаводятся девятидюймовыми орудиями, и Франция в лепешку расшибется, чтобы их заполучить. А всем, кто говорит, что война между нашими коалициями будет подобна Армагеддону, что такой войны еще не бывало, в ответ раздается: мы должны защищать интересы страны, или — да хранит нас господь! — Dem Deutschen gehört die Welt… мир принадлежит немцам. Фразу «Нам нужна территория, пусть даже населенная другими народами, с тем, чтобы мы могли формировать их будущее в соответствии с нашими нуждами» сказал немец,[6] но Асквит[7] или эти придурки в Парламенте могут смело повторить ее. Война делает людей сильными, и да не даст нам бог дожить до времен, когда исчезнет благородное искусство битвы! А если вы хотите мира — или говорите, что было бы неплохо обойтись без этого благородного искусства, — то вы социалист, дегенерат или продались немцам. Простите, — добавил он, покачав головой. — Поездка через Францию и Германию всегда так на меня действует…

— Это все их газеты, — Эрвье успокаивающе накрыл руку Эшера своей лапой, заросшей рыжими волосами. — Понятно, что по большей части они несут чушь, но убедить их в этом не получится… И врут нам или нет, вот только если немцы на нас нападут, мы все равно будем сражаться, сами знаете. Так что нам остается?

Эшер прошептал:

— В самом деле, что? — он сжал руку Эрвье. — Спасибо.

— Что-нибудь еще, что мне надо знать?

— Ничего, что я мог бы рассказать прямо сейчас.

Он выдержал пристальный взгляд ярко-голубых глаз. Эрвье чувствовал пробелы в рассказе, но он сам состоял на секретной службе и потому понимал Эшера как никто другой.

— Что ж, во имя короля и отечества.

— Во имя короля и отечества, — Эшер отдал честь старшему мужчине, затем поглубже натянул отделанную мехом шапку, пряча под ней лысую макушку, и вышел из душной лавчонки в холодное серебристое сияние улицы.

Что нам остается? Эшер уступил дорогу похожему на огромный тюк старой одежды торговцу, над которым боевым штандартом возвышался шест с разноцветными варежками. Эти слова тяжелым колесом проехались по его душе. Но все же хорошо, что хоть кто-то из прежнего департамента знает о его прибытии в город — и начнет наводить справки, если Эшер сам не объявится. Странным образом он снова почувствовал себя самим собой.

Отвращение, испытываемое им при мысли о поездке с Исидро — о том, кем и чем тот был, — изменилось, хотя и не стало более понятным. Вампир забирал жизни у отдельных жертв, правительства Германии, Англии и Франции собирались заняться тем же самым в большом масштабе, но разве это оправдывает грех убийства?

Или делает сотрудничество с этим существом более — или менее — безнравственным, чем с Министерством иностранных дел?

Он не знал.

Во имя короля и отечества.

Эшер ненавидел эти слова.

4

В семь часов Эшер сменил рубаху и нацепил на предплечье под рукавом небольшие ножны, которые некогда по его заказу изготовили в Китае. Сейчас вместо обычного клинка в них лежал серебряный ножик для писем, наточенный так остро, насколько позволил мягкий металл. Неподалеку от Инженерной академии Эшер нашел кафе, где на рубль можно было пообедать разными закусками и борщом и запить все это отдающим дымком караванным чаем.[8] В дальнем конце маленькой комнаты дышала жаром старомодная изразцовая печь, но рядом с окнами было так же прохладно, как ранним весенним утром в Оксфорде; и все же Эшер занял столик под одним из окон, чтобы можно было видеть прохожих, в морозных вечерних сумерках спешащих через площадь перед Михайловским дворцом. Гимназистки с длинными светлыми волосами, выбивающимися из-под шапочек и шарфов, шли бок о бок с изнуренными работницами швейных, табачных и обувных фабрик. К северу от реки — на Выборгской стороне, как говорили местные, — и к востоку от застроенного еще в восемнадцатом веке центра города Петербург полукольцом окружали заводы, производящие ружья, боевые корабли, форму, палатки и пуговицы для крупнейшей армии мира. Вокруг этих заводов, за ними и между ними раскинулись трущобы, самые большие, грязные и бедные во всей Европе.

Интересно, за те семнадцать лет, что он не видел эти трущобы, они изменились так же мало, как и центр города? Немощеные улицы, застроенные убогими бараками, постепенно захватывали пригороды; воздух и грязный снег под ногами там одинаково воняли угольным дымом и помоями. Даже сюда долетал этот запах.

А в центре возвышались конторы тысяч государственных учреждений, ведавших делами церкви и губерний, управлением железными дорогами и армейским снабжением, школами, финансами и еврейским вопросом. Служащие в наглухо застегнутых шинелях, ежась от холода, торопились поскорее сесть на трамвай. В воздухе за ними тянулись облачка пара. По тротуару шныряли студенты с плохо отпечатанными листовками в руках, призывая к демонстрации или революции. Старики торговали вразнос горячими пирогами, чаем, фартуками, ножницами, зонтиками и поношенной обувью. Малоприметные серолицые тени из Третьего отделения тайком записывали все, что видели.

День постепенно уступал место ночи. К десяти часам полностью стемнело, и Эшер направился на залитый холодным электрическим сиянием Невский проспект, выходящий к реке.

— Я поговорил с хозяином Петербурга, — произнес тихий голос Исидро у него за плечом. — Ни он, ни его птенцы не видели леди Ирэн с ночи февральского полнолуния.

В призрачно-голубом свете уличных фонарей было видно, что из его рта не вырываются облачка пара, и говорил Исидро так, словно речь шла о незнакомке.

Словно он проехал тысячу восемьсот миль и рисковал жизнью не для того, чтобы узнать о ее судьбе.

— А мужчина, которого она встретила у Оболенских незадолго до исчезновения?

— Граф Голенищев — хозяин Петербурга — уверен, что никто из его птенцов не опустится до того, чтобы вести дела с немецким выскочкой, хотя и не побрезгует его кровью. И едва ли кто-нибудь из них осмелился бы появиться на балу у Оболенских — или где-либо еще — в одиночку, без самого Голенищева. Он также ничего не слышал о живых мужчинах или женщинах, с которыми она поддерживала бы связь, как то бывает у бессмертных. Подобно всем нам, она была затаившимся в тени наблюдателем.

— Вы ему верите?

Исидро обдумал вопрос:

— Не могу сказать, что не верю ему, — наконец ответил он. — Понимаете ли, кайзеру, да и любому монарху, почти нечего предложить хозяину вампиров, к тому же не каждое предложение этот хозяин сочтет безопасным и согласится принять. Голенищев достаточно охотно рассказал мне все, что знал. Я не говорил ему, что мы ищем ученого или врача.

— Нам разрешили навестить ее жилище?

— Да, — обтянутым серой тканью пальцем Исидро брезгливо прикоснулся к меховой полости, сложенной в вонючей тесной коляске нанятого ими экипажа, но накрываться ею не стал. Эшер заподозрил, что вампир поступил бы точно так же и в том случае, если бы не был невосприимчив к холоду ночи.

— Через неделю после ее исчезновения, — продолжил Исидро, сбросив с худого плеча ремень тяжелой сумки, — Голенищев вломился к ней в дом, но, по его словам, следов насилия или несчастного случая там не обнаружил, как, впрочем, и пропажи какого-либо имущества. Он считает, что она могла отправиться в Крым, подобно многим другим представителям петербургской знати, как живым, так и немертвым.

— Но он в этом не уверен?

— Нет.

— Значит, она не его птенец?

— Леди Ирэн здесь считалась чужачкой, — желтые глаза Исидро были прикованы к покрытому морозными узорами окошку, словно вампир высматривал кого-то среди сумрачных фигур припозднившихся прохожих, спешащих вдоль широкой улицы. — Она прибыла в Россию после победы над Наполеоном и была обращена в вампира предыдущим хозяином города, который по несчастливой случайности погиб в Крыму примерно шестьдесят лет назад. Русские крестьяне более примитивны, чем жители Петербурга или Москвы, и нередко руководствуются суевериями, — по его тону нельзя было понять, огорчает ли его это обстоятельство.

— Некоторые хозяева чувствуют гибель своих птенцов, — продолжил он после короткого молчания, и Эшеру показалось, что вампир колеблется, подбирая слова. — Определенно не все, Гриппен точно не чувствует. А Голенищев не так давно правит городом, к тому же его сделали вампиром скорее из-за его связей и денег, чем из-за ума… Леди Ирэн, хотя она и старше его, никогда не пыталась бросить ему вызов. И не осмеливалась создавать собственных птенцов.

— Как вы сами никогда не пытались вырвать у Гриппена власть над Лондоном?

Взгляд желтых глаз из-под прямых белых ресниц на мгновение задержался на нем, затем сместился в сторону: несогласие.

— Гриппен — протестант.

Презрительной интонацией Исидро давал понять, что этот факт все объясняет. Или хоть что-то объясняет, раздраженно подумал Эшер. Покончив с этим вопросом, вампир продолжил:

— Гнездо в Петербурге не самое большое, поскольку два месяца в году здесь невозможно охотиться и еще месяц охота сопряжена с большой опасностью. Мы приехали.

Коляска остановилась на красивой улице, застроенной особняками и небольшими дворцами. Эшер рассудил, что неподалеку отсюда находится и временное убежище самого Исидро. Вдоль одной стороны улицы тянулся ряд домов, придавая ей сходство с лондонской площадью; на противоположной стороне раскинулась пара усадеб в окружении садов и оград. В дальнем конце виднелся освещенный домик привратника. Остальные дома стояли в ночи темными глыбами.

Вампир перекинул через плечо ремень сумки, подошел к крайнему в ряду дому и извлек из кармана пальто латунный ключ от современного цилиндрового замка. Дом стоял на высоком цокольном этаже — необходимость, вызванная местным уровнем грунтовых вод, как предположил Эшер. К входу вели ступени из черного и розового мрамора. Шедшая по тротуару женщина в слишком короткой и вылинявшей одежде подняла голову как раз в тот момент, когда Эшер обернулся в ее сторону. Он заметил, как она сложила пальцы в отгоняющий зло знак, а потом осенила себя крестным знамением. Торопливо удаляясь от них, женщина продолжала креститься.

Вампир пропустил Эшера в дом и закрыл за ними дверь. Тусклый свет газовых ламп с улицы едва-едва проникал в переднюю сквозь окна с открытыми ставнями. В руках Исидро появилось два небольших потайных фонаря и коробка спичек.

— Если бы леди Ирэн отправилась в Крым, оставила бы она окна открытыми? — спросил Эшер, вслед за доном Симоном проходя в коридор.

— Учитывая, сколько в Петербурге бедноты… проклятие или не проклятие…

Эшер не думал, что вампир заметил женщину на улице.

— … но я склонен считать, что она позаботилась бы о подобных мерах безопасности. Ирэн весьма ревностно охраняла свое имущество, в особенности драгоценности.

Вампир закрыл окошко фонаря, который держал в опущенной руке, не слишком заботясь о свете. Эшер, наоборот, высоко поднял свой фонарь, высвечивая фрагменты порфировой мозаики, плит разноцветного мрамора и расставленных вдоль стен позолоченных атлантов. Пол в несколько слоев покрывали персидские, турецкие и обюссонские ковры с восточными узорами, и превосходная чиппендейловская мебель буквально утопала в этом ярком ворохе. С карнизов свисали задернутые бархатные шторы цвета мха, отделанные фиолетовыми кистями и золотыми шнурами. Луч света отразился от заиндевевшей стенки серебряного самовара размером с вокзальный титан.

— А насколько велика вероятность того, что у Оболенских леди Ирэн видела самого графа?

— Вряд ли, — Исидро пересек коридор и вошел в столовую. Стол красного дерева, за которым свободно уселось бы пятьдесят человек. Цветы, простоявшие всего день или два: видимо, у хозяйки была договоренность с дневными слугами, и эту договоренность никто не отменил. — По его словам, тем вечером он был на костюмированном балу в опере, причем вместе с двумя своими птенцами. Конечно, это может быть ложью. Но его высказывания о немцах, которых он, как и многие русские, столь благоразумно презирает, показались мне искренними.

Очевидно, насчет кухни никаких распоряжений оставлено не было. Ею десятилетиями никто не пользовался, а все полки и шкафы стояли пустыми. Эшер подумал, что передняя часть дома служила своего рода декорацией или, быть может, слабым напоминанием о том, что значит быть человеком. В одной из комнат они нашли водогрейный котел и запасы угля, которых вполне хватило бы миледи, пожелай она принять ванну.

— Как я уже сказал, кайзер мало что может предложить хозяину вампиров, в особенности в таком городе, как Петербург, с его обширными трущобами и полным безразличием властей и владельцев фабрик к судьбам тех, кто там живет.

Шаги Эшера порождали эхо, похожее на звук падающих где-то капель воды. Исидро, подобно Вергилию в Аду, двигался совершенно бесшумно, ничем не тревожа тишину.

— В сельской местности люди верят в вампиров. Здесь, в городе, им говорят, что ничего такого на самом деле не существует, к тому же они быстро понимают, что жалобы лишь привлекут к ним внимание Третьего отделения, а этого никому не надо.

Он спустился по ведущим из кухни ступеням. Высоко подняв фонарь, Эшер последовал за ним, хотя и не ожидал увидеть ничего кроме потайной комнаты и пустого гроба — первое, что должен был бы проверить хозяин Петербурга, даже если был уверен в поспешном отбытии леди Ирэн в Крым.

Прикинув размеры подвала и дома над ним — тем, кто работает на Департамент, часто приходится выполнять подобные расчеты, — Эшер вычислил местоположение комнаты еще до того, как Исидро подошел к двери, скрытой за грудой ящиков. Чтобы сдвинуть их, понадобилась сверхъестественная сила вампира — ящики примерзли к полу, поскольку в подвале было сыро, как на болоте. Он отпер узкую дверь, и в лучах света, прорезавших царившую в комнате густую тьму, двое мужчин увидели открытый пустой гроб.

На роскошном белом атласе обивки не было заметно ни следов крови, ни пепла. В комнате вообще не было ничего интересного, если не считать изморози на кирпичном полу. Никаких неожиданностей, никакой информации, хотя Исидро некоторое время простоял над гробом, водя рукой по обивке. Казалось, он что-то спрашивает у темноты или же надеется найти записанное на атласе послание.

Затем он развернулся и беззвучно покинул комнату.

Эшер вышел вслед за ним.

— Леди Итон была женой дипломата? Или же неудачливой путешественницей, как и вы сами?

Исидро бросил на него косой взгляд, и свет фонаря отразился в желтых кошачьих глазах. Эшер продолжил:

— Когда в 1555 году вы оставили Мадрид, чтобы присутствовать на свадьбе вашего короля и королевы Англии, вряд ли вы рассчитывали на то, что встретите вампира и следующие несколько веков вынуждены будете провести в Лондоне.

— Нет, — губы вампира тронула непонятная усмешка, тонкая, как след от иголки, и тень, лежавшая на его лице с тех самых пор, как он отошел от гроба, начала рассеиваться. — Нет, не рассчитывал.

В гостиной Исидро подошел к письменному столу в стиле барокко — изумительному сооружению из черного дерева и перламутра — и начал выдвигать ящики. Обнаружив стопку писем, вампир слегка приподнял тонкое плечо, чтобы скрыть их от Эшера. Он продолжал говорить:

— С тех пор я узнал, что в Мадриде, как и в моем родном Толедо, было немало вампиров. Меня вполне могли обратить и там, особенно если учесть ту беспечность, с которой я разгуливал по ночам. Возможно, в Мадриде и Толедо решили, что я им не нужен.

Поверх его плеча Эшер видел листки, исписанные красивым старомодным почерком придворного шестнадцатого века. Пачки писем, каждая аккуратно перевязана ленточкой. Время от времени дон Симон смотрел на дату: апрель 1835. Ноябрь 1860. Эшера в то время еще не было на свете. Вот мелькнул год его рождения, год, когда его впервые отослали в ту ужасную школу в Йорке, год смерти его родителей, и на него словно повеяло запахом старых пачули. В ту ночь Исидро писал письмо…

— Да, она была женой дипломата, — говорил вампир, один за другим выдвигая ящики стола, как человек, который хочет найти что-то еще. Меньшие пачки писем с адресами, написанными другим почерком, он отбрасывал на угол стола, чтобы Эшер мог забрать их: счета, приглашения, книга гостей, домашние расходы. — Их брак не был счастливым, и мне кажется, что она получила немало удовольствия, сделав мужа первой своей жертвой. Такое случается довольно часто. Также нередки и попытки — или просьбы к хозяину вампиров — обратить безутешного мужа, жену или возлюбленного. Многие ошибочно считают, что так они обеспечат себе компанию на всю оставшуюся вечность.

— Ошибочно? — Эшер рассовал корреспонденцию по карманам тяжелой черной шинели и устроился на краю стола, наблюдая за тем, как Исидро обходит комнату. Вампир двигался вдоль стен с розово-золотой обивкой в стиле Людовика XVI, простукивая панели в поисках тайников. Следя взглядом за доном Симоном, Эшер одновременно прислушивался к тому, что происходит на лестнице и на улице. Меньше всего ему хотелось оказаться под арестом по обвинению в краже со взломом.

— Муж, жена или возлюбленный редко хотят становиться вампиром, — Исидро закончил обход комнаты и подобрал оставленный у двери фонарик, оглянувшись через плечо на Эшера.

— Обычно им не хватает воли, чтобы пережить превращение — отдать свою душу, свое сознание хозяину вампиров, оказаться в объятиях его разума… — длинные пальцы выразительно сжались, вызывав в голове Эшера образ странного бледного цветка, сомкнувшего лепестки вокруг насекомого, — … и вернуться в уже мертвое тело. Или же из них получаются плохие вампиры, и они быстро гибнут. К этому времени тот вампир, который хотел забрать их в Вечность, как правило, утрачивает к ним интерес. Любовь может победить Смерть, но она редко превосходит эгоизм, который позволяет убивать других ради продления собственной жизни, — сухой тихий шепот Исидро был пылью на полу давно закрытой комнаты.

Он вышел в овальную прихожую первого этажа и по изогнутой лестнице поднялся в темные спальни.

Пройдя через бархатный мрак огромной спальни, они оказались в будуаре почти таких же размеров, заставленном множеством кипарисовых шифоньеров с покрытыми изморозью зеркалами. Исидро одну за другой открывал дверцы и осматривал полки и углы. Он по-прежнему что-то искал. И судя по тому, на какие места он обращал внимание, предмет его поисков был невелик.

Все наряды были сшиты по моде этого года, когда приглушенные розовые и серебристые тона пришли на смену лавандово-лиловым и блекло-зеленым расцветкам прошлых сезонов. Любой сотрудник департамента быстро учился замечать такие детали, даже если он не был тем счастливчиком, которому повезло жениться на Лидии. Лежащие на полках шляпки самых немыслимых очертаний принадлежали к последним достижениям парижской моды. Насколько Эшеру удалось разглядеть при свете фонаря, все они были разных оттенков розового.

— Если она в самом деле отправилась в Крым, — заметил он, — то не захватила с собой подходящей одежды, разве что ее летний гардероб хранится где-нибудь в другом месте. В кладовой наверху случайно нет ее саквояжей?

— Подозреваю, Голенищев об этом не подумал.

Погруженный в поиски Исидро даже не оглянулся. Эшеру вдруг пришло в голову, что в спальне может обнаружиться фотография леди Итон, и он пошел посмотреть, так ли это. Позже он не мог поверить, что оказался таким дураком. Он пересек темную комнату и подошел к прикроватному туалетному столику, и тут у него перехватило дыхание. Дело было не в запахе, а в ощущении удушья, которое заставило его оттянуть шарф с горла, несмотря на холод. Но и после этого давящая тяжесть не исчезла, а стала еще заметней. Не головокружение, а…

Холодная ладонь закрыла ему рот, заставляя откинуть голову назад, вторая рука тут же рванула воротник; нечто, по силе сравнимое с механизмом, удерживало его плечи, не давая пошевелиться. Если бы окружившие его вампиры были не такими жадными — или не слишком жаждали преподать Исидро урок, — они бы полоснули его по горлу когтями и оставили бы умирать на блеклом аксминстерском ковре[9] леди Ирэн. Исидро бы просто не хватило времени понять, что тут происходит…

Но они были голодны.

А Эшеру уже приходилось бывать в гнездах вампиров.

Он резко дернул рукой, выбрасывая в ладонь серебряное лезвие из скрытых под рубахой ножен, затем, в тот самый миг, когда чей-то ледяной лоб коснулся его подбородка, вонзил нож в вампира, который держал его сзади. Раздался полный боли женский крик. Тройные и четвертные переплетения серебряной цепочки, обвивавшей его шею под воротником, должны были оставить на немертвых губах и руках сильные ожоги. На долю секунды к нему вернулось ясность восприятия, и тогда Эшер резким движением, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, вывернулся из ослабевшей хватки, освобождая локти. Пришедший неизвестно откуда удар по лицу едва не сломал ему шею. Он снова занес руку с ножом, зная, что нападающие двигаются с нечеловеческой скоростью…

— Оставьте его! — голос Исидро ударил серебряным хлыстом.

Эшер упал на пол, на мгновение утратив способность дышать.

— Прочь!

Смутные тени, порожденные тусклым светом оброненного фонаря, отступили назад; их глаза сверкали в темноте каким-то животным блеском. Эшер с трудом привстал на одном колене и перевернул фонарь днищем вниз — не хватало еще, чтобы сюда примчалась пожарная команда. Он пощупал рукой горло, затем снял перчатку и снова провел пальцами по коже. Нападение, защита, освобождение — все закончилось за несколько секунд. И только сейчас его начала бить дрожь.

— Неужели граф Голенищев позабыл сообщить вам о моем визите? — голос Исидро звучал пугающе мягко.

— К чертям собачьим Голенищева! — ответил молодой мужчина в грубой куртке. Нижняя часть лица у него заросла клочковатой бородой, на голову была нахлобучена студенческая кепка, по виду напоминающая бескозырку. Одной рукой он зажимал кровоточащую колотую рану на бедре. Исидро говорил по-французски, но студент ответил ему на просторечном русском, на том языке, который звучал на улицах и в цехах.

Их было трое. Одна из них — женщина того же типа, что и студент, низкая и коренастая, с тяжелой челюстью — развернулась к темной двери в дальнем конце комнаты.

— Стоять! — Исидро не двинулся с места и не повысил голос, но женщина снова повернулась к ним, словно почувствовав на плече стальную хватку вампира. Эшер видел следы, оставленные на ее губах серебром цепочки. В ее глазах отражался свет фонаря. Никогда раньше Эшеру не приходилось видеть такого выражения угрюмой ненависти.

Даже под страхом смерти Эшер не мог представить себе ее или студента среди гостей на приеме у кого-нибудь из русских аристократов.

А вот вторая женщина вполне могла там оказаться. Высокая, стройная, даже хрупкая, с закрученными в узел светлыми волосами, она держалась с изяществом профессиональной танцовщицы. Именно она сказала:

— Голенищев нами не командует, — и в ее голосе прозвучал скорее робкий вызов, чем уверенность.

Исидро не ответил, спокойно разглядывая их.

— Голенищев — аристократическая свинья, жирный буржуй, он живет за счет рабочих! — повысив голос, выкрикнул студент.

Эшеру очень хотелось спросить, когда же молодой человек в последний раз работал или хотя бы помогал революции, но он подавил это желание. Точно так же он не осмелился протянуть руку к серебряному ножику, лежащему на залитом кровью ковре в ярде от него.

— Насколько я понимаю, — наконец сказал Исидро, — в Петербурге два хозяина?

— Нет.

Эшер ничего не слышал, но в темноте дверного проема он различил сверкающие глаза и смутно белеющие лица, не знающие солнца. Графа Голенищева он узнал по выражению спокойной надменности, свойственной человеку, который с детства привык приказывать своим крестьянам. Кайзеру почти нечего предложить хозяину вампиров. Граф явно считал, что имеет право отнимать чужие жизни ради продления собственного существования, и это было так же очевидно, как и то, что вампиром его сделали скорее из-за его связей и денег, чем из-за ума, как выразился Исидро… и что своих птенцов он отбирал по тому же принципу. Еще трое вампиров вошли в комнату вслед за Голенищевым, как охотничьи собаки за хозяином.

— Иппо, — обратился граф к студенту, — принеси монсеньору Исидро свои извинения.

Он выглядел молодо — ни одному из встреченных Эшером вампиров нельзя было дать больше сорока. Учтивостью и изяществом манер он напоминал француза, хотя облачен был в отличный английский костюм.

— Мария, Оленька, вы тоже…

— Плевать я хотел на монсеньора Исидро! — заявил студент. — И на вас мне плевать.

Несколько мгновений Голенищев молча смотрел на своего птенца, и только блеск бледно-голубых глаз да кривящиеся красивые губы в обрамлении золотистой бородки выдавали его гнев. Студент Иппо вдруг рухнул на колени, словно придавленный невидимой рукой, потом опустился на четвереньки. Бормоча проклятия, он со всхлипами подполз к Исидро и лег на живот, чтобы поцеловать сапог испанца. Трое вампиров, пришедших вместе с Голенищевым, молча наблюдали за его унижением, но в самом их молчании было что-то пугающее. Оно дышало гневом, в любой момент готовым прорваться открытым неповиновением. Эшер осторожно, едва дыша, отодвинулся от двух бунтовщиц. Если хотя бы один из спутников Голенищева решит присоединиться к ним, если ситуация внезапно выйдет из-под контроля, как оно иногда случается, граф и Исидро могут избежать удара… а вот его мятежники не пощадят.

Он коснулся спиной деревянной обшивки стены и почувствовал, как сдвинулась одна из панелей.

Обе женщины вслед за Ипполитом подползли к Исидро. Танцовщица Оля плакала от злости, студентка Мария выкрикивала ругательства и мотала головой, как непокорная собака на цепи. Исидро смотрел на них с полным равнодушием, словно ничто в мире людей больше не могло задеть его. Возможно, подумал Эшер, так оно и было, хотя он сомневался, что леди Ирэн Итон доводилось участвовать в подобном представлении. Или что она написала бы об этом Исидро.

— Хочешь укусить его, Мария? — насмешливо спросил Голенищев. — О, вы только посмотрите на нее! Что за лицо, а? Укуси Иппо, Мария. Давай же.

С совершенно демоническим выражением на лице женщина дюйм за дюймом подползла к студенту — быть может, они были любовниками? — схватила его за уши и начала терзать и рвать зубами его лицо и руки.

— Буржуйское отродье! — заорал Ипполит. — Лакей правящих классов…

— Избавьте нас от этой чепухи про «правящие классы», Ипполит Николаевич, — проговорил один из пришедших с Голенищевым вампиров, сутулый мужчина с лицом, на котором навеки застыла маска раздражительности. — Сейчас рабочие волнуют вас не больше, чем меня судьба Российской Империи. Если не ошибаюсь, в последний раз, когда я видел вас на партийной встрече, вы убили присутствовавшую там девушку-продавщицу. Бедняжка возвращалась домой по темному переулку.

— А теперь слушайте меня, — сказал граф, когда последний из трех бунтовщиков завершил свое «поклонение» и замер на коленях, прижавшись лбом к полу. Их темные фигуры были едва различимы в неверном свете фонаря. Одним движением — жутким движением вампира, которое невозможно отследить глазами и воспринять разумом, — он оказался рядом с Эшером, схватил его за руку и рывком поставил на ноги, как полицейский, поймавший маленького попрошайку.

— Ваш друг князь Даргомыжский не может защитить вас, и когда я поймаю этого жалкого изменника, я покажу вам, насколько он беспомощен. Если вы хотя бы пальцем тронете этого человека… — он подтащил Эшера к ним, — если с ним хоть что-нибудь случится, вы узнаете, чего стоит защита предателя. Я дал слово благородного человека.

Он отвесил Исидро изящный полупоклон и затем толкнул к нему Эшера с такой силой, что тот упал бы на колени, если бы не ожидал чего-то подобного.

Граф развернулся к поверженным бунтовщикам, уже забыв об Эшере, который в этом противостоянии разумов был не более чем второстепенной фигурой.

— Чего бы ни наговорил вам князь, вы трое принадлежите мне. И если вы вдруг в этом усомнитесь… — он пощекотал под подбородком разъяренную Марию и прищелкнул заостренными ногтями перед окровавленным лицом Ипполита, — я с удовольствием повторю урок.

Эшер пришел в себя — внезапно и с таким чувством, словно он только что очнулся от обморока, — на холодной ночной улице. Рядом с ним никого не было.

5

Профессору Джеймсу С. Эшеру.

Банк Хоар, для передачи

Английская набережная

Санкт-Петербург, Россия

Оксфорд

5 апреля 1911

Дорогой мой Джейми,

Удачно ли ты прибыл в Петербург? Насколько тяжелой оказалась поездка? Эта железная дорога (или фабрика?), на которую тебя просил взглянуть дядя Уильям, в самом деле кажется безопасным вложением? Мне не раз приходилось слышать, что русские работают просто ужасно, а речь ведь идет об огромной сумме денег, к тому же ты знаешь дядю Уильяма.

Пока ты в Петербурге, не мог бы ты встретиться кое с кем из моих коллег? В конверте ты найдешь несколько рекомендательных писем, но с тем же доктором Гарбахом мы встречались, когда он в последний раз был в Англии, и я уверена, что он меня помнит. Мне хотелось бы наладить переписку со специалистами по заболеваниям крови, поскольку некоторые мои открытия ставят меня в тупик (не буду утомлять тебя подробностями, но то, что я обнаружила, по меньшей мере необычно).

Вот список этих джентльменов:

Доктор Иммануил Грюн, Невский проспект,

Доктор Вильгельм Гарбах, Адмиралтейский проспект,

Доктор Эмрих Шпурцхайм, Караванная улица, рядом с каналом Фонтанка (или это река?),

Доктор Бенедикт Тайсс, Большой Сампсониевский проспект,

Доктор Рихард Бирштадт, Итальянская улица,

а также доктор Иоганн Лойтце, Невский проспект.

У доктора Людвига Шпора приемная в Москве на Тверской (что у них за названия!), также в Москве проживают доктор Каспар Мантойфель (на Никитской), доктор Клаус Голдерлин (тоже на Тверской) и доктор Райнхольд Пройц (его адреса мне найти не удалось, но я уверена, что он в Москве). О двух других — докторе Рихарде Франке и докторе Эмиле Боденшатце — известно, что раньше они работали в России, но где они находятся сейчас, я не знаю.

Все они изучают химический состав крови. Надеюсь, среди них ты найдешь хотя бы одного, кто разделяет твой интерес к фольклору!

И удачи с фабрикой дяди Уильяма (или все-таки железной дорогой?).

Горячо обнимаю,

Лидия

Серый дождь барабанил по окнам кабинета. Лидия запечатала конверт, поворошила заполнявшие ящик стола бумаги в поисках марки (так вот куда я сунула записи по нервным расстройствам!), затем откинулась на спинку стула и уставилась на мокрую серую стену Нового Колледжа и на двух молодых мужчин (студенты, боящиеся промочить мантии?), большими скачками несущихся по Холиуэлл-стрит. Лидии они казались огромными черными листьями.

Она думала о доне Симоне Исидро.

Ей надо было встать, подняться в спальню и наконец разложить по коробкам выпуски «Ланцета», «Британского медицинского журнала», французских, немецких и американских изданий, чтобы Мик смог вернуть их на чердак. Надо было начисто переписать все те заметки, которые она почти безостановочно делала последние три дня, штудируя статьи о работающих в России немецких специалистах по заболеваниям крови. Но она так и осталась сидеть, глядя в окно.

По улице проехал фургон торговца птицей: цок-цок-цок. Прошла женщина; одной рукой она придерживала шляпу, другой тащила за собой маленького мальчика, обутого в ботинки и закутанного в пальто и шарф. Лидия прикрыла глаза и сняла очки. Тот ребенок, которого она потеряла в прошлом году — он был мальчиком или девочкой?

Не думай об этом. Ему не суждено было родиться.

Ветер утих, затем снова начал пригоршнями швырять в окно дождевые капли.

Дон Симон.

О нем тоже не надо.

Это всего лишь воображение.

Он сам так сказал.

Лидия сжала пальцами переносицу.

Вампиры внушают своим жертвам доверие. Почему бы еще те шли в темные переулки вслед за совершенными незнакомцами, да еще и посреди ночи?

При воспоминании о его спокойных желтых глазах, мягком голосе и холодных прикосновениях у Лидии перехватывало дыхание, а сердце сжималось от тоски, но эти ощущения были всего лишь реакцией на полный волнений и опасностей период ее жизни, закончившийся трагедией.

Как и Джейми, она не позволит прошлому поглотить себя.

У Джейми все было по-другому. Его выводила из себя ложь Департамента и требование при необходимости пожертвовать любым, кто встанет между ним и его долгом, но Лидия знала, что муж очень хорошо справлялся со своими обязанностями. Она же в присутствии вампира никогда не была уверена в своих действиях, не знала, правильно ли она поступает или ошибается.

Подход Департамента был прост и понятен. Тебе нужно было остаться в живых до тех пор, пока собранная информация не попадет в руки твоего начальства. Что будет потом, уже не важно. Именно поэтому многие люди даже представить себе не могли иной жизни, даже если искренне ненавидели свою работу.

«Куда бы ты ни шел, окружающие всегда должны думать, что у тебя есть причина туда идти, — как-то сказал он ей; и поэтому она дополнила список немецких гематологов шутливыми замечаниями о вложениях в российские железные дороги, о которых якобы подумывает дядя Уильям. В России все письма вскрывались тайной полицией, и никого это особо не волновало. — Девять человек из десяти не станут задумываться над тем, с чего бы это голландский филолог получает письма из Лондона или куда девается герр профессор Лейден, когда вдруг исчезает на некоторое время. Но из-за десятого человека — или тех, кому он об этом расскажет, — тебя могут убить».

Могут убить.

Джейми.

Он сказал это в то время, когда она еще училась в школе и навещала своего оксфордского дядюшку. Тогда ее окружала небольшая армия молодых джентльменов, ее партнеров по игре в крокет, которые с плохо скрываемым нетерпением ждали, когда же наследницу состояния Уиллоуби начнут вывозить в свет, чтобы кто-нибудь из них смог жениться на ней и ее деньгах…

А еще там был один из ученых коллег дядюшки, который оказался вовсе не тем скучным немолодым преподавателем, за которого его принимали окружающие.

После второй встречи с ним она начала отмечать те места, в которых он побывал, чтобы затем сравнить свои записи с газетными сообщениями. В конце концов она набралась храбрости и, пока они вдвоем искали затерявшийся в высокой приречной траве шар, спросила: «Профессор Эшер… вы — шпион?»

Он искоса взглянул на нее, и в его глазах — невозможно ярких карих глазах — не было и тени удивления.

Именно тогда — а может быть, и раньше, — она поняла, что любит его. Любит не как школьница, но как женщина, которой ей суждено стать.

Дон Симон…

— Мэм? — в дверях кабинета стояла Элен с подносом в руках. — Я принесла вам чай, мэм. Вы ничего не ели за ланчем.

— Благодарю, — Лидия улыбнулась, надела очки и рассеянно оглядела стол, пытаясь найти свободное место.

Элен поставила поднос на столик у камина и слегка усмехнулась про себя. В Уиллоуби-корт она служила няней и с тех пор немалую часть своей жизни провела, пробираясь к хозяйке через залежи книг, бумаг, журналов, отброшенных приглашений и присланных модистками образцов шелка, чтобы напомнить той о необходимости поесть или же лечь спать.

— Не стоит так переживать, мэм, — Элен опустилась на колени, чтобы поворошить дрова, которые, как заметила Лидия, почти полностью прогорели за то время, пока она отбирала последние имена для своего письма. — Вы же знаете мистера Джеймса. Он найдет этого своего кузена, не беспокойтесь.

Им пришлось придумать эту историю, чтобы объяснить окружающим, и слугам в том числе, почему Эшер уехал незадолго до окончания семестра.

— Так что вам незачем голодать и изматывать себя, а то станете худая, как щепка.

— Незачем, — согласилась Лидия. — Конечно, незачем.

— Хотела бы я, чтобы этот кузен — как там его зовут?

Лидия покачала головой. В отличие от мужа, она не обладала талантом к долгой и последовательной лжи и не решилась бы на ходу придумывать имя. Память у Элен оставалась на удивление хорошей, к тому же служанка была куда наблюдательней, чем могло показаться.

— Хозяин мне говорил, да что-то имя у меня из головы вылетело. Гарольд, кажется, — продолжила Элен, поднимаясь на ноги. — Так вот, хотела бы я, чтобы этот Гарольд не отправился куда-нибудь на край света… Вы же помните, каким он был больным, когда вернулся из Константинополя… Да и холодно сейчас. Желаете, чтобы я отнесла письмо на почту, мэм?

Лидия послушно передала ей конверт и устроилась у заново разожженного камина, радуясь теплу. Без очков льющийся от огня свет казался слегка размытым и таким уютным на фоне подкрадывающегося пасмурного вечера.

Она помнила, каким больным был мистер Джеймс, когда они вернулись домой из Константинополя, после всех ужасов этого города, после гибели мастера Константинополя и четы вампиров, которые стали Джеймсу друзьями.

Могут убить…

Лидия снова закрыла глаза. Мысленно представила дона Симона таким, каким увидела его в первый раз, в темноте кирпичного подвала Хориса Блейдона: спокойный слегка растрепанный спаситель, склонившийся, чтобы поцеловать ей руку. Я к вашим услугам, сударыня…

И потом, когда Джеймс уехал, чтобы попасться в ловушку, о которой она догадалась слишком поздно, а сама она нашла спящего вампира в его усыпальнице под лондонским домом… Свет лампы проникал сквозь прутья решетки, выхватывая из теней длинную руку с золотым кольцом-печаткой.

Она любила Джеймса так же сильно и страстно, как и всегда. Джеймс был настоящим, был тем мужчиной, чьи руки обнимали ее по ночам. Отцом ребенка, которого она не родила. Мужчиной, который рядом с ней оплакивал ужасную потерю, когда у нее самой не было слез.

Симон…

То, что я чувствую по отношению к нему, нельзя назвать любовью…

Тогда почему мне так больно?

И Джеймс, и дон Симон говорили ей, что вампиры могут воздействовать на разум своих жертв, на их ощущения и сны. Она видела, как Исидро — старейший и сильнейший вампир Лондона — погружался в сны огромного города, когда ему понадобилось найти для Лидии компаньонку, которая согласилась бы бросить привычную жизнь, распрощаться с надеждами получить другое место и в течение двадцати четырех часов покинуть страну, чтобы встретиться в Париже с незнакомой женщиной.

Лидия видела, как он без разрешения входил в сны Маргарет Поттон, заставляя ту поверить, будто она добровольно соглашается на эту жертву.

Потому что Маргарет Поттон любила его.

Потому что он заставил ее полюбить себя. В ее снах он увидел романтический образ и надел на себя безвкусную маску героя мелодрамы.

Три ночи подряд — с тех пор, как Джеймс уехал, — Лидия просматривала медицинские журналы, проверяя имена и факты, просматривая алфавитные списки в поисках адресов… чтобы не видеть во сне мертвую и обескровленную Маргарет Поттон, лежащую на ее кровати.

Или хотя бы уменьшить время, на протяжении которого ей будет сниться этот кошмар.

Стоя над телом Маргарет, в сердце своем она кричала: «Как ты мог?» Но разум задавал другой вопрос: «Разве мог он не сделать этого?»

Он был вампиром. Поскольку она, Лидия, согласилась принять его защиту только в том случае, если он воздержится от убийств — воздержится от насыщения физической смертью жертв, из которой он извлекал свою силу иллюзий, — он голодал. А глупая влюбленная Маргарет не раз говорила ему, что ради него согласна на все, даже на смерть.

Это была любовь.

Почему я думаю об этом?

Почему мне больно?

Почему мне ТАК больно?

Воспоминания о заполненных разговорами ночах — разговорами над картами и бухгалтерскими книгами, разговорами о том расследовании, которое они вели вдвоем; в купе, в зарешеченном эркере константинопольского дома, в тумане перед черно-белым каменным скелетом венского собора — все они ничего не значили.

Ощущение, что она общалась не с вампиром, но с человеком — противоречивым и умным, незаурядным и раздражающим, ученым, иногда поэтом, перед глазами которого прошли три с половиной века человеческого безрассудства, — это ощущение не желало покидать ее; оно было таким сильным, что Лидия устыдилась собственных переживаний.

Обман. Еще одна иллюзия. Сейчас он — лишь кокон, оставшийся от былой личности. И кокон этот наполнен тьмой и жаждой чужой смерти.

«Мы всегда очаровываем. Так мы охотимся, — сказал он Джеймсу. — И это ничего не значит…»

Увы, но знание не могло унять терзавшую ее боль.

В коридоре послышались тяжелые шаги Элен. Лидия быстро выпрямилась, вдруг осознав, что уже стемнело, оставшийся нетронутым чай остыл, а она вот уже три дня не прикасалась к статье, которую к четвергу надо было отослать в «Ланцет».

— А вот и мы, мэм, — с гордостью сказала служанка, протягивая грязный замусоленный конверт, усеянный голландскими марками. — Я же говорила, что с ним все будет в порядке.

Роттердам

4 апреля 1911 года

Любовь моя,

Пока что все идет хорошо.

Дж.

Лидия надела очки, проверила дату, затем подошла к стоявшему в углу глобусу — у нее никак не получалось запомнить, где именно между Францией и Германией расположены все эти маленькие страны. Должно быть, он написал письмо на вокзале (такую бумагу всегда можно найти в общем зале ожидания!), прежде чем сесть на поезд, отправляющийся в Германию.

Лидия заставила себя улыбнуться Элен, но стоило служанке выйти, как она снова перечитала письмо, затем сняла очки и некоторое время неподвижно просидела в янтарном сумраке.

Она не верила в бога чудес.

Молиться ему было бы так же неразумно, как, например, влюбиться в того, кто лично убил — по самым скромным подсчетам — более тридцати тысяч мужчин, женщин и детей, по одному за раз, не более двух в неделю, и так на протяжении трехсот пятидесяти шести лет…

Боже, прошу Тебя, пусть он вернется домой невредимым…

6

Поскольку человек живет не в вакууме — а также потому, что дворник (он же консьерж) «Императрицы Екатерины» вполне мог получать деньги от немецкого посольства, да и от российских служб, сообщая тем обо всех иностранцах, остановившихся в гостинице в это непопулярное время года, — на следующее утро Эшер аккуратно выбрил макушку, подновил краску на волосах и усах, перечитал редакционную полосу привезенного с собой выпуска «Чикаго Трибьюн» и нанес визит министру полиции. Хотя несколько лет назад это ведомство вошло в состав министерства внутренних дел, начальник полиции по-прежнему правил Санкт-Петербургом из пользующегося дурной славой здания на набережной Фонтанки, и Эшер без особого труда выдал себя за Жюля Пламмера из Чикаго, разыскивающего сбежавшую жену.

— Мне сказали, что она где-то здесь, и я не хочу неприятностей, — громогласно объявил он, произнося слова с выраженным среднеамериканским акцентом, который не имел ничего общего с плавной речью преподавателя филологии из оксфордского Нового Колледжа. — Но и дурака из себя делать не позволю, чтоб им всем провалиться. Мужчина, с которым она сбежала, называл себя русским графом, и я знаю, что он получал письма из Санкт-Петербурга, поэтому и приехал сюда. Черт бы побрал всех женщин. Ублюдок, скорее всего, врал, но раз уж я здесь, то начинать поиски буду отсюда.

Разумеется, никто из членов невероятно богатой семьи Орловых (Эшер произносил и писал их фамилию с двумя «ф» на конце) не выезжал в окрестности Чикаго — все передвижения этого приближенного ко двору семейства были хорошо известны и не составляли тайны для полиции.

— Так и знал, — прорычал Эшер. Все остальные сведения о себе он сообщал скучающему чиновнику с той долей нетерпения, высокомерия и надменности, которая еще не могла стать поводом для задержания, зато, как он выяснил, позволяла остаться неузнанным теми, кто ранее сталкивался со скоромным профессором Лейденом.

Сейчас, когда международные отношения становились все более натянутыми, в таком большом городе должны были работать самые опытные сотрудники Auswärtiges Amt. Никакая предосторожность не казалась лишней.

Покончив с департаментом полиции, Эшер нанял извозчика и велел везти себя на Каменный остров. Нужный ему дом оказался роскошным особняком, почти дворцом. У вышедшего на звонок лакея в напудренном парике и красно-голубой ливрее он спросил, в городе ли сейчас князь Разумовский. Лакей на безупречном французском ответил, что его превосходительство действительно в городе, согласился (за два рубля) взять визитную карточку месье Пламмера и выяснить, дома ли князь, после чего провел Эшера в гостиную, по сравнению с которой жилище леди Ирэн Итон казалось ист-эндской лачугой. Вернувшись, слуга дал понять, что его хозяин все же снизойдет до беседы с американцем, пусть даже в столь неподобающе ранний час (был час пополудни).

— Прошу сюда, месье.

Сидевший за столом князь бросил на Эшера взгляд, в котором не было и тени узнавания. Как только за лакеем закрылась дверь, Эшер снял пенсне, принял более естественную позу, избавившись от «американской» надутости, и своим обычным голосом спросил:

— Ваше превосходительство?

Лицо золотовласого гиганта преобразилось:

— Джейми?

Эшер прижал палец к губам. Голос князя Разумовского напоминал оперный бас.

— Боже правый, дружище! — князь обошел стол, обнял Эшера за плечи и расцеловал в обе щеки. — Откуда вы взялись? Я думал, вы…

— Да, — сказал Эшер, жестом призывая к молчанию. — Я прибыл в Петербург по личным делам, ваше сиятельство. Даже мое начальство не знает, что я здесь.

— А ваша прелестная жена…

— Осталась дома.

— Что ж, — Разумовский покачал головой. — Сейчас Великий пост… — он театрально пожал плечами. — Не желаете составить мне компанию на благотворительном балу Теософского сообщества? Две черногорские княжны надеются собрать последние пожертвования, прежде чем все сбегут в Крым. Я был бы рад видеть вас этим вечером в Зимнем. Прием обещает быть многолюдным, ведь туда явятся все городские шарлатаны, а также те, кто надеется снискать благосклонность их высочеств.

Князь пригладил роскошные усы. Эшер знал, что под «всеми» он подразумевает две-три тысячи человек (из полуторамиллионного населения города), принадлежащих к высшим слоям чиновничества или же ставших известными благодаря своей профессиональной деятельности.

— Почту за честь, ваше превосходительство, — Эшер наклонил голову, радуясь, что догадался захватить вечернюю одежду. Впервые он встретил Разумовского не в Петербурге, а в Берлине, где князь был занят сбором текущей информации от своих агентов — министерских служащих с подмоченной репутацией или кайзеровских офицеров-штабистов, которые жили не по средствам и не возражали против уплаты своих карточных долгов, не задавая при этом вопросов. Мелочи, составляющие девять десятых хорошей разведывательной работы. Эшер понимал, что высокородный дипломат не станет помогать в делах, затрагивающих интересы Российской империи, но знал, что всегда может положиться на него как на друга.

В Петербурге почти не было сотрудников его собственного министерства, о которых он мог бы сказать то же самое.

— Чудесно! Wunderbar! — князь указал ему на кресло подле печи (монументального сооружения, выложенного цветными плитками с позолотой) и позвонил в колокольчик. — Нельзя же постоянно выслушивать банальности о положении в Сербии или общении с мертвыми: обеим этим темам заметно недостает надежных сведений. Не хотите выпить со мною чаю, Джейми…?

— Мистер Пламмер. И, наверное, мне лучше ответить вам отказом. Разве в городе нет никого из Берлина? Или кого-нибудь, кто бывал в Южной Африке?

— Или в Китае? Вене? Боснии? Месопотамии?

— Кто рассказал вам о Месопотамии? — с усмешкой спросил Эшер, и Разумовский погрозил ему пальцем.

— Никому не под силу запомнить все лица, Джейми. Ни вам, ни им. Насколько мне известно, все эти славные парни из немецкого посольства служат здесь со времен царя Александра — или Екатерины Великой, если уж на то пошло. А теперь расскажите, чем я могу помочь в ваших «личных делах», которые погнали вас за тысячу восемьсот миль от прекрасной мадам Эшер в то самое время, когда Германия спит и видит завоевание Марокко, а всему миру грозит революция…

— Меня это не интересует, — твердо ответил Эшер и согласился на чай — крепкий (в Англии даже кофе не был таким крепким), с кусочком сахара, в стакане с серебряным подстаканником, который ливрейный лакей соизволил подать ему на подносе.

Князь подождал, пока слуга выйдет, и спросил уже более тихим голосом:

— А что вас интересует, Джейми? Сейчас не самое лучшее время года, а вы проделали поистине долгий путь.

— Я ничего не знаю об истине, — так же тихо сказал Эшер, — а что касается информации, которую я ищу, то вам она покажется полной бессмыслицей.

Он на мгновение замолчал, прикидывая, сколько вопросов он сможет задать без того, чтобы спровоцировать русских на собственное расследование, — а также насколько полным будет составленный Лидией отчет, который, как он надеялся, вот-вот должен был придти…

Одно только определение «немецкий», в особенности в сочетании со словом «ученый», могло привлечь внимание Третьего отделения… и в итоге привести к депортации. Поэтому Эшер спросил о другом:

— Вы не могли бы разузнать в полиции — или, возможно, в Охранном отделении, — не было ли в Петербурге случаев так называемого самовозгорания людей?

Разумовский высоко вскинул брови:

— Как у Диккенса?

Эшер кивнул:

— Как у Диккенса.

— Но почему..?

Эшер вскинул руку и покачал головой.

— Мне нужно знать, вот и все, — сказал он. — Не обязательно, чтобы эти случаи были доказаны, достаточно лишь сообщения о них. Меня интересуют последние два месяца.

Если не получается взяться за дело с одного конца, можно подойти к нему с другой стороны… по крайней мере, пока не пришло письмо от Лидии.

Русский молчал, прищурив голубые глаза. Эшер сомневался, что князь — и кто-нибудь еще — слышал или читал о находке в заброшенном дворце в старой части Константинополя, откуда он и Лидия выбрались зимним утром 1909 года: о четырех или пяти обугленных, почти полностью сгоревших телах, вокруг которых не было никаких следов костра или горючего. Турецкое правительство замяло дело, и оно затерялось среди сообщений о более крупных волнениях, прокатившихся той ночью по древнему городу.

Но Разумовский был его другом — и царским агентом, — а значит, он наверняка поищет отчеты.

Князь сказал лишь:

— Что ж, друг мой, если вас интересует самовозгорание, то сегодня вечером на балу Теософского сообщества вы услышите о нем все, что только можно. А также о полтергейсте, левитации, падающих с неба рыбах и живых лягушках, обнаруженных в непроницаемой толще камня. Княжны любят подобное времяпровождение. У них в гостях будут все ученые, зарабатывающие себе на жизнь исследованием телепортации или таинственных чудовищ из шотландских озер…

— И уж я постараюсь, чтобы они раскрылись во всей красе.

И, возможно, спрошу их, не изучают ли они попутно болезни крови.

— Тогда вы станете самым желанным гостем вечера. Большинство этих «ученых» не склонны слушать друг друга.

— Но я также хочу знать, — добавил Эшер, — что на этот счет говорит Охранное отделение.

Разумовский снова усмехнулся:

— Вот сами у них и спросите. Они тоже будут на балу.

После того, как Разумовский еще раз заверил Эшера, что тот может обратиться в возглавляемый князем отдел Министерства по поводу любого «затруднения», возникшего во время пребывания в Санкт-Петербурге, Эшер нанял извозчика и по Каменностровскому проспекту вернулся в город. День был морозным, но ясным, и в подступающих сумерках острова сохраняли сказочную атмосферу места, далеко отстоящего по времени от нарождающегося двадцатого столетия; рощи и березовые аллеи в имениях аристократов, небольшие деревянные избы, подражающие в простоте крестьянским жилищам, — все они словно отражались в волшебном зеркале. Слабый проблеск того, что было Давным-давно.

Мир ушедшего детства? Эшер откинул голову на грязную спинку сиденья и вспомнил принадлежавший его теткам сельский коттедж в Кенте и всю прелесть лесов, начинавшихся сразу за границей сада. Мир, где за каждым поворотом тропинки и под каждым грибом поджидает нечто неизвестное и удивительное? Поэтому мы так очарованы им? Сказания и волшебное золото пленяют нас, но на самом деле мы хотим вернуться в детство, когда нас все любили и оберегали?

Когда мир был безопасным, потому что мы ничего не понимали?

Назад в то время, когда мы не знали об отравляющих газах и бомбах?

Сквозь лишенные листвы деревья виднелся Залив — тяжелые черно-зеленые волны с хлопьями белой пены.

Желтые, розовые и зеленые особняки в итальянском стиле, возвышающиеся над покрытыми мохом горгульями и гранитными львами привратницких, казались яркими, как цветы. Эшер знал, что их внутреннее убранство поражает своей пышностью: многоцветием полированного камня, черным деревом и позолотой, инкрустациями и китайскими шелками. Знал он также, что каждый рубль, потраченный на это великолепие, был отнят у крестьян из тысяч захолустных деревушек и у рабочих, которые сейчас мерзли в трущобах и фабриках, раскинувшихся на много миль совсем недалеко от этого чудесного места.

Извозчик высадил его у Таврического сада. Эшер пешком дошел до дома, в котором жила леди Ирэн Итон. Хотя дни постепенно становились длиннее, свет быстро угасал. За завтраком и во время поездок по городу Эшер просмотрел последние по времени бумаги из полученных от Исидро пачек. Пока что получалось, что Голенищев был прав, утверждая, что у леди Итон не было живых знакомых, общение с которыми выходило бы за рамки светских встреч. И все же Исидро что-то искал. Эшер свернул к конюшням, расположенным за рядом особняков, перелез через задние ворота, прошел по пустынному саду — простые изгороди, за которыми мог бы ухаживать приходящий дневной садовник, и широкие мощеные дорожки — и обнаружил, что на кухонной двери, как и на главном входе, установлен современный цилиндровый замок, лет на пятьдесят новее самого дома.

Царящий внутри сумрак вызывал тревогу. Едва ли Голенищев и его птенцы решили захватить логово — от этого шага их удержала бы неизвестность, окружающая судьбу леди Ирэн; при этом они, по всей видимости, не опасались, что в доме обоснуется их соперник, Даргомыжский. И все же при взгляде на это место у Эшера закололо в затылке. Он предположил, что с наступлением темноты петербургские вампиры возобновят слежку за особняком. Кого же она приводила сюда, спрашивал он себя, поднимаясь по широкой передней лестнице. Кого хотела поразить греческими статуями и парчовыми занавесями? Сама ли она играла на прекрасной золоченой арфе, стоящей в музыкальной комнате? И что, помимо охоты, связывало ее с одной из тех теней с кошачьими глазами, которых он мельком видел в темноте за спиной графа Голенищева?

«Для многих из нас все становится охотой, — как-то сказал ему Исидро, когда за окнами „Северного экспресса“ мелькала плоская шахматная доска Голландии, похожая на ночное Зазеркалье. — Некоторым нравится охотиться в компании, находить жертв, которыми можно будет поделиться, двух-трех за охоту… выбирать место и время». Длинные белые пальцы тасовали карты. Вампир мог часами раскладывать пасьянс невероятной сложности, и Эшер часто сбивался, не в силах удержать в памяти весь узор. «Видите ли, убивать бедных… неинтересно. Но большинство вампиров рано или поздно понимает, что богачей — даже лощеных спесивых торговцев, которых во множестве породил этот развращенный век — будут искать, пусть даже ненавидя. Те, кто живет вечно, знают, что вечность включает много, слишком много часов бодрствования, которые надо чем-то заполнить».

Он начал раскладывать карты, сразу две или три колоды, движениями настолько быстрыми, что глаз не мог уследить за ними; казалось, для него это не просто игра, но повод для размышлений над математическими преобразованиями и принципами. Эшеру стало интересно, сколько из бесконечных часов своего бодрствования Исидро заполнил возней с этими пестрыми генераторами случайных чисел.

«Поэтому мы охотимся. А когда встречаемся, то говорим об охоте. Те из нас, кто некогда читал книги, писал стихи, сочинял музыку, играл в шахматы или изучал языки, по большей части обнаруживают, что все эти предметы кажутся несущественными по сравнению с необходимостью, насущностью и близостью охоты. Они проводят ночи, предвкушая или же вспоминая ее. Мир становится кровью, страхом и властью, — он собрал карты, затем снова начал раскладывать их; длинные блеклые волосы наполовину скрывали его лицо, которое само по себе было маской. Лидия как-то сказала, что Исидро обучил ее старинной игре в пикет. Она отказалась учить Эшера, и это сделал Исидро в первую ночь их совместного путешествия. — Все остальное ускользает от них».

От Лидии, которая в обществе Исидро проделала путь от Парижа до Константинополя, Эшер узнал достаточно, чтобы предположить: вампир был не из тех, кто позабыл удовольствие от шахмат, радости чтения, интерес к новым языкам. В его доме, затерявшемся в лабиринтах Ист-Энда, она видела три шахматные доски и книги по меньшей мере на двенадцати языках.

Библиотека леди Ирэн была весьма обширной. Целых две полки занимали книги по математике, вычислениям и расчетам, а также по теории музыки и чисел. Но когда Эшер коснулся красных опойковых переплетов с золотым тиснением на корешках, то обнаружил, что кожа ссохлась, а верхние обрезы покрыты пылью. На столах из красного и розового дерева не лежало ни одной книги. В кабинете он открыл ящики, совершенно пустые, если не считать пыли и старых металлических перьев. Чернила в старомодной чернильнице были свежими, ручками часто пользовались. Во второй раз проходя через музыкальную комнату, Эшер притронулся к струнам арфы и заметил, что они густо покрыты ржавчиной.

Великолепный ковер в спальне был испятнан засохшей кровью двух вампиров, Марии и Ипполита, которых граф Голенищев заставил покалечить друг друга. Не поэтому ли он так и не обзавелся птенцом? … Отдать свою душу, свое сознание хозяину вампиров, оказаться в объятиях его разума…

Эшер даже вообразить не мог ту степень близости, которую порождает слияние двух обнаженных душ. По сравнению с ней таинства брачного ложа казались пожатием затянутых в перчатки рук.

Зная, что Лидия никогда ему не простит, если он этого не сделает, Эшер вернулся в кабинет за чистым листом писчей бумаги и конвертом, а затем перочинным ножом отрезал от пропитанного кровью ковра клочок в несколько дюймов, чтобы можно было послать ей для изучения.

«Если я доживу до того момента, когда сумею отдать ей это».

Те двое революционеров, для которых пламя Революции померкло по сравнению с соблазном охоты, как угасла любовь леди Ирэн к арфе, были не единственным, что запомнилось Эшеру прошлой ночью. Знание человеческой природы подсказало ему — даже если бы этого не сделал звериный взгляд Марии, — что именно на него, который всего лишь сражался за свою жизнь, обратится теперь их ненависть. Их унизили перед человеком.

Если они решили, что смогут убить его втайне от Голенищева, он может считать себя покойником.

Спрятав образец крови, он прошел в тот угол, куда его вчера отбросили. Прижал руку к нижней стенной панели и почувствовал, как та поддается под давлением.

Устройство оказалось совсем простым. Понадобилось не так уж много попыток, чтобы в завитках резьбы по краям панели обнаружить защелку. В открывшемся тайнике, едва ли больше пяти дюймов в глубину, лежали пачки банкнот, толстостенная стеклянная бутыль с водным раствором нитрата серебра (очевидно, леди Ирэн доверяла своим товарищам-вампирам ничуть не больше Эшера), заряженный серебряными пулями револьвер, три паспорта на разные имена и, наконец, конверт у дальней стенки, в который был вложен еще один конверт, пожелтевший от времени и надписанный затейливым почерком Исидро.

Все найденное Эшер собрал и засунул в сумку, затем задвинул панель и постарался как можно быстрее выбраться из дома. Ни разу он не заметил, не услышал и не почувствовал ничего, что указывало бы на присутствие в доме кого-либо еще или же на то, что за домом наблюдают.

И все же когда он сел в нанятый экипаж и оставил за собой окутанный холодными весенними сумерками район Смольного, у него было такое чувство, словно он едва сумел избежать опасности.

Вернувшись в свои комнаты в «Императрице Екатерине», он устроился у эркерного окна, выходящего на реку, и прочел письмо Исидро к леди Ирэн Итон.

Лондон

10 мая 1820

Миледи,

Я получил ваше письмо.

И то, что я прочел в нем, наполнило меня ужасом.

НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТОГО. Умоляю вас, во имя любви, которую я к вам питаю. Во имя любви, которую вы питаете ко мне, не делайте этого.

При нашем расставании вы попросили меня о том, чего я не захотел исполнить — и мне кажется, что, несмотря на мои мольбы, несмотря на отчаянные попытки объяснить отказ, вы меня не поняли и не понимаете, хотя и уверяли в обратном.

Вы сказали, что я буду жить вечно, в то время как вы, живая женщина, обречены умереть. Но я не живу вечно. Я и сейчас не живу (когда я сказал вам об этом, вы лишь покачали головой, и глаза ваши были закрыты), а смерть многое меняет. Смерть меняет все. Бессмертие же сильнее, чем Смерть, ибо в Смерти воспоминания сохраняются незапятнанными будущими изменениями.

Вы думаете, что не изменитесь, но это не так. Я видел сотни людей, прошедших вратами крови в тот мир, в котором я сейчас обитаю, и лишь четверо или пятеро из них не превратились в новых Гриппенов, не уподобились Лоттам и Франческам, на которых вы взирали с таким опасливым интересом, когда рядом со мною слушали полночные колокола; не стали демонами, живущими только ради убийств. Я видел ученых, отвернувшихся от книг, и художников, позабывших свои мольберты; я видел, как матери, искавшие превращения ради своих детей, от скуки бросали этих детей, стоило лишь им пройти сквозь врата, в которые вы с таким отчаянием стучали в ночь нашего расставания.

Я люблю вас такой, какая вы есть, госпожа моя. Видеть, как исчезает та личность — та леди, — которую я люблю, как вы забываете о музыке, любви к учению, радостях, что дарят вам домашние питомцы, и становитесь такой же, как я, было бы во сто крат хуже, чем видеть вас изнуренной временем и мертвой, но сохранившей свое «я» нетронутым.

Я пишу эти слова, поскольку прочел, как вы встретились с вампирами Санкт-Петербурга — как вы воспользовались тем, что я рассказал вам о вампирах Лондона и Парижа… и меня переполняют ужас и отчаяние.

Я знаю вас, сударыня. И, зная ваше мужество, вашу решимость и вашу любовь, я боюсь, что вы написали мне, но не станете ждать ответа.

Миру не нужен еще один вампир, Ирэн. Миру — и мне — вы нужны живой.

Если вы нашли вампиров Севера для того, чтобы просить их об обращении, не делайте этого.

Если же все уже свершилось, я пишу вам с мрачным предчувствием, что никогда более не увижу вашего лица.

Исидро.

7

В отсутствие императорской семьи, годами не жившей в Зимнем, благотворительный бал Теософского сообщества проводился в одном из больших залов дворца, огромном помещении с малиновыми занавесями и золочеными колоннами, которое выглядело так, словно могло без труда вместить все Вестминстерское аббатство. Даже Исидро, чью невозмутимость, казалось, не в силах поколебать даже разрушение планеты, на мгновение остановился у входа и произнес своим тихим невыразительным голосом:

— Dios.

Эшер скрыл усмешку:

— Путешествия расширяют кругозор, — заметил он, когда взгляд бледно-желтых глаз вампира на мгновение упал на него, а затем снова заскользил по золоченому потолку и человеческому водовороту, бурлящему вокруг столов с закусками в дальнем конце зала.

— Как и долголетие, — ответил Исидро. — Каждый раз я ошибочно полагаю, что познал пределы расточительства, свойственного жаждущим славы правителям, и каждый раз бываю посрамлен. Одного этого достаточно, чтобы поверить в существование Бога.

Опередив Эшера, он шагнул в громадный зал; его стройная фигура напоминала прекрасного призрака в черном и белом.

— По крайней мере, сегодня от меня не потребуют засвидетельствовать встречу с феями в саду у какой-нибудь непризнанной духовидицы, — пробормотал Эшер, идя вслед за вампиром. — Что почему-то входит в обязанности всякого, кто читает лекции по фольклору… Не говоря уже о сеансах, устраиваемых этим глупым кузеном Лидии, который считает меня чем-то вроде местного эксперта по грохочущим в ночи тварям. Не думал, что в крупном европейском городе можно найти столько мистически настроенных людей.

— Как я и сказал, вам недостает трехсотлетнего опыта.

— И я не собираюсь его приобретать, — твердо ответил Эшер, заслужив, к своему удивлению, одну из мимолетных, неожиданно человеческих улыбок Исидро.

— У всего есть свои плюсы.

На середине заполненного людьми пространства, отделявшего входные двери от буфета, Эшер замедлил шаг.

— Они настоящие?

Исидро огляделся. Вокруг них дамы в атласных платьях по петербургской моде — с глубокими, до самых сосков, вырезами — и бледные джентльмены в вечерних костюмах или роскошных шелковых «народных» одеждах в полный голос на французском и русском языках беседовали о таинственных перемещениях, видениях, эманациях и акциях железных дорог…

— Кто именно?

— Феи в саду. Самые ранние записи о них относятся ко временам античности, но я ни единого мгновения не верил, что кто-то их в самом деле видел. Впрочем, точно также было и с историями о вампирах.

— Разница в том, — ответил Исидро, — что вампиров нельзя назвать сверхъестественными существами. Нас мало, и мы достаточно умны — по большей части — для того, чтобы не попадаться на глаза нашим жертвам, которые многократно превосходят нас числом. Что же касается фей в саду, то в их отношении я ничем не отличаюсь от мужчин и женщин, собравшихся в этом чрезвычайно шумном помещении: у меня есть мнение. И мнение это таково: хотя я и не стану отрицать, что некоторые люди в самом деле могли повстречать духов природы, точно так же, как отдельные смертные могли беседовать с призраками, я глубоко сомневаюсь, что все те, кто заявляет о подобном опыте, на самом деле видели нечто большее, чем иллюзию.

Эшер снова усмехнулся, на этот раз — от того, как был сформулирован ответ.

— Вы когда-нибудь видели фей?

— Пожелали бы они стать видимыми для вампира?

Исидро отвернулся, и Эшер подумал: «Туше». В кармане вызывающе-американского пиджака, больше похожего на смокинг, он нащупал письмо от Лидии, которое ждало его по возвращении из дома леди Ирэн. Затем расправил плечи и напомнил себе, что в зале полным-полно суеверных бездельников, которые к тому же не были протестантами, а он — американец милостью божьей и ничем не уступает этим сопливым русским.

Эшер прошествовал к тому месту, где стояли хозяева бала, и был представлен двум дочерям черногорского князя, которые вышли замуж за кузенов царя; это были темноглазые, грациозные женщины примерно одного с ним возраста, одетые с роскошью, которую английские дамы приберегали для представления ко двору. Князь Разумовский, подобный облаченному в зеленый мундир улыбающемуся гению, появился как раз в тот момент, когда Эшер подошел к княгиням, и добавил несколько слов о широте взглядов мистера Пламмера и его крупном состоянии, вложенном в суда и консервные заводы. Такая рекомендация обеспечила Эшеру неиссякаемый поток собеседников: аристократы, мужчины и женщины, которым наскучили «суровые условности» православной церкви и которые жаждали «исследовать миры, объявленные несуществующими так называемой современной наукой»; бледные, настойчивые представители обширного класса профессионального чиновничества, которое веками правило Российской Империей, переполненные любовью к «настоящей России, России деревень, познавшей себя и свою суть»; шарлатаны — как местные, так и иностранные, а то и вовсе непонятной национальности, — которые хватали Эшера за локоть или плечо, словно собираясь силой провести его сквозь Врата Просветления, и заглядывали ему в глаза со словами «Я вижу, вы ищете Истину…».

А я вижу, что ВЫ собираетесь залезть мне в карман.

Ему стало интересно, наткнулся ли кто-нибудь из этих людей на Исидро, и с каким результатом.

В экипаже, везущем их во дворец, после того, как Эшер перечислил своему спутнику фамилии врачей, на которые надо обратить внимание, он вспомнил о графе Голенищеве:

— Мы можем встретить его этим вечером?

— Сомневаюсь, — Исидро, облаченный в элегантный вечерний костюм, скрестил на груди затянутые в перчатки руки; в свете фонарей Набережной он походил на статуэтку слоновой кости.

— А его соперник? Князь Даргомыжский?

— Думаю, если бы леди Ирэн видела Даргомыжского, Голенищев назвал бы его имя, пусть лишь для того, чтобы досадить ему. Поэтому я полагаю, что тем вечером, когда произошла встреча у Оболенских, Даргомыжский тоже был на балу в опере. Голенищев тщеславен — и глуп, особенно когда речь заходит о выборе птенцов, — но для того, чтобы сохранить власть, он должен был усвоить, что мы в безопасности только до тех пор, пока остаемся невидимыми. К тому же с теми людьми, которых мы встретим сегодня вечером, ни один здравомыслящий вампир не станет разговаривать: они верят в существование вампиров и одновременно с этим занимают достаточно высокое положение, чтобы власть предержащие прислушались к ним. Нам повезло, — сухо добавил Исидро, — что им никто не верит.

Уже в зале Эшер не слишком удивился тому, что Исидро стал если не в буквальном смысле слова невидимым, то почти незаметным. Возможно, все дело было в покрывавших лицо шрамах, из-за которых вампир не мог выглядеть вполне по-человечески? Или же ему хотелось избежать общения с четырьмя тысячами человек, которые говорили о таких вещах, как загадочный дождь из рыб, выпавший в мае 1900 в местечке Олнейвилл, Род-Айленд, или обсуждали «звездное желе» (чем бы оно ни было) и его внеземное или сверхъестественное происхождение? Четверо мужчин и одна женщина поведали Эшеру о привидениях, обитающих в их домах. Женщина лет шестидесяти, в бриллиантах, за которые можно было бы купить Новый Колледж и души всех его сотрудников, взяла Эшера за руки и с серьезным видом рассказала ему о феях, которых она видела в дальней части сада. Эшер придал лицу самое суровое выражение и воскликнул: «Не может быть!»

Наконец, трое человек, которых князь Разумовский по отдельности направлял к нему, рассказали Эшеру о самовозгорании людей.

— Та женщина во Франции в начале восемнадцатого века, она была лишь одной из многих, известных еще с библейских времен! — заявила серьезная темноглазая дама, которую Эшер, оценивший примерную стоимость ее платья и украшений, счел женой или сестрой какого-нибудь высокопоставленного министерского чиновника. — Ученые сговорились, определенно сговорились, и держат подобные сведения в тайне от нас, мистер Пламмер, поскольку боятся вызвать панику. Но я сама слышала — от близкого друга, чьим словам можно доверять! — о подобном случае, произошедшем, по словам его знакомого, в Киеве…

— Это правда, — прогудел коренастый невысокий джентльмен в круглых очках с толстыми стеклами, похожий на слегка перекормленного гнома. Он, как и многие из присутствовавших на балу мужчин (хотя Эшер заметил, что неподдельным интересом к теософии в основном отличались женщины), предпочел официальному вечернему костюму, включавшему белый галстук и фрак, «народный» наряд: свободную рубаху, какие носят крестьяне, мешковатые штаны и башмаки; вся разница заключалась в том, что «народ» из отдаленных деревень, как правило, не заказывает рубахи и штаны у портного и не шьет их из плотного китайского шелка.

— Если бы я опубликовал все, что мне удалось узнать, моя репутация в Университете непоправимо пострадала бы, — продолжил гном, хватая Эшера за рукав с цепкостью, которая намекала на побег его предыдущих слушателей, и вскидывая вверх палец. — Но есть свидетельства, указывающие на истинность подобных происшествий. Не в Индии или Мексике, между прочим, а здесь, в Петербурге. Только прошлой осенью дворник одного из этих многоквартирных домов на Большом Сампсониевском нашел в комнате груду пепла, в которую и превратилось тело, все, кроме туфель…

— Была целая череда таких событий, — вмешалась чиновничья жена. — Четыре или пять, на этих ужасных улочках вокруг Крестов и железнодорожного вокзала. И всегда одно и то же! Маслянистые желтые отложения на стенах, синий дым в воздухе…

— Не может быть! — воскликнул Эшер, переходя на английский со школьного французского, на котором он старательно выспрашивал своих информантов.

— Известно и о других подобных случаях — а также о сгоревших телах, рядом с которыми не было и следов горючего, — и все они произошли между августом и октябрем в Санкт-Петербурге, — добавил гном, тыкая толстым указательным пальцем Эшеру в жилетку. — Но ученые скажут вам, что речь идет о Выборгской стороне — это самые отвратительные петербургские трущобы, месье Пламмер, — и что бедняки употребляют слишком много водки. Так что эти несчастные были пьяницами, чья одежда пропиталась спиртом и загорелась от случайно оброненной американской сигареты. Я же спрошу: что, все они? Я слышал по меньшей мере семь разных историй… Разумно ли считать, что семь человек — и среди них юная девушка, судя по размеру и фасону обуви… обуви, совсем не похожей на ту, что носят фабричные работницы, — семь человек настолько пропитались водкой, что сгорела не только плоть, но и кости?

— Но что все это значит? — спросил Эшер.

— Что конец близок, — произнесла чиновничья жена с негодованием в голосе, словно не ожидала от него такого вопроса. — Знаки пришествия Антихриста…

— Вздор! — резко возразил гном, тут же занимая оборонительную позицию. — Господи, женщина, неужели вы никогда не слышали о бесчисленных циклах, через которые проходит наша вселенная? — он повернул к Эшеру горящее воодушевлением лицо. — Это свидетельствует о том, что сейчас вселенная входит в одну из Сфер Бездны Эонов, где границы между физическим и сверхъестественным мирами размыты и нечетки. Круг Астрального Света, к которому я принадлежу, обнаружил в древних рукописях смутные намеки, несомненно, указывающие на нечто подобное. Сущности из других Сфер…

— Как можете вы цепляться за Науку, — вопросила женщина, — когда вам явлено знамение Судного Дня — огонь, снизошедший с небес под звук первой трубы седьмой печати? Как можно быть таким слепым?

Эшер отошел от них — к этому времени оба спорщика, похоже, уже забыли о его существовании, — и услышал за спиной негромкий холодный голос:

— Не Большой Сампсониевский, а Малый… и, насколько я могу судить, все эти семь случаев на самом деле восходят к одному происшествию.

Эшер повернулся и встретил взгляд блеклых глаз за тяжелыми линзами очков. Невысокий седой мужчина чем-то напоминал птенца графа Голенищева — того, что с застывшим лицом. Маячивший за его спиной князь Разумовский вскинул брови, но Эшер все понял и так. От седого джентльмена разило Охранкой — Тайной полицией, — и это ощущение было таким же явным, как звон колокольчика. Эшер немедленно превратился в образцового американца, сдвинул брови и воскликнул с наивным любопытством:

— Вы так говорите, словно много об этом знаете, мистер…

— Зданевский, — представил того Разумовский. — Алоизий Зданевский. Мистер Жюль Пламмер из Чикаго…

— Сердечно рад знакомству, сэр, — Эшер затряс пожимаемую руку, словно это была рукоятка насоса.

— Его Превосходительство сообщили мне, что вам нужна информация о явлении, известном как самовозгорание людей, — в по-зимнему холодных глазах Зданевского мелькнуло любопытство. Эшеру было знакомо это выражение, поскольку оно было свойственно ему самому, как и опасение проявить слишком заметный интерес. И зачем его новому знакомцу понадобилось собирать сведения о подобных вещах?

Эшер кивнул:

— До меня доходило столько слухов, всех этих «мне-сказал-человек-с-которым-я-разговаривал», а когда начинаешь разбираться, выясняется, что никто ничего не знает наверняка. А мне нужно настоящее происшествие. Которое точно случилось.

— Мистер Пламмер, вы журналист?

— Нет, — он почесал кончик носа. — Вообще-то, мистер Зданевский, тот человек, которого я ищу… по личным причинам… — Эшер сделал такой жест, словно хотел развеять эти причины. — Так вот, в один из тех редких моментов, когда он не врал мне… или мне казалось, что не врал… он рассказал о подобном случае, приключившемся с его сестрой прошлой осенью. Он, похоже, считал, что речь идет о каком-то заговоре, но в чем там суть, я не знаю.

— А как звали вашего друга?

— Он называл себя Орловым, — угрюмо ответил Эшер, прекрасно понимая, что Зданевский первым же делом проверит заявление, которое он оставил в полиции. — Как я выяснил, он врал. Но у меня есть причины думать, что он направился в Петербург.

— Я буду крайне благодарен, — вставил Разумовский, — за любую помощь, которую вы или ваше отделение окажете моему другу Пламмеру в его поисках.

Зданевский склонил голову в почти шутовском поклоне:

— Я с удовольствием окажу любую помощь, которая будет в моих силах, Ваше Превосходительство.

Даже в официальном костюме он казался серым, как пыльный паук. Его лицо, осознал Эшер, было лицом человека, которым непременно стал бы он сам, если бы не покинул Департамент. Человека, который сделает все, что потребует правительство, не задавая при этом вопросов и даже находя удовольствие в работе.

— Вам известно здание главного управления на Кронверкском проспекте? Напротив крепости… Если вы предъявите им вот это, — Зданевский протянул ему визитку, — и скажете, что хотите встретиться со мной… завтра в час дня? я покажу вам, что у нас есть.

Эшер тоже вручил полицейскому свою карточку, и почти тотчас же одна из княжон схватила его за руку и увлекла за собой, желая представить спиритуалисту, который собирал средства на учреждение в Чикаго исследовательского института сверхъестественных явлений, — испытание в чем-то более тяжкое, чем беседа с Зданевским, поскольку тот не задавал ему вопросов о городе, в котором Эшер никогда не был. В полночь в соседнем зале был подан постный ужин — икра и норвежская семга, а также тысячи видов солений и грибов, — а еще в одном зале составили ряды стульев перед огромным роялем, на котором с необычайным талантом играл молодой человек, чьи усилия замечала едва ли треть присутствующих. Эшеру показалось, что люди вокруг него не только беседуют, но и флиртуют, причем с куда большей откровенностью, чем считалось допустимым в Лондоне («Среди бела дня! Со своим собственным мужем!»)

Он переходил от группы к группе, раздражаясь из-за того, что приходится прислушиваться к болтовне, а не к музыке. Во имя короля и отечества, как сказал бы МакАлистер, черт бы его побрал…

Эшер называл имена, ронял намеки, говорил о кузене, специализировавшемся на болезнях крови, и мысленно просеивал бесконечные потоки фривольностей, интересовавшие его намного меньше того развлечения, к которому его собеседники проявляли полное равнодушие. Ему приходилось напоминать себе о том, что кайзер пытается сделать вампира — или нечто вроде вампира — частью своего арсенала… и что американец, за которого его принимали, едва ли сможет отличить пьесу Дебюсси от «Реки Суони».

Но в основном разговоры касались известных столовращателей и медиумов, на тот момент обитавших в Петербурге, в том числе и одного шарлатана, о разоблачении которого Эшер узнал еще в Лондоне. Он с напускным вниманием слушал рассказы о людях, исчезнувших прямо посреди толпы — но только не в городах, где можно было бы провести надлежащее расследование, — или о предметах, волей спиритуалиста перенесенных из дальних мест, например, о воробьиных гнездах из Китая, которые чудесным, но недоказуемым образом материализовались перед восхищенной публикой. Не обошлось и без сплетен о назначениях, неудачах, любовных союзах и связях куда менее возвышенного свойства.

И вот в середине поведанной великой княгиней Анастасией истории о гигантском светящемся колесе, которое команда шведского рыболовного судна видела в Атлантическом океане не далее как в прошлом году, за плечом ее Высочества Эшер заметил знакомое лицо.

Берлин.

Его словно окатило ледяной водой.

Я видел этого человека в Берлине…

Рисслер, вот как его звали. Молодой мужчина, высокий, сутулый, какой-то бесцветный, с назойливо-недовольным выражением голубых глаз… Поза и насмешливое выражение лица — вот что в первую очередь привлекло внимание Эшера и всколыхнуло его память. Он не раз видел, как Рисслер входил в здание Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе или выходил оттуда; клерк, услужливо подсказала память. Его имя Эшер узнал только потому, что старался запоминать имена и лица всех, кто был связан с дипломатической службой. На всякий случай.

Эшер извинился перед великой княгиней и последовал за худой поникшей фигурой немецкого клерка, пробиравшегося по залу с блюдцем икры и треугольных гренков в одной руке и бокалом шампанского в другой.

Первое задание заграницей? Он не принадлежал к числу тех, кого отправляют выслеживать иностранных агентов, по крайней мере, так было в 1896. Да и теперь он двигался и вел себя в манере, не свойственной опытным агентам, к тому же даже не попытался изменить внешность и по-прежнему щеголял жиденькими бачками и обвисшими усами. Неужели эти идиоты с Вильгельмштрассе в самом деле думают, что никто не обращает внимания на то, как выглядят их младшие клерки?

Должно быть, задание было таким, что только он и мог его выполнить. Возможно, он единственный говорил по-русски или знал, что такое звездное желе.

В толпе сплетников и кокетничающих болтунов, медленно двигавшейся вдоль стен зала и среди вычурных колонн, Эшер без труда шел следом за немцем, не попадаясь тому на глаза.

— Дорогой месье Пламмер, — гибкая рука в лайковой перчатке, застегнутой на восемнадцать пуговиц, ухватила его за локоть. — Я хотела бы представить вас одной из самых преданных искательниц истины! Мадам Анна Вырубова, месье Пламмер из Чикаго…

Эшер склонился перед второй великой княгиней (Милица Николаевна носила изумруды, в то время как Анастасию Николаевну украшали рубины) и перед круглолицей полной блондинкой, которую та тянула за собой. Глазами он проводил удаляющиеся бачки. По счастью, Рисслер — или как там он представился — отличался высоким ростом…

— Чикаго, — взвизгнула мадам Вырубова, в экстазе сжимая пухлые ручки. — Из самих Соединенных Штатов!

Подобно восторженной школьнице, она стиснула пальцы Эшера.

— Как вам Петербург, дорогой месье?

— Прошу простить меня, Ваше Высочество, — произнес Эшер с поклоном, не отрывая взгляда от Рисслера, который добрался до своей цели: крепко сложенного красивого мужчины, в чьих темных волосах и коротко подстриженной бородке поблескивала седина. — Не могли бы вы назвать мне имя того джентльмена? Того самого, которому его зловещий помощник только что передал бокал шампанского?

Обе женщины посмотрели в ту сторону.

— Ах, дорогой мистер Пламмер! — мадам Вырубова широко улыбнулась. — Это доктор Бенедикт Тайсс! Вы и в самом деле обладаете вторым зрением! «Зловещий помощник» — именно так я назвала бы месье Текселя! Потому что по его глазам — по его пугающим, бегающим глазам — любой поймет, что он ни в малейшей степени не верит в теории милейшего доктора Тайсса о потаенных силах Мировой Души…

— Он немец, — пренебрежительно заметила княгиня, тем самым избавив Эшера от необходимости тайком свериться с присланным Лидией списком имен. В любом случае, он четко помнил весь перечень, а также и адрес — Большой Сампсониевский проспект, главная артерия Выборгской стороны.

— Милица, прошу вас, не надо говорить о немцах таким невозможно высокомерным тоном! Доктор Тайсс немец, и его разум полностью открыт влиянию Незримого мира. Благородный изгнанник, месье Пламмер, — вздохнула маленькая женщина. — Поистине печальная судьба. Я готова разрыдаться, стоит мне только подумать об этом… Впрочем, меня легко растрогать до слез, мистер Пламмер. Мои друзья говорят, что я слишком чувствительна. Когда этот злодей Бисмарк присоединил его страну к своей ужасной Германской Империи, доктор был совсем молод… Он бежал, не желая подчиняться власти Берлина, и так и не вернулся обратно. Но Бавария до сих пор сохранила независимость, Милица! Так что доктор Тайсс не совсем немец! Знаете, он так добр, — добавила она, поворачиваясь к Эшеру и снова хватая того за руку. — Он помогает беднякам из трущоб!

— В самом деле, — великая княгиня снисходительно улыбнулась, соглашаясь забыть о нелюбви к родине доктора. — Желаете, чтобы я представила вас, месье Пламмер? Боюсь, вы решите, что Аннушка преувеличивает его веру. Бенедикт увлекается фольклором, но мне он кажется невозможным скептиком. Эти ученые! Они не могут верить так, как следовало бы, с непосредственностью ребенка… Возможно, впрочем, что чрезмерное развитие черепно-мозговых нервов лишает их Истинного Зрения… Или же лечебница поглощает все его время и силы. Как выразилась Аннушка, это печально.

— Почту за честь, — ответил Эшер. — Всегда готов выслушать скептика — любой аргумент, не выдерживающий двусторонней критики, вызывает у меня сомнения.

— В точности мои слова! — торжествующе воскликнула Анна, подпрыгивая в нетерпении, как маленькая девочка. — Нужно сохранять разум открытым… О, прошу простить нас, месье, но я вижу, что нас ждет генерал Салтыков-Щеренский… Мы вернемся…

Эшер, который не раз бывал на дипломатических приемах и знал, что хозяйка бала не может пройти и десяти футов без того, чтобы ее не прервали и не отвлекли, затерялся в толпе.

— Доктор Бенедикт Тайсс, — как только Эшер шагнул в нишу, образованную выстроившимися вдоль стен позолоченными колоннами, рядом с ним возник Исидро. — Насколько я могу судить, он единственный из списка миссис Эшер, кто присутствует на сегодняшнем балу.

— Возможно, остальные благотворительные лечебницы не нуждаются в пожертвованиях, — Эшер слегка наклонил голову, чтобы заглянуть за колонну и посмотреть на изгнанника-баварца. — Его спутник был клерком немецкой дипломатической службы в Берлине.

— В самом деле? — вампир разглядывал доктора и его помощника с выражением змеи, изучающей сверчков. — Пожалуй, нам стоит посетить их лечебницу, чтобы своими глазами увидеть все, что только можно. Вы подойдете к нему?

— Не сегодня, — сказал Эшер. — Прежде чем дать ему рассмотреть и запомнить меня, я хочу узнать, что о нем известно Разумовскому, а также одному моему товарищу по Департаменту, который сейчас живет в Петербурге.

— Тогда я подожду вас снаружи. Не знаю, он ли тот человек, которого видела Ирэн, но вероятность того, что вы повстречаете здесь двух немецких ученых в обществе агентов Auswärtiges Amt, составляет девятьсот пятьдесят тысяч к одному.

— Я собираюсь пожелать спокойной ночи князю Разумовскому.

— Он сейчас увлечен одной прекрасной баронессой, но поступайте как хотите. Сомневаюсь, что он заметит ваше исчезновение.

Исидро ушел. Эшер огляделся в поисках князя — который в противоположном конце зала и в самом деле был занят тем, что у другого человека выглядело бы как предложение руки и сердца стройной смуглой женщине в ярко-розовом платье, — и двинулся было в их направлении, когда кто-то положил руку ему на плечо.

Приближающегося человека Эшер почуял еще до того, как тот остановил его; вздрогнув, он повернулся и с трудом подавил отвращение. Этот мужчина выделялся даже на фоне редких нерях, которых можно обнаружить в любом многолюдном собрании — а Эшер прекрасно знал, что принадлежность к аристократии не спасает от подобного рода чудаковатостей. Он носил «народный» костюм из дорогого шелка, но ухватившая Эшера рука была грязной, ногти — длинными и обломанными, а лицо незнакомца — широким лицом крестьянина.

Если бы не глаза.

— Кто это? — грубый крестьянский говор посреди великосветского бала казался таким же пугающим, как и исходивший от мужчины удушливый запах. — С кем ты говорил?

Эшер покачал головой:

— Я не знаю.

— Держись от него подальше, — крестьянин отвернулся, взгляд его светлых глаз — серых и безумных — следовал за кем-то в толпе, хотя сам Эшер не видел никаких признаков Исидро. — Беги от него. Или ты не видишь, кто он? Его окружает тьма, как свет окружает лики святых.

— А вы видели лики святых? — спросил Эшер.

Крестьянин вздрогнул и снова посмотрел на него. На этот раз глаза у него были как у обычного человека. Может быть, они всегда такими были. Затем на полускрытом гривой сальных волос лице появилась усмешка:

— Мы все видели лики святых, друг мой.

Аннушка Врубова, беседовавшая неподалеку с двумя гвардейскими офицерами в форме, заметила их и послала им полную обожания улыбку:

— Отец Григорий…

Распахнув руки, она поспешила к ним в шуршании сиреневого шелка.

— Береги себя, друг мой, — отец Григорий перекрестил Эшера. — И да будет с тобою божье благословение. Еще раз увидишь его — и без благословения тебе не обойтись, обещаю. Он не из тех, кто ходит при свете дня.

8

Пока экипаж катил по Невскому проспекту, Эшер вспоминал, где и при каких обстоятельствах он встречал герра Рисслера — который теперь стал месье Текселем — до сегодняшнего вечера.

— Пожалуй, эту информацию тоже придется попридержать, — добавил он, подтягивая повыше полость в надежде укрыться от пронизывающего ночного холода. Местных, похоже, морозец не беспокоил.

Мимо них проносились кареты, словно сейчас было не четыре утра, а четыре вечера, а окна изысканных апартаментов над мраморными фасадами магазинов мерцали в сыром невском тумане желтым светом ламп.

— В Департаменте ходила шутка о сыщиках Охранки: они так неумело маскировались, что один наш человек холодными ночами посылал к ним лакея своей любовницы с горячим кофе. Но из письма Лидии следует, что только в Петербурге работает почти дюжина немецких специалистов по заболеваниям крови. Как только наш вампир узнает, что его подопечный засветился, он без особого труда найдет себе другого.

— Верно, — пробормотал Исидро. — Пусть даже некоторые из этой дюжины живут в Петербурге потому, что не переваривают кайзера, как тот же Тайсс, если он, конечно, не врет. По крайней мере, мы знаем, в каком направлении нам двигаться дальше… при условии, что Ирэн в самом деле видела Тайсса.

Он скрестил на груди затянутые в перчатки руки и погрузился в молчаливое созерцание сияющих драгоценным светом окон и бесформенных фигур на облучках и подножках экипажей.

— Я проверю остальных, — Эшер извлек из кармана толстую пачку визиток, которые совали ему в руки на протяжении всего вечера. По меньшей мере на половине из них были нацарапаны приглашения на чай, спиритические сеансы и суаре. — Учитывая, как охотно эта публика болтает о своих знакомых, задачу едва ли можно назвать сложной. В пятницу у меня поздний завтрак в обществе Круга Астрального Света…

Но в душе Эшер знал, что это лишь предосторожность. Лечебница на Сампсониевском проспекте… Идеальное прикрытие. В самом ли деле Рисслер — Тексель — единственный помощник доктора? В толпе, собравшейся в ало-золотом зале, немецким агентом мог оказаться любой. То, что он опознал Текселя, было чистой случайностью…

Стали бы люди из АА посылать нескольких агентов?

Стали бы, если бы верили Тайссу. Если бы поверили, что могут заполучить шпиона, которого не остановит ни один часовой и не заметит ни один патруль.

«Немецкий врач, чьи штудии слишком живо напомнили мне ваш рассказ», — написала леди Ирэн.

Эшер вдруг осознал, что Исидро молчит, словно имя было произнесено не мысленно, а вслух. Не отрывая взгляда от проносившейся мимо улицы, вампир сказал:

— Глупо было бы думать, что леди Итон не ощутила бы моего присутствия и не постаралась бы связаться со мной, будь она в состоянии так сделать. Этот полицейский, с которым вы говорили — кстати, ваш акцент вполне удался — сказал, что нашли пепел и женскую туфельку.

— Осенью, — быстро вставил Эшер. — Ваша подруга писала вам в феврале.

Исидро повернул голову, его брови слегка дрогнули, почти как у человека: вампир был удивлен — и, как ни странно, тронут — попыткой утешения. Несколько мгновений спустя он заговорил:

— Что ж, в таком случае, чья она? Голенищев не упоминал о потерях в своем гнезде.

— И это точно был не наш прогермански настроенный немертвый. Возможно, Голенищев врал? Или же девушка была птенцом князя Даргомыжского, о котором они говорили?

— Тогда прошлой ночью, в самый разгар кровавой драмы, Голенищев наверняка напомнил бы об этом трем своим мятежникам. И хотя те, кто охотится в ночи, не доверяют своим собратьям, мало кому из нас доводилось слышать о вампире, убившем другого вампира или подстроившем его смерть.

— Леди Итон написала бы вам, если бы один из петербургских вампиров попал в беду? Или о бунте в петербургском гнезде?

Окажись на месте испанца кто-нибудь другой, вместо легкого наклона головы были бы резко поднятые брови, сочащаяся сарказмом усмешка или — в случае старого немощного директора Нового Колледжа — вскинутая рука и недоверчивое «Эшер, друг мой!».

— Ее мало заботили остальные вампиры Петербурга, — сказал Исидро, когда под ними замелькал изломанный лед Мойки, залитый светом фонарей. — Ни разу в своих письмах она не упомянула ни одного из птенцов Голенищева. А в письме, которое она написала мне вскоре после убийства деда нынешнего царя, не было ни слова об этом событии; о беспорядках же, вспыхнувших здесь шесть лет назад, она упомянула лишь вскользь, поскольку они затруднили охоту.

Он едва заметно нахмурился — словно легчайшая тень на мгновение коснулась покрытого шрамами лба, — и Эшер тотчас же вспомнил арфу с заржавевшими струнами и давно ссохшуюся кожу переплетов в полной математических и иных научных трудов библиотеке, содержимое которой последний раз пополнялось чуть менее ста лет назад.

— Что же касается предателя из числа немертвых, а также того, лжет ли нам Голенищев по каким-то своим соображениям и имеет ли отношение раскол в петербургском гнезде к той встрече, свидетельницей которой стала Ирэн, то за ответами нам, как я подозреваю, придется отправиться в Москву, чтобы расспросить обитающих там вампиров. Сможете ли вы выехать завтра вечером — вечером наступающего дня? Поезд отходит в полночь с Варшавского вокзала.

И прибудет на место — Эшер мысленно проделал несложное вычисление — в два пополудни следующего дня.

— Договорились, — спорить с вампиром, уже принявшим решение, не имело смысла. — Что-нибудь еще? Что мне нужно знать об этой поездке? — шею и запястья Эшера под защитными серебряными цепочками пересекали шрамы, полученные во время его первого путешествия с Исидро в Париж.

— Чем меньше вы знаете, тем лучше.

Экипаж со скрипом остановился у привратницкой «Императрицы Екатерины»; Эшер вышел, предоставив Исидро расплатиться с извозчиком.

— Вампиры обладают сверхъестественным чутьем, позволяющим узнать, что кто-то из смертных напал на их след. Думаю, сразу после того, как вы завезете мои чемоданы в снятые мною апартаменты, вам лучше всего будет отправиться в ваши комнаты и оставаться там.

— Согласен, — ответил Эшер. — А хозяин Москвы говорит по-французски?

Исидро слегка сузил глаза — он наверняка что-то слышал о хозяине Москвы, — но вечер в обществе петербургских вампиров и еще один, проведенный среди лучших представителей Теософского сообщества и их прихлебателей, очевидно, заставили его поверить, что большинство русских говорят по-французски… Что было далеко от истины, как прекрасно понимал Эшер. Петербуржцы высших классов порою говорили на французском лучше, чем на русском. Но Москва — не Петербург. Эшер с тоской подумал, что ее хозяин вполне может оказаться длиннобородым боярином, мимо которого прошли все реформы Петра Великого. Для такого французский будет всего лишь языком разгромленных наполеоновских войск.

— Я останусь с вами, — сказал Эшер, — и буду надеяться, что если вам все же понадобятся мои услуги в качестве переводчика, вы защитите меня от возможных последствий.

Во имя короля и отечества? Чтобы спастись от медленно наползающего газа и падающих бомб, которые вот уже десять лет преследуют его в ночных кошмарах?

Или ради друга, который написал исчезнувшей женщине «…во имя любви, которую я к вам питаю»?

— Я сделаю все, что в моих силах, — в голосе Исидро не было привычной легкой иронии, — чтобы уберечь вас от опасности. Я благодарен вам, — добавил он, словно преодолев нерешительность, — за помощь в этом деле. Леди Ирэн…

Позже Эшер подумал, что вампир собирался сказать ему, почему он проделал весь этот путь в тысячу миль и добрался чуть ли не до Полярного круга… что он почти готов был признаться, насколько мало его заботили правительства с их попытками привлечь себе на службу вампиров. Но вместо слов пришло уже знакомое слепое забытье, от которого Эшер очнулся через минуту… или две… или пять… и понял, что в одиночестве стоит на выложенной плиткой дорожке перед великолепными бронзовыми дверьми «Императрицы Екатерины», а Исидро и след простыл.

Поднимаясь по ступеням к площадке, на которой у открытой двери его ждал дворник (наверняка отметивший, когда вернулся Жюль Пламмер, чтобы позже доложить в Тайную полицию), Эшер подумал, верит ли Исидро, выросший в Толедо в разгар Контрреформации, в ад.

* * *

— Время от времени читаешь о чем-то таком, — Эшер по привычке отметил, что господин Зданевский говорил не с тем идеальным парижским выговором, который свидетельствует о французских гувернантках и дорогом заграничном образовании, но со старательностью школьника, подкрепленной долгими годами общения с гостившими в столице России иностранцами. В его речи смешались все возможные интонации — итальянские, немецкие, английские, американские. Эшеру хотелось усадить полицейского и записать его произношение.

Коридоры солидного кирпичного здания напротив Петропавловской крепости были такими же, как и в 1894 году. Они все так же воняли табачным дымом и потом, за которыми чувствовался запашок плесени. В и без того узких проходах стояли дешевые сосновые столы, а на них высились многолетние залежи всевозможных документов, порожденных российской бюрократией: формуляры, отчеты, разрешения, запросы на разрешение, запросы о дополнительной информации, необходимой для выдачи разрешения… Когда Эшера в прошлый раз проводили по этим помещениям, отношения между империями его королевы и русского царя были далеки от сердечного согласия. Он провел семьдесят два крайне неприятных часа в маленькой подвальной камере, прежде чем Охранка наконец поверила в его полностью выдуманную историю и отпустила его. Тогда он вплотную подошел к тому, чтобы навсегда исчезнуть.

Интересно, Зданевский тогда уже работал в отделении? Эшер его не помнил, но на всякий случай подпустил в речь развязности и стал еще больше растягивать слова.

— Ну, лично я всегда считал, что есть много такого, чего нам и не снилось, как сказал Гамлет, — он затянулся подчеркнуто американской и страшно вонючей сигарой. — Такого, что невозможно объяснить. По большей части все эти истории яйца выеденного не стоят, тут спорить не буду. Та парижанка, о которой все они болтают, в тысяча семьсот каком-то там году… Может, муж вымочил ее в джине, а потом поднес спичку. И все-таки… — он покачал головой. — Не знаю. Просто не знаю.

— А этот Орлов…

— Или как там его звали.

— Верно. Он говорил, что его родственница..?

— Его сестра, — мрачно кивнул Эшер. — Он рассказывал моей… у нас тогда зашел разговор о подобных вещах, и кое-кто начал насмехаться над ними, а он сказал, что такое и в самом деле может случиться, потому что уже случалось. Выходило так, что его сестра загорелась ни с того ни с сего, когда рядом не было огня и вообще ничего, что могло бы гореть, и она точно не была пьяницей, как кое-кто из этих бедолаг. Огонь был таким сильным, что даже кости сгорели, так он сказал. Он… он был испуган, чертовски испуган. Такое не скроешь. Я сам побывал в разных местах и знаю, сколько топлива нужно, чтобы дотла сжечь тело взрослой женщины.

— А он не говорил, — поинтересовался Зданевский, искоса поглядывая на Эшера сквозь толстые стекла очков, — не совершала ли его сестра каких-нибудь… необычных поступков незадолго до своей гибели?

— Вылила себе на голову бутылку водки, вы это имеете в виду? — если бы он мог, он бы заставил свое сердце биться медленней: казалось, что полицейский слышит его стук. Необычные действия?

Они свернули за угол и прошли сквозь узкую дверь. У Эшера волосы на затылке встали дыбом, когда он ощутил запах низкого коридора, стены которого, едва освещаемые газовыми лампами, словно источали страх. Коридор заканчивался ступенями, по которым его тогда протащили… Но Зданевский почти сразу же остановился и открыл дверь в небольшой кабинет.

— Ни в коем случае, — комнату наполняли забитые коробками стеллажи. Зданевский чуть опустил газовую лампу над стоявшим в центре столом с покрытой пятнами и царапинами столешницей — последствия небрежности и неаккуратности, так часто встречающиеся в кабинетах русских полицейских, — и взял с полки высокую жестяную коробку. — Возможно, за несколько месяцев до… происшествия девица Орлова состояла в каком-нибудь клубе или организации? Ее брат не упоминал Круг Астрального Света или Культ Мировой Души?

Эшер положил сигару на край стола:

— Вот уж этого не знаю. Он только один раз заговорил об этом, к тому же был слегка навеселе… да и, как я сказал, он может быть вовсе не Орловым. По его словам, они редко виделись.

— Редко? Или вообще никогда?

Эшер придал лицу выражение легкого замешательства:

— Знаете, если он что-то такое и говорил, я этого не помню. С тех пор прошло почти шесть месяцев. Он сказал, что они не виделись, но значило ли это, что он был в отлучке, или она куда-то делась, или они просто не общались…

— Сколько лет было девушке?

Эшер еще раз покачал головой.

— Когда она загорелась, он находился с ней в одном доме… в одном здании?

Эшер задумался, притворившись, что пытается восстановить в памяти разговор, но на самом деле прикидывая, какой ответ покажется самым убедительным. Наконец он сказал:

— Очень похоже на то. Я понял его именно так, но что именно навело меня на эту мысль, уже не помню. А почему вы спрашиваете, сэр?

Зданевский открыл коробку. Под крышкой оказалось примерно кварта серого пепла, смешанного с белыми частицами, в которых Эшер опознал зубы и кусочки костей. Поверх лежал маленький сверток из промасленной ткани, из-под которой выглядывала пара коричневых туфелек на низком каблуке.

— Начиная с середины зимы 1908 года, в трущобах к северу от реки — так называемая Выборгская сторона — исчезло семнадцать молодых мужчин и женщин. Семнадцать, — из кармана полицейский извлек лупу и пинцет, протянул их Эшеру и наклонил лампу так, чтобы свет падал на содержимое коробки. — В одной из самых отвратительных трущоб Петербурга. Люди там исчезают постоянно. Они замерзают, голодают, напиваются и падают в реку…

Задумчивый взгляд холодных светлых глаз остановился на лице Эшера.

— Это же фабричный район, верно? — Эшер нахмурился, словно припоминая ранее услышанное название.

— Один из многих. Заводы, бараки… лачуги, подобных которым не встретишь и в китайской деревне, — в ровном, спокойном голосе мужчины вдруг прорезались пугающе гневные нотки. — И они еще удивляются, почему там начинаются беспорядки и мятежи, почему половина петербургских смутьянов выходит именно оттуда…

Он сжал губы, словно желая удержать неосторожные слова и вернуть их туда, где до них не доберется начальство.

С прежней бесцветной сдержанностью он продолжил:

— Но все исчезнувшие были очень молоды — тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет. Часть мальчишек — в основном ни на что не годные хулиганы — числилась на оружейных фабриках, другие были вполне порядочными ребятами, они горбатились на канатных заводах и относили получку своим матушкам. Две девицы подрабатывали проституцией, прочие занимались в основном тем, что присматривали за младшими братьями и сестрами да шили по ночам, чтобы выручить пару копеек.

Эшер натянул перчатки, взял туфли и перевернул их, чтобы в свете газовой лампы рассмотреть подошвы.

— Новые, — пробормотал он, затем отогнул верх туфли, снял пенсне и принялся через лупу изучать подкладку. — Плоть ведь сгорела?

На выцветшей подкладке виднелись пятна, но кожа едва обуглилась. Вампир. Или Голенищев врал, или…

Или что?

— Да, хотя и не до конца. Все кости остались целы.

Эшер, потянувшийся пинцетом за одним из зубов, осознал, что на мгновение вышел из роли. Он отложил инструмент, взял сигару и нахмурился, словно понятия не имел, что все это может означать:

— Господи.

— Ваш господин Орлов не говорил, как звали его сестру?

— Если и говорил, я этого не помню, — Эшер некоторое время мрачно смотрел на наполненную пеплом коробку, поддаваясь знакомой лихорадке охоты, которая раньше делала Заграницу такой увлекательной. Все равно что складывать стеклянную мозаику, которая в любой момент может рассыпаться на части. Затем он взглянул исподлобья на полицейского и спросил:

— А вы что скажете, мистер Зданевский? Что-то я не представляю себе фабричную девчонку в таких туфлях.

— Нет… обычно они донашивают обноски за своими матерями и сестрами. Но эта пара не слишком дорогая. Фабрики выпускают их тысячами.

— Девушка могла украсть их, если работала на такой фабрике. Я так понимаю, в том доме, где ее нашли, у нее родни не было?

— Насколько нам известно, нет. По чистой случайности, комната тогда стояла пустой: живший там старик несколькими днями ранее умер от скарлатины, и люди боялись заразиться. Хотя обычно находятся желающие снять даже спальное место на полу в коридоре.

Эшер молча пожевал кончик уса. В лондонском Ист-Энде хватало домов, о которых можно было сказать то же самое. Он чувствовал, что Зданевский снова изучает его, оценивая «друга» князя Разумовского, которому по воле случая смог оказать услугу.

— Семнадцать?

Полицейский подвел его к висевшей на стене карте. Петля Невы и лабиринт улиц, усеянные темными квадратами монастырей, церквей, фабрик, вокзалов… а ближе к заливу с его островами — широкие открытые пространства, где среди березовых рощ, под охраной стен и сторожек, стояли изысканные особняки. Частные волшебные холмы и «крестьянские» дачи, где на простых кроватях лежали подушки в наволочках из китайского шелка.

Как сказал Зданевский, и они еще удивляются…

— Черные точки показывают, где жили исчезнувшие мальчики, — сказал полицейский. — Красные — дома девочек. Рядом надписаны даты.

Эшер молчал, изучая карандашные пометки. Даже если между немертвыми вспыхнула открытая война, ни один вампир в своем уме не пошел бы на такое.

— Между мартом и маем, — наконец сказал он. — Еще несколько — летом, и ни одного исчезновения после первого сентября, ни в прошлом году, ни в позапрошлом.

— Вы видите в этом какой-то смысл?

Эшер еще раз всмотрелся в карту, пытаясь найти закономерность и ничего не находя.

— Дни становятся длиннее? И можно пройти большее расстояние?

— Я тоже так подумал.

— Здесь все? Из других районов никого не было?

— Никого, — ответил полицейский. — Эти дети никого не интересуют. Или, точнее, никого не интересуют те люди, которым дороги эти дети.

— Кроме вас?

— Это не мое дело, — поджатые губы опровергали слова. Эшер решил, что сам Зданевский когда-то получил такой ответ на свой вопрос. — Не было моим после первого исчезновения, второго, третьего… Но когда пропал восьмой ребенок, а затем и девятый… Люди обозлились. Поползли слухи — нелепые, но опасные слухи. Тогда дело стало моим.

Двое мужчин молча смотрели на россыпь красных и черных точек, похожих на капли крови и бусины цвета ночи.

— А в этом году?

— Один, — ответил Зданевский. — На прошлой неделе. Евгения Грибова, пятнадцать лет. Работала на обувной фабрике рядом с артиллерийским складом. Пятнадцатого марта…

Эшер, вздрогнув, мысленно пересчитал дату на юлианский календарь.

— … она просто не вернулась домой.

— Кто-нибудь говорил с ее семей? Друзьями?

Зданевский хмыкнул:

— Тем, кто стал бы спрашивать, они бы не ответили, потому что на Выборгской стороне знают половину наших осведомителей… а вторая половина не рискнула бы задавать вопросы, чтобы не раскрыться. Я надеялся, что в этом году нам повезет… насколько я понял, вечером вы отправляетесь в Москву.

— Хочу навести справки об Орлове или… или том мужчине, которого я ищу, — Эшер насупил брови и слегка пошевелил пальцами с видом человека, который до сих пор не догадывался, что Охранке известно о его якобы сбежавшей жене. — Вернусь в понедельник. Я еще не знаю, где остановлюсь, но если исчезнет еще один ребенок… или если вы что-нибудь разузнаете об этой несчастной девочке… не могли бы вы оставить мне записку в номерах? Я живу в «Императрице Екатерине»… хотя вы, наверное, уже знаете?

Полицейский слегка поклонился, как фехтовальщик, признающий удар:

— Друг князя может рассчитывать на любую мою помощь, господин. Я оставлю вам сообщение.

9

Когда Эшер в половине двенадцатого добрался до Варшавского вокзала, Исидро уже ждал его на платформе. Не сказав ни слова, вампир на ходу сунул ему в руку багажную квитанцию и тут же растворился среди стоявших группками студентов, рабочих и чиновников с женами, которые переминались с ноги на ногу на холодном ветру, разговаривали, проверяли билеты, передавали последние приветы братцу Володе из Бологого…

За пределами вокзала улицы терялись в густой пелене тумана, несущего с собой запах канализации, дыма и моря.

В их купе первого класса вампир появился только после того, как поезд выехал за кольцо мрачных деревянных бараков, разбитых улиц и зловонных фабрик, окружавшее блестящее сердце Петербурга, и в темноте ночи помчался на юг. Эшеру пришло в голову, что Исидро, вопреки всем заверениям и обещаниям графа Голенищева, тоже чувствует себя Заграницей.

Расставляя на шахматной доске крохотные фигурки из слоновой кости, испанец с интересом слушал отчет Эшера о визите в Охранное отделение.

— Не удивительно, что птенцы Голенищева встревожены, — пробормотал он, когда Эшер закончил рассказывать. — Мы — я имею в виду вампиров — с опаской относимся к подобным слухам, распространяемым беднотой. Паника может расшевелить полицию, вывести на улицы толпы и породить бунты. Ни одно парижское гнездо не пережило Революцию, и это не случайность. Даже если дело не доходит до открытого насилия, под влиянием таких историй люди начинают присматривать друг за другом и больше заботятся о своей безопасности. Когда на улицах Лондона орудовал этот убийца проституток, которого газеты окрестили Потрошителем, кабатчики и грузчики вбили себе в голову, что у него где-то должно быть «логово», и стали проявлять нездоровый интерес к подвалам пустующих зданий и особняков, чьи обитатели не показывались при свете дня.

Эшер отвернулся от чернильной тьмы за окном:

— Странно, что вы сами не занялись Шутником Джеком.

— Ну почему же, — Исидро поправил покрытый «морозным» узором абажур, направляя свет лампы на узкий столик, и сделал ход конем. Эшер с веселым изумлением отметил, что он всегда играл черными фигурами: испанскими, очень старыми, из протравленной слоновой кости. — Какое отношение эти пропавшие дети — или, если уж на то пошло, сгоревшая девушка-вампир, о которой Голенищев так и не удосужился сообщить мне, — имеют к нашему ученому немецкому другу, я не знаю. Но уверен, что в Петербурге не все… спокойно.

— Может быть так, что в городе есть вампиры, о которых Голенищев не знает?

— Только если они не охотятся. Но зачем рисковать и ехать в другой город, если не собираешься охотиться?

— Увидеться с врачом? — Эшер вывел своего коня из расставленной Исидро ловушки и, окинув доску одним долгим взглядом, с раздражением понял, что через три хода вампир поставит ему мат, причем сам он уже ничего не сможет с этим делать.

— Голенищев сказал, что хозяин Москвы — из старой знати, — продолжил Исидро. — Молчанов, старый бородач, так граф его назвал. Сейчас его землями занимаются управляющие, а сам он живет в Москве, хотя, по словам Голенищева, может на неделю-другую вернуться в родовое поместье, где будет спать в старой часовне, не попадаясь на глаза арендаторам и не трогая их. Хотите чаю?

В дверь постучал бородатый старичок, по возрасту годящийся Эшеру в отцы. В руках он держал поднос со стаканами, над которыми поднимался пар. Исидро дал разносчику два рубля, и тот рассыпался в благодарностях, не меняя выражения лица.

— Они не знают, что работают на того же помещика, которому служили еще их отцы и деды, — добавил вампир, дождавшись, когда за стариком закроется дверь. — Что не мешает ему платить школьному учителю и давать богатое приданое за деревенскими девушками, когда те выходят замуж.

— Очень любезно с его стороны, — Эшер упрямо передвинул пешку. Он начал узнавать некоторые вроде бы незначительные ходы своего партнера по игре. Более того, постепенно он начал понимать, как играет вампир, разум которого представлял всю игру и миллиарды имеющихся возможностей еще до того, как тонкие пальцы касались первой фигуры.

— Сомневаюсь, что именно любезность помогла ему остаться хозяином Москвы во время французского нашествия и пожара. Но Молчанов знает то, что, по всей видимости, ускользнуло от мистера Стокера и не вошло в его захватывающий роман: вампира, охотящегося на собственных крестьян, обязательно найдут и убьют. В сельской местности нам трудно оставаться незамеченными. Даже Голенищев, который никогда не показывается в своих поместьях, следит за тем, чтобы его крестьяне были всем довольны и оставались у него в долгу на тот случай, если ему понадобятся услуги одного из них… например, если надо будет среди бела дня забрать со станции ящики и оставить их в темной комнате хозяина, не задавая при этом лишних вопросов. Шах.

Эшер подавил желание запустить слоном ему в голову.

Ближе к утру Исидро исчез, и Эшер проспал несколько часов, пока поезд шел через непроглядную тьму бескрайней равнины. Чем дальше они отъезжали от моря, тем меньше на небе было туч, и тусклый свет луны лился на луковицы куполов сельских церквей; на полях сугробами лежал снег. Иногда вдали огоньком загоралось освещенное окно — кто и почему не спал в столь поздний час? Поезд сделал остановку в Твери и Клине, где в сумраке виднелись низкие деревянные дома да одинокий бородатый крестьянин брел по замерзшим улицам, поглядывая на едва начинающее светлеть небо. Проснувшись, Эшер выпил стакан чаю и припомнил все, что Исидро когда-либо рассказывал ему о вампирах и что он сам узнал о них из фольклора и преданий. Если люди поверят в существование вампиров, то начнут организованно искать убежища бессмертных. Насколько же заманчивым должно быть предложение кайзера, чтобы перевесить опасность?

«Мало кому из нас доводилось слышать о вампире, убившем другого вампира», — сказал ему Исидро… но Эшер был почти уверен, что точно так же, как лондонские вампиры пытались убить его самого, не желая, чтобы он помогал Исидро в поисках охотившегося на них создания, они, скорее всего, убили бы и своего сородича, угрожавшего разрушить ту скрытность, которая была для них лучшей защитой.

Не это ли произошло прошлой осенью? Быть может, та девушка, кем бы она ни была, прибыла в Петербург с Тайссом?

Но почему тогда убили ее, а не Тайсса?

Эшер полез в карман за письмом Лидии, но вместо него вытащил листки, найденные в доме леди Ирэн.

Миледи, я получил ваше письмо…

Почему она не вернулась в Лондон после смерти хозяина Петербурга?

Возможно, она не хотела встречаться с Исидро? Или же дело было только в том, что ей не удалось найти себе спутника для путешествия?

Ее воспоминания об Англии — луговых жаворонках, продуваемых ветрами холмах и звоне оксфордских колоколов — не заржавели ли они так же, как ее арфа? Усохли, как переплеты математических сочинений у нее в библиотеке, пока в конце концов не осталась одна охота?

Дражайший Симон, прошу прощения за долгое молчание… письмо с подробнейшим описанием балета и оперы, скандалов и сплетен лежит на бюро, дожидаясь, когда же я его допишу…

Будет ли ему недоставать ее писем, наполненных подробными описаниями балета и оперы, скандалов и сплетен? Эшер вспомнил, как Исидро рассовывал толстые пачки своих ответов на эти письма по карманам пиджака и плаща… Чтобы сжечь? Перечитать? Станет ли существо, утратившее способность переживать, существо, для которого весь мир свелся к лихорадке охоты, беспокоиться о письмах, некогда написанных тому, кто уже не ответит?

Эшер закрыл глаза… и резко проснулся, когда колеса вагона подпрыгнули на стрелке. Из коридора доносился женский голос, жалующийся кому-то на плохом французском:

— … и если этот его кучер опять будет пьян, клянусь, я потребую, чтобы он наконец рассчитал бездельника!

Исидро оставил Эшеру адрес дома на Рогожской Заставе, в пригороде Москвы: небольшой особняк, построенный в начале века на руинах того, что некогда было монастырем, и окруженный со всех сторон стеной. Въездные ворота охранялись каменными львами размером с овчарку, и Эшер почти готов был увидеть волосатую тень дворового, славянского духа двора, дремлющего в закатных сумерках. Если Исидро и в самом деле понадобится переводчик, то московские вампиры охотней покажутся в отдельно стоящем строении, чем на тесной улице или съемной квартире. Но когда испанский вампир, дождавшись наступления темноты, выбрался из запертого чемодана с двойной крышкой, принял ванну, переоделся и растворился в ночи, Эшер вытащил из чемодана сухие плетенки шиповника и чеснока и постарался обезопасить спальню с окнами на ворота, ни на минуту не забывая, с кем имеет дело. Серебряный ножик он убрал в чехол и убедился, что может извлечь лезвие одним поворотом запястья.

Приходивший днем слуга оставил суп и пирожки. Эшер поел при свете лампы — московская газовая компания сюда еще не добралась, а об электрических сетях и думать было нечего, — сидя в утренней столовой, окна которой выходили в пустынный сад, и думая, не раскрылись ли уже первые почки на иве в его собственном саду и чем сегодня вечером занята Лидия. Хотя скованную морозом землю по-прежнему покрывал снег, Эшер знал, как быстро наступает весна.

Его тело само настроилось на позабытые ритмы Заграницы: короткий сон то там, то здесь, быстрое пробуждение, еда при первой возможности и едва ощутимое чувство голода между приемами пищи. Эшер принес в свою комнату небольшой самовар и при тусклом янтарном сиянии лампы заварил чай. Затем он прикрутил горелку, оставив только огонек под самоваром, похожий на мерцающую во тьме крохотную тусклую звезду, и сел у окна, глядя в ночь.

В два часа он все еще не спал, поэтому заметил ночных гостей. Почти дюжина темных фигур вереницей двигалась от трамвайной остановки, в прорывающемся сквозь тучи лунном свете тусклыми пятнами выступали призрачно-белые лица.

Эшер не ожидал, что их будет так много. С воротами они возиться не стали, запрыгнув на стену, как кошки: двое студентов, похожих на несчастных Ипполита и Марию в Петербурге, пара хорошо одетых мужчин и моложавых дам в темных платьях по прошлогодней моде — шелковые юбки встали колоколом, когда женщины спрыгнули в сад. Длинные распущенные волосы струились по их спинам прядями тумана. Даже в слабом свете выглядывающих из-за туч звезд их глаза ярко горели.

Исидро, должно быть, вошел через ворота, хотя Эшер этого и не видел… Интересно, могут ли другие вампиры проследить за его движениями?

Он стоял на засыпанной гравием дорожке, почти теряясь на фоне широкоплечего мужчины в дачном твидовом костюме. Похожий на медведя бородач, вовсе не казавшийся неуклюжим, заставлял вспомнить о персонажах Толстого. Между ними стояла молодая очень бледная женщина в бесцветном атласном одеянии, ее длинные волосы свободно падали на плечи, как у школьницы. Она поочередно обращалась к каждому из мужчин. Видимо, Исидро все-таки нашел переводчика, и Эшера это вполне устраивало. Манера речи и произношение хозяина Москвы вызывали у него жгучий интерес — как филолог Эшер отдал бы почти все за возможность послушать русскую речь семнадцатого века, — но он понимал, что это знание будет стоить ему жизни.

Поэтому он остался сидеть у окна. Время от времени Молчанов поворачивал косматую голову и смотрел в его направлении, будто прекрасно зная, что Исидро не смог бы добраться до Петербурга, а потом и Москвы без помощи человека.

Знал он и то, что люди любопытны, насколько любопытны, что готовы заглянуть даже во врата ада.

Часы на первом этаже пробили четверть часа. Словно услышав их, вампиры вновь забрались на стену сада и спрыгнули уже со стороны улицы — только взметнулись на миг волосы, плащи и юбки. Луна, как утопающий пловец, вынырнула из омута туч и осветила пустой сад. Хозяин Москвы, бледная красавица, Исидро… Все они ушли. Он ждал, надеясь услышать звук шагов и понимая, что ничего не услышит, пока наконец Исидро не позвал его из-за двери спальни:

— Джеймс?

Только тогда он поднялся, убрал в чемодан защищавшие комнату косицы чеснока и боярышника и открыл дверь.

Эшер вдруг понял, что дрожит. Он и не заметил, что огонь в жаровне прогорел до углей.

— Вы замерзли, — вампир подошел к самовару и наполнил стакан в серебряном подстаканнике горячим чаем.

Эшер прибавил огонек лампы:

— Всего лишь радуюсь, что вы нашли себе другого переводчика.

— Как и я, — Исидро опустился на колени, отодвинул надраенную до блеска решетку, подложил полено и поворошил угли. Оранжевые отблески огня придавали его тонким чертам подобие жизни. — Меня пригласили на сегодняшнюю охоту. Не соглашусь ли я отобедать с ними, так они спросили. Я ответил, что поужинаю после того, как вернусь в Петербург. Их это устроило, хотя Молчанов и предложил подобрать мне спутника на тот случай, если вас постигнет несчастье.

Эшер некоторое время стоял у окна, держа в руках стакан с чаем. Он думал о том, что могло бы произойти, согласись Исидро отправиться на охоту вместе с птенцами, оставив Молчанова одного. Теперь, когда вампиры ушли, его охватила непрекращающаяся дрожь.

— Что вы ему сказали?

— Что мне нужен кто-нибудь, знающий и русский, и английский. Он предостерегал меня от людей с мозгами. Найдите славного глупого крестьянина, так он сказал — через милейшую Ксению, которая достаточно глупа, чтобы полностью его устраивать. Они хранят верность и не задают вопросов. Горожанам доверять нельзя. Они как хорьки, считают, что им лучше знать. Я не стал спрашивать, откуда ему известно, о чем думают хорьки. Никогда не встречал хозяина города, который не мнил бы себя умнее живых людей.

Исидро придвинул к жаровне свой стул, потом, посмотрев на Эшера, молча перенес от окна тот стул, на котором Эшер сидел, наблюдая за вампирами, и тоже поставил его перед решеткой.

Затем он сел, сложив перед собой длинные белые кисти рук.

— Я собрал все возможные слухи о петербургских вампирах, — сказал он. — Не самая простая задача, если учесть, сколь мало ночных часов на самом деле требуется на охоту и сколько лет человеческие умы — которых бессмертие не делает менее человеческими — вынужденно заняты лишь пересудами.

Эшер подавил улыбку и уселся на предложенный ему стул напротив вампира, словно тот был его живым другом.

— Я сгораю от нетерпения.

— Боюсь, ваше нетерпение поутихнет, — вежливо ответил Исидро, — когда вы узнаете, что нам придется продлить наше совместное путешествие по Европе еще на несколько недель. Оказывается, соперничество между графом Голенищевым и его братом по крови князем Даргомыжским — их обоих обратил один хозяин, который также сделал вампиром леди Ирэн, — обострилось после появления чужака, вампира, прибывшего в Петербург два года назад. На протяжении многих лет граф и князь пытались привлечь Ирэн на свою сторону, но она не желала помогать ни одному из них, считая их глупцами — оценка, с которой я принужден согласиться. Чужак, которого Молчанов называет просто немцем, имея в виду старое русское значение этого слова «иностранец» — вас он назвал точно так же, — поддерживал то одного, то другого…

— То настоящих немцев?

— Этого ни Молчанов, ни его птенцы не знают. Понимаете, сами они за границу не выезжают. Как и все москвичи, они считают Москву сердцем и сосредоточием духовной и физической вселенных, а Петербург — чем-то вроде разращенного выскочки, нужного лишь для того, чтобы вести торговлю с западом. Добавьте к этому большое расстояние. В одиночку в середине зимы вампир может добраться от Москвы до Петербурга за двое суток, если ему повезет найти безопасное пристанище в Бологом. Сам бы я даже пытаться не стал. В Петербурге всегда было мало бессмертных, и его хозяевами обычно становились те, кому не хватало сил утвердиться в других местах.

— А эта девочка-вампир, погибшая прошлой осенью?

— О ней он ничего не знает. Леди Ксения — наша прелестная переводчица, которая переписывается с Голенищевым, — уверила меня, что Голенищеву тоже ничего о ней не известно. В противном случае граф попытался бы привлечь ее на свою сторону и не стал бы причинять ей вреда. Даргомыжский, без сомнения, поступил бы так же.

— Или они все лгут… — Эшер опустил стакан на каменный выступ очага, на котором стояла жаровня. — Или — что? Что может предложить вампиру кайзеровское правительство? Власть? Я бы сказал, в Санкт-Петербурге эта наживка не сработает, если учесть слабость местного хозяина. Пища? Господи, да петербургские трущобы — самые большие по эту сторону от Индии, и даже родня пропавших людей не осмеливается задавать вопросы. Что еще остается?

— Именно это нам и предстоит выяснить за время поездки, — ответил Исидро. — В Праге, Варшаве, Кёльне, Франкфурте, Мюнхене… и Берлине.

Миссис Л. М. Эшер

Холиуэлл-стрит, Оксфорд

Акциям дяди Уильяма здесь ничего не грозит точка но ваш муж опасно заболел советую срочно приехать точка свяжитесь Исааксоном Петербурге точка.

Дон Симон.

10

Эшер отправил Лидии телеграмму — подписанную именем Исидро — с Курского вокзала незадолго до того, как сел на десятичасовой утренний поезд. Затянувшийся далеко за полночь разговор окончательно убедил его, что лучше всего будет отложить отъезд до светлого времени суток. Исидро согласился с этим решением.

— У Молчанова много птенцов, — заметил вампир где-то за час до рассвета, укладывая одежду, туалетные принадлежности и чистые рубашки (привередливостью он не уступал ни одному из встречавшихся Эшеру денди). — Его недоверие к западному «хитроумию», как он выражается, не дает ему задуматься над тем, что же он будет делать, если вампир-иностранец застрянет в Москве из-за несчастного случая со слугой. К тому же он полагает, что провести остаток вечности в России — это наивысшее блаженство. Думаю, ни мне, ни вам лучше не задерживаться в Москве до наступления темноты.

— В этом я с вами спорить не собираюсь.

По расчетам Эшера выходило, что Лидии понадобится три дня, чтобы добраться до Санкт-Петербурга. Как бы сильно он ни тосковал по жене, мысль о ее приезде — о встрече с вампирами, от которой он предостерегал ее в чопорной безопасности Оксфорда, — наполняла его ужасом. Но если они решили выследить появившегося в Петербурге чужака — а для этого понадобится узнать его имя, возможно, найти его предыдущее гнездо, собрать сведения о его намерениях, средствах и связях, — то искать его они будут в Берлине; ни Исидро, будучи вампиром, ни сам Эшер не могли в одиночку отважиться на поиски.

Лидия прекрасно знала, как без посторонней помощи найти в Петербурге чужака. Ей уже приходилось выслеживать вампирские убежища, и она знала, на что надо обращать внимание не только в банковских учетных записях, где можно было выяснить даты купли-продажи домов и имена владельцев, но и в более мутных сферах слухов, сплетен и газетных статей. Возможно, она не объяснила бы разницы между Тройственным Согласием и Тройственным Союзом, не вспомнила бы имени премьер-министра и не смогла бы назвать партию, в которой он состоит; но юность, проведенная в высших кругах лондонского общества, наделила ее талантом отсеивать полезную информацию от шелухи слухов, задавать правильные вопросы, прислушиваться к тому, что говорят люди, когда забывают, что рядом кто-то есть, и более всего научила ее определять, где в деле замешаны деньги.

За время, проведенное на службе королеве и отечеству, Эшер понял, что именно эти ненавязчивые умения — привычка слушать, замечать случайные оговорки и совать нос в чужие финансовые записи — обычно приносят лучшие плоды, чем рискованные кражи секретных документов и отчаянные погони. Он не знал, как долго чужак пробудет в Петербурге и куда направится потом; при этом он осознавал, что другой возможности помешать союзу между вампиром и кайзером у них может и не быть. И все же каждый раз, когда Лидия оказывалась втянутой в дела вампиров, ему представлялось, что она бежит по пещере, полной спящих львов.

— Разумовский может достать любые банковские записи, какие ей только потребуются, — сказал он, поднимая глаза от бланка телеграммы на Исидро, который устроился на углу малахитовой с золотом столешницы, занимавшей почти половину крохотной библиотеки особняка. Пробило 6 утра, на небе вот-вот должны были появиться первые отблески зари. Именно Разумовского он обозначил как Исааксона — Лидия поймет это, когда заглянет в оставленную им копию записной книжки с адресами; любое упоминание железнодорожных акций дядюшки Уильяма указывало на то, что следующее предложение было лишь маскировкой и не имело значения. — Если наш чужак — немец, он будет вести дела с немецкими банками. И я надеюсь, что нашим петербургским знакомцам не хватит ума сообразить, что Лидия представляет собой угрозу.

— Это русские, — в бесцветном голосе Исидро вдруг сверкнула одинокой бледной звездой вся сила презрения, свойственного конкистадорам. Сам Исидро, поняв, что дало Лидии сравнение завещаний и документов на имущество, переводов с одного банковского счета на другой и тайных сделок с акциями и облигациями на предъявителя, изменил привычный уклад, чтобы избежать подобных расследований. Для человека, умершего в 1555 году, он на удивление хорошо разбирался в таких новшествах, как телеграф, счета в иностранных банках и консолидированные управляющие компании со штаб-квартирой в Нью-Йорке. — К тому же они сами вскоре переберутся в Крым, Одессу или Киев. Целый месяц город будет в полном распоряжении нашего чужака, хотя я не знаю, сумеет ли он извлечь из этого какую-либо пользу. Потому что почти на два месяца он будет заперт в четырех стенах, а подвалы в городе неглубоки и пропитаны сыростью. Полагаю, вам и вашей супруге лучше встречаться только при свете дня.

— Еще одно утверждение, с которым я не собираюсь спорить.

Из Москвы они уехали тем же утром на десятичасовом экспрессе, с грохотом промчавшись сквозь плоский мир полей, где сырая земля только начинала проглядывать из-под снега. Эшер заперся в отдельном купе и забылся чутким тревожным сном Заграницы, чтобы увидеть бесконечный железнодорожный вокзал с золочеными колоннами между платформами, огромный, как Фельдмаршальский зал Зимнего дворца. Они с Лидией искали друг друга, запрыгивая в поезда, чтобы спастись от неведомой опасности, доезжая до конечной станции и возвращаясь назад в надежде встретиться, прежде чем нечто — безликое, немое и воняющее тухлой кровью — настигнет их.

Когда в половине десятого вечера того же дня он поднялся по ступеням «Императрицы Екатерины», дворник отдал ему записку в нетронутом конверте.

Жюлю Пламмеру

«Императрица Екатерина»

Набережная Мойки, 26

У нас еще один случай самовозгорания.

Зданевский

* * *

— Я же говорила! — в голосе Элен звучало подлинное отчаяние. — Мэм, ну разве я не говорила, что если мистер Джеймс отправится за этим своим кузеном, да в такую погоду и куда — в Россию, к язычникам! — разве я не говорила, что он заболеет, как в прошлый раз?

— В самом деле, — Лидия свернула телеграмму. Сердце бешено стучало в груди.

И вовсе не потому, что она хотя бы на миг поверила в болезнь Джеймса.

Дон Симон…

Исидро.

Она положила желтый листок, чтобы не выдать дрожь в руках. Элен смотрела на нее, нахмурив густые лохматые брови:

— Не надо, мэм, не переживайте так, — сказала она, на время позабыв о собственном беспокойстве. — Уверена, все не так плохо, как, похоже, думает этот мистер Симон. Он поправится.

— Да, конечно, — Лидия улыбнулась старшей женщине, поняв по охватившему руки и ноги оцепенению и по выражению лица Элен, что, должно быть, сильно побледнела.

— Наверное, он простыл, вот и все.

— Скорее всего, так и есть, — она глубоко вздохнула. — Будь так добра, скажи Мику, чтобы он снес вниз мой саквояж. Насколько я помню, вечером отходит поезд в Лондон.

— А потом что? — требовательно спросила служанка. — Мы приедем туда ночью, надо будет найти гостиницу…

Лидия открыла было рот, закрыла его, затем все-таки смогла выдавить:

— Разумеется.

Мы. Молодым леди не положено путешествовать в одиночку. От этого запрета никуда не деться.

Перед ее внутренним взором встало лицо Маргарет Поттон: большие голубые глаза моргают за толстыми стеклами пенсне, сверху нависают поля старомодной шляпки.

Дон Симон сказал мне, что я смогу найти вас здесь…

Я не допущу, чтобы вы, подобно потаскухе, путешествовали в одиночку, заявил Исидро и, не обращая внимания на протесты Лидии, подыскал ей в компаньонки порядочную женщину.

Которую затем убил, потому что к концу поездки Маргарет Поттон слишком много знала о вампирах — и о нем самом.

И потому, что она наскучила ему. При мысли об этом Лидию охватило жгучее чувство вины. Она быстро моргнула… недостаточно быстро, потому что понявшая все по-своему Элен положила ей руку на плечо и сказала:

— Ну же, мэм, с ним все будет в порядке.

Лидия еще раз вздохнула и легонько сжала эту большую крепкую руку, нащупав ее среди кружев своего нарядного платья.

— Спасибо, — прошептала она.

Исидро уважал ее — любил ее, подсказал ей разум, но она тут же отогнала эту мысль прочь (такие создания не умеют любить…), — в том числе и за ее интеллект, не уступающий его собственному. Он выбрал Маргарет потому, что та была глупа. Заставил ее влюбиться в него, потому что она была одинока… и избавился от нее, как от запачканной чернилами перчатки, потому что она была привязчивой, скучной и нелепой в своей страстной любви. Потому что в ней было все то, чего не было в Лидии.

И Маргарет это знала. Их совместное путешествие было отмечено дюжиной сцен ревности, после которых несчастная маленькая гувернантка заливалась слезами.

А потом Исидро убил ее.

Лидия продолжила, надеясь, что голос звучит как обычно:

— Ты права. Вечером мы соберем вещи, а завтра утром ты отправишься со мной в Лондон. Там есть агентства, через которые можно нанять порядочную женщину в компаньонки. Мне бы и в голову не пришло увезти тебя так далеко от семьи, да к тому же подвергнуть опасности заразиться…

— Ничего, мэм, я справлюсь, — однако в голосе Элен звучало сомнение, вызванное одной мыслью о поездке за пределы мира, где говорят по-английски. — Если вы хотите, чтобы я поехала…

— Боже, нет, — Лидия снова пожала ей руку и изобразила ободряющую улыбку. — К тому же мистер Хорли не простит мне, если я увезу тебя.

Мистер Хорли был владельцем местного паба, вдовцом с прекрасными усами.

Элен мотнула головой, как застенчивый першерон.

— Будь по-вашему!

Лидии наконец удалось выставить ее из кабинета и посмотреть, кем же на самом деле был этот Исааксон, которого ей надо было разыскать в Петербурге. Обнаружив, что это князь Разумовский, она заметно приободрилась, будто и в самом деле увидела в толпе красивое лицо русского дипломата, обрамленное золотистой бородой. К сбору вещей она приступила с легким сердцем: домашние платья, платья на выход, вечерние платья, платья для прогулок… К лавандовому дорожному костюму подойдут бело-зеленые туфли, но не бело-голубые, так что, пожалуй, надо будет взять и синие полуботинки… Не замерзнет ли она в пальто из верблюжьей шерсти, или лучше захватить меха? И то, и другое, на всякий случай… Какая погода бывает в Петербурге в апреле? Ах да, и шляпки… и книгу Фишера по химии протеинов… и тот замечательный трактат Кюри по радиографии, и последние четыре выпуска Британского медицинского журнала, и набор крохотных отмычек, которыми она научилась пользоваться по настоянию Джеймса… Какие перчатки лучше смотрятся с прогулочным костюмом цвета корицы? Боже, похоже, мне понадобится еще один чемодан…

Но стоило ей остановиться и оторваться от нижних юбок, блузок, чулок и корсетов, разложенных на кровати в пене кружев, тишина просочилась в комнату и затопила ее, как черная стоячая вода. И хотя только-только начало смеркаться, Лидия задернула шторы, будто страшась посмотреть в темноту за окнами и увидеть на противоположной стороне улицы, среди надвигающегося тумана, бледную фигуру с глазами, в которых отражается свет комнатных ламп.

* * *

— Где его нашли? — Эшер длинным пинцетом, который ему вручил Зданевский, поворошил пепел в жестяной коробке, пытаясь представить, чем были лежащие в серой пыли останки. Зубы, фрагмент растрескавшейся от жара подвздошной кости, лопнувший череп, ставший размером с апельсин. Кости пальцев сохранились лучше, словно пожравший тело огонь вспыхнул в груди и животе, а затем вырвался наружу. Не осталось ни корсажных косточек, ни кусочков кружева, только оплавленные комочки, в которые превратились пуговицы штанов и рубахи: жертва была мальчиком. Запах пепла заполнил маленькую комнату, почти заглушив прочие ароматы здания.

— Старый каретный сарай на Каменном острове, — булавкой с желтой головкой Зданевский отметил место на карте. Оно находилось меньше чем в миле от серого мрачного здания Охранного отделения, на берегу одного из рукавов реки, за которым начиналась Выборгская сторона с ее трущобами. Расстояние, которое легко пройти пешком. — Хотите побывать там?

— Не откажусь. И на том чердаке, где прошлой осенью нашли девушку, если это вас не затруднит.

Полицейский покачал головой:

— Буду рад услужить вам, господин. Вы вернулись раньше, чем рассчитывали… нашли то, что искали?

— Ничего я не нашел, — тут Эшер вспомнил, что он американец и разыскивает сбежавшую жену. — Думаю, тут должна быть какая-то связь. Этот Орлов или как там его, он говорил, что его сестру убили — так он считал — что кто-то подстроил все это… Не могу даже представить, кто и почему.

Взгляд светлых глаз, скрытых за толстыми линзами очков, на мгновение задержался на его лице. Эшер заметил, что полицейский выглядит осунувшимся и усталым, словно после бессонной ночи.

— В этом деле много тайн, мистер Пламмер. Некоторые из них меня не касаются. Другие, как мне сказало начальство, меня тоже не касаются, если только из-за них не начинает волноваться беднота… но князь пожелал, чтобы я помогал вам во всем, о чем вы только ни попросите. Я живу в надежде, что вы сумеете разобраться в этих исчезновениях… самовозгораниях… и поделитесь со мною вашими соображениями.

Эшер ответил с истинно американским пылом:

— Обязательно.

— Что ж, отлично. Давайте посмотрим, что там к чему.

От Кронверкского проспекта до Каменного острова было меньше мили. Во второй половине дня пошел дождь со снегом, но по улицам Аптекарского острова, который лежал на полпути, по-прежнему сновали женщины в потрепанных тяжелых одеждах, лотошники с куклами, каштанами и горячим чаем, солдаты из расположенных неподалеку казарм. Двор, в котором находился каретный сарай, ничем не отличался от соседних участков: такой же тихий, отгороженный забором от фабрик, верфей и грязных улиц с бараками, что миля за милей тянулись за рекой.

Сам дом — невысокое строение в итальянском стиле, с голубыми, как яйцо дрозда, стенами, которые казались еще ярче из-за царившей на улице блеклой серости, — стоял запертым еще с кануна сочельника, когда его вдовствующая хозяйка перебралась к зятю в Москву. На кирпичном полу нарядного каретного сарая не было ни соломинки. В тусклом свете, который сочился сквозь щели в ставнях и окошки в сводах высокого потолка, Эшер разглядел фаэтон с низкими бортами и откинутым верхом (чтобы все могли полюбоваться прелестным платьем мадам, когда та после обеда решит проехаться по Ботаническому саду), превосходный немецкий экипаж с блестящими лакировкой боками и санный возок.

— Пепел нашли в этом углу, — Зданевский поманил впустившего их сторожа, указал ему на ставни, затем провел Эшера в самый дальний от входа угол. — Видите, он спал здесь на собранных в кучу полостях…

Обгоревшие остатки полостей — уголки и кромки — так и лежали вокруг выжженного пятна, где даже кирпичи потрескались от жара. Собиравшие пепел люди разворошили их, прежде чем унести свою добычу в жестяной коробке. Эшер посмотрел вверх, на окошки под крышей, сквозь которые в городе менее пасмурном, чем Петербург, лился бы лунный свет…

И стиснул зубы, чтобы не озвучить пришедшую в голову мысль.

Вампир не стал бы спать в таком месте.

Зданевский повернулся к нему, словно услышав шелест непроизнесенных слов:

— Что?

— Ничего.

Эшер подумал о потайной комнате под особняком леди Ирэн, о средневековом склепе, в котором Лидия обнаружила Исидро, о непроницаемой тьме, царившей в логове константинопольского вампира. О дорожных гробах с двойными крышками, о запертых на замки, засовы и щеколды убежищах всех тех вампиров, с которыми ему довелось встретиться.

Не стоило забывать и о замкнутости и настороженности, что были свойственны ночным кровопийцам, а также об их яростном стремлении полностью контролировать среду обитания. После охоты самым важным для вампиров было убедиться, что даже крохотный лучик солнечного света не доберется до них, не воспламенит их уязвимую плоть и не разрушит хрупкое бессмертие.

За двадцать лет в Департаменте Эшер почти утратил детскую веру, но он не забыл те беседы о Боге и Вечности, которые некогда вел в Оксфорде, и задумался на мгновение, не было ли это лукавой шуткой Того, кто управлял Вселенной: чтобы жить вечно, вампирам приходится расстаться со всем, что делает жизнь желанной. Чтобы сохранить бессмертие, они вынуждены все больше и больше отрезать от своих жизней, и в конце концов у них остается только мечта о самом прочном гробе да жажда крови.

Он встречал людей — не вампиров, — которые всю жизнь тратили на предосторожности, на наблюдение за врагами, как настоящими, так и предполагаемыми, и на выяснение того, не знает ли вероятный враг, где они сейчас могут находиться…

Эшер сунул руку под меховую шапку и почесал выбритую макушку.

Он сам был таким человеком.

И поэтому он понял, что мальчишка, оставшийся на ночь в просторном каретном сарае, в который попал через разбитое окно под крышей, был кем угодно, только не вампиром.

Или же вампиром, который никогда не обучался у мастера.

Но зачем создавать птенца, который погибнет сразу же, как только выйдет на улицу? Особенно если сам мастер почувствует, как это порой бывало, агонию огненной смерти?

Сторож открыл первую ставню, и в сарай хлынул свет, серый и слабый, но такой яркий после полумрака.

Спонтанная мутация? Эшер содрогнулся при этой мысли. Но как еще мог появиться вампир, который не знаком даже с ужасным Первым Законом выживания?

Не этим ли занимается Тайсс? Создает вампиров? Но зачем, если у него есть союзник-вампир?

Или же чужак, как и Исидро, отказывается создавать птенцов?

Но зачем тогда он связался с Тайссом?

И когда в игру вступили кайзер и герр Тексель?

Зданевский опустился на колени по другую сторону вороха обгоревших полостей. Он осторожно собирал обуглившиеся кусочки меха и складывал их в принесенный с собой мешок.

— Когда нашли тело? — спросил Эшер.

Полицейский ответил:

— В субботу вечером. Его нашел сторож. Пепел уже остыл. Я приказал ничего не трогать, за исключением самих останков, так как знал, что вы захотите осмотреть место.

— Спасибо, — Эшер еще раз оглядел обширное пространство, становившееся все светлее с каждой открытой ставней, и отметил блеск натертых санных полозьев и яркие искры на серебряных креплениях экипажа. Никаких следов упряжи, веревок или цепей, которыми можно было бы связать обреченного вампира. Не то чтобы веревки удержали бессмертного… Да и цепи тоже, разве только чертовски толстые или покрытые серебром.

— Вы обыскали помещение?

— У меня было мало времени, поэтому я только… как вы это называете? Быстро прошелся по нему? Как горничная, которая вытряхивает салфеточки, когда у нее нет времени выбить ковры. Я добрался сюда уже по темноте, к тому же все равно собирался вернуться вместе с вами. Что именно мы ищем?

Опустившись на пятки, он смотрел, как Эшер собирает, отряхивает и сворачивает ломкие кусочки меха с обуглившимися краями.

— Что вы хотите найти, господин? Что вам известно такого, из-за чего вы не проявляете ни недоверия, ни даже удивления?

— Прошу прощения, — ровным голосом ответил Эшер на французском, хотя последнюю фразу полицейский произнес по-русски. — Я не настолько хорошо знаю ваш язык.

Уж не думаешь ли ты, что я поддамся на эту старую уловку, господин?

— Ха! — Зданевский помахал маленькой рукой, затянутой в серую ткань. — Жена, месье «Орлофф», его сестра… и это все, что вы можете сказать?

— Это все, что я знаю, — Эшер обхватил руками колено и посмотрел на полицейского поверх растрескавшихся и почерневших кирпичей. — Вам раньше приходилось встречать американца, верящего в то, что на Небесах и на земле есть много такого, о чем так называемые «научные умы» с их философией даже помыслить не могут?

— Да. И я молюсь святителю Иоанну, который присматривает за такими, как мы с вами, чтобы он избавил меня от американцев, верящих в эктоплазму и телепортацию… А вот с американцами, которые нажили себе состояние на железных дорогах и складах, я сталкивался нечасто.

— Приезжайте в Чикаго, господин, — усмехнулся в ответ Эшер. — Там я представлю вас целой сотне таких. Собираетесь арестовать меня?

— Надо было бы, — Зданевский вернул ему усмешку, от которой его серое незапоминающееся лицо вдруг обрело сходство с физиономией озорного эльфа. — Хотя бы для того, чтобы проверить, к какому консулу вы пойдете.

Он поправил на носу очки:

— Но я тридцать лет выслеживаю революционеров и анархистов, многие из которых в итоге оказываются полицейскими провокаторами, и я кожей чувствую, что вам известны вещи, в которые другие люди не верят. И если я все-таки выставлю вас из страны, я не получу ответов… а эти злосчастные дети так и будут пропадать с улиц, — он откинул складку одеяла, на котором лежала позабытая кучка мелкого пепла и костяной золы. — А то и что-нибудь похуже. Посмотрите сюда.

Его голос внезапно стал резким, и Эшер, вскочив, в один шаг преодолел разделявшее их расстояние.

Зданевский держал в руках жестяную коробку размерами чуть больше мужской ладони — в таких обычно продавали английские ромовые ириски. Он потряс находку, и изнутри донесся глухой стук. Когда Эшер опустился рядом с ним на колени, полицейский открыл крышку.

Под ней лежало два отрезанных женских пальца — ухоженных, с отличным маникюром, чистых и без мозолей. На одном из них было надето кольцо с жемчугом. Все это Эшер разглядел за пару мгновений, прошедших после открытия коробки, а потом попавшие под дневной свет пальцы вдруг вспыхнули жарким и неугасимым пламенем.

11

— Кольцо с жемчугом, — сказал Исидро.

— С барочной жемчужиной в форме крохотной раковины улитки, размером примерно с две трети горошины. Ободок кольца из гладкого золота, — Эшер потянулся к карману жилетки, но вампир одним движением длинных пальцев остановил его — не надо.

— Я подарил его ей.

Повисло молчание. Парчовые занавеси и окна с двойными рамами не пропускали шум от ночного движения по набережной Мойки, и потому гостиная, уставленная обитыми красным бархатом мягкими стульями и неброской темной мебелью, казалась отрезанной от мира. Немного погодя Эшер сказал:

— Отсюда вовсе не следует, что она мертва.

— Она мертва с 1820 года, — спокойно ответил Исидро. — Я благодарен вам за слова утешения, если таковым было ваше намерение, — добавил он, подняв голову, чтобы встретиться взглядом с Эшером. — Но человеку, решившему изучить плоть вампиров, безопаснее будет иметь дело с дважды мертвыми — по-настоящему мертвыми, — чем с той, кто может сбежать и спросить с него за свои пропавшие пальцы. К тому же вампир, сотрудничающий с таким человеком, никогда не допустит к нему возможного соперника. Нет. Теперь она действительно мертва.

Сорвался бы с его губ вздох, если бы сам он сохранил дыхание?

Эшер припомнил книги, которых давно не касались ничьи руки, и покрытые ржавчиной струны арфы. Смог бы он, Джеймс Эшер, и дальше любить Лидию, если бы та перестала изучать в постели рабочие записи, забросила «Ланцет», который читала так, словно это был Диккенс, утратила привязанность к друзьям и разучилась находить удовольствие в абсурдности окружающего мира?

Да. На несколько месяцев, последовавших после выкидыша, она позабыла обо всех привычных занятиях и погрузилась в горе, такое же тяжелое и бесцветное, как лед на Неве. Он сам был охвачен горем, но все равно терпеливо ждал, когда же она вернется к нему, зная, что рано или поздно этот день настанет. И со временем она смогла вырваться из плена скорби, как взломавшая лед река.

«Но мы не вампиры».

— Вы видели то место, где сгорела вторая жертва — та девочка?

Эшер отогнал прочь одолевавшие его мысли, гадая, которые из них успел подслушать вампир.

— Как и сказал Зданевский, это чердак одного из зданий на Малом Сампсониевском. Только страх перед Охранкой помешал хозяину впустить новых жильцов — когда мы вышли, на лестнице уже дожидалось три семейства со всем своим скарбом. Ничего особо интересно я не нашел. Но я готов поклясться, что ни один вампир не выбрал бы этот чердак своим убежищем. Окно там маленькое, но на нем нет ни ставень, ни штор. С восходом солнца в помещении становится светло, это понял бы любой, кто побывал там.

Исидро сидел рядом с печью, поставив локти на ручки кресла; переплетенные пальцы рук он держал на уровне губ.

— На балу Теософского сообщества я спрашивал вас о феях, — наконец сказал Эшер, нарушив затянувшееся молчание. — Известно ли вам о других существах, сверхъестественных или просто редких, которым также присуща такая… такая реакция на свет?

— Если эти существа вспыхивают при свете солнца, — ответил вампир, — то они и в самом деле весьма редки, особенно если им не хватает сообразительности на то, чтобы найти себе безопасное укрытие. Но, судя по оставшейся одежде — туфелькам в случае девушки, пуговицам у мальчика, — это были люди. Возможно, двое из пропавших детей.

— Существует ли вероятность спонтанной мутации, пусть даже самая незначительная? Того, что по какой-то причине некоторые люди становятся… становятся вампирами…

Он запнулся, понимая всю нелепость прозвучавших слов.

— Без хозяев? Откровенно говоря, Джеймс, я не знаю. Но я никогда не слышал ни о чем подобном, а ведь я тщательно изучал природу нашего состояния на протяжении трех с лишним столетий. Нет… Бывали такие — и ваш старый приятель Блейдон в их числе, — кто пытался создать некий гибрид, который обладал бы силой вампира, но не его слабостями. Но кто станет создавать существо, обладающее только слабостями, но не силой?

— Бенедикт Тайсс, похоже на то, — пробормотал Эшер. — Когда приедет Лидия, я попрошу ее разыскать об этом человеке все, что только возможно. Разумовский, сам или через одну из своих любовниц, может ввести ее в этот Круг Астрального Света, которому благоволит Тайсс. За ее невинной наружностью скрывается неплохое умение выявлять связи и знакомства людей, сопоставляя, кто с кем куда пошел. Если по моей просьбе им займется Зданевский или мои приятели из Департамента, а потом выяснится, что на самом деле Тайсс ни в чем не замешан и думает лишь об облегчении страданий петербургских бедняков…

— Человека, который нанял себе в помощники клерка из Auswärtiges Amt, едва ли можно считать ни в чем не замешанным, — сухо ответил Исидро. — Но лично я не хочу оставаться в Петербурге до июня и искать новые выходы на нашего чужака, если Тайсс и Тексель окажутся под замком в Петропавловской крепости. О Тайссе мы хотя бы знаем. Та последняя пропавшая девочка…

— …ничего не знала, ни с кем не говорила и не имела друзей за пределами семьи, если верить ее матери, — Эшер встал со стула, подошел к самовару и налил себе чаю. После долгой прогулки под дождем, последовавшей сразу за трехдневным путешествием на поезде, он чувствовал себя старым и разбитым. В Загранице настоящий отдых был невозможен, и Эшер знал, что предстоящая поездка дастся ему еще тяжелее.

— Видели бы вы глаза этих людей, когда я задавал им вопросы. Они то пытались прочесть выражение лица Зданевского, то переглядывались между собой. Можно ли так сказать? Что они хотят услышать? Если мы расскажем им, не станет ли нам хуже? В Англии, если вы сунетесь в Ист-Энд, размахивая полицейским значком, как театральной афишей, люди не станут с вами разговаривать, но в них не будет страха. Страха за свои жизни.

— Какая досада, — в голосе Исидро слышалась вежливая скука. Он был испанским дворянином; права бедных не интересовали его при жизни и совсем не беспокоили теперь, когда сам он был мертв.

Бедные должны бояться тех, кто выше их. Возможно, этой ночью он убьет мать Евгении Грибовой, выбрав ее себе на ужин.

Когда вампир встал, чтобы уйти, Эшер протянул ему небольшой бумажный сверток, который достал из кармана. После мгновенного колебания Исидро все-таки взял его. Он не стал разворачивать розовую папиросную бумагу, словно почувствовав, что ее слои скрывают слегка оплывший золотой ободок и растрескавшуюся от жара жемчужину; лишь сунул сверток в карман, как до этого — письма.

— Я подумал, что вы захотите вернуть его.

— Благодарю, — Исидро накинул на плечи плащ, хотя для таких, как он, ночной холод ничего не значил. — Хотя если бы я оставлял себе памятки обо всех, кого некогда знал, ни один дом не смог бы вместить их. Госпожа Эшер прибудет в четверг?

— Этим утром в банке получили ее телеграмму, отправленную из Парижа.

— Надеюсь…

Вампир оборвал себя на полуслове — ошибка, столь необычная для него, что Эшер понял, о чем тот собирался спросить.

Ровным голосом он ответил на незаданный вопрос:

— Я не знаю, одна она путешествует или нет. Мне остается только надеяться, что ей хватило здравого смысла взять с собой Элен… и что мне удастся убедить ее, когда она прибудет сюда, что с вашей стороны Элен ничего не угрожает.

— Так как мы с вами отправимся в путь на следующий день после приезда госпожи Эшер, — заметил Исидро, — думаю, вам не составит особого труда убедить ее.

— Насколько я понимаю, — продолжил Эшер, — за остальных вампиров Петербурга вы поручиться не можете.

— В этом мире ни за что нельзя поручиться, Джеймс. Ни живым, ни мертвым.

Он ушел. Эшер чувствовал холодное давление разума вампира и сопротивлялся ему изо всех сил, поэтому увидел, как гость дошел до двери, открыл ее и вышел в коридор. В любом случае, хорошо, что он может пройти мимо дворника незамеченным…

Он снова увешал окна и двери связками чеснока, шиповника и боярышника и лег в постель. Весною рассвет на севере наступает поздно, но эти три дня оказались очень длинными.

* * *

Разумеется, и речи не шло о том, чтобы мистер Жюль Пламмер из Чикаго отправился на вокзал встречать прибывшую в северную столицу рыжеволосую жену английского преподавателя фольклора. Вместо этого в четверг, 13 марта по местному календарю, мистер Пламмер выехал на Крестовский остров, во дворец князя Разумовского. Там он отпер садовую калитку полученным от князя ключом и через березовую рощу и перелески, где на ветвях уже показались первые весенние почки, вышел к бревенчатому флигелю на берегу реки, в котором иногда останавливались гости дома.

Четверо слуг — повар, две горничных и молодой парень с княжеских конюшен, который присматривал за садом, — встретили почтенного господина поклонами, подали ему чаю и вернулись к уборке и наведению порядка; а вскоре после полудня звон сбруи и скрип колес объявил о прибытии гостьи. Лидия выпрыгнула из низкого ландо, не дожидаясь помощи от затянутого в ливрею княжеского лакея, и бросилась в объятия Эшера.

— Все в порядке, — шепнула она, когда после первого восхитительного поцелуя он поднял голову и увидел, как князь помогает выбраться из экипажа еще одной женщине. — Я сказала ей, что моя фамилия Беркхэмптон, а ты — мой муж, и потом, она все равно завтра утром уезжает. Миссис Флэскет, позвольте представить вам моего мужа, Сайласа Беркхэмптона. Миссис Флэскет была так добра, что согласилась сопровождать меня, когда я почти оставила надежду…

— Дорогая моя миссис Беркхэмптон, — крупная широколицая женщина в темном вдовьем платье дружелюбно улыбалась, не разжимая при этом губ, которые все равно не могли полностью скрыть выпирающие вперед зубы. — Вот уже тринадцать лет я сопровождаю дам, которым требуется компания, и за это время успела познакомиться со всеми дешевыми гостиницами к югу от Темзы. Предложение отправиться в Санкт-Петербург для меня было все равно что побег с цыганами, — ее темные глаза сверкнули. — Мне не очень-то хочется домой.

— Браво! — Эшер склонился над рукой в черной перчатке. Насколько он знал Лидию, ее спутница получила немалую сумму, значительно превышавшую стоимость билетов.

— А теперь, — объявила миссис Флэскет, — я хотела бы осмотреть имение, которое Его превосходительство обещал показать мне.

Разумовский, облаченный в пошитый лондонскими портными домашний костюм, который он носил всегда, когда не было необходимости надевать мундир, отвесил ей такой изысканный поклон, словно она была самой императрицей:

— Если вы не устали, мадам…?

— Ваше превосходительство, я скорее умру, чем упущу возможность проехаться в карете с русским князем. Â bientôt,[10] мэм.

Она подмигнула и помахала рукой.

- Â bientôt, — Лидия в ответ тоже помахала ей рукой, с улыбкой наблюдая, как князь подсаживает брызжущую энергий миссис Флэскет в ландо. Эшер оглянулся на флигель, но все слуги таинственным образом исчезли.

Экипаж еще не успел скрыться за коричневой с серебром полосой деревьев, как Эшер подхватил Лидию на руки.

— Сайлас? — спросил он позже, зашнуровывая ей корсет.

— Мне всегда нравилось это имя. Звучит очень по-американски, — она вслепую пошарила по прикроватному столику в поисках очков.

— Да вы мне льстите, мэ-э-м, — ответил он с преувеличенным среднеамериканским акцентом Жюла Пламмера и увернулся от запущенной в него расчески. Потом спросил уже своим голосом: — Если ты будешь жить здесь одна, без компаньонки, могут пойти разговоры?

Облака поредели, и серебристый свет полудня, который в восприятии Эшера всегда был связан с Санкт-Петербургом, сменился дрожащим солнечным сиянием. Видневшиеся из окон березы с тугими коричневыми почками и крохотными сережками казались гравировкой на прозрачном стекле. Трудно было представить, что грязный чердак с пятнами гари на полу, насквозь пропитанный запахами бедности и отчаяния, находится меньше чем в миле отсюда.

— Я спросила об этом у князя Разумовского, — Лидия подошла к туалетному столику. Стеганый шелк мягко облегал ее тело. — Он сказал, что в Петербурге никто и бровью не поведет, если я стану открыто жить здесь с танцовщиком балета и двумя капитанами императорской гвардии. Меня будут принимать повсюду, кроме, разве что, царского дворца. Он обещал, что попросит свою сестру помочь мне с покупками, чтобы я выглядела bien à la mode…

Эшер закатил глаза, изображая оскорбленного мужа. Лидия рассмеялась. Так как деньги принадлежали ее семье, он всегда считал, что его не касается, как она распоряжается ими или во что одевается, даже если речь шла о шляпках в форме угольного ведерка или кружевных зонтиках размером чуть больше подсолнуха. Он откинулся на подушки, сунул босые ноги под меховое покрывало и стал смотреть, как его жена священнодействует у зеркала: крем для лица, вяжущий тоник, рисовая пудра, кармин, тальк, одеколон, легкие касания кисточки с тушью. И еще тридцать минут на то, чтобы заплести, заколоть, растрепать, рассмотреть, украсить, распустить и снова собрать в прическу великолепные густые волосы цвета корицы — при этом то и дело снимая и надевая очки. Даже вынырни она из навозной жижи посреди хлева, она все равно затмила бы собою Елену Троянскую, и Эшер не переставал удивляться тому, что его жена не видит собственной красоты, замечая лишь размеры носа да по-мальчишески впалые щеки.

Какой же силой обладали слова твоей мачехи и нянек, если ты до сих пор веришь, что уродлива?

Тихим голосом она спросила:

— Ты уезжаешь сегодня?

— За четверть часа до полуночи. Исидро говорит, что нам крайне важно приехать днем и что мы не должны встречаться после наступления темноты.

Лидия сосредоточенно застегивала крохотные жемчужные пуговицы, смыкавшие прозрачное кружево блузы и воротника над обвивавшим шею серебром. Казалось, они полностью поглотили ее внимание.

— А я должна найти всех, с кем связан Тайсс, в особенности тех, кого никогда не видели при свете дня?

— Если получится. Хотя можешь мне поверить: половина молодых денди и три четверти дам из петербургского общества ложатся спать на рассвете и не выходят из дому, пока не стемнеет, поэтому они могут и не заметить, что кто-то из их числа ведет строго ночной образ жизни. И здесь в ход пойдут банковские документы.

Она улыбнулась:

— Глупый, для этого мне банковские записи не понадобятся, — улыбка погасла. — Обещай мне, что в Германии будешь очень осторожен.

— После захода солнца я носу за дверь не высуну. До Варшавы полтора дня пути, даже чуть меньше, — беззаботно продолжил он, словно они оба не знали, почему никто из вампиров в тех городах, через которые они будут проезжать, не должен обнаружить смертного спутника Исидро. — В Берлине мы будем в среду днем — я надеюсь на это, — и, если нам повезет, уберемся оттуда в четверг рано утром. Я не собираюсь задерживаться там дольше необходимого, хотя и этот срок кажется мне слишком долгим. Сейчас я молюсь лишь об одном: чтобы этот мятежный птенец, кем бы он ни был, не оказался выходцем из Берлина. Я не хочу искать вампирские гнезда по всему городу, хоть с помощью местного хозяина, хоть без. Для полного счастья мне не хватает только, чтобы немецкая полиция задержала меня по обвинению в краже со взломом.

— Дон Симон вытащит тебя из неприятностей, — она отвернулась от зеркала, в близоруких карих глазах плескался обычно скрываемый страх. — Ведь вытащит?

— Обязательно, — мрачно ответил Эшер. — Но если суматоха, вызванная убийством двух-трех polizei,[11] затянется до утра, мне едва ли удастся защитить его и доставить нас обоих к польской границе. Поэтому я предпочитаю надеяться на то, что никаких неприятностей не произойдет.

Вернувшись к тщательному изучению ресниц, она произнесла деланно равнодушным тоном:

— По-моему, дон Симон достаточно благоразумен, чтобы не оставлять на виду трупы в форме.

— Я тоже так считаю. Но случиться может всякое, а шпионы, которые не учитывают случайности, порою возвращаются домой по частям и с пустыми карманами. Я слышу беззвучный шепот наших незримых прислужников, которые накрывают на стол, и что-то подсказывает мне, что Его превосходительство со всей серьезностью относится к выбору кушаний.

Князь Разумовский, с присущей ему тактичностью, вернулся во флигель ближе к вечеру, отобедав вместе с миссис Флэскет у себя во дворце. Лидия тем временем познакомилась со слугами — одна из них, Алиса, старшая горничная, прекрасно говорила по-французски, — и успела полностью очаровать их, пока те разбирали багаж миссис Флэскет в меньшей спальне, где компаньонка должна была провести ночь перед возвращением в Англию.

— На самом деле она чудесная попутчица, — заметила Лидия, когда вдова в сопровождении Разумовского появилась из рощицы, почти полностью скрывавшей их домик от обитателей дворца. — Она одинаково хорошо знакома с трудами Платона и дешевыми романами ужасов, может подробно обсудить любую политическую проблему… я даже не знаю, сколько газет она прочла в поезде после того, как я заверила ее, что ей вовсе не обязательно поддерживать разговор. Она даже понимает, что творится на Балканах, а ведь из всех моих знакомых на это способен только ты! Еще она разбирается в моде, крикете и уходе за комнатными собачками, и этих познаний ей хватает, чтобы часами поддерживать светскую беседу, если за свои деньги вы хотите получить именно это. Я написала ей рекомендательное письмо для тетушки Луизы. Тетя сейчас в Париже…

— Я встречал твою тетушку и могу сказать, что ты поступила не слишком милосердно.

— Пожалуй, но тетя хорошо платит за скуку и необходимость терпеть дурное обращение, а бедной миссис Флэскет нужна работа. Думаю, ей понравится Париж. К тому же она — самое тактичное существо на свете. Знаешь, дон Симон, — на имени вампира ее голос едва заметно напрягся, — научил меня одному: в любом городе мира всегда найдется тот, кто доставит вам все необходимое, вопрос только в деньгах.

Она хотела добавить что-то еще, наверное, об Исидро, как подумал Эшер, но затем сомкнула губы, потому что князь и компаньонка уже пересекали крытую веранду, с силой топая ногами, чтобы сбить с обуви грязь и мелкие камешки. Снег не стаял только в тех местах, куда падала тень деревьев. Глядя на повисшие в косых солнечных лучах облачка пара, в которые превращалось дыхание Разумовского, Эшер решил, что ночью снова может ударить мороз. А через неделю на березах уже появятся первые листья…

— Думаю, тебе пора, — тихо сказала Лидия.

— Да, — он накрыл ее ладони своими. Все его существо жаждало остаться с ней, как жаждет утопающий глотка воздуха. Но он помнил хватку холодных рук вампира по имени Иппо, помнил, как московские вампиры бледными призраками взлетали на стену сада…

И он скорее позволил бы бросить себя в молотилку, чем допустил бы, чтобы одна из этих тварей — из тех, кто знал его и видел его лицо, — хотя бы на мгновение заподозрила, что в Санкт-Петербурге у него, смертного слуги Исидро, есть кто-то, кому он может рассказать свои тайны.

— Береги себя, — мягко сказала она, когда он поднес ее руку к губам и начал целовать ладонь и пальцы, запоминая их прикосновение и зная, что эти воспоминания скоро ему понадобятся. — Скажи Исидро… передай ему мои лучшие пожелания.

— Передам, — заметив в ее глазах беспокойство, он добавил. — Ты же знаешь, он поймет.

— Да, — она медленно кивнула и добавила. — И я рада этому. Я… мы… многим ему обязаны, и я не хочу, чтобы он счел меня неблагодарной за защиту, которую он тебе предоставил. Да и мне, если уж на то пошло. Просто… я не хочу его больше видеть.

И она сняла очки, чтобы их случайно не заметили Разумовский и миссис Флэскет, которые как раз показались в дверях, все еще посмеиваясь и перешучиваясь между собой.

12

Из Петербурга они уехали незадолго до полуночи. При первых проблесках зари Эшер увидел непроходимые болотистые леса Балтийской равнины, по которой мчался их поезд. Исидро исчез еще до рассвета, и Эшер несколько часов проспал в роскошном спальном вагоне, предоставленном Императорской службой железных дорог, а когда проснулся, вид за окном оставался почти неизменным. Рыхлый снег все так же лежал вокруг темных стволов сосен, вдалеке виднелись озера, иногда мелькали глухие серые стены древних крепостей, свидетельниц ужасных средневековых войн, о которых не рассказывают на уроках английским школьникам. Затем снова тянулись деревья.

— Насколько я понимаю, — спросил Исидро следующей ночью, когда северные сумерки наконец сменились полной темнотой, — знание польского языка не входит в перечень ваших достижений?

— Вы правы. Но польское дворянство лучше владеет французским и немецким, чем языком, на котором говорят их собственные крестьяне. В России, по крайней мере, в некоторых кругах, модно немного знать русский язык, здесь же нет и этого.

Исидро слегка раздул изящно вырезанные ноздри, дав понять, что он думает обо всей славянской расе.

— В таком случае, вам лучше не встречаться с варшавскими вампирами. Молчанов и Голенищев отзывались о них с презрением, но, возможно, все дело в том, что они сами русские и говорили о покоренном народе. Если я оставлю вас здесь одного, вы будете в безопасности?

— У меня с собой интересная книга, — ответил Эшер, — которой я и займусь. Я бы не отказался еще раз увидеть Варшаву, но Заграница — не то место, где можно испытывать судьбу, поэтому я не собираюсь покидать номер.

Как и в Москве и Петербурге, Исидро предпочел остановиться в старинном ухоженном особняке в Старом Городе. Там же неподалеку находился и пансион, в котором предстояло ночевать Эшеру. Проследив, чтобы их немалый багаж, включающий гроб-чемодан Исидро, занесли в особняк, Эшер расположился там же и весь долгий весенний день читал «Отверженных», дремал, наигрывал на пианино в гостиной мелодии, которые помнил еще с детства, — как он обнаружил, музыка помогала ему успокоиться, если рядом не было мотоцикла, — и наблюдал за улицей. В восемь часов, когда западная часть высокого северного неба горела закатом, он вышел из дома, поужинал в кафе на Сенаторской улице и добрался до пансиона в сумерках, окутывающих красно-золотые шпили города.

В Загранице он научился оценивать города с точки зрения опасности и безопасности, словно отмечая четко разграниченные зоны на воображаемой карте, а также прикидывать, насколько высока вероятность встретить врага или удачно скрыться, если возникнет такая необходимость. Если понадобится, он мог пройти вдоль и поперек любой город, от Петербурга до Лиссабона, не привлекая внимания местной полиции. В молодости ему нравились европейские города, нравилась их красота и возраст, парки и дворцы, восхитительное разнообразие выкриков, которыми обменивались прохожие и разносчики, нравилась цветистая речь, потоками изливающаяся на мощеные переулки. Поняв, что любовь к таким местам постепенно сменилась инстинктивной настороженностью Службы, он испытал сожаление, куда более глубокое, чем ему тогда казалось.

Возможно, именно эта потеря позволила ему различить печаль в голосе Исидро, когда вампир говорил о тех, кто утратил интерес ко всему, кроме Охоты и Убийства.

Сейчас он понимал, каким счастливцем был тогда, когда скорбел лишь об одной утрате.

После того, как он узнал о вампирах и убедился в их существовании, его отношение к городам Европы снова изменилось. Теперь таящаяся в них опасность стала не просто реальной, но и непостижимой. Старинные церкви заставляли его задуматься над тем, кто может дремать в их склепах, чтобы пробудиться с наступлением темноты; мощеные тротуары казались лишь хрупкой коркой, скрывающей бездну с демонами.

Демонами, которые могли выйти из тени и вступить в политическую игру крови и стали.

Как он мог оставить Лидию одну в подобном месте?

Но он знал, что в Оксфорде ей тоже грозила опасность. Если один из лондонских вампиров решится пренебречь гневом Исидро и убрать ее с дороги… от Лондона до Оксфорда не так уж и далеко.

Не думать об этом. Он закрыл глаза и уткнулся лбом в стекло темного окна. Ему еще раз предложили меч, и он снова взялся за рукоять — по собственной воле. Он снова согласился на Службу…

Потому что глубоко в душе он знал, что не смог бы поступить иначе.

Где-то скрывается немецкий ученый, работающий с вампирами. И для того, чтобы устранить угрозу, которую этот ученый несет миру, тоже нужен вампир.

Но прошло немало времени, прежде чем сжимающий сердце страх ослабил свою хватку и Эшер перестал вслушиваться в шум ночного движения, вернувшись к давно минувшим горестям Жана Вальжана.

Когда полностью рассвело, он вернулся в особняк и обнаружил на пианино два билета на ночной экспресс до Берлина. Поезд отходил в 23.52.

Когда огни Варшавы скрылись в темноте и тумане, вампир проскользнул в дверь их купе первого класса:

— Ничего. Ни один птенец не покидал варшавского гнезда. Или гнезда в Гданьске, хозяин которого породил хозяина Варшавы. По крайней мере, местные ничего об этом не знают. Настоящие тупицы, — добавил он тоном энтомолога, вычленяющего видовые признаки жука. — Высокомерные и невежественные.

Эшер подумал, что у испанского вампира, этого наследника Реконкисты и инквизиции, было не так уж много возможностей выговориться.

Как и в прошлое посещение Берлина по дороге в Санкт-Петербург, Эшера преследовало ощущение, что все люди из разных городов Германии, знавшие его в начале девяностых как господина профессора Лейдена, поспешили в столицу империи и теперь высматривают его. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы отогнать это ощущение прочь и вернуться к своему обычному поведению. Из долгого опыта, как своего, так и чужого, он знал, как трудно вести себя «обычно», в чем бы ни заключалась эта «обычность», как тонка грань, отделяющая нормальный американский выговор от натужной манерной протяжности, которую чуткое ухо воспринимает как явную фальшь.

Ему не раз приходилось видеть, как полиция задерживает новичков из Департамента — в основном потому, что те перестарались с маскировкой.

То и дело хотелось проверить, не осталась ли где-нибудь на выбритой голове щетина, и Эшер с трудом удерживал тянущуюся к макушке руку. Даже после десятилетий Службы он не мог пройти мимо отражающей поверхности без того, чтобы не заглянуть в нее и еще раз оценить свою внешность, хотя именно такое поведение сам высматривал в людях, которых подозревал в игре за другую сторону. Это было все равно что не расчесывать комариный укус.

Дневные часы Эшер провел в снятых Исидро элегантных апартаментах, а на ночь перебрался в свой гостиничный номер. Адреса этих временных убежищ он наскоро записал в блокнот своим личным шифром: порою выживание человека зависит от самых незначительных сведений. Так было с Лидией, которая за чаем и покупками бесхитростно расспрашивала о том, кто был чьим «закадычным другом». По повторяющимся адресам и названиям улиц, именам и даже инициалам, а также по сделкам с собственностью — или их отсутствию — она могла установить расположение вампирских гнезд.

Он проспал несколько часов и снова видел во сне падающие на Лондон бомбы, но теперь в дверном проеме темного дома у кромки кровавого озера стоял не Исидро, а Бенедикт Тайсс.

В шесть утра рассвело, и Эшер вернулся в жилище Исидро с двумя носильщиками и кэбом. Загрузив багаж, он отправился на вокзал Анхальтер. К двум часам того же дня они уже были в Праге.

* * *

— Княгиня, — Разумовский склонился в глубоком поклоне перед хозяйкой дома. — Разрешите представить вам мадам Эшер, жену моего старого английского друга. Мадам Эшер, Ее Высочество великая княгиня Стана Петрович-Негош, принцесса Черногорская.

Лидия, при всей ее близорукости, отметила, что наряд подошедшей к ним дамы отличался глубоким декольте и куда большим количеством драгоценностей, чем позволила бы себе англичанка в это время дня.

— Как мило, — темноволосая княгиня протянула руку в кружевной перчатке и, рассмеявшись, подняла присевшую в реверансе Лидию. — Глупышка! Здесь мы все — просто женщины, разделяющие интерес к духовному преобразованию Души Человечества.

Она сжала руку Лидии:

— И ее физическому благополучию, — добавила она, улыбнувшись Разумовскому и взяв его под руку. — Насколько же загадочна связь, соединяющая плоть и дух, материальное сердце и обитающую в нем душу! Наш дорогой Андрей сказал мне, что вы врач, мадам… До чего официально! Позволите мне называть вас Лидией? Так намного естественней! И пожалуйста, зовите меня Станой. Андрей сказал, что вы изучаете кровь, как наш милейший Бенедикт… Мадам Эшер…

Ни на мгновение не умолкая, она увлекла их по выложенному плиткой зимнему саду в заросли папоротников и орхидей, к мужчинам и женщинам, собравшимся вокруг трех светлых плетеных столиков в чем-то наподобие прозрачной ротонды из стекла и листвы.

— …позвольте представить вас доктору Бенедикту Тайссу.

Джентльмен, чьи занятия и привели Лидию в Петербург, был, насколько она смогла оценить, одного роста с Джейми — те же шесть футов. Его голову покрывали редеющие темные волосы, квадратная коротко стриженая бородка обрамляла угловатое лицо. Одет он был в твидовый костюм цвета верблюжьей шерсти, пожатие затянутой в потертую перчатку руки оказалось твердым и сильным. Лидия уловила исходивший от него запах одеколона с нотками лимона и сандала. Она призналась, что не слишком хорошо разбирается в химии крови:

— Я специализируюсь в железах внутренней секреции, но меня заинтересовали совпадения с некоторыми вашими теориями относительно белков, — после чего свела разговор к его лечебнице на Выборгской стороне в надежде узнать что-нибудь о ее финансировании, и была буквально сражена тем состраданием и гневом, с которыми Тайсс заговорил о жизни бедняков.

— По большому счету, богатых они не интересуют, — у него был глубокий, спокойный голос, который принес бы ему целое состояние, вздумай он лечить нервные расстройства у состоятельных женщин. — Пока фабрики и ночлежки приносят прибыль… разумеется, я не имею в виду здесь присутствующих, — добавил он с поклоном в сторону Великой княгини и ее такой же темноволосой, увешанной драгоценностями и Великой сестры, — Путиловым, Стахеевым и прочим собственникам дела нет до того, как живут те люди, которые по шестнадцать часов в сутки изготавливают обувь, оружие или кружева и по несколько семей спят в каморках, куда я не пустил бы и собаку. Богатые их не видят. Порою мне кажется, что большинство женщин, покупающих кружева, не задумываются над тем, что кто-то эти кружева делает, и еще меньше — над тем, что у этой безымянной кружевницы может быть возлюбленный, мать или младший братишка, которые так же дороги ее сердцу, как даме, раскатывающей в авто по Большой Морской, дороги ее родные и близкие.

У одного из столиков, сервированных для роскошного постного чаепития на манер бистро, среди вазонов с азиатскими ландышами и апельсиновых деревьев в кадках, кто-то заговорил по-русски, и повернувшаяся в ту сторону Лидия, хотя и была без очков, узнала мужчину, встреченного Эшером на балу Теософского сообщества — того самого одетого в шелка крестьянина, который видел Исидро, когда Исидро не хотел быть увиденным. Его окружали дамы, и по тому, как они старались оказаться как можно ближе к бородачу, Лидия заключила, что эти женщины в великолепных нарядах из блестящих шуршащих тканей ловят каждое его слово.

Одна из них, невысокая пухлая женщина в ярко-розовом платье, сидевшая у мужчины на коленях, посмотрела на Лидию и перевела:

— Отец Григорий говорит, что как только эти богачи приезжают в деревню, крестьяне из их поместий тут же становятся их друзьями.

Лидия стояла достаточно близко к Тайссу, чтобы понять по его кривой усмешке, насколько невысокого мнения тот об отце Григории. Но все же немец ответил со вздохом:

— Увы, Аннушка, но отец Григорий прав. В некоторых кругах считается модным знать, как зовут детей кучера и угощать дочурку повара конфетами… чтобы показать близость к земле, надо полагать.

Но когда одетая в розовое Аннушка перевела эти слова бородачу, тот покачал головой — Лидия почти готова была услышать, как шелестят при движении его сальные кучерявые волосы — и возразил:

— Нет, отец Григорий говорит, что это город ослепляет людей и не дает им видеть чужие радости и горести.

В голосе переводчицы звучала такая искренность, что доктор Тайсс смог лишь ответить:

— Возможно, он прав, Аннушка. Я сам не принадлежу к числу сельских жителей.

Знакомясь с прочими дамами из Круга Астрального Света, Лидия с удивлением поняла, что Разумовский — который сейчас отчаянно флиртовал с хозяйкой за уединенным столиком в зарослях папоротника — ничуть не покривил душой, когда сказал, что петербургскому обществу нет никакого дела до того, есть ли у нее компаньонка, или же она одна живет в домике на территории княжеской усадьбы. В Лондоне на нее бросали бы косые взгляды — если бы вообще согласились принять. Здесь, благодаря покровительству Разумовского и его такой же высокой золотоволосой сестры Натальи, которая при знакомстве расцеловала ее, как давно потерянную родственницу, Лидию не только приняли, но и посочувствовали ей («До Парижа УЖАСНО далеко, дорогая моя, и я даже ВООБРАЗИТЬ не могу, как Ирина Муханова КАЖДЫЙ год ездит туда за нарядами…»), пригласили на десятки суаре, обедов и чаепитий («Придется обойтись без танцев, милочка, ведь сейчас пост…») и представили Григорию Распутину («Самый необычный человек… настоящий святой…»), хотя во взгляде, который отец Григорий бросил на Лидию, когда на крестьянский лад целовал ее в обе щеки, было что угодно, только не святость.

— Он всегда так делает, — хихикнула пухлая Аннушка.

Очевидно, отец Григорий был настроен вести себя наилучшим образом, потому что большую часть времени он просидел, прислушиваясь к разговору, который в основном шел на французском. Время от времени он переговаривался с кружком своих обожателей и поглощал икру, которую собирал с блюда руками. Но когда Тайсс вовлек Лидию в рассуждения о точке соприкосновения между психикой и плотью, княгиня Стана сказала:

— Возможно, нам стоит обратиться к отцу Григорию, поскольку в его теле таится целительная сила.

Крестьянин выслушал вопрос и задумался. Наконец он покачал головой и ответил через Аннушку Вырубову:

— Ты не там ищешь ответы, красавица. Я не знаю, через что Господь посылает исцеление — через мою душу или тело, да это и не важно.

— Почему же, — возразила Лидия. — Если бы вы знали, как это происходит, то могли бы научиться лучше владеть своей силой.

Отец Григорий поднял на нее смеющиеся безумные глаза:

— Всегда учиться. Скажи, красавица, учение дало тебе то, чего ты больше всего хочешь?

И в глубине души Лидия поняла, что он имел в виду. Дало ли оно тебе ребенка?

Ее душили слезы. Снова всплыли воспоминания о выкидышах, о выпестованных и разрушенных надеждах. О постыдном подозрении, что некий изъян в ней мешает зачатию, подозрении, которым она не делилась даже с любимым мужчиной… и которое стало известно этому вонючему незнакомцу с застрявшими в бороде икринками.

Не обращая никакого внимания на окружающих, он провел шершавой рукой по ее щеке:

— Матушка, ты учишься так же, как я грешу, потому что мы те, кто мы есть. Господу ведомо, каких дел Он ждет от тебя… И ты получишь Его дар, когда настанет час, — он нахмурился и начал говорить ей что-то еще, но тут к ним в фиолетовом облаке расшитой жемчугом шуршащей тафты подошла сестра княгини и громким голосом о чем-то спросила по-русски. Отец Григорий повернулся к ней, протягивая руки.

— Если вы в самом деле учитесь так же, как Распутин грешит, — сухо заметил доктор Тайсс, — ваш багаж знаний должен быть поистине необъятным.

Лидия вспомнила, как настойчиво целовал ее этот святой, и разразилась смехом.

— Скажите, доктор, — спросила она, — как вы попали в Петербург? Его Превосходительство сказал, что родом вы из Мюнхена?

Яркие карие глаза Тайсса затуманились, их выражение едва заметно изменилось.

— Да, я родился в городе, называемом Мюнхен, — медленно произнес он. — Городе, которого больше не существует. В стране Бавария, которая так же… так же исчезла из мира, как те ведические царства, которые, по мнению наших дам, — он кивнул в сторону собравшихся вокруг Распутина женщин, — существовали много тысячелетий назад в землях, сейчас покоящихся на дне моря. Моя страна связала себя с Пруссией подобно юной девушке, бросившейся в объятия дурного и жестокого мужчины, и для тех, кто любил ее, это оказалось… болезненным ударом. Я вижу, куда Пруссия ведет этот свой Рейх, и дрожу от страха за мою родину. Прошу прощения, я не хотел…

Тайсс сжал ее руку. Лидия покачала головой:

— Вы тоскуете по родине.

— Только глупец хочет вернуться в страну своего детства… Или, быть может, именно желание вернуть определенность детства делает человека глупцом. Здесь у меня работа — важная работа…

Его лицо омрачилось.

— Его превосходительство рассказал мне о ваших добрых делах в лечебнице.

— А… лечебница, — он пригладил белые прядки, пробивавшиеся в бороде по обе стороны от губ. В его голосе по-прежнему звучало сожаление. — Его превосходительство слишком добр. В лечебнице я пытаюсь вспахать море. Работе там нет конца, и она выматывает мне душу. Иногда мне казалось, что я никогда не смогу вернуться к настоящему делу.

— Но все же смогли?

— Благодаря этим дамам, — скупым жестом он указал на хозяек дома, с огромным вниманием вслушивающихся в рассказ Вырубовой о спиритическом сеансе у мадам Головиной. — Каждый делает то, что может. И я счастлив уже тем, что теперь могу позволить себе помощника, моего славного Текселя. Он тоже где-то здесь.

— Вы разрешите навестить вас в лечебнице? Должна сказать, — добавила она, проследив за его взглядом, — что я бы не отказалась от возможности изучить белки нашего отца Григория, раз уж его считают целителем. Было бы интересно посмотреть, в самом ли деле его способности вызваны особенностями химии крови или тела, поскольку я с трудом могу поверить, что они заключены в его душе…

Тайсс улыбнулся:

— Думаю, вы обнаружили бы, что его плоть так же примитивна, как и его инстинкты, и что все его исцеления проистекают из волшебной силы, порождаемой разумом его пациентов, но не его собственного. Человеческий разум полон чудес, миссис Эшер, он восхитителен, как и человеческая плоть, с которой богатые и наделенные властью обходятся с таким равнодушием. Мы сами способны на удивительные свершения, безо всякой помощи фальшивого святого из Сибири, — он заговорщицки понизил голос и бросил взгляд на двух княгинь. — Но умоляю вас, не передавайте мои слова их высочествам.

Но даже если Григорий Распутин просто читал на лицах тех, кто верил в него, получалось это у него очень хорошо. Пока Лидия куталась в серые меха и дрожала от холода на невысоких ступенях внутреннего дворика, дожидаясь, пока подадут машину князя, к ней подбежала выпорхнувшая из дворца Аннушка Вырубова.

— Прошу прощения, мадам Эшер… пожалуйста, поймите меня правильно, я бы не решилась задать вам этот вопрос, если бы отец Григорий не был так встревожен…

Что если он попросит о свидании? Лидия растерянно моргнула, глядя на круглолицую невысокую блондинку в пышном розовом платье. Двое приверженцев Круга Астрального Света, оба — молодые офицеры лейб-гвардии, уже застали ее врасплох, дав понять, что не прочь завязать с ней отношения, хотя знакомство их, по меркам Лидии, было совсем непродолжительным…

— Он спрашивает, кто тот мужчина, которого вы любите и который… который ходит во тьме, — Аннушка с заметным трудом подбирала слова, переводя на французский просторечные русские выражения. — Он говорит, что видел его, этого мужчину в темном сиянии…

Пока Лидия в изумлении смотрела на нее, сам «святой» пробрался сквозь стоявшую у дверей толпу и, тяжело топая сапогами, направился к ним.

— Темный свет, — согласился он, проводя руками вокруг собственной головы и вдоль плеч в попытке обрисовать невидимую ауру.

— В темном свете, — старательно исправилась Вырубова. — Отец Григорий спрашивает, кто это. Он видел этого мужчину здесь и в Зимнем Дворце…

Лидия покачала головой, прекрасно понимая, что речь идет об Исидро. Муж передал ей слова, сказанные Распутиным на балу Теософского сообщества… Но нельзя допустить, чтобы ее связали с Джейми через Исидро.

Мужчина, которого вы любите и который ходит во тьме…

… мужчина, которого вы любите…

— Смотрите! — отец Григорий настойчиво указывал на что-то. — Там!

Повинуясь быстрому потоку русских слов, Лидия обернулась и увидела женщину, выходящую из остановившегося у подножия невысокой лестницы автомобиля. Отец Григорий продолжал говорить, и тогда она, поколебавшись, бросила быстрый взгляд на окруживших Разумовского и княгинь гостей, убедилась, что на нее никто не смотрит, и надела извлеченные из сумочки очки.

— Там одна из них, — перевела Аннушка, явно обеспокоенная той страстностью и даже гневом, которые звучали в словах ее друга. — Он спрашивает… отец Григорий спрашивает… кто они, эти твари, которые выглядят как мужчины и женщины, которые ходят в темном свете? Прошу прощения, — добавила она тут же. — Отец Григорий — провидец, он читает в душах мужчин… и женщин…

— Темный свет, — упрямо повторил святой старец, указывая на женщину, над рукой которой со всей возможной щепетильной учтивостью склонился Бенедикт Тайсс.

Прекрасная женщина чуть старше тридцати, одетая в зеленовато-желтый костюм от Уорта, стоивший, пожалуй, не меньше двухсот фунтов… Лицо незнакомка прятала под вуалью, чего и следовало ожидать от вампира… но от этой идеи пришлось отказаться. Пять часов дня, во имя всего святого! Солнце по-прежнему стояло высоко в северном небе.

— Он спрашивает, разве вы не видите?

Женщина откинула вуаль — тончайшее бледно-палевое кружево, едва ли способное помешать нескромным взглядам, не говоря уже о солнечном свете, — и поправила пелерину из рыжих и черных соболиных шкурок, которая окутывала ее плечи и спускалась почти до земли. Решительное чуть удлиненное лицо с твердым подбородком в свете весеннего солнца казалось бледным, как свежий воск.

— Она одна из них, — продолжила мадам Вырубова, переводя испуганный взгляд от отца Григория на Лидию, а затем на женщину в желтом, которая с помощью доктора Тайсса садилась в элегантный красный автомобиль. Сняв шляпу, немец вслед за незнакомкой скрылся в машине. — Кто они, эти демоны, которые рядятся во тьму как в одежды, чтобы рыскать среди людей?

Лидия выдавила едва слышно:

— Не знаю. Я впервые в жизни вижу эту женщину. Я… я понятия не имею, о чем говорит отец Григорий.

И, возблагодарив свою счастливую звезду за то, что место отъехавшего красного автомобиля заняла машина князя Разумовского, она спустилась по ступеням так быстро, что шофер едва успел открыть перед ней дверь.

13

Эшер всегда любил Прагу. Когда в начале восьмидесятых, еще студентом, он оказался здесь впервые, его очаровали древние стены и мощеные булыжником улицы столицы Богемии, и тогда же он ощутил, как влекут его тайны, впитавшиеся в выщербленные камни университетских зданий. По природе он был рационалистом, но в своих изысканиях все чаще приходил к мысли, что город был порогом (на что указывало само его название), ведущим к тем загадочным дохристианским верованиям, которые уже в то время вызывали у Эшера величайший интерес. Из Праги он не раз отправлялся в окрестные горы, чтобы изучить необычные формы глаголов в словацком, чешском, сербском языках и других, менее известных диалектах, и познакомиться с еще более необычными поверьями, распространенными в отдаленных долинах и деревнях, где словаки на протяжении пяти сотен лет жили бок о бок с турками.

Если в каком-нибудь европейском городе и должны были поселиться вампиры, то этим городом была Прага.

Нанятый Исидро дом в Старом Месте выглядел так, словно когда-то был привратницкой большой усадьбы. Под ним обнаружился склеп, темный, как самая глубокая часть преисподней, и именно туда Эшер приказал отнести чемоданы и прочий багаж. Из Германии в Богемию они доехали за несколько часов, и последний раз он видел своего спутника полтора дня назад. Только благодаря билетам на поезд и листку с пражскими адресами, обнаруженному в гостиничном номере, он понял, что в Берлине нужного им вампира нет, а значит, путешествие продолжается.

Его собственные апартаменты на другом берегу реки, в Малой Стране, отличались разной высотой пола в спальне и гостиной, что было свойственно елизаветинской архитектуре, и отсутствием отопления и водопровода, из-за чего Эшер вспомнил времена студенчества. Возвращаясь к себе в промозглых сумерках после дня, проведенного в обшитой панелями библиотеке снятого Исидро гнезда, он подумал, не свернуть ли ему от громадного каменного моста в сторону гетто, чтобы навестить старого наставника. Но местный хозяин мог каким-либо образом связать его с Исидро, и это предположение, пусть и маловероятное, удержало его.

И все же после того, как погасли городские огни, он долгое время просидел у окна, глядя на темную улицу и раскинувшееся над колокольней усыпанное звездами темное небо.

Джеймс,

Вот уже три года хозяин Берлина ощущает в своем городе присутствие чужака — хитрого, умного и незаметного. Тот появляется шесть-восемь раз за год, но не охотится, и поэтому хозяин никогда не видел его или ее. Но все же он чувствует чужое присутствие, равно как и его исчезновение через две или три ночи.

Я пытаюсь найти хозяина Праги.

В этом городе есть что-то странное. Если вам дорога ваша жизнь, не выходите из дома после наступления темноты.

— В Праге есть вампиры?

— Джеймс, — старый доктор Соломон Карлебах слегка пригнул голову — эту его привычку Эшер помнил еще с тех пор, как сам был студентом, — и уставился на бывшего ученика поверх очков. Пышная ассирийская борода скрывала губы, не давая толком рассмотреть выражение лица. — Вы же ученый.

Старик — а он был стариком еще двадцать лет назад, когда они впервые встретились, — казалось, ничуть не удивился, когда, спустившись в гостиную в сопровождении одного из своих правнуков, увидел там Эшера. Даже то, что его бывший ученик теперь был на три четверти лыс и обзавелся пенсне и черными бакенбардами на американский манер, похоже, совсем не смутило старого ученого, который без труда узнал его.

— Истинный ученый должен обладать открытым умом, — повинуясь жесту старика, Эшер опустился на один из выцветших стульев, которыми была заставлена гостиная. Шторы на окнах были задернуты, чтобы приглушить долетающий с узкой улочки шум, из-за чего вся мебель в комнате обрела неуловимый призрачный оттенок, совсем как в его воспоминаниях. Белые кружевные салфетки все так же выступали в сумраке гигантскими пятнами птичьего помета. Полдюжины ламп под абажурами, края которых украшала бахрома из бисера, загадочно мерцали в темноте скоплениями почти невидимых звезд. — По крайней мере, так вы всегда мне говорили. Некоторое время назад я задумался, на чем же была основана ваша уверенность.

— Ага, — старый еврей откинулся на обитую бархатом (красным? лиловым? коричневым?) спинку стула и пригладил бороду. Почтенный возраст в основном сказался на его руках, и Эшер с болью смотрел на изуродованные артритом суставы и шрамы на ладонях, оставленные отросшими желтыми ногтями согнутых мизинцев и безымянных пальцев. — И что же такое произошло некоторое время назад, что заставило вас задуматься?

Он перевел взгляд на окно, словно желая порадовать себя видом тонкой полоски света, пробивающейся между парчовыми полотнищами цвета теней.

— В Праге есть вампиры?

— В мире полно вампиров, Джеймс, — Карлебах повернулся и улыбнулся внуку (или правнуку), который внес серебряный поднос с чаем, поданным на восточный манер, в узорчатых стаканах с серебряными подстаканниками и с блюдцем колотого сахара, чтобы пить чай вприкуску. Когда юноша вышел, старик продолжил. — И не все они немертвые.

— Я знаю, — Эшер вспомнил начальника своего департамента, который поблагодарил его за сохранение в тайне южноафриканской миссии, ради чего Эшеру пришлось убить шестнадцатилетнего паренька, своего друга, а потом, не переводя дыхания, начал рассказывать подчиненному о следующем задании.

— Лехаим, — доктор Карлебах отсалютовал ему стаканом с чаем. — И что-то мне подсказывает — например, шрамы у вас на шее и серебряная цепочка, которую я вижу под правой манжетой, — что о тех, других, вы тоже знаете. Так что скажите мне, что именно вас интересует, Джейми. Вампиры? Или Иные?

Эшер отхлебнул чай.

— Иные? — когда доктор Карлебах поднимал стакан, на запястьях старика Эшер заметил серебряные цепочки; возможно, такую же цепочку тот носил и на шее.

Пышная борода чуть шелохнулась — Карлебах улыбался:

— Почему вас это интересует? Скажите мне.

— Не могу.

— Ага, — некоторое время старый ученый смотрел на него со странной грустью в темных глазах. — Значит, вы стали их слугой, Джейми? Не доверяйте им, мой мальчик. Что бы они вам ни рассказали…

— Я не служу им.

Но на самом деле служил, в известном смысле. Хотя и понимал, что Исидро хитростью, как это свойственно вампирам, вовлек его в поиски леди Ирэн… потому что кайзер, бомбы и отравляющий газ испанца волновали мало.

Карлебах заметил его колебания.

Старик вздохнул, всколыхнув роскошные седые усы. Точно так же он вздыхал тогда, когда Эшер сказал ему о своем намерении работать на Министерство.

— Что ж, хорошо, — низкий хрипловатый тембр придавал особое звучание коротким гласным и певучим согласным австрийского диалекта, который кайзер и его приспешники в Берлине едва ли признали бы за немецкий язык. — Я не знаю, кто такие — или что такое — эти Иные, но мне кажется, что вампиры их боятся. Намного сильнее, чем живых людей. Я никогда не слышал о них в других местах, только в Праге. Несколько раз — да, всего лишь несколько раз — я видел их около мостов и на островах посреди реки. Их трудно заметить. Пока их не ищешь, тебе ничего не грозит.

— Они тоже вампиры?

— Они убивают, — он сопроводил эти слова коротким взмахом рук с желтыми ногтями. — Может быть, не так часто, как вампиры, но и не так аккуратно. Иногда двух-трех человек в месяц, потом годами никого не трогают. Иногда они убивают вампира: открывают его склеп и призывают тысячи крыс, чтобы те сожрали спящую тварь. С крысами у них… сродство.

Эшер потрясенно молчал. Не об этом ли предупреждал его Исидро? Возможно также (если учесть постоянные свары между вампирами), что в Праге между группами бессмертных шла война, осложнившаяся из-за присутствия существ, над которыми ни у одной из сторон не было власти.

Я пытаюсь найти хозяина Праги.

В этом городе есть что-то странное.

— Джейми.

Вынырнув из водоворота мыслей, он понял, что молчание затянулось. Старый Карлебах все так же смотрел на него, читая его, как раскрытую книгу.

— Не заключайте с ними сделок, Джейми, — повторил старик. — Не помогайте им и не верьте им. Не позволяйте им существовать дольше, чем потребуется вам для того, чтобы уничтожить их без угрозы для собственной жизни. Не важно, что они вам скажут, как будут убеждать в том, что им необходима ваша помощь, что дело очень важное. Они лгут.

— Это так заметно? — Эшер постарался придать голосу оттенок беззаботности, но воспоминание о том, как Исидро вторгался в его сны, по-прежнему терзало его. Он вдруг с пугающей ясностью осознал, что полоска света между шторами из золотистой стала бледно-серой и вскоре исчезнет совсем.

— Я изучал их, — его учитель вздохнул и покрутил головой. — Семьдесят лет я наблюдал за ними, сначала не веря, потом — веря и страшась. Я прочел все книги, все рукописи, все монастырские летописи, обрывки и пометки, какие только удалось найти в Европе, и как никто другой из живых я знаю, кто они и что они делают. И как они это делают.

Глаза под кустистыми бровями неотрывно смотрели на Эшера, словно старик догадывался о преследовавших того снах о грядущей войне.

— Вы встречались с ними? — но он уже знал ответ. Не скрывала ли окладистая борода шрамы на шее, такие же, как и у него самого? — Им известно о ваших… исследованиях?

— О, да! — Карлебах скрестил на груди изувеченные руки.

— А не приходилось ли вам слышать о вампирах, которые стали такими без участия другого вампира?

Старик нахмурился; эта мысль явно напугала и смутила его.

— Никогда, — он отрицательно покачал головой; падавшие из-под черной бархатной шапочки белые волосы блеснули в сумраке комнаты. — Такое создание не переживет рассвет, если рядом не будет хозяина, который обучил бы его…

Темные глаза сузились:

— Вот что вы ищете!

— Это — один из вопросов, на который мы хотим получить ответ.

— Мы, — Карлебах выплюнул это слово так, словно оно было червяком. — Хотел бы я, чтобы вы сами услышали, как вы это сказали. Они умеют соблазнять, Джейми. Когда им нужен живой человек, а такое случается часто, они входят в его сны, и он вдруг понимает, что идет туда, куда шел во сне, и делает то, что делал в своих снах…

Как несчастная Маргарет Поттон…

И он сам.

— Думаете, соблазном можно назвать только то, что распаляет чресла? Это лишь самая простая… примитивная его разновидность… Почему бы еще Данте поместил круг Похоти в самом верху Ада, сразу за вратами? Рано или поздно все попадают в этот круг. Он огромен. Но они также соблазняют через разум, который полагает, что может разобраться в представленных вампиром обстоятельствах. Они заставляют тебя верить, что ты выполняешь свой долг — перед страной, перед любимой, другом, даже перед Господом, — но на самом деле ты делаешь ровно то, чего хочет от тебя вампир. Я прав?

Долгое время Эшер молчал, думая о ручье крови, текущем в его сне по улицам Мафекинга. О гибкой тени Исидро, стоящего в свете фонаря на другом берегу кровавого озера. О кольце с жемчугом, которое Исидро подарил любимой женщине. Потом он сказал:

— Вы правы.

— Это соблазн, Джейми. При всей своей силе они уязвимы, хрупки, как горстка отравленного стекла. Вы стали слугой одного из них, верно? Его дневным человеком… кем-то вроде шабесгоя, которого моя внучка нанимает затопить печи в седьмой день, чтобы ее муж сохранил святость и в то же время мог согреть ноги.

Пышные усы снова шелохнулись в саркастической улыбке.

Эшер сидел молча, понимая, что его учитель прав. Шепот из теней: «Джеймс, нам надо поговорить»…

Он знал, что собирается ему сказать старый ученый.

— Они убивают тех, кто им служит.

— Я знаю.

— И тех, с кем они говорили.

— И поэтому, — Эшер бросил взгляд на окно, осознав, что комната почти погрузилась во тьму, — мне пора идти.

— Только не ради меня, — доктор Карлебах пренебрежительно махнул рукой. — Но ради вас самих — да. Где вы остановились?

— На том берегу реки. На улице Летериской…

— Когда будете переходить мост, посматривайте вокруг. Еще довольно рано…Вы ведь не станете убивать его? Вашего вампира?

— Не сейчас, — ответил Эшер. — Нет.

— Потому что он заставил вас думать, что у вас это не получится.

Старик снова покачал головой, встал и, дождавшись, когда Эшер поднимется со стула, коротко пожал ему руку — как другу, который собирается совершить непоправимую ошибку. Затем он подошел к шкафу — покрытому темной резьбой произведению искусства с множеством потайных ящичков, возвышающемуся в сгустившихся сумерках, — и достал оттуда небольшую коробочку с чем-то вроде американского нюхательного табака и кожаную ленту, расшитую крохотными серебряными дисками. Он взял Эшера за руку — даже теперь, когда его спина согнулась под тяжестью лет, он все равно был со своим учеником почти одного роста и сохранял прежнюю силу и крепость, — и положил коробочку ему на ладонь.

— Я ошибся, когда сказал, что первый круг Ада — это Похоть, Джейми. Внешний круг — вот самая большая и самая страшная часть Преисподней. Круг безразличия. Состояние, когда человек ни о чем не думает… может быть, его клонит в сон — я вижу, что вы не высыпаетесь, путешествуя с этим существом, — и его легко застать врасплох. Это поможет вам сохранить бдительность. Втирайте смесь в десны, как это делают американцы — отвратительная привычка, должен вам сказать. Но по чуть-чуть. Vehrstehe?

Эшер открыл жестянку и принюхался: запах был неприятным и не имел ничего общего с табаком. Когда-то в коробочке действительно хранился американский табак: на крышке сохранилась надпись «Лучший табак мелкой нарезки Лейдерсдорф Ник Нак».

— И наденьте вот это, — Карлебах протянул ему расстегнутую кожаную ленту. Рядом с пряжкой Эшер заметил небольшой винт, который приводил в действие крохотные челюсти — этот миниатюрный пыточный инструмент был закреплен с изнаночной стороны. Стоило повернуть винт, и челюсти выдвигались вперед, впиваясь в плоть на запястье. — На тот случай, если порошок перестанет действовать. Боль обычно помогает против вампиров, хотя и не всегда. Лучшее средство от вампиров — это держаться от них подальше, и чем дальше, тем лучше.

Не говоря ни слова, Эшер помог ученому застегнуть ленту у себя на запястье.

— Спасибо. У меня не хватает слов, чтобы выразить благодарность. Если я могу что-нибудь для вас сделать…

— Можете, — Карлебах положил руки Эшеру на плечи и заглянул ему в глаза. — Не оставляйте это существо в живых. Убейте его. Иначе его грехи падут на вас. Вы станете соучастником в каждом совершенном им убийстве. Господь даровал вам возможность, Джеймс. Завтра утром, если получится…

— Не получится.

— Он хочет, чтобы вы так думали. Да, он хочет, чтобы вы так думали, потому что они такие же люди, как и мы, и так же смертны…

Темные глаза под белыми густыми бровями не давали ему отвести взгляд. Где-то в отдалении часы пробили девять.

— Ступайте с Богом, друг мой. Потому что вам понадобится Его помощь. И, быть может, вам придется что-нибудь сделать и для Него тоже.

Проходя под сводами готической башни, охранявшей мост со стороны Старого Места, Эшер заметил какое-то движение на мосту, но когда он миновал первую пару статуй и дошел до участка, где, как ему показалось, он что-то видел, там уже никого не было. Он перегнулся через покрытую лишайником каменную ограду, всматриваясь в поблескивающую в свете газовых фонарей темную воду реки. Какой-нибудь бандит или карманник, покидающий свое «место работы» после того, как иссяк поток пешеходов и омнибусов?

Или что-то другое?

Сродство с крысами, так сказал Карлебах. Я никогда не слышал о них в других местах, только в Праге.

Они убивают. Иногда они убивают вампира…

… призывают тысячи крыс…

Разновидность вампиров? Эшер отошел от ограды и продолжил путь через мост, стараясь при этом держаться как можно ближе к середине.

Особая форма бациллы, которая, как предположила Лидия, постепенно, по одной клетке меняет человеческую плоть, из-за чего тело перестает стареть, зато загорается от прикосновения солнечных лучей? Он подумал о засунутом среди прочего багажа конверте, в котором хранились фрагменты ковра из спальни леди Ирэн, жесткие от засохшей на них вампирской крови. Крови Марии и Ипполита… Он помнил их искаженные ненавистью лица. Раньше Лидия часто повторяла, что хотела бы заполучить кровь вампира, но после гибели Маргарет Поттон в Константинополе Эшер ни разу не слышал от нее этих слов. Интересно, как она отнесется к образцам? Она говорила, что надо соблюдать величайшую осторожность, иначе случайно можно заразиться самому…

И что потом? Если инфекция из зараженной крови попадет в тело (если бацилла вообще существует), но рядом не окажется создателя, который вберет в себя чужой разум и душу, чтобы защитить их от смерти тела… человек просто умрет? Не это ли произошло с теми несчастными детьми в Петербурге?

Или было что-то еще?

Поднимаясь по ступеням пансиона и запирая за собой дверь, он испытывал нечто сродни благодарности к тусклому свету в окнах кафе, Малостранской башне, к уличным торговцам, студентам, цветочницам и точильщикам ножей, устроившимся на углах мощеных переулков.

Ложась спать, он не стал гасить стоявшую у кровати лампу.

14

Женщина все повторяла и повторяла одну и ту же фразу — Лидия чувствовала, что единственным значением этих слов было «Как он? Как он?» — но говорила она на русском, и на самом деле вопрос мог звучать совсем не так. Да и какая разница? Залитое слезами отчаяния лицо и ссутулившееся в неловких объятиях Лидии худое тело делали перевод ненужным. Аннушка Вырубова что-то успокаивающе бормотала по-русски женщине на ухо, пока в занавешенной смотровой доктор Бенедикт Тайсс, стоя у потертого стола, снимал с руки молодого человека окровавленные полосы ветхой ткани, чтобы осмотреть оставшиеся пальцы.

Лидия шепотом спросила по-французски:

— Что случилось?

— Несчастный случай на фабрике, — также шепотом ответила мадам Вырубова. — Из-за закладки новых кораблей повысили нормы, и бедный юноша без отдыха работал с прошлого вечера. Неудивительно, что он не успел вовремя убрать руку из-под пресса…

Несмотря на укол морфия — а это было первое, что сделал доктор Тайсс, когда мать и братья втащили молодого человека в лечебницу, — пациент закричал, и сидевшая на скамье между Лидией и мадам Вырубовой женщина страдальчески застонала, эхом отвечая на его боль. Занавески из беленого полотна, отгораживавшие смотровую с низким потолком, были задернуты не до конца, и за ними виднелась лечебница, которая в дрожащем прозрачном свете первого по-настоящему весеннего дня выглядела так, словно сама когда-то была небольшой фабрикой; оттуда доносились смешанные запахи крови, карболового мыла, грязного белья и немытых тел — та вонь, которую Лидия искренне ненавидела.

Студенткой она работала в больницах, и в течение тяжелого дежурства ей помогала выстоять только насмешливая уверенность, с которой мачеха сказала ей: «Дорогая моя, вы возненавидите это занятие…».

«Да, конечно, кто-то должен заботиться об этих несчастных, но я не понимаю, почему именно ты? — слова тетушки Фэйт. — Да, милочка, я знаю, что сейчас интерес к бедным считается bien à la mode, но, по-моему, одного дня в месяц в приюте — ОЧЕНЬ чистом и приличном, Андромаха Брайтвелл знает такой, — будет вполне достаточно…»

Разумеется, после этого Лидия просто не могла возразить, что она тоже терпеть не может неприятные запахи, беспомощность и то чувство безмолвного бессилия, которое охватывало ее перед лицом бедности. Невозможно было признаться, что ей чужды обычные женские побуждения, которыми руководствовались подруги ее мачехи, ухаживая за «обездоленными», как их принято было именовать…

Она не могла сказать им — тетушкам, которые вырастили ее, и элегантной стройной женщине, на которой ее отец женился в тот год, когда Лидию отправили в школу, — что на самом деле ее интересует человеческое тело, все его тошнотворные и восхитительные составляющие, о которых женщинам не полагалось ни знать, ни думать. Человеческая плоть полна чудес, как сказал доктор Тайсс…

… Каналы и узелковые утолщения, раневые «карманы» и порезы, нервы и кости, тайны, которые скрывает костный мозг… Кровь, слюна и сперма, как и почему. Работа в лечебницах стала для нее первым шагом к цели, к исследованиям ради исследований, знаниям ради знаний, к тому, что не имело почти ничего общего с перевязкой ушибов какому-нибудь пьянице или сизифовым трудом по оказанию первой помощи беднякам.

В приемной лечебницы, которую недавно выкрасили в наводящий тоску серовато-желтый цвет, на стоявших вдоль стены лавках сейчас сидело примерно две дюжины человек, мужчин и женщин — некоторые из них прижимали к себе детей или держали у груди завернутых в шали младенцев; все они кутались в вылинявшее, залатанное, несуразное грязное тряпье, какое только и могут позволить себе люди, потратившие последние деньги на жилье, дрова и еду. Их отличала худоба, которой Лидии не приходилось видеть даже у самых бедных обитателей лондонских приютов и лечебниц: худоба и настороженность забитых и запуганных животных. Лидия припомнила переулки, по которым она вместе с мадам Вырубовой ехала к мрачному кирпичному зданию на Большом Сампсониевском проспекте. Из-за близорукости все казалось ей нечетким и размытым, но увиденного все равно хватило, чтобы понять: эти трущобы, подобно гниющим язвам разросшиеся вокруг заводов, были хуже всего, с чем ей приходилось сталкиваться в Лондоне.

— Извините, что отвлекаем вас, — сказала Лидия, когда доктор Тайсс закончил с пациентом, вымыл руки и потянулся за висевшим на крючке сюртуком, чтобы поприветствовать гостей должным образом. Она вскинула руку. — Не стоит. Мне не следовало напрашиваться.

Хотя на самом деле поехать в лечебницу предложила мадам Вырубова: «Конечно же, милейший доктор Тайсс охотно нас примет. Он всегда рад посетителям».

Что ж, возможно, так оно и было по отношению к этой невысокой пухлой женщине, которая слыла лучшей подругой императрицы и чуть ли не членом царской семьи.

— Я вижу, что у вас много работы, которая требует всего вашего внимания.

При этих словах мадам Вырубова бросила на нее удивленный взгляд — наверное, прошло немало времени с тех пор, как кто-нибудь открыто заявлял о более важных делах, чем ее добросердечное желание сделать мир лучше, — но в карих глазах врача Лидия прочла благодарность за понимание.

— Вы очень добры, мадам Эшер. Но при нашей прошлой встрече вы упомянули о моих исследованиях, а кто же откажется от минуты отдыха, когда наша Аннушка проделала столь долгий путь, чтобы нанести визит?

Он склонился в глубоком поклоне над рукой мадам Вырубовой. Выпрямившись, он громко позвал:

— Тексель!

Мужчина, которого Джейми опознал как агента немецкой разведки, вошел в комнату через дверь в деревянной перегородке, делившей просторную комнату с белеными стенами на две части.

— Чай готов? Спасибо. Будьте так добры, сообщите мои друзьям, — он обвел рукой сидевших на скамьях мужчин и женщин, — что сейчас я занят светскими обязанностями, но через десять минут вернусь.

— Bien sûr, доктор.

Лидия подавила желание извлечь из расшитой бисером сумочки очки и получше рассмотреть этого человека. Сейчас она видела лишь высокую сутулую фигуру с чересчур длинными руками, жидкие бачки, свисавшие на щеки подобно носкам на бельевой веревке, и тонкие светлые волосы, неприятно облепившие голову долихоцефальной формы. Даже голос у него был тонким, немного гнусавым, и хотя у Лидии был далеко не такой чуткий слух, как у ее мужа, к тому же разговор шел на французском, она все же заметила, что у Текселя произношение отличается от акцента Тайсса. По пути в лабораторию, за которой располагалась крохотная, шириной едва больше окна, приемная, она спросила у доктора:

— Насколько я понимаю, месье Тексель тоже врач?

— Студент-медик.

Слегка улыбнувшись, он добавил:

— И, подозреваю, из числа тех, кто позволил себе слегка замараться кайзеровской политикой. Он эльзасец, из Страсбурга, и по началу пришел ко мне только потому, что ему была нужна работа. Но затем он обнаружил, как и я сам, что труд во благо людей очищает душу.

Или он так говорит. Можно было сомневаться в способности Джеймса Эшера запомнить внешность человека, которого он трижды видел семнадцать лет назад, и то лишь мельком; но Лидия знала, что ее муж обладает невероятной памятью на лица и детали, ничуть не уступающей его способности различать акценты, и поэтому была уверена, что речь идет об одном и том же человеке. Для доктора Тайсса, который невзлюбил новое германское правительство, умело вставленное в разговор упоминание кайзеровской политики, в которой «замарался» его молодой коллега, стало бы своего рода паролем, открывающим путь к доверию… Эльзас — это, случайно, не одна их тех провинций, которые Германия отняла у Франции? Кажется, ее подруга Джосетта что-то говорила об этом… Лидия попыталась вспомнить, что именно.

— Еще раз прошу прощения за то, что оторвала вас от работы, — сказала она, пока врач разливал чай. Падавший из окна солнечный свет рисовал тонкие кружевные узоры на скатерти и блюдцах. — Очень некрасиво с моей стороны. Но я прочла вашу статью о сыворотках крови и, боюсь, не смогла совладать с энтузиазмом. Как, во имя всего святого, вы умудряетесь продолжать исследования, при таком объеме работы?

И кто снабжает вас деньгами?

Тайсс улыбнулся ей:

— Было время, когда я не мог себе этого позволить. Но теперь, благодаря мадам Вырубовой, — он слегка поклонился полной даме и отсалютовал ей кружкой, — которая познакомила меня с несколькими щедрыми покровителями… Именно поэтому я смог нанять себе в помощь Текселя; и, конечно же, это здание и еще одно превосходное помещение под лабораторию стали неоценимой помощью. Должен признать, — печально добавил он, — душа моя настолько несовершенна, что невозможность заниматься исследованиям, сохранявшаяся на протяжении долгих лет, озлобила меня…

— Профессор! — жеманно выдохнула мадам Вырубова.

— Для профессии это было большой утратой, — сказала Лидия. — Но ваша последняя статья… мне показалось, она свидетельствует о совершенно новом направлении в исследованиях…

Это был выстрел наугад, потому что Лидия едва просмотрела последнюю работу Тайсса, опубликованную восемнадцать месяцев назад в «Медицинском журнале», но Тайсс просиял, как автор, получивший похвалу за не самые явные свои мысли. Лидия надела очки и в сопровождении мадам Вырубовой, которой вежливость не позволила остаться на столом, осмотрела расположенную за дверью лабораторию, которая, как подсказывал ей собственный опыт, в основном предназначалась для методичного изучения, фильтрации, перегонки и химического анализа различных компонентов крови.

— Ваш микроскоп вызывает у меня зависть, — шутливо воскликнула она, и Тайсс, прижав руку к сердцу, отвесил ей галантный поклон, словно он, как и она сама, испытывал облегчение, разговаривая с человеком, который разделял его страсть к знаниям ради знаний. Лидия подумала, что сама возможность поговорить с другим врачом была для него приятным разнообразием. Как бы ни нравилось ей блестящее светское общество, куда ввела ее сестра Разумовского («Зовите меня Натальей Ильиничной, мадам Жеребцова звучит так официально…») и где она надеялась собрать сведения о людях, не появляющихся при свете дня, постоянные попытки молодых лейб-гвардейских офицеров и придворных затащить ее в постель оказались чрезвычайно утомительными. Высшие круги Петербурга изобиловали сплетниками, и в этом ничуть не отличались от ее лондонских знакомых; но здесь люди были намного раскованней: все, за исключением разве что мадам Вырубовой, которая, казалось, ничего не замечает, состояли в любовных отношениях друг с другом.

И, как и сказал Джейми, ВСЕ они бодрствовали почти до утра и просыпались после захода солнца. Если бы не банковские счета, она бы решила, что все эти люди спят в гробах.

В отличие от них, Бенедикт Тайсс, подобно ей самой, оставался исследователем. Лидия подумала, что, возможно, именно поэтому он так ей понравился: если бы не присутствие в его доме Текселя и не настораживающая реакция Распутина на даму в красном автомобиле, она бы решила, что здесь ей искать нечего. Когда Тайсс говорил о работе долгими ночами, о крайне ограниченной выборке (интересно, насколько ограниченной?), о трудностях с приобретением новейших журналов, которые, как и другие печатные издания в России, подвергались цензуре, Лидия готова была забыть все, что говорил ей Джейми о замысле сделать вампира союзником кайзера.

Она даже подумала, не ошибся ли Джейми.

— Ах, — Тайсс посмотрел на часы. — Дорогие дамы, умоляю простить меня… Мои несчастные подопечные, они уже долгое время терпеливо ожидают меня, а у нас нет почти никого, кто мог бы заняться ими… Тексель!

Он лишь немного повысил голос, но молодой человек тут же появился в дверях.

— Тексель, не могли бы вы поподробнее рассказать о моих экспериментах и ответить на вопросы мадам Эшер? Тексель оказывает мне поистине неоценимую помощь… Благодарю вас, Тексель…

Он пожал помощнику руку и поспешил назад к пациентам.

— Меня заинтересовал применяемый доктором Тайссом процесс фильтрации, — Лидия одарила улыбкой надутого эльзасца. — Разведенный спиртовой раствор прогоняется через сернокислую известь, как делал Пастер, верно?

Надетые очки ничего не изменили: помощнику Тайсса чего-то недоставало, и дело было вовсе не в форме лица или прическе. От него исходило ощущение какой-то скудости и ущербности, как от дешевых товаров. На ее вопросы он отвечал коротко и малосодержательно, а дважды даже прибег к откровенному вранью, когда она с напускной наивностью спросила его об уже известных ей процессах.

Его произношение — что оно сказало бы Джейми? В самом ли деле он был из Страсбурга? Джейми хватало пятиминутной беседы, чтобы с точностью в десять миль определить место рождения любого обитателя Оксфорда, будь то ученый, слуга или трактирщик, а немецкие диалекты, по его словам, различались намного сильнее английских и были чуть ли не отдельными языками. Проявилось бы это в разговоре на французском? Но и без этих уловок не надо было обладать талантами и наблюдательностью Джейми, чтобы заметить: оборудование в лаборатории было новым, и приобретено оно было в одно и то же время, примерно полтора года назад.

И оборудование это было дорогим. Вклад одного из богатых покровителей, которым мадам Вырубова представила доктора Тайсса? Княгиня Стана? Эта ужасная мадам Муханова, без конца повторяющая об особой роли славянской расы в истории Вселенной?

Или кто-то более заинтересованный?

Ей надо строить расспросы так, чтобы таинственный вампир не узнал о ее любопытстве и не понял, что кто-то напал на его след…

— Уверен, что я уже наскучил вам, дамы, — закончил Тексель с фальшивой натянутой улыбкой и провел их к двери. — Мадам Вырубова едва сдерживается, чтобы не зевнуть…

— Вовсе нет! — вежливо соврала та.

Повернувшись к Лидии, она добавила:

— Вообще-то, я уже давно считаю, что доктору Тайссу нужно тщательно изучить мозг отца Григория. Он гений! Такие Богом данные возможности, конечно же, особым образом изменили и облагородили ткани его тела… Как часто он одним прикосновением излечивал мои жуткие головные боли, да и нашу дражайшую императрицу тоже… А иногда хватало и нескольких слов по телефону…

Проходя через ведущую в лечебницу дверь, Лидия потянулась, чтобы снять очки, — даже если там остались только заводские рабочие и портовые грузчики, она все равно не хотела предстать перед ними аистом с вытаращенными глазами, — но заметила, что доктор Тайсс увлеченно разговаривает о чем-то с женщиной в накидке из рыжих и черных соболей, той самой, которая на прошлой неделе увезла его в красном автомобиле с приема у княгини Станы.

Лидия быстро надвинула очки на нос. Да, ошибки быть не могло, она узнала и меха (которые, должно быть, стоили не меньше сотни гиней), и высокую статную фигуру женщины. Темный свет, как сказал Распутин… Демоны, которые рядятся во тьму как в одежды, чтобы рыскать среди людей…

Она одна из них…

Кто тот мужчина, которого вы любите? Мужчина с темной аурой…

Лидия перевела дыхание. Она могла считать себя кем угодно, но сегодня на ней был костюм от Дюсе,[12] серовато-зеленый, с золотым шитьем, который подчеркивал медовый оттенок ее волос и в то же время не кричал хвастливо о цене, превышающей стоимость всего этого здания! Что было совсем неудивительно, ведь речь шла о творении месье Дюсе…

Что там сказал ей дон Симон во время их длинного и опасного путешествия в Константинополь? Что даже скромное вложение через пару веков принесет значительные проценты?

Тайсс подвел даму в соболях к одной из скамей, и сидевший там юноша тут же поднялся на ноги. По его виду было понятно, что он совсем недавно пришел в город из деревни, как и многие его сверстники, чтобы найти работу на фабрике: худой застенчивый паренек с темными волосами, одетый в потертые штаны, полосатую красно-синюю рубаху и тяжелые ботинки. Он неуклюже поклонился, но облаченная в зеленое платье женщина взяла его за руки, покачала головой и сказала что-то такое, что заставило юношу быстро оглядеться, словно он опасался, что их кто-нибудь подслушает.

— Кто это?

Мадам Вырубова прервала панегирик святости и целительскому искусству отца Григория и посмотрела в ту сторону, куда указывала Лидия.

— А, это Петронилла Эренберг, — по ее тону было понятно, что с этой женщиной она несколько раз встречалась в обществе. — Одна из наиболее щедрых покровительниц доктора Тайсса. Не представляю, почему отец Григорий так отзывался о ней в прошлый раз. Он провидец… Впрочем, есть в ней какая-то странность, — добавила она, наморщив лоб, как сплетничающая школьница. — Она редко бывает в обществе — вдова, насколько я понимаю. Ее нечасто встретишь, но я знаю, что она заботится о бедняках. Именно она заплатила за это здание и, если не ошибаюсь, за ту лабораторию, о которой рассказывал доктор Тайсс.

— Она соотечественница доктора Тайсса?

— Дорогая моя, вы же не станете уподобляться тем людям, которые считают, будто все немцы похожи на этих отвратительных пруссаков! Она очень приятная женщина. Но не позволяйте ей уводить разговор в сторону, — мадам Вырубова понизила голос, поскольку доктор Тайсс в сопровождении очаровательной мадам Эренберг направился к ним. Паренек все так же стоял у скамьи, глядя им вслед с таким выражением лица, словно только что увидел привидение. — Она питает страсть к святому Михаилу и святому Георгию и может говорить о них часами, если дать ей такую возможность. Одно время она даже собиралась основать женский монастырь, где почитали бы этих святых…

— Мне это знакомо, мой кузен Берти так же увлечен Жанной д'Арк.

— Ах, бедняжка! Моя тетушка Екатерина была увлечена, или одержима, или как там это называется… Дорогой доктор Тайсс! — она протянули руки навстречу врачу. — Мы пришли, чтобы попрощаться с вами — разумеется, если мадам Эшер увидела все, что собиралась.

— Благодарю вас, — Лидия пожала ученому руку.

— Рад был встрече… Настолько, что даже забыл о манерах, — он снова улыбнулся застенчивой, виноватой улыбкой. — Сначала я покинул своих гостей, затем… Мадам Эреберг, позвольте представить вам доктора Эшер из Англии, мою коллегу-врача и ученого.

— О, едва ли меня можно назвать ученым, — быстро возразила Лидия, заметив в зеленых глазах женщины опасный стальной блеск. — То есть, я провожу исследования в Рэдклиффской больнице. Изучаю железы.

— Как интересно! — голос мадам Эренберг оказался неожиданно низким для женщины, мягким и бархатистым; высокая, ростом с Лидию, она была облачена в изысканное платье приглушенных оттенков зелени и золота, даже замшевые перчатки на руках были зелеными. — Сколько раз я читала в газетах об английских женщинах, изучающих медицину, юриспруденцию или что-то подобное… Боюсь, Петербург покажется вам отсталым местом во всем, что касается прав доброй половины человечества…

Она обвела помещение быстрым взглядом и добавила:

— И даже больше, чем половины. Только вчера я читала, что именно исследования желез рано или поздно откроют перед людьми дверь, ведущую в бессмертие…

Лидия тоже об этом читала — в кое-как состряпанных статьях в дешевых газетенках, расхваливающих «вливания» и «вытяжки» из желез обезьян и свиней, которые якобы могут бесконечно «омолаживать» стареющих простофиль — но только тех, у кого водились деньги.

Она тактично заметила:

— Боюсь, сейчас меня интересуют куда более приземленные вещи, например, взаимодействие различных частей эндокринной системы… Если мы не знаем, на что смотреть, многое остается скрытым, а наши знания крайне ограничены.

Так, болтая о пустяках («Это и в самом деле Дюсе?»), три дамы прошли к дверям лечебницы, выходящим в грязный дворик на Сампсониевском проспекте. Пронизанный солнцем холодный воздух, который из-за поднимающегося от путиловских заводов дыма казался болезненно желтым, обжег Лидии горло и легкие. С дымом смешивались другие запахи, такие же отвратительные, как и в только что покинутой ими лечебнице: вонь забитых сточных труб, переполненных уборных во дворах за бараками, валяющейся где-то поблизости дохлой лошади. Когда подали машину мадам Вырубовой, месье Тексель распахнул перед ними двери; повернувшись, чтобы еще раз пожать руку любезному хозяину, Лидия — она так и не сняла очки — увидела, что русский паренек, к которому подходила мадам Эренберг, проводил их до выхода. Выражение глаз с головой выдавало его чувства.

«Сегодня он увидит ее во сне», — подумала она, садясь в машину.

Когда автомобиль тронулся с места, а мадам Вырубова снова заговорила о даре отца Григория и дюжине других чудотворцев («Боюсь, не всех их можно назвать честными людьми»), встречающихся в петербургском обществе, Лидия вдруг осознала, что именно встревожило ее в мадам Эренберг.

Она оглянулась, чтобы бросить последний взгляд на двери лечебницы и стоявших в тусклом солнечном свете доктора Тайсса и мадам Эренберг. Если бы она не провела несколько недель в обществе дона Симона Исидро, она бы ничего не заметила.

Поклясться она не могла, но была почти уверена, что мадам Эренберг не дышала.

15

— Что произошло в Праге?

— Почему вы решили, будто там что-то произошло?

Исидро занял свое обычное место напротив Эшера в обитом однотонным зеленым плюшем купе первого класса Королевских железных дорог Баварии и извлек из кармана колоду карт. Саксонские леса поглотили огни Дрездена. Длинные пальцы вампира с бледными крепкими ногтями, похожими на пластинки лакированной слоновой кости, выверенными точными движениями тасовали карты, а его бесцветные глаза изучали лицо Эшера.

— Насколько я понял, вам потребовалось три ночи для того, чтобы связаться с хозяином города.

— Пражские вампиры не похожи на прочих своих собратьев. У хозяина Праги не пропало ни одного птенца, и он не слышал ни о ком, кто на протяжении этих трех лет часто бывал в Берлине. Это ничего не значит, — добавил он, раскладывая карты. — Небо может обрушить на Берлин и прочие немецкие города огненный дождь, но пражских вампиров это едва ли обеспокоит. Они очень старые.

Эшер задумался о вампирах Праги и не заметил движения. Ощутив на левой руке ледяную хватку, по крепости не уступавшую тискам, он вздрогнул, словно очнувшись от короткого сна. Исидро длинным ногтем задрал рукав его рубахи, выставив на обозрение полученную от доктора Карлебаха полоску кожи с серебряными клепками.

— Раньше этого не было, — заметил вампир.

— Так, безделушка. Поможет мне не заснуть, если понадобится, — не то чтобы она помогла ему секунду назад, черт бы все это подрал.

Исидро еще сильнее сжал ему руку:

— В Праге есть магазин, торгующий подобными безделушками?

— Есть.

Про себя Эшер подумал: «Он не станет ломать мне кости. По крайней мере, до тех пор, пока я ему нужен».

Он все так же смотрел вампиру в глаза, до боли сжимая зубы, чтобы не закричать.

— Пражские вампиры, — сказал Исидро, — хотели знать, когда я убью вас и вашу жену.

Отчаянным усилием заставив голос звучать ровно, Эшер спросил:

— Откуда они знают о Лидии?

— Они не допускают, что человек будет верно служить без того, чтобы над его женой не нависала угроза.

Эшер хотел спросить, что же им ответил Исидро, но понял, что при первой же попытке заговорить не сможет сдержать крика.

Вампир отпустил его руку. Повисла тишина, нарушаемая лишь стуком колес, тихим шорохом тасуемых карт и прерывистым дыханием Эшера.

— Я держу вас в неведении вовсе не потому, что желаю вам зла, Джеймс, — наконец сказал Исидро, — но лишь для того, чтобы уберечь вас от смерти.

— Будь это действительно так, — ответил Эшер, несколько удивленный тем, что вообще смог заговорить, — вы бы ограничились словесным предупреждением, особенно теперь, когда мы давно покинули Прагу.

Лицо вампира оставалось бесстрастным. Эшер продолжил:

— Ни вы, ни я не знаем, какие силы стоят за этим… этим чужаком из Петербурга, который может быть — а может и не быть — тем самым неизвестным, о котором рассказали вампиры Берлина. Ни вы, ни я не знаем, какая именно информация поможет нам разрешить загадку. Мы также не знаем, насколько высоки — или насколько рискованны — ставки. Может случиться так, что связь этого чужака с Бенедиктом Тайссом окажется лишь верхушкой айсберга, видимой частью неведомой и огромной опасности, о которой мы не имеем ни малейшего представления… и которую мы можем не заметить, если так и будем скрывать друг от друга факты.

Выговорившись, он наконец позволил себе сесть поудобней и осторожно согнул пальцы, которые, к его удивлению, оказались целыми. Он продолжил:

— В любом случае, думаю, мы оба сойдемся в одном: что бы ни узнала леди Ирэн, союз между вампиром и человеческим правительством, будь оно частью Тройственного Союза или Антанты, или же самостоятельной стороной, вроде американцев, не приведет ни к чему хорошему.

Исидро кивнул — как всегда, едва заметно.

— Я знаю о пражских Иных…

— Вы не встречались с ними? — вопрос был задан на мгновение быстрее, чем ожидал Эшер, и это выдало беспокойство испанца.

— Думаете, я пережил бы эту встречу?

— Нет, — бледные брови чуть изогнулись. — Я не знаю. Насколько мне известно — и насколько известно вампирам Праги, — они не ведут дел с людьми.

Он все так же раскладывал и собирал карты:

— Вы разговаривали с евреем, который живет рядом с Испанской синагогой?

— Да, — ответил Эшер. — И он просил меня убить вас при первой же возможности. Он также сказал мне, что, как и вы, никогда не слышал о самозарождающихся вампирах. Но при этом они… и вы… и другие… должны были откуда-то взяться.

— Иные — это разновидность вампиров. По крайней мере, первые из них были созданы точно так же, как и прочие вампиры, если верить хозяину Праги. Это произошло пятьсот лет назад, во время Черной Смерти. О том, связано ли их появление с чумой, ничего не известно — не сохранилось никаких записей. Пражские вампиры давно пытаются уничтожить этих тварей. Некогда они были людьми… как и у вампиров, их органы размножения после превращения перестают действовать. Но за все годы наблюдений за ними бессмертные Праги так и не смогли увидеть, как именно передается это состояние. Они не слишком похожи на людей, как мне кажется.

В его тихом голосе послышалось легкое сомнение:

— Я бы хотел обсудить эти вопросы с госпожой Лидией. Мне представляется полезным узнать ее мнение о том, может ли содержащийся в крови возбудитель, как она выражается, посредством которого состояние вампиризма передается от создателя к птенцу, каким-либо образом измениться и породить… подменышей, обладающих новыми свойствами. Думаю, ее заинтересовала бы эта тема.

— И куда сильнее, чем мне хотелось бы, — ответил Эшер, мрачно усмехнувшись.

По насмешливому взгляду Исидро он понял, что тот прекрасно осознает, на что пойдет Лидия ради обладания такими знаниями.

— У вас есть причины так считать.

Ему показалось, что где-то в глубине желто-зеленых глаз вампира промелькнуло сожаление.

— Так или иначе, — вернулся Эшер к разговору, — мы знаем, что этот… возбудитель вампиризма, что бы он из себя ни представлял, может мутировать. Хорис Блейдон сывороткой, с помощью которой он надеялся создать искусственных вампиров, превратил своего сына в чудовище. Возможно, дело было в том, что он не до конца понимал процесс превращения человека в вампира…

— Более чем возможно. Мы сами не все понимаем, — пробормотал Исидро. Заметив вопросительно приподнятые брови Эшера, он добавил: — О да, мы знаем, как именно мужчина или женщина становятся вампиром физически. И мы знаем, как можно сохранить душу птенца и не дать его жизни угаснуть за время превращения. Нам известно, что для поддержания существования вампиру сгодится кровь как людей, так и животных, но только вспышка энергии, высвобождающейся при смерти человека, позволяет нам восстановить силы, необходимые для управления чужим сознанием. Но почему все так устроено и как именно мы вбираем в себя смерть, чтобы обрести желаемые способности… почему без убийства мы не можем ни охотиться, ни защититься от тех, кто охотится на нас… это нам неведомо. Точно так же, как вам неведомо, почему люди любят, и почему без любви вы духовно угасаете.

Он перестал тасовать карты и сложил перед собой руки в пародии на молитву, прикоснувшись губами к длинным пальцам; желтые глаза мечтательно затуманились… о чем он сейчас думал?

О друге, чью способность любить он так ценил девяносто лет назад?

Или всего лишь вспоминал последнюю жизнь, которую он забрал, чтобы напитать свой вечно настороженный ум? Кто это был, и где, — шлюха, чистильщик сапог, подзаборный пьяница из Дрездена, Праги или Берлина?

Вы станете соучастником в каждом совершенном им убийстве…

С тех пор Эшер трижды встречал рассвет и трижды смотрел, как темнеет вечернее небо, но так и не смог решить, как же ему поступить со своим спутником, чья жизнь оказывалась в его руках после каждого восхода солнца. Так же было и в Петербурге, и в Оксфорде четыре года назад.

Карлебах сказал, что им нужны живые люди. И часто нужны…

Неужели он и в самом деле стал слугой одного из них?

Мог ли Исидро решить, что через четыре года после гибели Хориса Блейдона ему снова понадобится слуга?

— Итак, кем бы ни был наш чужак, — наконец сказал Эшер, — он… или она… не из Праги… и, очевидно, не принадлежит к числу Иных. В Дрездене о нем тоже ничего не знают?

— Эти дрезденцы — кучка провинциалов, — резко ответил Исидро. — Сомневаюсь, что они способны отыскать Санкт-Петербург на карте.

Он снова собрал колоду.

К утру, когда поезд остановился на вокзале Мюнхена, оставленные пальцами вампира синяки на руке Эшера стали почти черными.

После присоединения Баварии к Германской империи, чему предшествовали таинственная смерть предпоследнего монарха из династии Виттельсбахов и поспешное заточение в замке его несчастного младшего брата[13] (оба они были сумасшедшие, как мартовские зайцы), Мюнхен во всех отношениях стал для Эшера таким же опасным местом, как и Берлин. Весь вторник, 25 апреля, он провел в снятом Исидро небольшом доме на узкой улочке недалеко от Себастиенс-плац, где читал газеты да мерил шагами комнату. Вернувшись туда на следующее утро, он обнаружил билеты на поезд, из чего сделал вывод, что от местного хозяина Исидро не узнал ничего нового. Эшер вызвал носильщиков и экипаж, проследил за погрузкой многочисленных чемоданов Исидро и в полдень отбыл в Нюрнберг.

Когда они прибыли в город, солнце, сиявшее над старинным университетским городом, уже клонилось к закату. К тому времени, как Эшер сгрузил багаж и дорожный гроб в подвал глубоко под фахверковым домом, куда его привели полученные указания, по мощеным улицам протянулись длинные тени. Пансион, где предстояло ночевать ему самому, располагался на другом берегу реки, в тени древней церкви, и Эшер до утра прислушивался к отбивавшим время колоколам. Нюрнберг напомнил ему Прагу: была в нем та же настораживающая атмосфера готических тайн и оккультных штудий, над которыми он посмеялся бы, не будь в его жизни встречи с Исидро… или разговора с Соломоном Карлебахом.

Большинство встреченных им вампиров были порождением последних веков и будили в нем любопытство, свойственное ему как собирателю фольклора и лингвисту; они пугали его, но при этом воспринимались как люди, сохраняя очевидную связь со своими прошлыми жизнями. Единственный известный ему средневековый вампир был сумасшедшим — как долго человек может оставаться в своем уме после того, как стал вампиром?

Этого он не знал и догадывался, что Исидро вряд ли прямо ответит на такой вопрос. Ничуть не меньше его беспокоило то, что с возрастом вампиры становились сообразительней и сильнее, и когда в серых предрассветных сумерках он перешел мост, направляясь к дому на Унтере-Кремерсгассе, его вдруг охватило неприятное чувство, что впереди его ждет ловушка. Поезд во Франкфурт отходил в семь часов. Ни один вампир не смог бы уцелеть на улицах, которые первые признаки рассвета уже в пять утра окрашивали в сизый цвет, но кто знает, во сколько немертвые ложатся в свои гробы?

Тот факт, что в снятом Исидро гнезде он обнаружил не билеты на поезд, а записку, гласившую «Мне надо переговорить еще кое с кем», ничуть не улучшил его настроения. Газеты, которые он вчера читал на протяжении всего долгого дня, на разные лады рассуждали о хрупком равновесии сил между Австро-Венгерской и Российской империями и новоявленным Германским рейхом: сербские области требовали независимости от Австрии, немецкое население настаивало на воссоединении с отчизной, русские поддерживали братьев-славян и угрожали от их имени австрийцам… Ну почему бессмертным понадобилось вмешиваться в политические дрязги?

Весь день он провел в пансионе рядом со старой колокольней, приводя в порядок записи об арендованных Исидро домах — о варшавском особняке в стиле барокко, склепе пятнадцатого века в Праге, фахверковом доме на Людвигштрассе, — после чего отправил их письмом на свое имя в банк Оксфорда. Когда он работал на министерство, у него был свой список безопасных убежищ для всех городов Европы, в том числе и съемных домов, владельцы которых не задавали лишних вопросов. Хотя у Исидро, наверное, было больше денег, чем у министерства в лучшие его годы.

На следующее утро он (предположительно, в компании покоящегося в гробу Исидро, хотя они с испанцем тщательно избегали любых личных встреч в городах, где обитали бессмертные) сел на поезд, идущий во Франкфурт. Проведя там двадцать четыре часа, они в полдень 29 апреля выехали в Кёльн, раскинувшийся на берегу Рейна. Некогда вольный имперский город, он затем попал под власть Франции, а теперь, к ярости всех, в ком текла французская кровь, снова принадлежал Германии.

Когда в понедельник утром Эшер добрался до старого каменного дома во Внутреннем городе, то на клавесине он обнаружил пачку вскрытых пустых конвертов на имя Петрониллы Эренберг, Хайеге-Урсуласгассе, Нойеренфельд… так называлась деревушка на окраине Кёльна.

Отправителем значился некий полковник Зергиус фон Брюльсбуттель, Берлин, Шарлоттенштрассе. Рядом с конвертами лежали два билета. Эшер вздохнул:

— Конечно же, Берлин.

16

Поезд на Берлин отправлялся незадолго до часа дня. Эшер повертел в руках конверты, рассматривая их. Дорогая плотная бумага с водяными знаками (не меньше трех шиллингов за пачку), хорошие чернила. И «фон» в фамилии. Почти наверняка — прусский помещик. Когда переписка с ним, длившаяся почти два года, до апреля 1910, подошла к концу, эта мадам Эренберг отправилась в Санкт-Петербург, к Бенедикту Тайссу, вполне возможно — с месье Текселем на буксире.

Интересно, Исидро осматривал дом Петрониллы Эренберг в присутствии кельнских вампиров? И если да, не помешало ли ему их общество — или простая нехватка необходимых навыков — провести тщательный обыск? Эшер провел рукой по пиджаку, нащупывая засунутое в потайной внутренний карман письмо, последнее письмо от Исидро, написанное леди Ирэн Итон в ее бытность живой женщиной… которое она хранила не в столе вместе с остальной перепиской, но в спальне, в тайнике за деревянной панелью. Продолжил бы Исидро обыск дома, не помешай ему петербургские вампиры? Знал ли он, что надо искать?

Трамвай, на котором Эшер доехал до Нойеренфельда, был битком набит строителями, направлявшимися к новым укреплениям. Их возводили по приказу кайзера, чтобы защитить город от неизбежной попытки — когда ожидаемая всеми война все-таки начнется — вернуть его под власть Франции, вырвав из рук ранее захвативших его немцев. Эшер вслушивался в окруживший его гул голосов, в несвязные жалобы на военных, ворчливые рассказы о женах и детях, просьбы закурить «бога ради» на напевном кельнском диалекте. Кое-кто из мужчин перебрасывался шутками с уборщицами и прачками, ехавшими в богатые дома в модном пригороде, и кухарками, которые жили в городе вместе с мужьями-кабатчиками или извозчиками. Когда рабочие вышли, женщины остались в вагоне, провожая взглядами идущих к земляным насыпям и громадам из кирпича и бетона мужчин. Эшер смотрел, как те карабкаются на предназначенные для орудий насыпные валы, и боролся с желанием крикнуть им вслед: «Вы не представляете, на что это будет похоже».

Но у рабочих не было возможности изменить ход вещей. В следующие несколько лет, подумал Эшер, именно они будут защищать эти укрепления от наступающих французов. И под их ударами французы полягут, как пшеница под косой Жнеца.

Он закрыл глаза. Ему предстояло позаботиться о том, чтобы эти люди, как и те, кто будет жить после войны, не столкнулись с поддерживаемыми правительством вампирами.

Дом Петрониллы Эренберг напомнил ему особняк леди Ирэн Итон: богатый, сдержанный, скрытый от глаз за высоким забором и рядом тенистых деревьев, растущих вдоль загородной дороги. Сюда охотно нанимались дневные слуги, поддерживающие порядок в комнатах; здесь можно было с удобством вести ночную жизнь. Эшер три четверти часа потратил на наблюдение за улицей, окрестными домами и, самое главное, порядком передвижения совершавших обход полицейских. Меньше всего ему хотелось, чтобы его арестовали в Германии, к тому же — всего в полумиле от крупных фортификационных сооружений, предназначенных для обороны от французов.

В дом он попал через заднюю дверь, отперев ее отмычками.

На то, чтобы найти нужные улики, ему потребовалось всего полтора часа.

Если эта женщина работала на германскую разведку, ей должны были рассказать, как прятать важные вещи… Но советам, даже если они были получены, она не последовала. Эшер не обнаружил ни привычных сейфов, ни сдвижных панелей, которые так нравились его коллегам из немецкого Министерства иностранных дел. Но у него был богатый опыт, благодаря которому он знал все те места, где непрофессионалы обычно прячут финансовые документы: от вынимающихся половиц, прикрытых углом ковра, и до убранных на чердак сундуков. К тому же финансовые документы обычно хранятся в шкатулках. Хорошо еще, что ему не надо было искать билет на поезд или утерянное завещание, как в каком-нибудь детективном романе. И хозяйка дома наверняка должна была учесть, что она не сможет наблюдать за работой приходящих уборщиков…

Что, скорее всего, указывало на специально сооруженный тайник.

Изучив половицы на мансарде (как в «Знаке четырех») и темные закутки между стропил, он методично исследовал ведущие вниз ступени, а затем и лестницу на третий этаж. Тускло освещенный пролет между третьим и вторым этажами был покрыт дешевой дорожкой, поэтому Эшер сначала осмотрел верхнюю и нижнюю ступеньки… и обнаружил, что вверху дорожка удерживалась не гвоздями, а деревянной рейкой, привинченной только в двух местах.

В пустом пространстве под второй ступенькой, установленной на петли, он нашел две обувных коробки.

Гроссбухов там не оказалось — их хозяйка увезла с собой. Зато были банковские выписки за несколько десятилетий, в подробностях рассказывающие о переводах, дарениях, вложениях… бумаги, следы которых Лидия искала в архивах всех тех представительств немецких банков в Петербурге, до которых смогла добраться благодаря власти или деньгам князя Разумовского. В первой коробке лежали более ранние документы, восходящие к 1848 году, когда, вероятно, Петронилла Эренберг стала вампиром — впрочем, тогда ее звали Петрой Эренберг. В 1870-х годах она передала все свое имущество «племяннице» Паулине, на чье имя приобрела этот дом, который вместе с прочей собственностью в Кёльне и других местах, а также акциями железнодорожных и морских транспортных компаний в 1896 году перешел к Петронилле Эренберг.

Бумаги из второй коробки были не столь давними и относились к поездкам в Берлин, имевшим место между октябрем 1907 и апрелем 1910. В ноябре 1909, когда наступившая зима сократила световой день до нескольких часов, Петронилла отправилась в Петербург, после чего последовала покупка — через три группы подставных лиц — секуляризированного монастыря святого Иова, расположенного на северном берегу Невы, на самой границе города. В то же самое время Петронилла приобрела особняк на Садовой улице, неподалеку от леди Ирэн, и начала скупать недвижимость на Выборгской стороне, в том числе и небольшое здание на Сампсониевском проспекте, обозначенное как «бывшая фабрика». Был там и корешок платежного поручения на сумму пятьдесят тысяч франков, выписанного «Дойче банку» на имя доктора Бенедикта Тайсса.

Последние покупки, упоминание о которых удалось найти в обувных коробках, относились к апрелю 1910 года. Эшер припомнил, что, по словам хозяина Москвы, именно в это время в Петербурге появился некий «чужак», еще больше запутав и без того непростые отношения, связывавшие тамошних вампиров.

Почему Санкт-Петербург? Потому что там жил Тайсс? Он отобрал документы, в которых речь шла о русском городе, прихватил кое-что еще, затем вернул на место коробки, ступеньку, дорожку и рейку, взял в руку масляную лампу, которую принес с собой с первого этажа, и спустился вниз, чтобы уничтожить все следы своего пребывания. Или же дело было в том, что вампиры Петербурга враждовали между собой, и чужак мог умело стравливать их… Но откуда ей это знать? Насколько он понял, русская столица была единственным городом, который она посетила, будь то в России или любой другой стране — если не считать Берлина, конечно. Возможно, она действовала по указке своего хозяина, фон Брюльсбуттеля? И если так, стоит ли считать простым совпадением тот факт, что Санкт-Петербург принадлежал к числу немногих европейских городов, где чужак мог найти себе пристанище? Или же этот хозяин… или хозяйка… знал о ссоре между Голенищевым и князем Даргомыжским, но опять же, откуда?

Возможно, Исидро узнал, не связаны ли другие вампиры с германской разведкой. Эшер избавился от всех улик, указывавших на то, что он бывал в этом доме, и бросил взгляд на наручные часы, а затем на день за окнами. Поезд отходил в 12.58 и должен был прибыть в Берлин еще до того, как на этот северный город опустится ночная тьма. Он попытался представить, насколько светлым будет небо в половине десятого вечера — слишком светлым для того, чтобы увидеть звезды, так что вампиры, даже такие старые и сильные, как Исидро, едва ли осмелятся выйти на улицу. Придется поторопиться, чтобы успеть доставить гроб и багаж в похожий на шкатулку с драгоценностями особняк восемнадцатого века, расположенный на Потсдамской площади, и убраться оттуда к чертовой матери до того, как появятся проснувшиеся вампиры.

Эшер прикинул, что вполне можно будет написать записку в поезде и оставить ее на сваленных чемоданах, прежде чем удрать оттуда.

Он вернулся в особняк Исидро во Внутреннем городе, упаковал бумаги и, выйдя за извозчиком, отправил их Лидии на адрес князя Разумовского. Когда Лидия получит все эти сведения о монастыре и доме на Садовой улице, приобретенных через посредничество «Дойче банка», ей не составит труда выследить в Петербурге Петрониллу и ко времени его возвращения найти, где та сейчас обитает.

А вот с Зергиусом фон Брюльсбуттелем в Берлине придется повозиться. По дороге на Кельнский вокзал и все то время, пока получившие плату носильщики перетаскивали его чемоданы в багажное отделение, Эшер думал над этой задачей. Порою ему казалось, что он пытается решить старую школьную головоломку про капусту, козу и волка: если они придут к этому человеку вдвоем с Исидро, тогда сам он, Эшер, попадет в опасное положение, поскольку о нем узнают берлинские вампиры; в то же время он сомневался, что Исидро достаточно осведомлен о внутренних механизмах шпионских игр и сумеет распознать ложь и недомолвки.

На железнодорожных платформах под высоким сводом из стекла и стали кипела жизнь: трое офицеров в серых мундирах следили за выгружающимися из поезда рабочими, которых привезли на строительство укреплений, группки потерянных американских туристов — судя по одежде, они могли быть только американцами, — передвигались вдоль путей, лоточники добавляли суеты, предлагая свежие газеты, сладости, имбирное пиво и вертушки на палочках. Офицеры хмуро посматривали на одетого в черное священника — хотя лютеранская Пруссия аннексировала католический Кёльн почти сто лет назад, религиозная вражда тут так и не утихла. Дородная англичанка — только англичанка станет читать нотации затянутому в униформу немецкому кондуктору — настойчиво требовала каких-то объяснений, держа в руке путеводитель в красной обложке.

И все же с прусским офицером нельзя тянуть, подумал он. Даже сутки в Берлине казались ему излишне долгим сроком: слишком высока была вероятность столкнуться с кем-нибудь из прежних знакомцев. Эшер остановился, чтобы купить газету, одновременно выстраивая в голове предстоящий разговор с Исидро.

— Герр профессор? Профессор Игнациус Лейден? — кто-то положил ему руку на плечо.

«Если им известно это имя, едва ли за мной прислали одного человека», — эта мысль первой пришла ему в голову. Затем: «Они обыщут багаж».

Еще не додумав, он начал двигаться. Подобно бацилле, которая превращает смертного в вампира, Министерство, один раз заполучив человека в свои цепкие объятья, навсегда входило в его плоть и кровь. Одним движением он сбил с плеча державшую его руку, сделал подсечку ближайшему полицейскому («Угадал, не одного»), увернулся от еще двух и помчался сквозь толпу.

Вокруг раздавались возмущенные крики, люди толкались и громко спрашивали, что происходит. Эшер завернул за газетный киоск, затем перешел — не торопясь, поскольку ему удалось обогнать тех, кто знал его в лицо, — к ближайшей груде багажа и, укрывшись за ней, заглянул в две дорожных сумки. В первой оказались женские платья, из второй же он извлек серый твидовый пиджак. Размер не подходил, но по цвету пиджак отличался от того, что был на нем. Он переложил письмо Исидро в карман брюк, засунул свой пиджак в сумку, снял шляпу…

Его преследователи обыскивали поезда.

Время приближалось к часу дня. Поезд должен был отойти через несколько минут. Сразу после того, как погрузят багаж. Если Исидро проснется в Берлине, на складе посреди забытого багажа, он поймет, что с его спутником что-то случилось…

Эшер направился к поезду, но полиция добралась туда первой. Часть полицейских стояла на платформе. Униформа носильщика — вот что ему сейчас пригодилось бы… Днем толпа людей была слишком плотной, от служебных помещений его отделяло полвокзала, вряд ли удастся туда добраться…

И тут он увидел идущую вдоль путей знакомую полную даму в черном, с кульком мятных леденцов в руке.

— Миссис Флэскет!

— Мистер Беркхэмптон, вы ли это? — она одарила его радостной улыбкой, сверкнув зубами. — Вы тоже направляетесь в Париж? Из-за чего вся это суета, вы не..?

Из кармана брюк Эшер достал билет на поезд, багажные квитанции и почти все деньги, найденные им в тайнике леди Ирэн.

— Хотите побывать в Берлине?

— Прошу прощения?

— Сейчас, вот на этом поезде, — Эшер указал в направлении вагонов. — Он отправляется через две минуты. Когда прибудете в Берлин, наймите извозчика и доставьте багаж по этому адресу.

Он всучил ей билет, квитанции и пачку денег, потом добавил записку, оставленную Исидро рядом с ворохом конвертов.

— Проследите за тем, чтобы все чемоданы были в целости и сохранности. Можно просто оставить их в прихожей, главное, не надо наваливать их друг на друга. Заприте дверь, а потом убирайтесь оттуда как можно быстрее и никогда, никогда туда не возвращайтесь. Сделаете?

— Мистер Беркхэмптон, — Гонория Флэскет нахмурилась, ее густые брови сошлись на переносице. — Здесь больше десяти тысяч франков…

— Сделаете?

— Разумеется. Но…

— Тогда идите. Нельзя, чтобы нас видели вместе. Вон те чемоданы, из буйволовой кожи с латунными накладками. Всего четыре штуки, один из них очень тяжелый. Доставьте их в Берлин.

Он слегка подтолкнул ее в направлении багажа, затем быстро отошел прочь. К ее чести, она сразу же, даже не оглянувшись, двинулась к чемоданам.

Да благословит Господь англичанок.

Эшер посмотрел в сторону больших дверей, выходивших на Опладенер-штрассе. До Берлина он смог бы добраться другим поездом, оставшихся денег как раз хватило бы на билет, но тут он увидел, что полицейские, вместе с двумя железнодорожными служащими и двумя уже знакомыми ему офицерами-артиллеристами, идут в сторону навеса, под которым был свален багаж. На мгновение из глубин сознания всплыл шепот Соломона Карлебаха: «Убей его», потом накатил грохот и рев дальнобойной артиллерии, обстреливающей Мафекинг, вспомнилась кислая горчичная вонь желтого газа, наполнявшего его сны… сменилась образом банковского поручения на перевод пятидесяти тысяч франков со счета бессмертной Петрониллы Эренберг на счет Бенедикта Тайсса, немецкого врача и фольклориста…

Эшер пошел вдоль платформы, делая вид, что не хочет привлекать к себе внимания, и тут же кто-то крикнул:

— Вот он!

Он побежал, но не слишком быстро, и вскоре его настигли. В воздухе разнесся громкий гудок берлинского экспресса, и одетый в штатское полицейский приказал:

— Кто-нибудь, проверьте, есть ли у него багаж.

Что ж, выбора ему не оставили. Эшер извернулся, разрывая захват, и со всей силы ударил державшего его человека кулаком в челюсть.

17

— Уверены, что здесь вам будет хорошо? — князь Разумовский оперся широким плечом о резной столбик веранды. Лидии он представлялся грубоватой мозаикой, где по зеленому фону мундира были разбросаны золотые солнечные сполохи: борода, пуговицы, нашивки на рукавах. Интересно, что заставляет русских аристократов постоянно носить форму, даже когда они не на службе? Желание облачиться в яркие цвета вместо благопристойных оттенков синего, серого и коричневого, на которые западная цивилизация обрекла несчастных мужчин?

— Да, благодарю вас, князь, — она положила руки на аккуратные стопки документов. — Вы обеспечили мне превосходное развлечение…

— Вы действительно находите эти скучные цифры увлекательными?

Он и в самом деле думает, что женщину может позабавить мысль о любовной связи с половиной гвардейских офицеров? С другой стороны, его сестра явно находит такое положение вещей забавным…

— Конечно! Это как загадка, как охота за яйцами на Пасху… или… — она взмахнула рукой, мазнув краем кружевной манжеты по невысохшим чернилам. — Или как анализ результатов последовательной фильтрации. Попытка понять, что означают эти цифры, или что они могут значить…

Князь обогнул плетеный стол и поцеловал ей руку:

— Какая жалость, что ваш муж никогда не позволит вам сотрудничать с Третьим Отделением.

В Санкт-Петербурге неожиданно наступила весна; хотя погода по-прежнему стояла прохладная, Лидия наслаждалась свежим морским воздухом и ласкающими лицо солнечными лучами. Рощицы, видневшиеся за резными перилами веранды, оделись в молодую зелень.

— Я передам матушке ваши наилучшие пожелания и извинения, — продолжил князь. — Позволю себе предположить, что ее единственным желанием является поведать une Anglaise о духовных добродетелях, даруемых нам жизнью в сельской глубинке, хотя сама она едва ли способна отличить гриб от березы. Я вернусь сюда через неделю, не позже. А если охота за яйцами вам наскучит, всенепременно позвоните Аннушке, или Ниночке, или Сашеньке и отправляйтесь с ними на чай в «Додон». Сашенька, по крайней мере, не станет вовлекать вас в беседы с мертвецами.

С названными им дамами Лидия познакомилась благодаря Кругу Астрального Света. Сашенькой звали яркую красавицу-баронессу с иссиня-черными волосами, которая, как догадывалась Лидия, была одной из любовниц Разумовского.

— Нет, сеансы меня не смущают, — Лидия по опыту знала, что разговоры с настоящими мертвецами были намного интересней всего того, что могли показать ей таинственные личности, представлявшиеся то Онейдой, то индейской принцессой по имени Золотая Орлица. — На самом деле общение с мадам Мухановой оказалось весьма поучительным, хотя ее подругам и не понравилось, что я не стала снимать очки и спрашивала, зачем нужно гасить свет. Их раздражение показалось мне совершенно беспочвенным.

Краешком промокательной бумаги она попыталась устранить созданное ею чернильное безобразие, но быстро отказалась от этой затеи. Оставалось надеяться, что кто-нибудь из княжеской прислуги сумеет очистить манжетное кружево.

— Что меня смущает, так это религия. Нет, я вовсе не религиозна, — поспешила добавить она, увидев движение его плеч и наклон головы (потому что очки, само собой, она сунула под кипу кредитных переводов «Дойче банка», как только заметила среди деревьев сверкающую золотом фигуру князя); ей почудилось, что своими словами она затронула в нем какую-то струнку. — Наши знакомые… по-моему, вера ослепляет их. В их представлении весь мир делится на белое и черное, а все то, что по каким-либо причинам считается святым, тут же становится хорошим, добрым… лишенным изъянов…

— Как наш друг Распутин, — ответил князь, слегка помрачнев. — Который сам по себе один сплошной изъян, и изъян взрывоопасный… Сейчас он покинул город, но до этого… он покушался на вашу добродетель?

— Как ни странно, нет. Я хочу сказать, — поправилась она, — странно не то, что мужчина не сделал мне подобного предложения, ведь таких мужчин много… хотя, откровенно говоря, я уже устала объяснять, что адюльтер меня не привлекает! И почему-то такой ответ вызывает у всех этих джентльменов удивление, хотя с чего бы должно быть иначе? Я едва с ними знакома!

Разумовский рассмеялся:

— Ах, мадам, в свете это не имеет значения.

— Так я и поняла, — сказала Лидия. — Мне это представляется странным… и заставляет задуматься над тем, на что же способен отец Григорий, если по сравнению с остальными его считают излишне любвеобильным. Это, должно быть, невероятно утомительно. Но рядом с мадам Вырубовой он ведет себя примерно.

Князь фыркнул:

— Значит, вас допустили во внутренний круг, мадам. Понимаете, им скучно, — продолжил он после недолгого молчания, и в его голосе не было раздражения, которым часто сопровождались подобные мужские высказывания о женщинах высшего общества. Он поставил ногу на соседний стул и положил руки на колено. — Им скучно, обычная жизнь не приносит им удовлетворения, что и неудивительно. После Пасхи все отправляются в Крым, летом разъезжаются по своим имениям, в августе устраивают охоту в польских угодьях… В сентябре снова Крым или Монте-Карло, Ницца, Париж, чтобы дождаться начала петербургского сезона. И повсюду вас окружают одни и те же лица, знакомые вам по Петербургу, Парижу или Вене, вы видите их и на балу в кружении вальса, и в Опере. Если вы — женщина, как мои сестры, да хранит их Господь, или моя несчастная супруга, то придется подождать, пока вы войдете в возраст, после чего вам сделают высокую прическу, нарядят в вечернее платье и станут вывозить на балы и приемы, чтобы выдать замуж за человека, который вскоре после свадьбы утратит к вам всякий интерес…

Он впервые упомянул при ней о своей жене. Слегка напуганная, Лидия мягко ответила:

— Я знаю. Всегда знала, еще ребенком, и потом, когда училась в школе… Будто тебя уносит разлившаяся река… то есть, так я это себе представляю, потому что меня никогда не сносило потоком… Но мне часто казалось, что я сражаюсь с течением, одолеть которое не в силах. А люди на берегу, вместо того, чтобы помочь, сталкивают меня в воду. Все, кроме Джейми.

Разумовский стоял достаточно близко, и она не только почувствовала, но и увидела его улыбку.

— Кроме Джейми, — повторил он.

— Но ведь можно жить и по-другому, — продолжила Лидия. — Именно это и не дает мне покоя. Не религия — по-моему, за долгие века существования человеческой расы Бог наблюдал так много проявлений религиозных чувств, что Его уже ничем не удивишь, — но расточительство, пустая трата ума и сил, которые можно было бы направить на помощь бедным вместо… вместо попыток общаться с мертвыми или выяснения, сколько именно сверхъестественных цивилизаций возникло и кануло в темную бездну времени до того, как на нашей планете появились люди.

При этом описании фрагментов учения, распространенного среди приверженцев Астрального Света, а также и дюжин других оккультных сообществ, улыбка князя превратилась в широкую усмешку. Потом он вздохнул и покачал головой:

— Понимаете, увлечение религией не требует образования, — объяснил он. — Которое, видит Господь, недоступно многим из женщин моего круга, хотя на швейцарские пансионы и учебное заведение мадам Дюпаж, что на улице св. Оноре, тратятся немалые деньги… Как вы и сказали, юных женщин уносит поток нарядов, танцев и поклонников, а их родители, друзья, да вообще все знакомые лишь стоят на берегу, сталкивая их в воду. Так что те, рядом с кем не оказалось какого-нибудь Джейми… сколько вам было лет, когда вы встретились?

— Тринадцать, — ответила Лидия. — Шестнадцать, когда он помог мне подготовиться к экзаменам в Соммервиль, но до этого он на протяжении года находил мне учителей и нужные книги. Видите ли, я всегда хотела стать врачом.

— Тринадцать, — на красивом лице Разумовского читалась грусть. — Теперь этим юным женщинам уже двадцать семь или двадцать восемь лет, они необразованны и не обладают ни складом ума, ни знаниями, которые позволяют находить удовольствие в … как вы выразились? Анализе результатов? Они ощущают пустоту в душе, но не знают, чем ее заполнить. К тому же в России к религии относятся не так, как в Англии… или любой другой стране, если уж на то пошло. Здесь демоны и духи так же реальны, как и ангелы, а существование ангелов так же не подлежит сомнению, как существование сельского попа. Здесь, в России — возможно, из-за долгих зим, — иной мир кажется невероятно близким. Разве вы не чувствуете его, когда в сумерках сидите на веранде? Или прогуливаетесь по тропинке?

Он кивком головы указал на засыпанную щебенкой дорожку, бегущую среди деревьев к березовым рощам и реке.

— У вас не возникает ощущение, что вы можете встретить банников, лебединых дев, домового с пучком волшебных прутиков? Цивилизация пришла в Россию не так уж давно, — тихо добавил он. — К добру ли, к худу ли, но старые верования по-прежнему живут среди нас. А, меня уже ищут!

Князь выпрямился, завидев на тропинке облаченного в сине-бордовую ливрею слугу — еще до того, как Лидия сумела разглядеть его вытянутое морщинистое лицо, по походке и осанке она узнала дворецкого Иова. Разумовский вскинул вверх руки:

— Иду, уже иду! Тороплюсь изо всех сил.

— В мои обязанности входит оградить Ваше Превосходительство от взбучки, которую Вам несомненно устроит Ваша матушка, — с усмешкой ответил Иов. Подобно большинству слуг князя, он превосходно говорил по-французски. — Как и мне, за то, что не поторопил Ваше Превосходительство на поезд. Мадам Эшер не пожелала навестить госпожу вдовствующую княгиню? Мадам, — добавил он, обернувшись к Лидии, — позвольте мне от имени всех нас сказать, что мы выполним любое ваше распоряжение.

Лидия улыбнулась этому франтоватому пожилому мужчине с пышными седыми бакенбардами, которые напомнили ей о выбранной Джеймсом маскировке. Встав, она протянула Разумовскому обе руки:

— Благодарю вас, князь…

— Андрей. Если мадам не возражает. Что ж, до встречи в понедельник.

Он снова поцеловал ей руку и ушел, затерявшись среди серебристых деревьев с голыми ветвями.

Лидия вернулась в плетеное кресло и накинула на плечи шаль, но далеко не сразу смогла взяться за изучение сделок с собственностью, заключенных через «Дойче банк» за последние пять лет. Она сидела над бумагами, думая о том, что сказал князь о великосветских дамах. Из случайных знакомых, от которых можно было узнать о возможных покровителях и партнерах доктора Тайсса, некоторые из них превратились в подруг… В Страстную Пятницу она вместе с Натальей, черноволосой баронессой Сашенькой и еще несколькими дамами ходила в православную церковь на всенощную; следующим вечером Лидия опять присоединилась к ним на службе, погрузившись в молитвы, пение и запах ладана, а на лицах окружавших ее людей читался восторг наступающей Пасхи…

А после пасхальной заутрени, за завтраком, она получила четыре непристойных предложения, одно из них — от мужа баронессы. Она не сомневалась в искренности их веры, но все же — до чего просто человеку вообразить, будто он ищет некое важное знание, в то время как на самом деле его окружают призраки и фигуры из сна…

«Если бы так же просто было отделить вымысел от действительности», — подумала она, доставая из-под вороха записей очки.

Иначе почему она пытается отследить деньги, переведенные с банковского счета мертвеца в неизвестный город для покупки собственности в местности, где бессмертные два месяца в году даже не могут появиться на улице? Со вздохом Лидия сказала себе, что эта ситуация еще более бессмысленна, чем попытка напрямую поговорить с усопшим дядюшкой Генри — такие разговоры, при всей их анекдотичности, хотя бы не были единичными событиями.

Она обмакнула перо в чернильницу, нашла место, на котором остановилась, и погрузилась в работу.

* * *

— Я хочу видеть американского консула!

— Не британского? — его допрашивал пожилой мужчина, выглядевший как карикатура на прусского помещика — высокий, светловолосый, обдающий вас презрением, свойственным человеку, который с детства привык отдавать приказы всем, кто его окружает, кроме разве что членов семьи.

— Говорю вам, я знать не знаю, что такой этот профессор Лейден, за которого вы меня принимаете. Меня зовут Пламмер, я приехал из Чикаго…

— Тогда почему вы напали на полицейских, которым было приказано задержать вас на вокзале?

Потому что моя история не продержалась бы и десяти минут.

— Я же уже сказал! Я решил, что это был Шпигель, тот крысеныш, который меня преследует еще с Кёльна. Этот чертов немец решил, что я спутался с его толстухой-сестрой…

— И давно он вас преследует?

— Два дня.

— В полицию не обращались?

— Мистер, — Эшер ткнул пальцем в полицейского, подражая встреченному в Циндао американскому инженеру. — Мало же вы знаете об американцах, если думаете, что мы бежим плакаться легавым каждый раз, как с кем-нибудь повздорим. Мы сами можем за себя постоять.

Голубые глаза следователя за толстыми стеклами пенсне сузились:

— Понимаю. Но ничего из сказанного вами не объясняет, почему вы напали на наших людей во второй раз, когда даже идиоту было ясно, что они — полицейские, а не какие-нибудь злоумышленники.

— Ну так к тому времени они меня уже порядком взбесили.

И слава Богу, что повсюду, от Лендс-Энда[14] и до Йокогамы, знали, что американцы считают праведный гнев вполне подходящей причиной для нападения на шестерых полицейских и двух офицеров от артиллерии.

Его вернули в камеру, которую он делил с еще двумя арестованными — рабочим из Саксонии, занятым на строительстве орудийных валов в Нойеренфельде, и пожилым французом, который то толкал саксонца, то ругался на него, то обвинял всех немцев в захвате Эльзаса и Лотарингии и гнусных попытках разузнать секреты французской армии, чтобы затем внушить населению, будто эта армия не в состоянии защитить La Patrie.[15] Эшеру, у которого после потасовки на вокзале болело все тело, хотелось убить их обоих.

Зарешеченные окна выходили в крохотный приямок примерно на два фута ниже уровня внутреннего двора ратуши. Когда на смену бесконечному дню наконец пришла ночь, Эшер подумал, не проснулся ли Исидро еще до того, как поезд пришел в Берлин, и в безопасности ли сейчас миссис Флэскет. Сколько времени потребуется вампиру, чтобы понять, что Эшера нет в городе? И что вампир тогда станет делать?

Тюремный служитель принес ужин: разваренные бобы в дешевых жестяных мисках, воду и хлеб. Из других камер доносилась несвязная ругань на пяти диалектах, распространенных в бассейне Рейна. Седой француз в десятый раз пересказывал саксонцу дело Дрейфуса, не обращая ни малейшего внимания на то, что собеседник его не понимает. После того, как в камерах воцарилась тишина, Эшер без помех открыл коробочку с «табаком» и втер щепотку смеси в десны.

Скорее всего, к утру Исидро поймет, что их планы, по принятому в Департаменте выражению, провалились. Перед его мысленным взором все четче вырисовывался образ чудесного особняка Петрониллы Эренберг в Нойеренфельде… тогда он спешил на поезд, не смог полностью обыскать дом, и эта мысль не давала ему покоя. Если она там спала, то, наверное, держала гроб в каком-нибудь склепе или потайном помещении под подвалом, вроде того, что обнаружился под снятым Исидро гнездом в Праге или в петербургском доме леди Ирэн. Вполне возможно, что в этом ненайденном укрытии спал какой-нибудь вампир, который сквозь сон почувствовал присутствие Эшера — некоторые вампиры обладали такой способностью.

Незадолго до рассвета он заснул и проспал почти весь день, лишь иногда просыпаясь от поднятого соседями шума — те на кулаках решили урегулировать некоторые вопросы европейской политики. В одно из пробуждений он спросил, сообщили ли американскому консулу об его аресте, но охранник ничего об этом не знал, да Эшер и сам понимал, насколько неубедительной была его уловка.

Америке, жадно заглатывающей все территории в Тихом океане и на Востоке, до которых она только могла дотянуться, дела не было до Европы. Обычно президенты назначали консулами своих друзей, достойных, по их мнению, оплаченного четырехлетнего отпуска в Европе, или же полезных политических сторонников — из тех же соображений. Учитывая то место, которое Кёльн занимал в оборонительном рубеже Германии, американцы, скорее всего, последуют примеру Пилата и умоют руки.

Департамент, разумеется, поступит точно так же и по той же причине — это в том случае, если бы Эшер вздумал заранее приговорить себя и попросил бы вызвать британского консула.

Ночью ему снилась Лидия, как снилась в Китае и позже, в Африке, после того, как он с отчаянием понял, что любит эту едва расцветшую девушку, как мужчина любит женщину, и до его возвращения из Африки, когда он узнал, что ее лишили наследства и теперь она может, не заботясь о мнении семьи, выйти замуж за бедняка.

Лидия в белом кисейном платье и широкополой шляпе, с распущенными по плечам рыжими волосами…

Лидия, искоса посматривающая на него из-под длинных темных ресниц: «Вы и в самом деле шпион?»

Лидия…

Он вдруг проснулся, хватая ртом воздух, но рядом никого не увидел, только двое его товарищей храпели на своих койках. Тюремный коридор, кое-как освещенный тусклым мигающим светом газовой лампы, тоже был пуст.

На второй день — во вторник — к нему пришел американский консул, и очень скоро Эшер понял, что этот банкир со скрытой под невероятно густой бородой квадратной челюстью и написанным на лице неодобрением не желает иметь никаких дел с невоспитанными выходцами со Среднего Запада, которые зачем-то затевают на железнодорожном вокзале драку с немецкими полицейскими.

— Надеюсь на ваше понимание, мистер Пламмер, — произнес господин МакГаффи с сухим новоанглийским выговором, сворачивая исписанный крупным красивым почерком листок. — Разумеется, я сейчас же телеграфирую в Чикаго, чтобы подтвердить вашу добропорядочность, и если вы тот, за кого себя выдаете, то, уверен, все это недоразумение быстро разрешится.

Следующим утром Эшера доставили из камеры в кабинет, где все тот же следователь сообщил ему — бросая красноречивые взгляды на его поросшую темной щетиной макушку, — что в Министерстве иностранных дел в Берлине получили телеграмму и что он, профессор Игнациус Лейден, также известный как Жюль Пламмер из Чикаго, вскоре предстанет перед военным судом по обвинению в шпионаже.

18

Бумаги нашлись.

Лидия по третьему разу просматривала плотную пачку корешков, надеясь отыскать хоть какую-нибудь записку с объяснениями, но тщетно. Наверное, Джейми запечатывал конверт в ужасной спешке и просто не успел написать, где он обнаружил все эти документы. Насколько она знала своего мужа, он вполне мог вломиться в дом Петрониллы Эренберг…

Интересно, он поджег дом, чтобы скрыть следы взлома? Это было бы вполне в его духе.

Выходило, что Петронилла Эренберг владела недвижимостью на северном берегу Невы, напротив Елагинского острова — там находился бывший монастырь святого Иова. К этому времени Лидия достаточно знала Петербург, чтобы понять: интересующее ее место расположено на внешней границе окружившего город мрачного кольца фабрик и заводов, на расстоянии пешей прогулки от трущоб Выборгской стороны. Мадам Эренберг также принадлежал особняк на Садовой улице недалеко от Смольного и «небольшое заводское здание» по уже знакомому адресу на Большом Сампсониевском проспекте.

И, судя по всему, Петронилле удалось найти женщину, которая согласилась служить ей, согласилась стать «дневной» мадам Эренберг. Наверное, именно об этом говорил Распутин.

Лидия сложила заполненные крупным почерком жесткие корешки в хронологическом порядке, переписав имена, даты и номера банковских счетов.

Вампиры нередко пользовались трюком со сменой имен. Петра Эренберг — настоящая Петра Эренберг, обретшая бессмертие в 1848 году, — позже стала собственной «племянницей», Паулиной, а еще через несколько лет взяла имя Петронилла. Та женщина, с которой Лидия разговаривала в лечебнице — зеленоглазая красавица в наряде от Дюсе и собольей накидке, которая при свете дня под именем Петрониллы Эренберг кокетничала с Бенедиктом Тайссом … Понимала ли она, что вампиры имеют привычку убивать ставших ненужными слуг? Или она считала, что станет исключением из правил?

Лидия снова вспомнила Константинополь и лежащую в их кровати мертвую Маргарет Поттон: восковое лицо, смотрящие в пустоту голубые глаза, раскрытый рот, словно, умирая, она пыталась вдохнуть, чтобы еще раз наполнить легкие кислородом…

«Если я приду к ней и расскажу обо всем, — подумала Лидия, — она лишь передаст мои слова настоящей Петронилле, которая прячется в каком-нибудь темном подвале».

По опыту общения с Маргарет и Исидро она знала, насколько упрямой становится жертва соблазна, когда речь заходит об иных объяснениях, чем те, что внушил ей во сне вампир.

И потом, она обещала Джейми, что не станет рисковать.

Лидия перевела дыхание. Понадобилось несколько минут на то, чтобы избавиться от преследующего ее образа Маргарет.

А вот осмотреть монастырь она может.

В отличие от многих так называемых дач, принадлежащих богачам, скрытый за дворцом Разумовского флигель-«изба» на самом деле был обычным загородным домом. Да, обстановка всех четырех комнат напоминала скорее декорации к какой-нибудь сказке, чем настоящее крестьянское жилище, но здесь хотя бы не было бальной залы и мраморных ванн, как на «сельской даче» у баронессы Сашеньки. Рину, плотную невысокую кухарку, Лидия отыскала в подвале — темной норе под кухней, сырой, как и все петербургские подвалы; она так и не смогла перенять у своих знакомых дам ту высокомерную небрежность, которая позволяла не сообщать слугам, пожелают ли их хозяева отобедать дома или нет. По-французски Рина знала только joyeux Noël[16] да coq au vin,[17] но Лидия заранее выписала себе несколько фраз на русском, например, «Я не буду обедать дома» или «Пожалуйста, попросите Сергея наполнить ванну». Русская баня тоже отличалась от привычной в Европе ванной и больше походила на то, что в Англии называли турецкой баней. В Турции Лидия не отважилась на посещение хаммама и до сих пор сомневалась, вопреки вялым увещеваниям сестры Разумовского, Натальи, что когда-нибудь решится воспользоваться сложенной из бревен банькой, стоявшей у самой реки, в конце засыпанной гравием дорожки.

Обговорив обед, Лидия сменила кружевное домашнее платье на крайне эффектный наряд от мадам Пакен, пестревший бледно-зеленым узором на фоне темной зелени (куплен он был по настоянию Натальи, заявившей, что в английских костюмах Лидия похожа на «засидевшуюся в старых девах родственницу»), и проверила, на месте ли связка отмычек, которую она носила пристегнутой к нижней кромке корсета. Миновав рощицу, она дошла до конюшни, этой уменьшенной копии Версаля, которая золотисто-кремовым видением возвышалась рядом с дворцом Разумовских. Иван — единственный из приставленных к конюшне слуг, кто понимал по-французски, — добродушно пожурил ее за то, что она не отправила к ним одну из горничных с приказом подать экипаж к дверям флигеля, но все же согласился с тем, что она посидит на скамье во дворе и посмотрит, как будут запрягать лошадей.

— Надо бы отправить вас назад, госпожа, чтобы вы ждали во флигеле, как положено почтенной даме, — с ухмылкой сказал кучер, появившись через несколько мгновений из боковой двери; неброская бордовая ливрея с бледно-голубой оторочкой делала его подтянутым и непохожим на себя. — Будь здесь Его Превосходительство, что бы они сказали? И куда мадам желает ехать?

Лидия понимала, что монастырь святого Иова возводили в сельской местности, примерно в миле или двух от Невы, в прошлом веке, когда Санкт-Петербург был заметно меньше, а мир — значительно чище. Ее ничуть не удивило, что монахи оставили обитель. Завод, выпускавший вагоны для российских железных дорог, стоял всего в сотне ярдов от стен монастыря и отравлял окрестности отвратительным дымом, который окрашивал воздух в желтый цвет и жег глаза. Иван свернул на изрытую колеями немощеную улицу. Из заводских ворот, из дверей захудалых кабаков, со ступеней неизменных покосившихся деревянных бараков — отовсюду на новенькую карету смотрели бородатые грязные люди в выцветшей одежде, и в глазах их читалось презрение. Недалеко от унылого пустыря, на месте которого некогда рос монастырский сад, а теперь тянулись подъездные пути и заводские склады, из закоулка выбежал мальчишка и швырнул в сияющий бок экипажа навозом.

— Вы уверены, что нам сюда, госпожа? — с сомнением спросил Иван, наклоняясь к окошку.

Лидия, которую пугала сама мысль о том, что придется выходить из кареты, твердо ответила:

— Да, меня просили осмотреть именно монастырь святого Иова.

«Я бывала в гнездах вампиров и пережила беспорядки в трущобах Константинополя, — сказала она себе. — У всех этих людей есть печень, селезенка, по две почки и два легких… Я вскрывала трупы таких, как они, и изнутри все они выглядят одинаково».

Кучер покачал головой и что-то пробормотал по-русски. Впереди, посреди изрытого колеями заброшенного луга, высились старые монастырские стены, черные, все в пятнах лишайника, как изъеденное болезнью лицо прокаженного. У разведенного недалеко от грязной тропки костра на корточках сидели двое мужчин — бородатые ворохи тряпья, — но им, похоже, и в голову не приходило перебраться ближе к стенам. Когда-то к воротам вела утоптанная дорожка, но теперь она почти исчезла, превратившись в цепочку покрытых гравием участков и заполненных липкой грязью рытвин. Сами ворота — старой ковки, с незатейливым строгим узором, обшитые листовым железом, — преграждали путь и одновременно придавали монастырю необитаемый вид.

Остановив лошадей, Иван обернулся к выходящей из экипажа Лидии:

— Госпожа…

— Все в порядке, — ответила она, снимая очки и приподнимая край юбки. — Я всего лишь хочу осмотреться.

— Здесь никого нет, госпожа, — кучер в отчаянии всплеснул руками. — Вы же видите, здесь уже много лет никто не живет.

— Мне сказали, что здесь живет человек, с которым меня просил встретиться мой муж, — Лидия давно обнаружила, что большинство мужчин, неизвестно почему, с гораздо большим сочувствием относятся к женщине, которая якобы действует по указанию мужа, а не по собственному почину. — Возможно, меня ввели в заблуждение, но я должна хотя бы постучаться.

В стороне от разбитой дорожки, за углом стены, протянулось еще несколько акров заброшенной земли, огороженной дощатым забором; сквозь дыры, оставшиеся на месте вырванных досок, виднелось несколько убогих хижин, сейчас заброшенных, в окружении луж воды и жидкой грязи. В тусклом вечернем свете — было уже семь часов, но солнце стояло обманчиво высоко в небе, — весь пейзаж казался невыразимо унылым и даже потусторонним, но не пугающим.

— Пожалуйста, подождите меня здесь.

Она не стала слушать возражений Ивана, — которому и в самом деле пришлось остаться с лошадьми, иначе с экипажем и упряжкой можно было бы попрощаться, в таком-то окружении, — и, изящным движением подобрав юбки, двинулась к квадратной арке ворот.

Как она и ожидала, ворота оказались запертыми. Сам замок был новым, и это ее немного удивило — она снова надела очки, чтобы получше рассмотреть блестящую сталь без пятнышка ржавчины. Железная обшивка ворот тоже почти не поржавела, и следы от сварки в тех местах, где листы крепились к старой решетке, выглядели относительно недавними.

Если верить выкраденным Джейми бумагам, Петронилла Эренберг приобрела это место два года назад, весной 1909 года.

Лидия пошла вдоль левой стены, вспоминая, как надо обходить церковь, чтобы не навлечь на себя несчастье — слева или справа (интересно, можно ли считать церковью секуляризированный монастырь?); ее внимание привлекло похожее на башенку возвышение, под которым она надеялась найти вторые ворота или дверь. Монастырь был намного больше, чем казалось с первого взгляда: за ним обнаружился еще один заброшенный сад, большинство деревьев в котором, очевидно, пошло на дрова. Северной границей ему служил канал с застоявшейся водой (Лидия припомнила, что по дороге сюда, сразу за большим химическим заводом, она проезжала мимо недействующего шлюзного затвора), и поднимавшаяся от нее вонь даже на таком расстоянии казалась непереносимой. На берегу канала, как и на ранее замеченном ею пустыре, стояло несколько лачуг, но все они выглядели необитаемыми, в темных дверных проемах кое-где лежали остатки разграбленного хлама.

— Монахи наверняка держали скот, — пробормотала Лидия себе под нос. — А значит… А, вот он…

Коровник, от которого теперь остался один остов (доски местная беднота по зиме пустила на обогрев), был пристроен к монастырской стене. Осторожно ступив под обветшалые балки, Лидия увидела небольшие ворота, которые, скорее всего, вели к кухонным помещениям. Ворота тоже оказались запертыми — и тоже на новый замок, — но над ними, там, где раньше держали сено, виднелась еще одна дверь. Вскоре нашлись остатки ведущей на сеновал лестницы. Лидия поднялась по ней и осторожно, стараясь ступать вдоль мощных балок — поскольку половицы выглядели насквозь прогнившими и ненадежными, — пробралась к двери.

Старый замок, преграждавший вход, давно проржавел. Одна петля разболталась, перекошенная дверь открывалась с трудом, но дверь велосипедного сарая в загородном имении тетушки Фэйт была такой же неподатливой, и Лидия быстро вспомнила, что ее надо сначала приподнять, а потом толкнуть. Проскользнув в образовавшуюся щель, она едва не задохнулась: стоявший там смрад был хуже, чем вонь от сточных канав — тяжелый, металлический запах химикалий. Это зловоние поразило ее, как и то, что единственное окно, освещавшее небольшое круглое помещение, было заколочено, из-за чего внутри царила непроницаемая темнота.

В тусклом свете, падавшем из приоткрытой двери, Лидия на противоположном конце пустой круглой комнаты увидела еще один дверной проем, который вел во внутренние помещения монастыря.

Из-за той, второй двери послышалось шарканье и топот — кто-то сбежал вниз по лестнице.

Лидия позвала:

— Есть здесь кто-нибудь?

Дура, откуда им знать английский?

— Alors? Qui est lá?

Говорят ли русские монахи по-французски? Отец Григорий французского не знает…

Она пошарила в сумке в поисках огарка, который обычно носила с собой, зажгла фитиль. Свеча отбросила дрожащий желтый круг света на внутреннюю дверь, на которой не было ни замка, ни задвижки. Лидия открыла ее и увидела винтовую лестницу, верхний конец которой уходил в темноту, а нижний — терялся в беспросветной ночной мгле.

Темно, светло — все равно в это время суток вампиры еще спят…

Она прикоснулась к скрытой под кружевным воротником тяжелой серебряной цепочке. Шаги на лестнице могли принадлежать одному из этих ужасных бородатых рабочих, которых она видела на улице. Но Лидия готова была биться об заклад, что если Петронилла Эренберг в самом деле спит здесь, пусть и не все время, то петербургская беднота обходит монастырь стороной. Она спустилась по ступеням, левой рукой держась за опорную колонну из сырого камня, а правой поднимая над головой свечу.

— Qui est lá? — снова позвала она, и ее голос эхом отразился от низких сводов. Хотя дни становились все длиннее и теплее, здесь царил промозглый холод. — Je m’appelle Madame Asher. Je cherche Madame Ehrenberg.

Еще одна маленькая круглая комната и надежно запертая на новенький американский замок дверь. На стенах сохранилась старинная роспись: череда полустершихся лиц и задрапированных фигур, нарисованных в застывшей, фантастической манере русской иконописи. От них сохранились только печальные глаза да воздетые руки. За небольшой пустой площадкой снова начиналась лестница; поднимавшийся снизу воздух нес в себе зловоние сотен и тысяч выгребных ям.

Как ни странно, но до сих пор ей на глаза не попалось ни одной крысы.

Желтый свет отразился в воде. Подойдя поближе, Лидия увидела на потрескавшемся кирпичном полу лужу глубиной примерно в дюйм. За открытой дверью стояла непроницаемая тьма, скрывая новый ад. Лидия подобрала юбки и подняла свечу повыше.

Надо посмотреть, чтобы потом было что рассказать Джейми…

В темноте вспыхнули глаза. На призрачно-бледном размытом пятне лица они горели отраженным светом, как глаза крысы.

Лидия застыла на месте.

Вечер наступил быстрее, чем она ожидала…

Раньше ей уже приходилось видеть немертвых; сталкивалась она и с теми, кого считала неполноценными или незавершенными вампирами: несчастных тварей, у которых процесс превращения из человека в бессмертного дал чудовищный сбой. Стоявшее в дверном проеме существо напомнило ей Денниса Блейдона: неестественный рост зубов — на этот раз не верхних, а нижних клыков и премоляров, которые были такими длинными, что резали губы, и шелушащаяся, нездоровая кожа.

Только благодаря предыдущему опыту она не закричала и не бросилась прочь.

И, как и в случае с бедным Деннисом, ситуация становилась еще ужасней от того, что она узнала юношу. Это был тот самый темноволосый паренек — по крайней мере, одет он был в такую же рубаху в красную и синюю полоску и поношенные ботинки, — который в лечебнице простодушно отвечал на расспросы так называемой мадам Эренберг, и глаза его выдавали смятение чувств, переполнявших его юное сердце.

Он тоже узнал Лидию.

Протянув к ней руки, он сквозь огромные клыки забормотал по-русски:

— Госпожа… Госпожа, помогите…

Лидия, не в силах пошевелиться, смотрела на него с жалостью и ужасом. Наконец она ответила, стараясь говорить спокойным тоном:

— Все хорошо. Не бойся… а, пропади оно пропадом! N’ayez pas peur. Je vous aiderais…[18]

Она шагнула к нему, приподнимая свечу, чтобы лучше видеть. То ли это движение, то ли какой-то шум, послышавшийся в чернильной тьме у него за спиной, то ли серебро у нее на шее и запястьях — Лидия так и не поняла, что спугнуло его. Но юноша шарахнулся от нее, колотя по воздуху руками, а затем словно растворился в темноте.

Лидия поспешила к внутренней двери и услышала, как он шлепает по воде; фитилек свечи отразился в темной глади под ногами, отбросил пятно света на низкий крестовый свод то ли подвала, то ли водохранилища.

— Attends!

Голос эхом разлетелся по огромному помещению, темному и невидимому, как межпространственные бездны, о которых постоянно рассуждали друзья мадам Мухановой, но куда более зловонному.

Лидия остановилась, чувствуя, как бьется сердце. Джеймс разрешил бы ей пробраться сюда через заброшенный коровник, чтобы осмотреть монастырь изнутри. Он даже согласился бы с попыткой спуститься по лестнице, чтобы выяснить, не понадобится ли при следующем посещении захватить с собой веревочную лестницу или молоток и гаечный ключ. Но он наверняка запретил бы ей заходить в эту дверь, а ее подруга Джосетта Бейерли посмотрела бы на нее с осуждением и сказала бы что-то вроде: «Ах, Лидия, ИМЕННО ТАК и поступают все эти глупые девицы из романов! Немедленно выбирайся оттуда».

Лидия вернулась к лестнице, надеясь, что никто не прокрался вслед за ней и не закрыл ведущие наружу двери.

Двери были открыты.

Дрожать она начала уже после того, как проделала полпути по потрепанным непогодой скрипучим балкам старого сеновала, в холодном молочном свете обманчиво бесконечного дня. Всю дорогу до Крестовского острова ее не отпускало пугающее чувство, что она едва избежала смерти.

* * *

Камеры, рабочее помещение в конце коридора, сам полицейский участок — повсюду царило безмолвие. Эшер подумал, что даже для двух часов ночи такая тишина не совсем обычна. В камерах всегда кто-нибудь шумел, а вчера вечером в участок доставили группу студентов-социалистов, и эти юнцы без конца спорили, не приведет ли синдикализм к тому, что все движение окажется в руках зажравшихся буржуа и их вонючих прихвостней, из-за чего принципы настоящей анархии будут забыты.

Заключенные замолкли не по одному, как это бывает в предрассветные часы, но все сразу. Внезапная тишина затопила караулку, а затем и все здание, гася любой звук.

Эшер, которого после четвертого или пятого приема подаренного Соломоном Карлебахом снадобья терзала головная боль, почувствовал, как шевелятся волосы на затылке.

Смесь почти закончилась. Он провел пальцем по стенкам коробочки, втер порошок в горящие десны. Вот уже четвертую ночь он ненавидел этот вкус, как ненавидел ломоту в костях и тупую головную боль, вызванную попытками спать днем, под нескончаемый ор Траляля и Труляля, которые спорили о деле Дрейфуса и правах на Эльзас и Лотарингию. И в то же время он ощущал давление на разум, серую теплую пелену, окутывавшую его с тихим гулом…

Они пришли.

Эшер поднялся на ноги, слегка пошатываясь. При аресте его обыскали, и охранники забрали серебряные цепи, защищавшие шею и запястья, а также наручные часы, полученную от Карлебаха кожаную ленту и нож с серебряным лезвием. Доковыляв до решетки, он ухватился за прутья и заставил себя сосредоточиться на двери караульного помещения в дальнем конце коридора. Благодаря этому он увидел, как они входят — двое, мужчина и женщина. Невысокий коренастый мужчина со смуглым лицом был одет с присущим немцам пренебрежением к моде. Рослую пышногрудую женщину можно было бы назвать яркой, но не красивой: тяжелый подбородок, орлиный нос, большие тревожные глаза, в темных зрачках которых отражался свет. Они заметили, что Эшер ждет их, стоя у решетки, и давление на разум усилилось; теперь он чувствовал себя так, словно его опоили опиумом. Он знал, что ему надо отойти, но не мог пошевелиться. Женщина, внезапно оказавшаяся совсем рядом, протянула руку сквозь решетку и взяла его за запястье, а мужчина отпер замок позаимствованными у охранников ключами; подождав, пока ее спутник войдет в камеру, она отпустила Эшера и тоже вошла внутрь. Вампир рывком развернул его, прижимая спиной к прутьям.

Едва шевеля губами, Эшер прохрипел:

— Петронилла Эренберг предложила свои услуги кайзеру.

Сознание тут же прояснилось, сон скатился с него, как после ведра холодной воды. Вампир сильнее сдавил ему плечо, длинные ногти проткнули ткань рубахи; второй рукой он схватил Эшера за волосы на затылке:

— Где она?

— В Санкт-Петербурге, насколько мне известно. В Берлине у нее есть сообщник.

— Его имя?

Эшер покачал головой:

— Мне надо поговорить с ним.

Возможно, все дело было в отраженном свете висевшей в коридоре газовой лампы, но Эшеру казалось, что в глубине этих темных блестящих глаз мерцает огонь. Хотя лицо вампира выглядело молодо, вокруг глаз у него залегли заметные морщины. Тонкогубый рот, кривящийся в злобной усмешке, придавал ему неожиданно проказливое выражение.

— Мы сами с ним поговорим.

— После меня.

Стоявшая рядом женщина шепнула ему на ухо:

— Да ну?

Она провела ногтем по его горлу, но мужчина лишь рассмеялся:

— Вы что, собираетесь торговаться со мной?

В его голосе слышалось недоверие, и Эшер ничуть этому не удивился.

— Попытка не пытка.

Вампир снова сжал ему плечо, покрепче ухватил за волосы и подтащил к себе. Губы разошлись в улыбке, приоткрывая клыки.

— Иногда — пытка. Вы даже не представляете, какой пыткой она может обернуться, герр… Кстати, к кому я имею честь обращаться?

— Джеймс Эшер, — бессонные ночи и усталость привели к тому, что на все происходящее он смотрел словно сквозь дымку, как бывает при нехватке кислорода. — А вы?

— Можете называть меня Тодесфалль.[19] Где ваш испанский друг?

— Не знаю. Надеюсь, он добрался до Берлина.

— Если добрался, то с тех пор прошло уже два дня, а за вами он не вернулся.

— Думаю, он вернулся бы, так или иначе, если бы нашел человека, которого мы ищем.

Это была ложь, потому что Эшер надеялся — и предполагал, — что Исидро отправился прямиком в Санкт-Петербург, чтобы защитить Лидию. Возможно, он не задержался в Берлине даже для того, чтобы встретиться с полковником фон Брюльсбуттелем. Эшер слышал, как колотится его сердце, и понимал, что вампиры тоже слышат этот стук; со всей возможной остротой он ощущал стоявшую рядом женщину, которая не отводила взгляда от пульсирующей у него на горле жилки.

— Мы можем силой разговорить вас, — мягко произнес Тодесфалль.

— Вы верите в то, что я сказал? — он увидел, как вспыхнули темные глаза. Вопрос заставил вампира задуматься. — Более того, сможете ли вы поверить в то, что скажет он… если вы его найдете? Насколько хорошо вы знакомы с работой разведки, чтобы отличить вранье от правды? Вы что, хотите, чтобы птенцы шли служить кайзеру?

Он стиснул зубы, когда вампир в ярости вогнал ему пальцы в плечо, и продолжил ровным голосом:

— Или вы хотите, чтобы птенцы подчинялись Петронилле Эренберг?

— Сука, — Тодесфалль отшвырнул его с такой силой, что от удара об решетку у него перехватило дыхание. — Хитрая потаскуха. Я никогда ей не верил…

Эшеру хватило ума не спрашивать, почему в таком случае Тодесфалль обратил ее — если, конечно, Петронилла была его птенцом. Он потер плечо и решил, что лучше будет промолчать.

Женщина-вампир подошла к своему спутнику, и они обменялись быстрыми взглядами. Эшер чувствовал себя так, словно на него упала тень от холодных крыльев Смерти. Потом на лице Тодесфалля снова появилась кривая усмешка. Вампир кивнул в сторону двух спящих сокамерников Эшера:

— Кого из этих двоих мне убить? Не надо отворачиваться, — добавил он, беря Эшера за подбородок и заставляя посмотреть себе в глаза. — Если вы не выберете кого-то одного, я заберу их обоих, и тогда у нас будет две вдовы и уйма сирот. Как думаете, сколько у этого детей?

Он пнул коленом немца, тот даже не шелохнулся.

— Пять? Шесть? Может, у него на содержании мать-вдова и пара уродливых сестричек? А что с этим костлявым приятелем? — вампир повернулся к другой койке. — Он кажется старше… Больная жена? Выводок внуков на руках? Малыши плачут и ждут, когда он принесет им поесть…

— Прекратите.

— Так кого?

Единственным их преступлением было то, что они оказались в одной с ним камере. И не давали ему спать.

Но Тодесфалль и в самом деле убьет обоих, если Эшер не укажет на кого-то одного.

— Того, кто старше, — сказал он, отворачиваясь к стене.

19

Следующее утро Лидия потратила на то, чтобы записать все увиденное в монастыре. Она начертила план монастыря — точнее, осмотренной ею части, — делая наброски с такой же аккуратностью, как зарисовки при вскрытии; затем изобразила встреченное ею существо — того паренька. К рисунку она приложила описание встречи между незадачливым юношей и «Петрониллой» в залитой солнцем лечебнице.

Очевидно, Хорис Блейдон был не единственным, кому в голову пришла мысль создать искусственных вампиров. И, судя по всему, у Бенедикта Тайсса было одно неоспоримое преимущество: в отличие от Блейдона, ему удалось найти настоящего вампира, согласившегося на сотрудничество.

Но если Тайссу помогал бессмертный, зачем тогда доктору понадобилось производить вампиров искусственным способом? Особенно если учесть, что результаты — по крайней мере, в одном случае, — оказались столь неутешительными? Лидия смотрела на залитые светом рощицы, машинально передвигая по столу чайную чашку. Не для того ли, чтобы лишить мадам Эренберг власти, которую мастер обычно обретает над птенцами?

Но тогда почему Петронилла продолжает работать с ним? Насколько Лидия знала, ни один вампир, даже Исидро, который во многом отличался от своих собратьев (нет, не отличался! — сказала она себе), не уступил бы ни крохи власти, не вынуждай его к этому обстоятельства…

Или же с обращенными Эренберг вампирами что-то было не так? Как в случае покойного мастера Константинополя, который утратил способность создавать птенцов? Может быть, все они становились чудовищами? И она обратилась к Тайссу в надежде исцелиться? Лидия обдумала эту мысль, прежде чем отказаться от нее. Она не могла представить, что доктор Тайсс, этот мягкий, воспитанный человек, при всей его нужде в деньгах станет помогать вампиру в создании качественного потомства.

Тогда что?

В час дня за ней заехала баронесса Сашенька, облаченная в умопомрачительное лавандовое платье от Пуаре, при взгляде на которое Лидия почувствовала себя неуклюжей школьницей; вместе они отправились в модный ресторан «Додон», чтобы позавтракать в обществе избранных членов Круга Астрального Света («Дорогая моя, без вас мне не обойтись, ведь там будет эта ужасная Муханова, с ее рассуждениями об исконной мудрости русского крестьянства, и я хочу, чтобы вы были рядом, потому что ваш муж хотя бы говорил с крестьянами…»).

Пока ловкие татары-официанты накрывали на стол (Сашенька верно угадала предмет обсуждения, начатого мадам Мухановой), Лидия спросила о монастыре святого Иова и получила в ответ поток противоречивых сведений о призрачных огнях и звуках, тайных обрядах иллюминатов, развращенных средневековых настоятелях, скандалах восемнадцатого столетия и дурном управлении, которое и привело к закрытию обители. Вычленить из всего этого вороха сплетен полезные факты, которые могли бы указывать на вампиров, или хотя бы определить, какие из слухов основываются на действительных происшествиях, казалось невыполнимой задачей.

— Говорят, между монастырем и принадлежавшими ему обителями проложены тайные ходы, и тянутся они на много миль…

— Я слышала, что при императрице Елизавете там обнаружилось гнездо еретиков, и всех их замуровали в подземных кельях…

— Но эти кельи — они же располагались не очень глубоко? — Лидия оторвала взгляд от грибов и гренков и озадаченно посмотрела на собеседницу. — Я хочу сказать, монастырь ведь стоит рядом с рекой.

— В том-то все и дело, дорогуша, — мадам Муханова положила хрупкую ладонь ей на запястье и заглянула в глаза. — Их замуровали заживо, и когда Нева поднялась, кельи затопило. Все они утонули…

— Честно говоря, милые мои, то же самое можно сказать о моем подвале, — вставила баронесса Сашенька, вызвав у присутствующих смех.

— Смейтесь, если хотите, — мадам Муханова попробовала рассыпчатую кашу, которую в «Додоне» готовили необычайно вкусно. — Но простой люд, с присущей ему мудростью, избегает этого места…

— Простой люд избегает этого места потому, что кто-то каждый квартал платит немалую сумму, чтобы полиция никого туда не подпускала, — отозвалась миловидная мадам Татищева, жена начальника полиции.

Попытка разузнать побольше о мадам Эренберг тоже закончилась ничем, хотя Лидия и уяснила себе, что немку в обществе недолюбливают («Знаете, она такая решительная… а этот бедняга Тайсс, которого она полностью прибрала к рукам? Раньше он бывал повсюду — он такой очаровательный, — но теперь, когда она взялась опекать его, найти его можно только в лечебнице да в лаборатории…»).

Лидия подумала, что женщина, которую настоящая Петронилла использует как прикрытие, должна была приехать в Петербург вместе с хозяйкой… а значит, здесь едва ли удастся установить ее настоящую личность.

— Они любовники? — вопрос показался бы невероятным в Оксфорде и даже в Лондоне, но часто звучал за накрытым к чаю столом в Петербурге.

— Думаю, да, — ответила Татищева, слизывая с пальцев crème fraiche.[20] — Во всяком случае, когда я встретила ее у Кустова, где этот красавчик Буренин читал свои стихи… знаете, Буренин создал совершенно новый язык поэзии, чтобы освободиться от тех уз, что наложили на слова старые значения и привычный образ мышления… Так вот, она — эта Эренберг, я имею в виду, — собралась уезжать, утверждая, что все это — лишь пустая трата времени. Она сказала, что не стоит искать новых смыслов для Любви, ведь и старые вполне годятся, даже в наше время… Разумеется, все это было совсем некстати…

— Мне показалось, она говорила, как влюбленная женщина, — сказала Сашенька.

— Или женщина, испытывающая чувство, которое нас приучили считать любовью, — вмешалась юная графиня, считавшая себя весьма современной. — Которое называют любовью священники, родители и мужчины.

— Откуда немке знать о любви? — мадам Муханова презрительно взмахнула унизанной кольцами рукой. — Чего можно ожидать от этих людей? Им не понять русской души.

И она прижала руки к сердцу, словно ее русская душа готова была исторгнуться из груди и явить себя во всем великолепии собравшимся дамам.

Последовавшее после этого обсуждение русской души затянулось на два часа, и Лидия не решилась снова перевести разговор на Петрониллу Эренберг, опасаясь, что той станет известно о проявляемом мадам Эшер интересе. «Джейми, — подумала она, наскоро записывая в блокнот новые сведения: лабиринт, склеп, защита полиции. — Надо рассказать обо всем Джейми».

Когда она к ужину вернулась во флигель, от Джейми не было никаких известий. Как и вчера, и позавчера тоже. Лидия говорила себе, что причиной всему какой-нибудь сбой в работе немецкой почтовой службы, но деловитость, охватившая восстановленный Рейх, делала этот маленький самообман пустой уловкой. В тех письмах, что он каждый день посылал ей из Варшавы, Берлина, Праги и разных германских городов, не было никакой полезной информации: он писал от имени вымышленной тетушки Каролины и явно старался не выходить за пределы бессмысленных банальностей, распространяясь о погоде, гостиничных номерах и достойном сожаления упрямстве, с которым польские и немецкие продавцы отказывались учить английский язык. Но письма были важны сами по себе. Они сообщали, что он жив и неплохо себя чувствует, раз уж может записывать все эти диатрибы округлым, немного детским почерком тетушки Каролины, уснащая текст подчеркиваниями и завитушками, так не похожими на его обычные неровные буквы, что Лидии становилось смешно от одного взгляда на них.

Он путешествовал в компании вампира в поисках других вампиров — созданий, которые убивают для того, чтобы сохранить в тайне свое существование. Созданий, которые питаются смертью.

Она сидела в небольшом кабинете, неотрывно глядя на сгущающиеся за окном сумерки и темнеющие рощицы.

Он путешествовал в компании Исидро…

Усилием воли она прогнала прочь образ призрачно-бледного элегантного испанца.

Просто вампира. Они убивают тех, кто им служит, потому что эти люди слишком много знают… или наскучивают своим бессмертным хозяевам.

И хотя до сих пор Исидро помогал им и оберегал их, она ничего не знала о вампирах во всех тех городах, откуда приходили конверты с яркими марками… кроме того, что они — вампиры. Боже, прошу Тебя, пусть он вернется домой невредимым…

С тринадцати лет Лидия усвоила достаточно механистичный взгляд на Бога, порожденный ее увлечением медициной: она благоговела перед Его творениями, но слишком хорошо осознавала пределы физических возможностей тела и духа, чтобы верить в силу молитвы. Позже, уже после Константинополя и более тесного знакомства с вампирами, ее взгляды изменились, и она уже сама не вполне понимала, кому она молится и зачем.

Ее молитва была молитвой ребенка:

Пусть он вернется домой невредимым…

Пусть все будет хорошо…

Слова, которые повторяют люди по всему миру.

Почему она решила, что на этот раз Бог услышит ее, если шесть месяцев назад, когда она молилась о чуде, о том, чтобы кровотечение остановилось и ребенок остался жив, ее горячие просьбы остались без ответа?

Темнота, таившаяся в этом уголке ее сознания, была чернее и страшнее монастырских подвалов, и Лидия, повторяя вчерашний путь, отвернулась от мысли о потерянном ребенке и захлопнула за собою дверь.

Держись подальше оттуда…

Точно так же она отворачивалась от уже не раз закрадывавшегося подозрения, что она, возможно, снова беременна и носит в себе ребенка. Не позволяй себе надеяться, чтобы потом не впасть в отчаяние…

— Pardonnez-moi, Madame.[21]

Лидия чуть не подскочила на месте, когда горничная Алиса внесла лампу.

— Ce ne’est rien.[22]

Благодаря щедрой поддержке правительства, последние несколько десятилетий всячески способствовавшего распространению образования, немалая часть русской молодежи овладевала французским языком, который особенно ценился среди молодых девушек, желавших поступить на службу горничными. Может быть, им и пришлось бы терпеть какую-нибудь мадам Муханову, но после того, что Лидия видела в петербургских трущобах и слышала от Ивана и Разумовского об условиях работы на фабриках, она могла понять, почему женщины охотно соглашались подбирать за хозяевами чулки и выносить ночные горшки: так они хотя бы могли каждый вечер наесться досыта.

— Простите, — Лидия встала, вдруг осознав, что она пропустила поданный Риной ужин — Боже, когда это было? — и от этого у нее болит голова.

За окнами было совсем темно. Из-за этих бесконечных вечеров невозможно было понять, какой теперь час…

— Я совсем забыла о времени. Пожалуйста, передайте Рине мои извинения.

Горничная коротко улыбнулась:

— Рина не станет подавать еду, пока мадам не сядет за стол. Дело не в этом. Вас хочет видеть некая молодая дама. Она говорит, это срочно.

— Молодая дама? — Лидия машинально сняла очки и, зажав их в ладони, последовала за горничной в длинную гостиную, где принимали гостей. По пути она пыталась вспомнить, кто из участниц Круга Астрального Света до сих пор был незнаком Алисе.

Когда Лидия через дверь спальни вошла в освещенную лампами комнату, находившаяся там девушка присела в реверансе. Лицо в форме сердечка и густая масса темных волос казались незнакомыми, поэтому Лидия снова надела очки, чтобы лучше рассмотреть гостью: темные глаза, полные губы, тонкие черты лица, свидетельствующие о небольшой примеси южной крови…

— Чем могу быть вам полезна? — спросила Лидия по-французски. — Я — мадам Эшер…

— Да, мадам, я знаю, — девушка подняла на нее взгляд, и при этом движении свет лампы отразился в темных глазах, превратив их в два желтых зеркала.

Лидия оцепенела, словно шагнув из тепла комнаты в холодную зимнюю ночь.

— Вы называли свое имя в монастыре, я слышала, — продолжила гостья. — Когда звали Колю. А местные мне сказали, что на кучере были цвета князя Разумовского. Говорили, что у него остановилась английская дама…

Губы девушки, при всей их милой полноте, даже в теплом золотистом свете масляной лампы были лишь немногим темнее ее мраморно-белого лица. Когда она заговорила, Лидия заметила клыки.

О, Господи…

— Мадам, пожалуйста, — девушка умоляюще протянула руки и тут же быстро продолжила, словно вспомнив о манерах, — Меня зовут Женя… Евгения Грибова. Я живу на Политовом дворе, рядом с железнодорожными мастерскими… то есть жила… раньше… До того, как…

На мгновение на полудетском личике проступило выражение горя и ужаса, совладать с которыми удалось лишь через несколько вздохов. Хотя Лидия уже заметила, что девочка не дышит.

— Мадам, что со мной произошло? Со всеми нами? Вы сказали Коле, что можете ему помочь. Я… я знаю, что нам запрещено покидать монастырь, что Господь покарает нас, но Коля…

— Коля — это тот юноша у входа в подземелья?

Женя кивнула. Она дрожала, темные глаза, пугающие отраженным блеском, наполнились слезами. Лидия присмотрелась к одежде девочки: выцветшее платье не по размеру, отделанное дешевой тесьмой, тоже потертой и вылинявшей. Так ходили сотни девушек в бедных кварталах Лондона, Парижа, Петербурга…

— Он изменился, — шепнула Женя. — И я тоже начинаю меняться. Вот, посмотрите.

Она стянула заштопанные перчатки и расправила пальцы, чтобы показать похожие на когти уплотнившиеся длинные ногти, гладкие, как стекло, но по прочности превосходившие сталь.

— Мадам сказала…

— Какая мадам?

— Эренберг. Мадам сказала, что мы — избранные и наша вера преобразит нас. Сам Господь изменит нас, чтобы мы сражались с демонами, так она сказала, — на мгновение она поднесла руку ко рту, к дрожащим губам — возможно, чтобы скрыть то, что уже видела в зеркале. Если только мадам Эренберг позволяла им смотреться в зеркала. — Но Коля… и он не один такой. Я пробыла там три недели, и мадам Эренберг и доктор Тайсс обещали, что все будет хорошо, потому что мы в руках Господа, но кое-кто…

Девушка понизила голос, словно опасаясь, что заполнившие комнату тени могут ее подслушать:

— Она сказала, что мы сможем сражаться с демонами. Что мы спасем наши семьи и снова сделаем мир единым. Но, мадам, мне кажется, что кое-кто из нас сам превращается в демона. Что с нами случилось? Чем мы стали?

— Вы не знаете?

Женя покачала головой, по ее лицу текли слезы.

* * *

В половине третьего утра Эшер и женщина-вампир, которую звали Якобой, прибыли на ночном поезде в Бебру. В те дни, когда Кёльн еще был свободным городом в составе империи, Якоба была женой ростовщика и пользовалась признанием в кругах ученых людей и эрудитов. Вытащив Эшера из тюрьмы, вампиры отвели его в высокий фахверковый дом, где и бросили в цепях в неглубоком погребе, среди выстроившихся вдоль стен ящиков и бочек. Прежде чем хозяева унесли лампу, он успел разглядеть в стенах углубления, как в катакомбах. Сейчас там никого не было, но Эшер все же задумался над тем, скольким вампирам этот подвал служил гнездом. Сидя в темноте спиной к стене, он не осмелился заснуть, что было не так уж и плохо. Он знал, что, стоит ему задремать, и во сне он увидит оставшегося в тюремной камере француза, лежащего с перерезанным горлом в луже крови, которой было слишком мало для таких обстоятельств, и липкий нож, зажатый в руке у спящего немца.

Я бы не смог спасти их…

Он понимал это, но мысль, что они оба остались бы живы, не окажись с ним в одной камере, все равно не давала покоя.

— Это часть охоты? — спросил он, когда Якоба села рядом с ним на жесткую скамью в вагоне третьего класса. — Часть игры?

Женщина слегка приподняла брови — ее явно удивило, что он до сих пор думает о случившемся.

— Человек не умрет, если будет питаться хлебом без соли, — произнесла она чудесным контральто, звучание которого ощущалось как нежнейшая ласка. — Но люди все равно едят шоколад и французский сыр и пьют хорошее вино.

Она улыбнулась, сонно и удовлетворенно. Прежде чем убить седого француза, она разбудила его и весьма доходчиво дала понять, что сейчас ему предстоит умереть. Его смерть нельзя было назвать легкой.

По тому, как она смотрела на Эшера в дребезжащем сумраке душного вагона, он догадался, что вампирша предвкушает еще одно убийство — на этот раз кого-нибудь знакомого.

— Надеюсь, что не обману ваших ожиданий, если до этого дойдет, — вежливо ответил он, вызвав взрыв смеха, который полностью преобразил ее угрюмое лицо. — Не слишком-то приятно чувствовать себя vin ordinaire.[23] Расскажите мне о Петронилле Эренберг.

Она согласилась, поскольку ему удалось развеселить ее.

— Сучка, — начала она. — Как и сказал Бром… Тодесфалль. Вечно себе на уме.

Тот вариант немецкого, на котором говорила Якоба, давно вышел из употребления; кельнский говор в нем проявлялся сильнее, чем в речи рабочих, которых он слушал в трамвае три — или уже четыре? — дня назад. Для обозначения таких простых понятий, как соль и вино, она и вовсе использовала не немецкие названия, а слова из старого прирейнского диалекта французского языка.

— Знай я, что он собирается ввести ее в наш круг, сама бы ее убила. Пустая, как скорлупа от ореха, но неплохо управляется с деньгами, да к тому же разбирается в займах и вкладах — ее муж был большой шишкой в «Дойче банке». Брому это пришлось по нраву. К тому же хорошенькая, как раззолоченная бонбоньерка в розовых оборочках… к сожалению, Бром порою западает на таких.

Она сложила на коленях руки, затянутые в штопаные грязные перчатки, — кисти у нее были широкими, с короткими пальцами. Эшер настоял, чтобы они переоделись в потрепанную бедняцкую одежду. «Зачем все эти хитрости, если я просто могу отвести глаза немецким полицейским?» — спросила Якоба, когда поле бегства из кёльнской тюрьмы он попросил раздобыть обувь и обноски, подходящие какому-нибудь рабочему, а также бритву и тазик, чтобы можно было сбрить отросшую щетину, оставив на макушке лишь легкий пушок.

«Потому что кайзер пытается привлечь на службу бессмертных, которых вам вряд ли удастся обвести вокруг пальца», — этот ответ ее вполне устроил. В ночном поезде было не так уж много пассажиров, с которыми пришлось делить вагон. В выцветшем черном платье, с платком на голове, Якоба выглядела как почтенная еврейская матрона — если только она не улыбалась… или если свет станционных фонарей не отражался в ее глазах, подчеркивая их неестественную яркость.

— Когда она поняла, что может получить от Брома, — продолжила Якоба свой рассказ, — то тут же возлюбила евреев. Но она притворялась, и мы с ней никогда не ладили. Тогда я думала, что из Кёльна она уехала именно поэтому. Что она искала другой город, хозяин которого разрешил бы ей охотиться. Я могла бы и догадаться, что не все так просто, — темные глаза сузились, превратившись в уродливые щелочки.

— Чего она добивается? — спросил Эшер, стараясь запомнить, как манера речи преобразует произносимые вампиршей слова — в ее говоре были признаки как немецкого, так и французского языков. Он надеялся, что еще до прибытия в Берлин ему удастся уговорить Якобу побеседовать с ним на языке ее давно прошедшего детства.

Или было тут что-то еще, что, по выражению Исидро, меркнет перед соблазном охоты?

— Что ей может дать кайзер?

— Дать ей? — в болезненно-желтом лунном свете, проникающем в неосвещенный вагон, он заметил, как изогнулись прекрасные темные брови. — Власть, само собой. И Брома.

— Она любит Брома?

Якоба хмыкнула:

— У Брома есть власть. Власть над ней… и ее это бесит. Так что она заставила Брома поверить, будто любит его, чтобы он превратил ее в вампира… думаю, сама она тоже поверила в свои чувства. Она из тех женщин, которым надо верить в любовь. Мы — я имею в виду бессмертных — мы не любим друг друга, герр Аперитив, но понимаем друг друга так, как и не снилось смертным. Что же до этой женщины…

Эшер буквально ощутил заглавные буквы в четко выговариваемых немецких словах — «Этой Женщины», — и с трудом сдержал улыбку.

— … подозреваю, что даже при жизни она, при всей ее внешней романтичности и мечтательности, любила только тех, кто мог бы быть ей полезен.

20

Евгения прошептала:

— Это все неправда.

— Что она сказала вам? — спросила Лидия. — Кем вы должны были стать? И что она с вами сделала для этого?

Слуги ушли. Лидия отослала их в господский дом, опасаясь, что они случайно услышат то, что не предназначалось для их ушей. Ее гостью сюда привели уличные слухи. У женщины, которую Лидия теперь называла дневной Петрониллой — той, которую видели петербуржцы, — наверняка было много знакомых, и рано или поздно ей стало бы известно, что слуги шепотом рассказывают друг другу о том, как к живущей во флигеле у Разумовских англичанке приходил вампир.

Девочка прижала ладони к щекам и яростно замотала головой:

— Это все неправда. Я не вампир. Я никого не убивала…

— Ты пила кровь?

Женя подняла на нее полные отчаяния темные глаза:

— Только кровь мышей и крыс, мадам. Хозяйка приносила их и показывала, как ногтями вспороть им горло и слить кровь в серебряную чашку. Она говорила, что потом, когда мы повзрослеем, взращенные во тьме, как Господь взращивает посаженные в землю семена, тогда, она сказала, мы станем подобны ангелам, и нам не нужно будет ничего, кроме воздуха и божьего света.

Она дрожала всем телом, сжавшись в комок на грубой деревянной скамье, и не отводила глаз от Лидии, словно надеясь увидеть на ее лице некие признаки, которые позволили бы счесть все услышанное ложью или своего рода испытанием.

Господи, пожалуйста… пусть все будет хорошо…

Лидия зажмурилась и глубоко вздохнула, пытаясь подобрать правильные слова для того, что ей нужно было сказать, понимая в то же время, что, во-первых, таких слов нет, а во-вторых, что даже если бы они существовали, то ей, Лидии Эшер, которая при всей своей светскости была бестактна, как комнатная собачка, их не найти.

Почувствовав ледяное прикосновение мертвых пальцев — холодных, как у Исидро, — она открыла глаза и увидела, что Евгения опустилась на колени перед ее стулом. Девочка сжала ей руки… и тут же отшатнулась, потирая пальцы, которые жгло от легчайшего соприкосновения с серебряными цепочками, обвивавшими запястья Лидии.

— Мадам Эренберг лгала вам, — произнесла Лидия, усилием воли заставляя голос звучать ровно. — Она — вампир. Она лгала тебе… возможно, насылала на тебя видения или сны…

Расширившиеся от ужаса темные глаза подтвердили правильность догадки.

— … а потом превратила тебя в вампира. Расскажи мне…

Но девочка, вскрикнув, обхватила руками ее ноги, сминая юбки, зарылась лицом ей в колени, и тогда Лидия неловкими движениями сняла с запястий цепочки и сложила их тускло поблескивавшей кучкой на стоявшую рядом со стулом скамеечку, чтобы можно было погладить темные густые волосы.

— Не может быть! — всхлипывала Женя. — Не может быть, я никого не убивала! Я не хотела так… а теперь вы говорите, что я потеряла душу! Я проклята, я попаду в ад, но я же ничего не сделала! Ничего! Я не хотела этого…

Хотел ли этого Исидро, когда его давно исчезнувший мастер взял его в темноте одного из лондонских погостов? Дал ли он согласие, чувствуя, как жизнь утекает из него, и зная, что лежит за теми вратами, сквозь которые его влекла чужая воля?

— Я попаду в ад…

— Нет, — Лидия подумала, что за эти слова она сама может попасть в ад — если, конечно, такое место существует. — Ты же сказала, что никого не убивала, так что в этом отношении ты по-прежнему невинна, как дева перед алтарем.

— Она тоже так нас называет, — прошептала Евгения дрожащим голосом. — Своими девами.

Лидия не стала говорить, что Исидро называл так птенцов, которые уже превратились в вампиров, но еще не совершили первого убийства. По его словам, в этот период они находились в полной власти своего создателя и были наиболее уязвимы, потому что им не хватало внутренней силы, питаемой смертью жертв. Вместо этого она снова попыталась расспросить девушку:

— Расскажи мне о ней. И о том, что с тобой произошло.

Как и Исидро, Петронилла Эренберг соблазняла своих жертв через сны.

Лидия подумала, что в умении проникать в сновидения намеченных жертв Петронилла явно уступала испанцу, но методы их были схожи. Бедность Евгении, жалость к семье и живущим в убогих трущобах друзьям, глубоко укоренившийся в славянской душе мистицизм, который только и мог даровать утешение неимущим — вот на что отвечали во сне голоса, вот о чем говорила невероятной красоты женщина, которая пообещала: «Ты поразишь это зло. Ты сможешь спасти и изменить мир».

— Она сказала, что в страданиях людей другие люди не виноваты. Господь создал нас добрыми — и с этим даже мой отец согласен, — так разве может быть так, чтобы за всем злом от заводов, начальников и землевладельцев стояли люди? Они — демоны, так она сказала, бесы в человеческом обличии. Люди слушают демонов и совершают ужасные поступки. Папа назвал все это полной чепухой, но сны не прекратились. Выборгская сторона мне снится редко, чаще всего я вижу во сне деревню, где я родилась и где мы жили до того, как папа перебрался в Петербург. Там мы часто мерзли и голодали, зато я могла гулять по лесу и в березовых рощах… Но в том сне я увидела, где я смогу ее найти — в лечебнице доктора Бенедикта. Это недалеко от моей школы, на той же улице. Я приходила туда три или четыре раза, пока не встретила ее… С остальными было то же самое.

— С остальными? И с Колей?

Женя кивнула:

— Они видели это место во сне и приходили туда, чтобы найти ее. И рано или поздно она оказывалась там. Я шла по улице, когда увидела ее. Она стояла на ступеньках. Наши глаза встретились, совсем как в книгах… Я узнала ее еще за квартал от лечебницы. Это было все равно, как встретить кого-то, кого ты знала всю свою жизнь, кто тебя любит… и о ком ты забыла. Она сказала, что ждала меня. Что я ей нужна. Что я нужна Господу.

Ну конечно. Лидия снова зажмурилась, на этот раз — от злости на Петрониллу. Точно так же она злилась на Исидро, когда Маргарет Поттон впервые подошла к ней в обеденном зале отеля — о да, разумеется! — «Санкт-Петербург» в Париже. Дон Симон сказал мне, что я смогу найти вас здесь…

«Вот почему она выбирает подростков четырнадцати-пятнадцати лет… Ребенок младшего возраста, наверное, не переживет превращения в вампира. А на людей постарше такая простая и незатейливая ложь не подействует», — подумалось ей.

Лидия редко испытывала чувство ненависти. Но за это деяние, за отвратительную ложь, за похищенную жизнь, отравленную надежду и поруганную веру — вот что значит быть вампиром… жестоко обмануть исполненного добрых намерений ребенка только потому, что тебе так удобней — за все это она ненавидела Петрониллу до дрожи.

— Кровь святых, вот в чем дело, — объяснила устроившаяся у ног Лидии Евгения, доверчиво положив руку ей на колени. — Папа говорит, что святые были надоедами, которые вечно совали нос в чужие дела, но все не так просто. Я знаю, должно быть что-то еще. Обязательно должно! И мадам рассказывала, что во сне к ней приходил святой Георгий — победитель змия — и отворил вену у себя на руке, как она сделала для меня, и напоил ее своей кровью, как она напоила меня… Его кровь стала ее кровью, так она сказала. А ее — стала моей. Она обнимала меня…

Глаза девушки снова наполнились слезами:

— Она обнимала меня, и мне казалось, что она держит мою душу. Я чувствовала, как ее разум проникает в меня, проходит сквозь меня, как обжигающий свет, пугающий, ослепительно прекрасный и наполненный любовью. Я была как чистая вода в хрустальной вазе, только вазой было живое любящее сердце. Казалось, что мое старое тело умерло и ему на смену пришло новое, наполненное кровью святого Георгия… что эта кровь изменит меня, и я смогу видеть демонов под личиной людей… Смогу сражаться с бесами, злобными тварями, которые приносят в мир горе и страдания, — она запрокинула лицо, и в падающем от очага отсвете ее кожа, которая на самом деле была белее шелка, обрела подобие румянца. — После этого мадам сказала, что мне нельзя покидать старый монастырь, потому что мы должны взрасти во тьме, как растет пшеница или розы, пока не наберемся сил и не сможем жить при свете. Но этого никогда не случится… никогда?

Она запиналась и говорила невнятно, как маленький ребенок.

Лидия ответила:

— Никогда. Так превращаются в вампиров.

* * *

Охотничий домик стоял в лесистых холмах за Беброй. К тому времени, как наемный экипаж добрался туда от вокзала — Бебра была транспортным узлом, где сходилась дюжина железнодорожных путей, поэтому недостатка в экипажах не ощущалось, — тонкий серпик молодой луны уже скрылся с неба.

— Поезд на Айхенберг отходит завтра вечером, в десять минут десятого.

Якоба провела Эшера по непроглядно-темному коридору к двери, за которой начинался спуск в подвал. Одной рукой женщина держала его за запястье, второй — приобнимала со спины, сжав холодными пальцами локоть. Эшер понимал, что она не столько удерживает его, сколько показывает дорогу, хотя вырваться из ее хватки для него было так же невозможно, как порвать цепи, которые он нес в их общей дорожной сумке. Попытка побега, хоть здесь, хоть на вокзале, стала бы для него самоубийством. Якобе не слишком-то нравилось сопровождать его, и Эшер был уверен, что вампирша охотно разделается с ним, стоит лишь подать повод.

— Точнее, сегодня вечером, — добавила она перед тем, как остановиться. Заскрипели дверные петли, из подвала пахнуло рыхлой влажной землей. — До рассвета осталось меньше двух часов. Здесь ступени.

Она помогла ему спуститься. Кирпичи, которыми был выложен пол, местами раскрошились и потрескались, и теперь их поверхность наводила на мысль о поломанных пустых сотах.

Из темноты раздался голос Якобы:

— А теперь слушайте внимательно, друг мой. День мы проведем в этом домике. Завтра вечером мы отправимся в Айхенберг, где тоже задержимся на день. Но ночной поезд из Айхенберга прибывает в Берлин только на рассвете. Поэтому запоминайте, что вам нужно будет сделать. Сегодня я назову вам берлинский адрес, по которому вы и отправитесь прямиком с вокзала — у меня есть возможность проследить, куда вы идете, и по какой дороге. К тому же хозяин Берлина знает о вашем приезде, как, возможно, и полиция. Я встречусь с вами, когда стемнеет, и тогда мы вместе навестим человека, через которого эта ваша Эренберг связывалась с Вильгельмштрассе. Не вздумайте заявиться туда без меня.

Она отпустила его и отошла в сторону. Эшер не двигался. Он знал, что вампирша стоит совсем рядом, невидимая в чернильной тьме подвала. Будь она человеком, он, наверное, почувствовал бы на щеке ее дыхание.

Якоба продолжила:

— Сделаете, как я скажу, и мы мирно разойдемся. Обманете меня — и вам от нас не спрятаться.

— Я не собираюсь вас обманывать.

Холодная рука без перчатки коснулась его шеи, задержалась, давая почувствовать остроту когтей.

— А что еще может сказать человек, оставшийся во тьме наедине со Смертью? Но я вас предупредила.

Она обхватила ладонями его лицо и поцеловала, прижимаясь всем телом; и напор вампирши был таков, что он уступил, словно под влиянием наркотика, зная, что ему все равно не хватило бы сил, чтобы оттолкнуть ее прочь. После она до крови ущипнула его за ухо, надела ему на запястья кандалы и подтащила к чему-то вроде опорного столба. Пока Якоба возилась с замком, он слышал холодное позвякивание цепи о камень.

— Слева хлеб и вода, справа ведро. Я вернусь, когда пора будет уезжать.

— Я буду считать часы, — вежливо ответил Эшер, хотя поцелуй вогнал его в дрожь. Вампиры поступают так, чтобы затуманить разум своих жертв… и им это удается, по крайней мере, на время. Он сомневался, удастся ли ему заснуть, и не столько из-за страха перед другими вампирами — в таком маленьком городе, как Бебра, бессмертные едва ли могли найти себе пропитание, даже если учесть проносящийся по железной дороге поток пассажиров, — но из опасений, что Якоба окажется где-нибудь поблизости и сможет прочесть в его снах, как именно он собирался бежать.

Он не слышал, как она ушла.

* * *

— Я написала родителям, — тихо сказала Евгения после долгого молчания. — Написала, что у меня все хорошо… она обещала, что письмо дойдет до них…

— Нет, письма они не получали, — Джейми рассказал ей о том, что ему удалось узнать в Третьем отделении, и о пропавших подростках. — В монастыре был кто-нибудь еще? Кроме тебя и Коли?

— Шестеро… может, больше. Наташа Плехова — ее комната была рядом с моей, и нам иногда удавалось поговорить, — так вот, Наташа сказала, что до нас были другие. За нами присматривает доктор Тайсс, ну, или месье Тексель. Доктор Тайсс приходит и берет у нас шприцом кровь — наверное, чтобы изучить ее. Если мадам Эренберг — вампир, то почему доктор Тайсс помогает ей? Ведь он сам — хороший человек, и он заботится о бедных, тратит на них свои силы и время…

— Если она солгала вам, — медленно ответила Лидия, — и наслала на вас сны, чтобы вы поверили в ее ложь, то точно так же она могла обмануть и доктора Тайсса. Одному Господу известно, что она ему наговорила.

Она встала и помогла подняться Евгении. Девушка немного успокоилась, но по-прежнему выглядела ошеломленной; казалось, она лишь сейчас осознала, что с ней произошло нечто непоправимое.

— Идем, — Лидия легонько подтолкнула ее к двери. — Надо найти тебе место для сна… Ты спишь днем?

— Не знаю, мадам. В подземельях темно, там день от ночи не отличается.

Да и что такое ночь, когда солнце садится лишь к десяти вечера, а сумерки длятся часами?

Лидия взяла девушку за руку.

— Солнечный свет сжигает вампиров, — сказала она. — Достаточно одного лишь лучика, чтобы твое тело загорелось…

— Но тогда мадам Эренберг не может быть вампиром! — Евгения остановилась. — Вы солгали мне? Все это было ложью? Я видела ее на улице среди бела дня…

— Не знаю. Думаю, их две… настоящая мадам Эренберг нашла женщину, которая днем выдает себя за нее…

— Нет! — Женя замотала головой, разметав по плечам черные кудряшки. — Та женщина, с которой я встретилась в лечебнице, это она потом… пила мою кровь и поила меня своей! Это не могло быть обманом! В комнате горело много ламп, было светло, и я ее видела. И я знаю ее голос…

Если она, как и прочие вампиры, умеет искажать человеческое восприятие, то, возможно, ей удалось внушить девочке, что ее двойник — это и есть она сама?

Или же..?

Пришедшая в голову догадка обдавала холодом почти так же, как пальцы стоявшей рядом Жени. Но смысл в ней был…

Лидия оторопела; не паника, но странное ледяное спокойствие охватило ее, когда она поняла, что именно сделала Петронилла Эренберг.

— Ему нужна кровь вампиров, — она говорила словно сама с собой. — Доктор Тайсс… Бог его знает, как он сам себе все объясняет. Но ему нужна кровь вампиров. Из нее он изготавливает сыворотку или лекарство, которое позволяет мадам выдерживать солнечный свет.

В конце концов, разве не к тому же стремился Хорис Блейдон? Именно в это он и хотел превратить несчастного Денниса. Устойчивый к солнечному свету вампир, преданно служащий Британской империи. Воспоминания о том чудовище, которым стал Деннис, до сих пор вызывали у нее ночные кошмары.

— Вместо того, чтобы охотиться на вампиров и забирать у них кровь, — тихо продолжила она, — мадам Эренберг просто создала себе птенцов. Скорее всего, на них же он испытывал свою сыворотку. Коля… да, наверное, все дело в этом. Один из экспериментов оказался неудачным. Или даже не один…

— Нет, — умоляюще произнесла Женя. — Нет, вы врете…

— Зачем мне врать?

— Может быть, вы — демон. Один из тех, о ком нам рассказывала мадам… кого мы должны будем победить, когда придет наш день…

Лидия положила руки девушке на плечи и заглянула в ее блестящие, полные слез глаза:

— Думаешь, она говорила вам правду?

В ответ та лишь всхлипнула и отвернулась.

— Женя, послушай. Двое птенцов сбежали от мадам Эренберг, один в прошлом году, второй примерно неделю назад. Она ничего им не рассказывала, а сами они не знали, что надо прятаться от солнца. Одна из них заснула на чердаке на Малом Сампсониевском…

Девушка уставилась на нее круглыми от ужаса глазами, в которых читались потрясение и безысходность.

— Девочка на чердаке… та девочка, которая сгорела…

— Ты слышала об этом?

В ответ в нее вцепились холодные руки, в которых отчаяние пробудило первые признаки чудовищной вампирской силы.

— Думаю, она была одной из вас, — сказала Лидия. — Идем, я провожу тебя вниз.

Она провела девочку в кухню и открыла узкую дверь, к которой вело несколько ступеней.

— Это чулан, не слишком большой, но днем ты сможешь там спрятаться. Завтра… сегодня, — поправилась она, осознав, что полночь давно миновала. — Я…

Она осеклась. Стоило ей посмотреть в эти испуганные глаза — и слова словно застревали в глотке. Что, во имя всего святого, она СМОЖЕТ сделать?

Нужно поговорить с Джейми.

Нужно поговорить с Симоном.

Нужно придумать, как помочь этому несчастному ребенку…

Может ли вампир навсегда остаться невинным? Она вспомнила, как во время их совместного с Исидро путешествия, на протяжении которого он воздерживался от убийств, угасали его силы — власть над снами, умение искажать и притуплять чужое восприятие, даже возможность скрывать от окружающих свою настоящую, такую необычную внешность — все то, что без чего вампир не может ни защищаться, ни охотиться.

Возможно, лишь благодаря бессчетным убийствам, совершаемым на протяжении веков, Симон — который был старейшим из известных ей вампиров — мог бодрствовать чуть дольше, прежде чем погрузиться в подобный смерти дневной сон? Или выдержать несколько мгновений в свете едва пробуждающегося нового дня?

Как-то он сказал ей, что недавно созданные птенцы очень слабы. Большинство из них, даже те, кому нравится охотиться, погибают в первые пятьдесят лет своего существования.

Женя заглянула со ступеней в темный дверной проем и прижала руку к губам, как боязливый ребенок:

— На могилу похоже.

— Потом я найду тебе другое место, — пообещала Лидия.

Разумовский вернется послезавтра. Может ли она довериться ему? Что, если он станет задавать вопросы?

Она не знала.

Когда они поднялись по ступеням, Евгения вдруг спросила:

— А можно позвать священника?

Лидия содрогнулась от одной мысли об этом. Привести священника, чтобы он утешил эту несчастную девочку, значило бы подписать ему смертный приговор. Если петербургские вампиры — когда там они уезжают на лето? — прознают, что людям известно об их существовании… Оставляя Женю во флигеле, она понимала, что подвергает слуг — да и себя саму, — огромной опасности.

Надо поговорить с Джейми…

Последнее письмо от него пришло три дня назад. Где-то внутри она ощутила всплеск паники и машинально отметила, что тревога вызывает выброс адреналина, потом посмотрела на часы, чтобы замерить длительность ощущения…

Вернувшись в гостиную, она поворошила угли в печи, чтобы снова развести огонь. Если уж на то пошло, священник вряд ли поможет Евгении — скорее уж, сделает ее еще более несчастной, если отшатнется от нее и подтвердит, что она и в самом деле проклята. Много лет назад Лидия не поверила, когда ее подруга Джосетта сказала, что большинство мужчин готовы возложить вину за изнасилование на женщину. Дала себя изнасиловать, вот как это звучит… Нормальная женщина ХОЧЕТ подчиняться… А совсем недавно один из коллег Джейми по колледжу разорвал помолвку именно по этой причине. Лидия легко представила, как православный священник — какой-нибудь надутый бородач, который не только не выступает против поощряемых правительством погромов, но и одобряет их, — воспримет ту отвратительную ситуацию, в которой оказалась Евгения. Как и сама девочка, он решит, что она проклята, хотя и не сделала ничего дурного.

Симон что-нибудь придумает.

Эта идея пришлась ей не по вкусу, но все же Лидия скрепя сердце признала, что до сих пор испанский вампир всегда знал, что делать.

Но если Джейми… если он попал в неприятности — она не желала думать о чем-то более страшном — Симон ведь написал бы ей? Как-нибудь дал бы знать..?

Насколько же он далеко, если не в силах заглянуть в ее сны?

Или он просто не хочет этого делать, учитывая их расставание в Константинополе?

Она открыла дверь и подставила холодному сквозняку лицо, пытаясь определить по тоненькому ободку молодой луны, сколько еще осталось до рассвета. В это время года — двадцать второго апреля по русскому календарю, шестого мая в Англии (если она не напутала с расчетами) — последние отблески вечерней зари и первые лучи рассвета разделял лишь короткий промежуток настоящей ночной темноты. Пройдет еще несколько недель, и небо всю ночь будет залито призрачным свечением. Евгения жила здесь…

— Вы это слышите?

Голос девочки звенел от ужаса. Лидия резко повернулась и увидела ее стоящей у печи.

— Они зовут меня, — прошептала Евгения. — Как голоса из моих снов. Они пришли за мной…

О, Боже…

Лидия развернулась к двери, чувствуя, как колотится сердце.

В залитой звездным светом роще что-то шевельнулось.

Загорелись огоньки глаз.

21

— Не отдавайте меня им, — Женя прижалась к Лидии всем телом и вцепилась ей в руку. Тело девочки била дрожь. — Если я стану одной из них, то и в самом деле погибну.

— Я не позволю им забрать тебя, — ее охватила сонливость, подобная той, что бывает от лекарств.

Лидия шагнула назад в комнату, заперла дверь на задвижку и побежала в спальню. Там она достала из чемодана сплетенные из чеснока и шиповника гирлянды, на время забыв, что она — молодая современная женщина начала двадцатого века, ученый и врач, а не юная крестьянка шестнадцатого столетия.

— Повесь их…

Она осеклась, заметив на лице отшатнувшейся Евгении страх и отвращение.

— Больно…

— Хорошо. Значит, им тоже не понравится.

Одной косицей Лидия оплела дверную ручку, вторую повесила под притолокой. Но этого было мало, и она еще раз сбегала в спальню и принесла целый ворох длинных плетенок, которые каждый вечер развешивала на окнах, прежде чем лечь в постель. Их хватило, чтобы защитить все входы в дом. Лидии так хотелось спать, что она натыкалась на стены; ее разум боролся, изо всех сил стараясь сбросить навеваемое вампирами оцепенение.

Разве можно одновременно испытывать страх и засыпать на ходу?

— Кто это? Мадам?

— Я их не знаю, — девочка прижала ладони к вискам, потом к глазам. — Голоса… это не она. Когда она держала меня… пока я менялась… она была частью моих мыслей, моего сердца…

Лидия кое-как добрела до кухни и вытащила ящики серванта. Для его превосходительства было делом чести предоставить живущим во флигеле гостям лучшее серебро — и слава богу! Путаясь в тонкой бечевке и то и дело роняя ложки и вилки, она привязала столовые приборы к кочерге и ручке метлы.

— Вот, возьми…

Женя вскрикнула:

— Жжется! Глаза жжет, как от дыма!

— Это отпугнет их. Серебро обжигает вампиров, — ответила Лидия. — Сможешь выдержать?

— Наверное…

Девочка рассеянно озиралась по сторонам, словно не совсем понимая, где она и что с ней происходит. Лидии пришлось заговорить с ней:

— Посмотри на меня. Сосредоточься. Не слушай голоса, отвлекись от них, не впускай их в сознание, — она широко зевнула и тряхнула головой в тщетной попытке придать мыслям ясность. — Иначе пропадешь. И помни — скоро это кончится.

Она бросила взгляд на стоявшие в красном углу вызывающе роскошные часы. Время едва перевалило за два ночи. Лидия глубоко вздохнула. Кто бы ни стоял за дверью — Голенищев, его соперник, сердитые юные мятежники, о которых ей рассказывал Джейми, — скоро им придется уйти, чтобы добраться до убежища прежде, чем небо озарят первые проблески рассвета. Если они пришли сюда только для того, чтобы следить за домом…

Стекло в спальне разбилось и с тихим звоном осыпалось на пол. Лидия бросилась туда и увидела, как темные фигуры шарахаются от подоконника, не в силах вынести близость чеснока. В тот же миг разбилось еще одно окно, у нее за спиной, в гостиной… четыре комнаты, восемь окон, две защитницы…

Евгения закричала. В разбитое окно спальни просунулся длинный шест, скорее всего, позаимствованный из лодочного сарая. Крюк метался туда-сюда и царапал раму, пытаясь подцепить чесночную «косу». Лидия шагнула к окну и ткнула в темноту своим импровизированным оружием с серебряными накладками. Как только шест убрался, она сдернула с обоих окон плетенки и бросилась в гостиную.

— Госпожа! — Евгения сражалась со вторым шестом, то отбивая его, то тыкая ручкой метлы в окно. Но она стояла слишком далеко и не доставала до цели. Лидия обмотала половиной гирлянды ручку ведущей в спальню двери, подобрала тяжелые юбки и в два прыжка пересекла гостиную. Из темноты за окном проступало лицо, белое, как у мертвеца, но с живой мимикой и мягкостью… От зеркальных глаз стоявшей в ночи женщины отразился свет.

Кто-то проорал:

— Сука!

Второй голос отозвался на русском; Женя спряталась за Лидию, цепляясь за ее одежду. С силой брошенное полено выбило еще одно окно, на этот раз — в дальнем конце гостиной. Лидия метнулась туда. Колотя кочергой по темноте, она боролась с крепнущим ощущением, что все это — лишь сон, и не важно, сумеет она защитить дом или нет.

— Подойди ближе! — крикнула она Жене.

Девочка решительно шагнула к окну, в котором снова появился шест. Сначала она несколько раз ткнула ручкой метлы в темный проем, потом ухватилась за крюк и попыталась вырвать его из рук нападающего вампира. Сила, с которой тот дернул шест на себя, заставила ее вскрикнуть.

— Они сильнее тебя! — Лидия отступила, нашарила вторую часть гирлянды и обернула ее вокруг ручки двери в кабинет. — Надо продержаться еще немного…

Мужской голос снова что-то прокричал по-русски. На этот раз вампир был ближе — возможно, стоял на веранде. Евгения ответила, потом прошептала, повернувшись к Лидии через плечо:

— Он говорит, что вы меня предадите. Что я уже вампир, поэтому вы подождете, пока я не усну… Говорит, что я обязательно засну, и скоро. И тогда вы вытащите меня на улицу, чтобы я сгорела на солнце…

— Нет.

По искаженному горем детскому лицу, такому бледному на фоне темных волос, текли слезы.

— Даже если я проклята? Он говорит, меня ничто не спасет.

— Ты этого не знаешь, — в отчаянии проговорила Лидия. — Священник может…

Снаружи донесся глумливый ответ. Перевод едва ли был нужен.

— Он говорит, священники врут. Все они.

— И ты веришь…?

Что-то тяжелое ударилось в дверь спальни у них за спиной. Лидия развернулась в ту сторону. За дверью выругались серебристым женским голоском, холодным, как лунный свет. Потом разбилось третье окно, и Лидия бросилась к нему, чтобы не дать длинному шесту с крюком сорвать чесночную плетенку.

То ли случайно, то ли из-за неловкости, которую ей, как и сонливость до этого, внушили вампиры, она зацепилась ногой за низенький табурет и упала. Голова с пугающе громким стуком ударилась об угол стола. В то же мгновение Лидия услышала звон разбиваемого окна. «Наверное, на чердаке… вверху», — подумала она. Ей казалось, что она смотрит на комнату в перевернутую подзорную трубу. Надо встать! Встать!

Ей удалось перевернуться, и пронзившая голову боль тут же вызвала приступ рвоты, который из-за корсета оказался настоящей пыткой. Где-то за серой пеленой, приглушающей все чувства, испуганно кричала Женя. Затем холодные руки рывком подняли ее с пола; совсем рядом она увидела зловеще мерцающие глаза вампира. Воротник блузки разошелся под его когтями.

— Ведьма! — русское слово хлестнуло, словно бичом.

Вампир — худой мужчина с застывшим лицом, на котором порезом выступали растянутые в гримасе губы, — швырнул ее на пол и схватился за руку, на пальцах которой уже появились волдыри, вызванные соприкосновением с серебряной цепочкой. За ним Лидия увидела Евгению — девочка отступала в угол, куда ее загоняли двое других чужаков, мужчина и женщина.

Вампир с застывшим лицом отвел ногу, чтобы пнуть ее:

— Ах ты гряз…

«Подождите, нет, я не могу умереть, пока не увижу Джейми…»

В затопивших гостиную тенях мелькнуло нечто, еще одна тень, и в краткий миг перед тем, как сознание окончательно оставило ее, Лидия увидела, как из темноты за спиной ее обидчика появляются две белых руки, словно отделенных от тела. Одна рука, соединенная костистым запястьем с покрытым пятнами и грязью рукавом рубахи, аккуратно обхватила вампира под челюстью, вторая легла ему на висок и лоб. Лидия не знала, не чудится ли ей все это.

Она узнала кольцо на пальце, а потом Исидро одним коротким рывком сломал вампиру шею.

Эта сцена раз за разом всплывала у нее перед глазами, пока наконец Лидия не пришла в себя и не обнаружила, что ее окружает тьма, рассеиваемая лишь крохотным огоньком. Влажный сквозняк противно холодил кожу там, где разорванная блузка открывала шею. Пахло золой и сырой землей. Приподнятые ноги лежали на чьих-то коленях — Жениных, как она поняла, услышав голос девочки. Должно быть, все они сейчас были в чулане, в темноте и безопасности.

— Значит, надежды у меня не осталось? — умоляюще спросила Женя.

Ровный тихий голос Исидро, лишенный всякого выражения, раздался у Лидии над головой:

— Зависит от того, на что ты надеялась, дитя. Можешь ли ты снова стать человеком? Нет. Точно так же, как не можешь усилием воли вернуться в свои два года. Это невозможно.

— Я проклята? Вы же один из них, вы вампир, вы должны знать…

— Увы, но я не знаю ответа на твой вопрос. Я стал вампиром триста пятьдесят четыре года назад, и за все это время ни Господь, ни Его ангелы ни разу не явились ко мне, чтобы сообщить, проклят ли я или спасен, могу ли я изменить свое состояние, любят ли они меня, да и всех остальных тоже. Мы можем двигаться лишь вперед, и никто, ни живые, ни бессмертные, не в силах увидеть, что лежит за вратами, пока не пройдут в них.

Лидия ощутила на лбу касание его рук, таких невесомых и холодных. Постепенно она поняла, что под шеей и плечами у нее лежит что-то мягкое — свернутый пиджак? — а ее голова частично опирается на узкое бедро Исидро. Она нащупала его пальцы, вслушиваясь в шепот Евгении.

— А тот, кого вы убили? — девочка уже засыпала, и голос ее звучал хрипло. — Он попал в ад?

— Сударыня? — Исидро осторожно сжал ей пальцы.

Серебро, подумала она. Серебряные цепочки на запястьях… или она сняла их?

— Нет, дитя, — продолжил испанец, — Я достаточно силен для того, чтобы свернуть нашему приятелю шею, но оторвать ему голову я не смогу… по крайней мере, не сразу. Но так он потерял способность двигаться, и его товарищам пришлось выбирать. Они могли отнести его в безопасное убежище, ведь до рассвета оставалось лишь несколько минут настоящей темноты, или же оставить его, и тогда он…

Не договорив, он умолк. Лидия повернула голову (ощущение было такое, будто у нее самой сломана шея, к тому же ей пришлось стиснуть зубы, чтобы снова не вырвать) и увидела Евгению, прикорнувшую в углу тесного чулана. Во сне девушка ничем не отличалась от любого другого пятнадцатилетнего подростка — если не считать клыков, виднеющихся меж приоткрытых бледных губ.

— Сон вампира и в самом деле похож на обычный сон? — пробормотала она.

— Нет, сударыня, — Исидро передвинул свечу. — Сколько огоньков вы видите?

Лидия поморщилась и отвернулась. Свет причинял ей боль.

— Слишком много.

— А сколько пальцев?

— Откуда мне знать? — она едва могла шевелить языком. — Я без очков. Голова болит.

— В этом я не сомневаюсь, сударыня, и я охотно одолжил бы вам очки, если бы у меня в кармане вдруг нашлась запасная пара. Что еще вас беспокоит?

— Не знаю, — Лидия попыталась по кусочкам восстановить в памяти последние минуты сражения. Любое движение отзывалось болью во всем теле, и все же она смогла поднять руку и ощупать горло над разорванным воротником. Цепочка была на месте. — Меня ведь не укусили?

— Нет.

— С Джейми все в порядке?

На мгновение он замешкался с ответом, потом спросил:

— Он был с вами?

Лидия не сразу поняла, что стоит за этим вопросом и почему Исидро задал его. Мысли вяло ворочались в голове, в памяти по-прежнему вставала недавно увиденная картина: сильные белые руки, подобно щупальцам морского чудовища обхватившие голову худощавого узколицего вампира, того самого, который назвал ее «ведьма», что бы это ни значило… Надо будет спросить у Разумовского…

Слова приходили с трудом, словно ей приходилось искать их в разных записных книжках, разбросанных по столу. Наконец она смогла выдавить:

— Разве он не с вами?

Она что-то упустила?

Снова повисло молчание. Затем:

— Я полагал, что он не предаст меня, хотя и знал, что он что-то замыслил. В Берлине я проснулся в ранее снятом доме, но когда пришел к нему на квартиру, то его там не обнаружил. Мне показалось, что багаж сложен не так, как обычно. Не было ни записки, ни каких-либо указаний… Почти до рассвета я ходил по городу, но не нашел никаких следов вашего мужа, хотя заглядывал и в тюрьму, и в помещения дипломатической службы на Вильгельмштрассе. Мне неизвестно, что с ним произошло.

— Джейми…

Голова раскалывалась от боли, перед глазами все плыло, и из-за этого казалось, что комната раскачивается по широкой дуге, вызывая тошноту. Вцепившись в тонкую руку Исидро, Лидия заплакала.

Она не ожидала, что Исидро станет утешать ее: за триста пятьдесят четыре года он вполне мог утратить это умение, как утратил выразительность и большую часть жестикуляции, обретя взамен знание, что никаким словам не под силу исправить случившееся. Но все же он нежно провел рукой по ее лбу, приглаживая растрепавшиеся волосы, его когти легко скользнули по коже, подобно крыльям бабочки. Когда он заговорил, голос его был тих, как дуновение ветерка:

— Ну же, сударыня…

Сквозь слезы Лидия спросила:

— Зачем вы убили ее? Могли бы просто отпустить.

Опять молчание, на этот раз куда более долгое и настолько глубокое, что она с ужасом подумала, не погрузился ли Исидро в вампирский сон. Что если она останется в этом гробу рядом с ним до… до Судного дня?

И все же он заговорил:

— А куда бы она пошла, сударыня?

Он словно знал, о ком она говорила — знал последние восемнадцать месяцев, что именно этот вопрос Лидия задаст при следующей их встрече. После длительного молчания он медленно продолжил:

— На самом деле я думаю, что Маргарет нашел один из вампиров, обитавших в старом дворцовом гареме… возможно, даже заговорил с ней… в ночь волнений в армянском квартале. Не стану отрицать, что рано или поздно я бы убил ее, — добавил он, когда Лидия сильнее вцепилась ему в руку. — Но меня опередили. Ну же, сударыня, прошу вас… Джеймсу не занимать находчивости…

Ее тело содрогалось от всхлипов, и казалось, что все накопившиеся с тех времен горести — потеря ребенка, отвратительное, мучительное ощущение, вызванное тем, что ее предал не мир, но ее собственное сердце, — исчезают, отваливаясь, как грязная корка.

— Почему вы солгали мне?

— Потому что негоже живым дружить с мертвыми, — ответил Исидро.

Лидия сморгнула слезы, чтобы лучше рассмотреть его лицо. По грязной мятой рубахе с распахнутым воротом, открывавшим ключицы и жилку на шее, можно было понять, что он проделал долгий путь, прячась от солнца и людей. Как он смог справиться без помощи живого человека? Или в Берлине он нашел еще одного несчастного, которого через сны, с помощью денег или шантажом (к чему там прибегают вампиры, если им надо нанять человека?) убедил стать его временным телохранителем и носильщиком… до тех пор, пока в нем не пропадет нужда?

Тонкое лицо вампира в обрамлении длинных белых волос казалось спокойным, но за этим спокойствием Лидия различила глубокую печаль.

— Лучше нам идти разными путями. Попытки пересечь разделяющую нас преграду приводят лишь к боли, а иногда и к худшему злу. Сударыня…

Она распахнула глаза, вдруг осознав, что погружается во тьму более глубокую, чем сон, в черную бездну, из которой ей не будет возврата.

— Постарайтесь не заснуть, — мягко произнес Исидро. — Скоро придут слуги.

— Который час?

— Начало пятого.

— У меня сотрясение мозга, — сказала Лидия. — Я права? Поэтому мне нельзя спать?

— Пока что да, — она снова ощутила на лбу прикосновение его холодных рук, когти на которых напоминали одновременно сталь и стекло. — Я бы оставил вас наверху, но мне не понравилось, как вы дышите. Вам нужен был присмотр. Оба князя вампиров покинули Петербург; здесь остался лишь всякий сброд — студенты, бывший священник, бывший осведомитель Третьего отделения… Птенцы, которые одинаково ненавидят своего мастера и его соперника, претендующего на власть над этим невозможным городом, где приюта ищут только слабые.

— Вы бы сделали меня своим птенцом? — спросила Лидия, чувствуя, что снова уплывает в сон. — Чтобы не дать мне умереть?

— Нет, — дон Симон пропустил сквозь пальцы пряди ее густых рыжих волос, словно наслаждаясь их прикосновением. — Это не понравилось бы никому — ни Джеймсу, ни вам самой.

— Потому что вампиры не могут любить?

— Мне приходилось знать тех, кто был способен на это чувство, — ответил он. — Нет, сударыня. Я не создаю птенцов, потому что они — продолжение руки мастера, сердце его сердца. Радость и горе, слияние плоти, обман и очерствение души — вся жизнь птенца становится известна мастеру и ощущается им так, словно он сам проживал ее. Есть те, кому нравится раз за разом пробуждать эти впечатления. Для них это наслаждение, сравнимое с опьянением от убийства. Но я нахожу отвратительным как саму такую власть, так и желание разделить чужой… опыт.

Глаза слипались, и Лидии едва удавалось бороться с подступающей сонливостью. Она снова погружалась в сон, как и раньше ночью, но в этот раз причиной были не вампиры, а давящая мягким грузом боль. Голова болела так, словно от удара треснул череп, и Лидия боялась шевелиться, зная, что малейшее движение вызовет тошноту. Глядя на крохотный огонек, отражающийся от банок и глиняных горшков, которыми хозяйственная Рина заставила полки, она подумала, что сейчас, когда ей так холодно и страшно, присутствие Исидро придает ей сил.

— Мне не хватало вас.

— А мне вас, сударыня.

— Я думала о вас, — пробормотала она. — В прошлом году, во время болезни. У меня был выкидыш. Я хотела… тогда я думала, что умираю, и хотела поговорить с вами… потому что если бы я в самом деле умерла, мои слова не имели бы значения. Какая глупость…

— Вовсе нет, сударыня. Меня лишь огорчает, что вы были больны.

— Джейми, — начала было Лидия и тут же осеклась.

Помолчав, она продолжила:

— Последнее письмо от него пришло три дня назад. Четыре, если сегодня не будет никаких известий. Сегодня… после захода солнца… вы вернетесь сюда? Нам надо…

Она чуть-чуть повернула голову, и боль тут же тисками сжала виски. Лидия почувствовала, как расслабились его пальцы, за которые она до сих пор цеплялась. Исидро с закрытыми глазами сидел в углу, привалившись спиной к стене. Сон слегка смягчил черты его лица, и теперь — как и у Евгении — оно выглядело совсем по-человечески, словно вместе с ночью ушли и все терзавшие дона Симона печали и скорби. Лидия невольно задумалась над тем, что сделали с его душой прошедшие столетия.

Но что такое душа, если уж на то пошло? Ребенок, которого она потеряла… ребенок, который сейчас, возможно, уже жил в ней, хотя она упорно гнала от себя эту надежду… ребенок Джейми… КТО они?

Кем он был, этот молодой мужчина, умерший еще до того, как королева Елизавета взошла на трон? Не стань этот незнакомец бессмертным и проклятым, она никогда бы с ним не встретилась, никогда бы его не узнала, никогда не…

Над головой скрипнула доска и послышались чьи-то шаги. У нее екнуло сердце. Иов, Иван, Рина…

— Мы здесь, — позвала она. — Закройте дверь, закройте дверь в подвал…

Каждое слово давалось с трудом, под крышкой черепа словно перекатывались и грохотали железные колеса, грозя разнести голову на части.

Звук шагов приблизился — кто-то спускался по лестнице. Мысли путались и тонули в густом тумане. Лидия ухватилась за одну из них. Что ей сказать, как объяснить, кто эти двое спящих людей и почему они должны оставаться здесь, и как ей удастся найти для них другое место, когда у нее так болит голова..?

Только бы не заснуть. Надо убедить Иова и Рину… А если они решат, что она бредит..?

Сама мысль о том, что придется кому-то что-то объяснять, вообще прикладывать какие-то усилия, вызвала очередной приступ дурноты. Лидии хотелось только одного: заснуть и оставить все на произвол судьбы.

В щели под дверью показалась полоска золотистого света, который словно обжег привыкшие к темноте зрительные нервы и острой спицей вонзился ей в затылок. Женский голос — Ринин? — произнес где-то совсем рядом:

— Поторопитесь. Скоро проснутся слуги.

Полоску света пересекла тень. Лидия слабым голосом спросила:

— Вы закрыли дверь?

Дверь в чулан распахнулась. В свете лампы в узком проеме проступили три фигуры. Ведущая в подвал дверь была закрыта, надежно ограждая темное помещение от разгорающейся снаружи зари.

Свет позолотил серьезное лицо доктора Тайсса и подвижную костистую физиономию Гуго Текселя, с этими его нелепыми бакенбардами. А еще он очертил изогнутые в торжествующей улыбке бледные губы Петрониллы Эренберг, которая и держала поднятую над головой лампу.

22

«Во всяком случае, то, что я делал, я делал с благими намерениями», — заявил Хорис Блейдон, когда речь зашла об искусственно созданном им вампире, который с его ведома охотился в закоулках Лондона и Манчестера… охотился на подданных страны, ради защиты которой Блейдон и трудился, по его собственным словам.

Эшеру казалось, что теперь он сам уподобился Блейдону. «Вы станете соучастником в каждом совершенном им убийстве…»

В непроглядной тьме подвала он с трудом мог различить, где кончаются воспоминания и начинается сон. Неизменным оставался лишь страх — страх перед тем, что делает Бенедикт Тайсс, перед возможными последствиями его работы, как во время войны, так и после нее. Живое орудие может обрести свободу воли… неужели никто об этом не подумал?

«Делал то, что должен был делать. Для общего блага…»

Эшер глубоко вдохнул в надежде, что в голове прояснится, потом откинулся назад, прислонившись затылком к стоявшему за спиной столбу.

Все так говорят.

Он снова вспомнил Блейдона: «Я знаю, что делаю».

Расхожие слова.

«Избави нас Боже от людей, которые знают, что они делают, — устало подумал Эшер. — И от меня в том числе».

Пол подвала был ледяным, словно на нем оставили след все те зимы, что год за годом задерживались в этих промерзших темных стенах. Потрепанная куртка почти не грела, и Эшер то и дело просыпался, дрожа от холода. Он понимал, что каждый час без сна отнимает у него силы, которые понадобятся ему через два дня, когда они с Якобой доберутся до Берлина — если, конечно, он не ошибся в расчетах. Поразмыслив над тем, как именно она собирается следить за ним днем, он решил, что ему придется перемещаться очень быстро, иначе его ждет смерть.

Шарлоттенштрассе. Скорее всего, речь шла об одном из тех очаровательных кирпичных особняков между Берлином и Потсдамом, которые возводили для себя помещики, чтобы было где остановиться во время наездов в город, будь то ради вечера в опере или для заключения брака между отпрысками благородных семейств: земельная аристократия, правившая страной в обход Рейхстага, воины, чьи души принадлежали армии.

Солдаты, с нетерпением ожидающие начала войны, в которой они рассчитывали с блеском победить. Не желающие задумываться над тем, во что превратится послевоенный мир.

Страной управляли именно они, эти землевладельцы, которые единственно достойным для себя занятием полагали военную службу. Как французы, которые считали, что дамам надлежит сходить с тротуара, дабы уступить дорогу блестящим расфранченным офицерам. Само собой, они даже вообразить не могли тот мир, в котором война станет настолько разрушительной и жестокой, что от нее придется отказаться. Больше мужества — вот был их ответ, интуитивно понятный любому чистокровному немцу.

Эшер понятия не имел, что станет делать, когда наконец доберется до дома полковника Брюльсбуттеля. Но чем бы все ни закончилось — а он почти не сомневался в том, что полковника придется убить, если только этого уже не сделал Исидро, — ему придется поторопиться, чтобы убраться из Берлина на дневном поезде.

* * *

Лидия прошептала:

— Не трогайте их.

Даже едва заметное покачивание автомобиля мадам Эренберг вызывало у нее такое головокружение, что она всерьез опасалась лишиться сознания.

Петронилла Эренберг приподняла изящно очерченную бровь:

— Дитя мое, никто не собирается причинять им вред. Доктор Тайсс будет оберегать их, как своих собственных детей, пока Тексель не вернется с гробами и повозкой. Слава богу, у него при себе медицинский чемоданчик, так что слуги будут мирно спать, — она искоса посмотрела на Лидию; в зеленых глазах отразился бледный свет раннего утра. — Что произошло? И как вы, фрау Эшер, свели знакомство не только с вампиром, который выглядит вполне зрелым — кто он, кстати? — но и с одной из моих невинных пташек?

Лидия решила, что лучше будет откинуть голову на спинку сиденья, обтянутую искусно уложенным в складки плюшем, — по крайней мере, ей не пришлось вспоминать, как выглядит и проявляется головная боль.

— Не трогайте их, — снова пробормотала она.

Машина повернула, Лидия покачнулась на сиденье и тут же ощутила, как накатывает тошнота. Из-за корсета рвота превращалась в сущую пытку, но она все равно не смогла сдержать позывы. Наградой ей стало несколько сильных пощечин, но мадам Эренберг наконец прекратила задавать вопросы, поверив, что Лидия слишком слаба и плохо соображает, — что сейчас, после нанесенных с нечеловеческой силой затрещин, было не так уж далеко от истины. Лидия смутно помнила, как автомобиль свернул к монастырю святого Иова и как шофер, замкнув ворота, перенес ее в часовню, пристроенную к главной церкви.

Когда ее разбудили, рядом сидел доктор Тайсс. Сквозь единственное арочное окно почти отвесно падал бледный солнечный свет. Его лучи освещали мадам Эренберг, придавая дополнительный блеск ее наряду, в котором сочеталось несколько оттенков розового. Женщина нетерпеливо наблюдала за тем, как Тайсс при помощи поблескивающего зеркальца изучает глаза Лидии и осторожно ощупывает ей шею и затылок.

— Сколько пальцев? — спросил он. Пальцев было два. Видела она их нечетко, поскольку очки так и остались во флигеле, но их точно было два.

Лидия заморгала и прищурилась, — интересно, обмануть врача будет так же просто, как и тетушку Фэйт? — потом промямлила:

— Три? Нет…

Она неловко потянулась к пальцам, намеренно промахнувшись. Голова по-прежнему болела так, словно в ней торчал забытый топор, простая попытка ухватить Тайсса за руку вызвала дурноту, и Лидия с жалобным стоном снова откинулась на подушку (которая, судя по всему, когда-то принадлежала одному из монахов). Из-за спины врача на нее взирал сонм покрытых плесенью византийских святых, и на мгновение ей показалось, что сейчас они хором уличат ее в обмане.

— Позовите Джейми, — шепнула она, собираясь заплакать. Ей почти не пришлось притворяться, настолько несчастной она себя чувствовала. Слезы полились из глаз без особых усилий с ее стороны.

— Дайте ей что-нибудь, — отрывисто бросила Петронилла Эренберг. — Я хочу знать, кто такой этот вампир и что он здесь делает.

— Мадам, я ничем не могу ей помочь, — терпеливо объяснил Тайсс, и по его тону Лидия поняла, что он повторяет этот ответ во второй или третий раз. — У нее сильнейшее сотрясение мозга…

— Когда она сможет разговаривать?

— Не знаю, мадам. Когда дело касается травм головы, ни в чем нельзя быть уверенным.

Со скоростью жалящей змеи Эренберг метнулась к доктору, нависла над ним и рывком подтянула к себе, ухватившись за лацканы пиджака. Со своего места Лидия не могла прочесть выражения ее лица, но внезапный гнев вампирши ощущался как исходящий от сухого льда пар.

— Вы же доктор, вы должны знать! Если вы настолько невежественны…

— Петронилла, — Тайсс отложил зеркальце и заглянул в ее блестящие глаза. В его движениях и глубоком, спокойном голосе не чувствовалось ни тени страха. — Прекрасная Петронилла. Ни один врач не даст ответа на ваш вопрос. Вам об этом известно… конечно же, известно…

Вампирша отпустила его и отступила на полшага, поднося к вискам затянутые в кружевные перчатки руки.

— Вы утомлены, — Тайсс быстро встал и взял ее руки в свои. — И неудивительно. Последние инъекции…

— Все хорошо, — она выпрямилась и улыбнулась.

Лидия почувствовала эту улыбку, почувствовала ее теплую прелесть. Исидро как-то сказал Джейми, что вампиры всегда очаровывают. Что так они охотятся.

Доктор Тайсс влюблен в эту женщину. Его влечет к ней, как восемнадцать месяцев назад Джемса, против его воли, влекло к бессмертной графине Эрнчестер.

Или как ее саму влечет к Исидро?

На мгновение ей показалось, что она все еще ощущает на лбу легкое прикосновение его когтей.

— Не важно, кто такой этот вампир, — продолжил Тайсс. — Как не важно и то, как именно Евгения встретилась с мадам Эшер. На качестве их крови это не отразится. Судя по виду найденного нами импровизированного оружия, мадам Эшер сражалась с вампирами — или с Евгенией и этим мужчиной, или с вампирами Петербурга… Он же не из их числа, я прав? Я знаю, что вы не поддерживаете с ними отношений, но, возможно, вы видели…

— Будь он одним из них, он бы убил ее, — отрезала вампирша. — Больше всего меня беспокоит, что он мог наговорить всякого вздора бедняжке Жене. Нам придется держать ее отдельно от остальных — и как можно дальше, — пока у меня не появится возможность побеседовать с ней. Жаль, что мы оставили его в церкви.

Продолжая говорить, она оглянулась на дверь у себя за спиной:

— В той келье, куда мы поместили Женю, она оказалась совсем рядом с остальными. У них острый слух, и кое-кто уже научился перешептываться через старые подвальные трубы. Меньше всего мне хочется, чтобы они заволновались до того, как их организмы преодолеют физическую тягу к охоте.

Тайсс молча кивнул. Лидии хотелось встряхнуть его и спросить: «Так ВОТ ЧТО она вам наговорила?»

По всей видимости, так оно и было, потому что доктор с заметной нежностью в голосе спросил Петрониллу:

— А вы сами? Все еще ощущаете желание охотиться?

— Иногда. Очень слабо, — она тряхнула головой, кокетливо улыбнулась и снова поднесла руку к виску. На вкус Лидии, на этот раз жест получился куда более наигранным, чем после приступа гнева. — Молитва помогает мне прогнать все мысли об этом…

Тайсс прижал руки к груди.

Как сказала бы миссис Граймс (всплывшее в памяти худое лицо кухарки странным образом успокоило Лидию), ой, да не морочьте мне голову!

Тайсс вывел мадам Эренберг из комнаты и закрыл за собой дверь. Щелкнул замок, но звука задвигаемого засова Лидия не услышала. Голоса удалились, постепенно растаяв в тишине часовни.

Интересно, Исидро держат в той же церкви, через которую ее проносили по пути сюда? В гробу или ящике, скорее всего… Лидия припомнила, что вроде бы видела там окна. Свет. Золотистые волосы Петрониллы Эренберг в лучах света.

Осторожно, стараясь не привставать без крайней необходимости, Лидия задрала подол платья и нижнюю юбку, чтобы добраться до небольшого плоского кармашка, пристегнутого к краю корсета.

Отмычки были на месте.

Низкая койка, на которую ее уложили, стояла поперек аналойного возвышения небольшой часовни. От главного храма помещение отделяла стена, скорее всего, возведенная позже самого здания. На закопченном потолке стройные хоры ангелов безмолвно отпевали усопших. Собравшись с духом, Лидия осторожно спустила ноги с койки. Пол под ней раскачивался, и ей пришлось встать на четвереньки, цепляясь за неровные камни, чтобы снова не вырвать. Она сможет. Она доберется до двери…

Дрожа, потея и путаясь коленями в юбках, она поползла к выходу. На двери стоял обычный сувальдный замок, Джейми научил ее открывать такие. Слава тебе, Господи…

Ей казалось, что она уже много часов орудует отмычками, то и дело хватаясь за дверную ручку, чтобы побороть приступы слабости. Никогда, никогда ей не выйти отсюда…

Она должна. Ей уже многое удалось. Только Симон может найти Джейми и помочь ему… если ему вообще МОЖНО помочь…

Дверь открылась под ее рукой. Красно-золотой изукрашенный придел купался в полуденном свете, на стенах и потолке ровными рядами выступали святые и ангелы, которых Лидия, едва различающая детали, вполне могла бы принять за певичек из «Палас-театра».[24] Престола и иконостаса не было. Их место занимали невысокие козлы, на которых стоял гроб с перетянутой цепями крышкой.

Ей придется встать, чтобы дотянуться до него. При мысли о том, что потребуется вскрыть еще один замок — а может, и не один, — Лидии захотелось плакать. И еще надо будет что-нибудь придумать, чтобы те, кто позже зайдет в храм, увидели нетронутые замки. Двигаясь как можно медленней, она оперлась о дверной косяк, подтянула повыше подол нижней юбки и нащупала то место, где Элен подшивала оборванный край, затем аккуратно вытащила нитку длиной в два фута. Обмотав ею пальцы, она снова поползла; тридцать с чем-то футов пола, покрытого плитками зеленого и коричневого оникса, казались ей долгими милями. Под руками она чувствовала мелкие неровности, вытертые в камне босыми ногами давно покойных богомольцев.

Только бы не потерять сознание.

В окутывавшей монастырь тишине было что-то жуткое, словно вдруг перестали существовать трущобы Выборгской стороны и Путиловский литейный завод. Лидия подумала, что все, должно быть, вернулись с лечебницу. Оставив отмычку в замке, она чуть наклонилась вперед и уперлась лбом в крышку гроба из темного дуба. Едва ли шофер мадам Эренберг посвящен в тайну…

Хорошее вознаграждение — и человек не будет совать нос не в свое дело.

Или он тоже влюблен в Петрониллу.

А несчастный доктор Тайсс уверен, что Петронилла жаждет искупления. Что она мечтает снова стать человеком, дабы спасти свою душу. И что за горькая ирония: для мадам Эренберг эта цель была лишь отговоркой, но для бедной Евгении она стала смыслом существования.

Господь всемогущий, как теперь быть с Евгенией, после того, как девочка узнала правду?

Надо будет разыскать ее…

Лидия понимала, что сейчас у нее не хватит сил на поиски. Перед глазами все плыло, предметы то обретали четкость, то снова двоились и троились. Несколько раз тонкие крючки соскальзывали и застревали в висячем замке устаревшей конструкции… А когда он наконец поддался, в падавших из зарешеченного окна косых лучах света (Лидия заметила, что прутья решетки были серебряными) обнаружился еще один, дожидающийся своей очереди.

Если Тайсс хочет взять у Симона кровь, ему придется вернуться сюда до темноты и куда-нибудь перенести гроб…

Или Петронилла захочет сначала поговорить с Исидро?

Ей подумалось, что если дон Симон проявит строптивость — а Строптивость, если не сказать Норов, было вторым именем испанского вампира, — то убеждать его в необходимости сотрудничества будут с ее, Лидии, помощью.

Когда открылся второй замок, руки дрожали так сильно, что ей пришлось опуститься на пол, привалиться спиной к козлам и немного отдохнуть, прежде чем она смогла соединить концы цепей ниткой и примотать к ним защелкнутые замки, чтобы издалека (и при не слишком внимательном изучении) все выглядело так, будто к гробу никто не прикасался. Боже, прошу Тебя, сделай так, чтобы они не вернулись сюда до темноты…

Ведущая во двор дверь храма была заперта снаружи на засов. Лидия едва не заплакала от облегчения, осознав, что сейчас у нее нет никакой возможности отправиться на помощь Евгении: она чувствовала, что просто не в силах справиться с этой задачей. Окруженные багрово-золотым великолепием ангелы и святые бесстрастно наблюдали за тем, как она на четвереньках пересекает придел, возвращаясь в свою камеру. Прежде чем лечь, Лидия на дюйм распорола шов в уголке подушки и спрятала туда отмычки — Джейми приучил ее к обстоятельности.

Боже, пожалуйста, не дай начаться кровотечению. Убереги моего ребенка.

Теперь она знала, что у нее будет ребенок. Уверенность в этом — вот что стало последним ее ощущением, прежде чем она отключилась, словно одурманенная лекарствами.

23

Лидии снились сумерки. Где-то рядом пьяно переругивались мужчины, плакали дети. Воняло дымом, нечистотами, грязной одеждой. Запахи больницы. Люди говорили на повышенных тонах, в их голосах звучало глухое раздражение, обычно вызываемое усталостью и чувством бессилия… Почему-то они говорили по-русски, и Лидию это удивило больше всего, ведь сама она на русском знала только одну фразу: «К обеду меня не ждите».

Ей снилась чья-то бабушка. Женина? Чья-то еще… но не имевшая ничего общего с чопорной прародительницей семейства Уиллоуби. Крохотная сгорбленная старушка с седыми волосами с трудом ковыляла по грязным улицам трущобы. На одной руке у нее висела корзина с платками на продажу, во второй она держала похожий на мачту длинный шест с пятью перекладинами, к которым тоже были привязаны платки, из-за чего шест напоминал экзотическое дерево с трепещущими на ветру листьями — красными, сиреневыми, голубыми и розовыми. Старуха опиралась на него при ходьбе, и Лидия чувствовала боль в ее ногах и спине так, словно сама находилась в ее теле.

Откуда-то Лидия знала, что старую женщину зовут Катериной и что в молодости она была очень красива. Как и уличные торговцы в Лондоне и Оксфорде, Катерина каждый день ходила по одному и тому же маршруту: вверх по Сампсониевскому, потом вдоль Путиловской железнодорожной ветки, чтобы вернуться домой по берегу канала. Другие разносчики, с нагруженными старыми башмаками тележками или лотками горячих пирожков, приветствовали ее:

— Здравствуй, бабуля.

У нее было четверо сыновей, двое служили в царской армии, двое других погибли во время несчастного случая на Адмиралтейских верфях, но их вдовы (и дети, ее внуки) окликали ее из дверей бараков, в которых они жили. Одна из ее дочерей принесла ей немного хлеба.

Но в этот день (а сейчас было утро, Лидия видела сказочное золотое сияние длинного северного рассвета, а не сгущающиеся вечерние сумерки) Катерина прошла вдоль путей мимо зданий сталелитейного завода, серой рыбкой проскользнула между толкающимися группками людей, уныло тянувшихся к воротам, за которыми их ждала тяжелая работа. Перед ней в окружении деревянных лачуг показались стены старого монастыря, угольно-черные и мрачные. Откуда-то старуха знала, что ей надо обойти монастырь по тропинке, проложенной вдоль старого Путиловского канала; и с той стороны, где заканчивалась стена и начинался пустырь, на который выходили разбитые окна старой часовни, она заметила среди молодых побегов травы какое-то белое пятнышко и разливающийся над ним бледно-золотистый свет.

Катерина перекрестилась и поцеловала костяшки пальцев — на удачу. Обитель святого Иова служила пристанищем для нечистой силы. Однажды Тоня, подруга ее дочери, видела, как что-то странное бесшумно пронеслось над развалинами монастырского хлева…

Но над клочком бумаги стоял ангел, его тонкое покрытое шрамами лицо напоминало череп, а длинные бесцветные волосы паутиной стелились по ветру.

«Женщина, Господь хочет, чтобы ты отправила телеграмму», — сказал ей ангел.

Катерина снова перекрестилась: «Видит Бог, я не умею ни читать, не писать. Я всего лишь бедная старуха…»

«Поэтому Господь и выбрал тебя из многих, — ответил ангел. — Возьми и повинуйся воле Его».

Длинным тонким пальцем он указал на лежащую на земле бумагу. Ноготь у него был длинным, как коготь, и блестел, как гладкое стекло.

«Он вознаградит тебя, ибо услышал Он твои молитвы, и так дарует Он тебе свое благоволение».

Ангел улыбнулся, и была его улыбка подобна весеннему солнцу после долгих холодов — стоило человеку увидеть эту улыбку, и он готов был повиноваться ангелу, и даже следовать за ним в темный ночной переулок, веря, что беда не коснется его.

Прихрамывая и опираясь на увешанный платками шест, Катерина подошла поближе; облаченный в сияющие одежды ангел отступил, словно скользя по воздуху. Она увидела, что на бумажке и в самом деле что-то написано — несколько строчек непонятных знаков (это немецкий, подумала Лидия, почему мне снится телеграмма на немецком?) — и что сам листок свернут трубочкой и вставлен в покрытое сажей золотое кольцо с потрескавшейся от жара жемчужиной.

— Где он?

Пробуждение было похоже на падение с высоты, внезапное и болезненное. Чьи-то руки с силой схватили ее за плечи и рывком подняли с подушки; при этом голову пронзила такая боль, что Лидия, не сдержавшись, закричала, а руки продолжали трясти ее, как трясет куклу слабоумный ребенок.

— Мадам, хватит!

Через открытую дверь часовни в комнату упал свет лампы, и там, где он скользнул по стенам, хмурые святые словно зашевелились, в смятении всплескивая руками. Ночное небо за серебряной решеткой окна было не черным, а темно-синим.

Петронилла ударила ее, вложив в затрещину всю свою злобу, потом снова тряхнула, не давая придти в себя.

— Потаскушка! Рыжая шлюха! Где…

— Мадам! — Тайсс схватил вампиршу за запястье.

Петронилла швырнула Лидию на пол и развернулась к врачу со стремительностью бешеного зверя.

— Ты ей помог! — ее голос сорвался в визг, в котором отчетливо звучали нотки безумия. Золотистые волосы в беспорядке рассыпались по плечам, в глазах отражался свет лампы — так он отразился бы в глазах крысы. — Ты вернулся, открыл замок… Надеялся, что она придет к тебе!

— Дорогая…

Тайсс попятился к залитому светом дверному проему; Лидия видела, что он слегка пригнулся и напрягся, готовясь уклоняться или бежать…

Он что, В САМОМ ДЕЛЕ считает, что может опередить вампира?

Лидия отстраненно подумала, что доктору Тайссу следовало бы носить на шее и запястьях серебряные цепочки. Когда с тобой под одной крышей оказывается столько вампиров, пусть даже и не пробовавших человеческой крови, такая мера представляется вполне разумной. Надо будет сказать ему об этом, если, конечно, она останется в живых.

— Не смей говорить о любви! — слова ощущались как плевок. — Я видела, как ты пялился на эту тощую рыжую сучку! И на Женю, эту уличную девку!

— Ты же знаешь, что это неправда.

Он говорил совершенно спокойно. Лидия не понимала, как он может противостоять вампирше… разве что он и в самом деле любит ее.

Самой себе она сейчас казалась стеблем травы, плывущим по кровавому озеру боли.

— Лжец!

Петронилла разжала кулаки, распрямляя когтистые пальцы. Лидия видела ее только со спины и даже вообразить не могла, на что сейчас похоже лицо мадам Эренберг.

Тайсс медленно подошел к ней. Лидия подумала, что он, должно быть, смотрит вампирше прямо в глаза. Оказавшись совсем рядом, он взял Петрониллу за руки.

— Ангел мой, не надо так волноваться. Право же, не надо. Он не мог сбежать. На всех окнах и на наружных дверях стоят серебряные решетки. К тому же у нас есть мадам Эшер…

— Убей ее!

— Он появится, если она останется у нас.

— Убей ее! — Петронилла выдернула свои руки из его. — Или ты собираешься оставить ее себе?

Она резко развернулась к Лидии, которая лежала на полу, привалившись плечом к стене, как старая тряпичная кукла. Под приподнятой губой блеснули клыки.

— Покажи мне свою любовь, Бенедикт.

— С радостью. Смотри.

Он снова взял ее за руку и повернул к себе. Его светло-карие глаза светились любовью. Внезапно тело Петрониллы обмякло, будто кто-то выдернул из него душу. Поднеся к голове руку, она пошатнулась и едва не упала на Тайсса.

— Петронилла, — тихо произнес он низким сильным голосом. — На самом деле вы не хотите этого.

— Нет, — шепнула она. — Нет. Вы правы, Бенедикт… просите меня…

Она отступила от него, и свет лампы упал ей на лицо, полускрытое растрепавшимися волосами, которые окружали голову подобно сверкающему облаку. Ее прекрасное лицо было нежным и немного грустным, как у юной девушки. Тайсс поднес ее руку к губам, поцеловал и тут же нахмурился:

— Что это?

Петронилла попыталась отдернуть руку, но врач уже повернул ее ладонью вверх, к свету.

— Вы обожглись?

— Я… да, на кухне, — по ее голосу Лидия поняла, что та понятия не имеет, откуда взялся ожог. — Я так неуклюжа…

Но Лидия знала, что вампиры не бывают неуклюжими.

У мадам Эренберг случаются провалы в памяти.

И она не хочет, чтобы Тайсс узнал об этом.

Тайсс осторожно поднял Лидию и уложил ее назад на кровать.

— Вы в порядке, мадам? — спросил он, и Лидия подумала, что надо бы снова расплакаться — не такая уж сложная задача, если учесть, как сильно у нее болит голова.

— Я ничего не сделала, — всхлипнула она, все еще ощущая отзвук только что пережитого ужаса. — Я спала…

— Не ври, сучка, — Петронилла подошла ближе, и Лидия съежилась под ее взглядом, цепляясь за руку Тайсса.

Он поспешно освободился и повернулся к Петронилле:

— Прошу вас…

И продолжил, обращаясь уже к Лидии:

— Кто он? Тот мужчина, которого мы обнаружили рядом с вами?

Она едва не ответила, что не знает, но потом поняла, что все ее слова будут сравнивать с рассказом Жени, к тому же сама она не слишком хорошо запомнила нападение на флигель и не знала, о чем Симон говорил с девочкой. В памяти остался только холод его рук и легкое, почти невесомое касание когтей. Он не убивал Маргарет…

Это был сон?

Он сказал так потому, что принял ее за умирающую?

Потому что поверил, будто сам умрет?

Он сказал так потому, что это была ложь, или потому, что это была правда?

Запинаясь, она пробормотала:

— Он… он вампир, — после чего картинно сползла на подушку, обхватив руками голову, будто в приступе головокружения (что было не так уж далеко от истины). Рядом решительно прошуршали шелковые нижние юбки Петрониллы, и Лидия внутренне приготовилась к еще одной оплеухе.

Но вместо этого она услышала голос Тайсса:

— Петра, пожалуйста, не надо. Ей нужен отдых. Поговорите с ней утром.

На мгновение тень Петрониллы заслонила свет, падавший сквозь дверной проем из пышного придела. Тайсс тихо заговорил с Лидией:

— Прошу вас, простите ее. Обычно она более сдержанна. Те испытания, через которые ей приходится проходить, чтобы вернуться из тьмы и снова научиться жить при свете дня…

— Разве это возможно? — шепнула Лидия, кладя руку Тайссу на запястье. — Как?

— Курс инъекций, — за мрачной торжественностью, с которой он произнес эти слова, чувствовалась любовь к исследованиям и преданность своему делу. — Сыворотка из крови вампиров, чьи организмы никогда не были отравлены человеческой кровью. Вампиров в их изначальном состоянии, таких же чистых, какими их создала Природа. Мадам Эшер, вам нужно отдохнуть…

— Пожалуйста…

Он взялся за одеяло, чтобы укрыть ее, но Лидия удержала его, схватив за руки:

— Евгения, что с ней будет? Она сказала… по ее словам, мадам обещала ей, что они превратятся в ангелов.

— Не совсем так, — мягко возразил он. — Скорее всего, мадам сказала, что они будут помогать ангелам… что им сохранили жизнь для того, чтобы они присоединились к битве со злом. Позже я все объясню.

Он подоткнул одеяло и продолжил с нежностью в голосе:

— Петронилла Эренберг сражается со злом, и ее участь нелегка: душа ее стояла у врат ада, но она нашла в себе силы расстаться с миром бессмертных и посвятила себя не уничтожению своих сородичей, но их спасению. Прошу вас, поверьте мне, мадам Эшер. Если ваш друг заговорит с вами… или решит вернуться к вам, пожалуйста, скажите ему, что мы не причиним ему вреда. Как и вам самой, — добавил он, сжимая ее руки в своих.

Лидия, которой разгневанная Петронилла чуть не свернула шею, широко распахнула глаза, притворившись, что поверила ему:

— Правда?

— Правда. Она… инъекции раздражают ее, делают вспыльчивой, а вы сами знаете, что вампиры обладают поистине пугающей силой. Но это временный эффект. Со временем она обязательно привыкнет к солнечному свету и вспомнит, что значит жить в мире людей. Как и все они, — тихо добавил он. — Как и все они.

* * *

Поездка от Бебры до Айхенберга длилась не более полутора часов. Следующие сутки он провел в темноте очередного подвала. Вымотанный Эшер уснул на каменном полу, то и дело просыпаясь в панике: ему чудилось, что лица его касаются холодные руки Якобы, а к горлу прижимаются ее клыки. Потом он снова засыпал и видел во сне, как один его старый знакомый по имени Хорис Блейдон, обычно такой важный, высокомерный и самонадеянный, с тревогой и ужасом наблюдает за пугающими изменениями, которые произошли с его сыном под воздействием сыворотки из вампирской крови.

«Делал то, что должен был делать. Для общего блага…»

Еще ему снилась Лидия, и тогда он просыпался в холодном поту, не зная, где она и что с ней. Она обещала держаться подальше от Тайсса и Эренберг… Вернулся ли Исидро к ней или же ждет в Берлине?

Но задержаться в Берлине до ночи ради поисков вампира Эшер не мог. То, что он собирался сделать, потребует от него напряжения всех сил, а их и без того почти не осталось.

Берлинский поезд отошел из Айхенберга в десять, как только полностью сгустилась ночная тьма. Все то время, пока за окнами мелькали посеребренные светом нарастающей луны бескрайние сосновые леса Пруссии, Якоба в потертом темном платье, какие обычно носят жены рабочих, молча просидела рядом с Эшером в купе третьего класса. Вагон был почти пуст, только в дальнем его конце поначалу плакал ребенок, то замолкая, то снова разражаясь криком, едва слышным за стуком колес и частым дребезжанием оконного стекла. Каждый раз, когда младенец напоминал о своем существовании, Эшер видел в оранжевом свете раскачивающихся масляных ламп, как кривятся в недоброй улыбке губы Якобы.

Но вампирша не двигалась с места и лишь время от времени жаловалась на своем средневековом немецком диалекте на неудобства путешествия по железной дороге. Так продолжалось до тех пор, пока не зашла луна и над темной стеной деревьев не повисло цепочкой пятиугольников созвездие Девы. Тогда Якоба встала с жесткой скамьи и распахнула дверь купе. Ночной ветер сорвал платок, под которым она прятала темные волосы; на мгновение Эшеру показалось, что она невесомым злым духом повисла в дверном проеме. Бесцветные губы сложились в улыбку, едва видимую в тусклом свете:

— Не вздумай предать меня, Эшер.

С этими словами она отпустила руки, и темнота унесла ее прочь.

Эшер подумал, что, скорее всего, она найдет какой-нибудь погреб или сундук на чердаке, где сможет переждать день, а после наступления ночи доберется до Берлина. Ему уже приходилось видеть, как бегают вампиры, и он знал, с какой скоростью могут перемещаться эти неутомимые создания, похожие на мелькающих в ночной тьме громадных мотыльков.

Якоба достигнет Берлина задолго до рассвета. И тогда ему, Джеймсу Эшеру, лучше бы оказаться где-нибудь подальше от города.

Прошло уже более десяти лет с тех пор, как ему самому приходилось спрыгивать с идущего поезда, и он вовсе не жаждал повторять этот опыт. Но он неплохо представлял, где именно ему придется провести время до появления Якобы, и понимал, что выбор у него невелик — прыжок или смерть.

Эшер смотрел на рассвет, медленно разгорающийся за окном купе. Состав промчался мимо Бельцига, Белица, Потсдама. В такую рань поезда на маленьких станциях не останавливались, хотя в неверном утреннем свете Эшер заметил первых рабочих, собирающихся на платформах.

Мысленно оценивая скопление навесов, складов, отцепленных вагонов, штабелей шпал и куч топочного шлака, которое грязным следом тянулось вдоль путей и сгущалось при приближении к вокзалу, Эшер размышлял над тем, что случится, если он сломает ногу. Тогда для них все будет кончено. Как и для Англии, да и для всего мира в целом. Ему не хотелось думать о том, во что превратится этот мир, если правительства начнут нанимать стаи вампиров и платить им той единственной валютой, на которую согласятся бессмертные.

Много лет назад он приучил себя не думать Заграницей о Лидии, приберегая ее образ для тех редких моментов, когда можно было без опаски расслабиться и насладиться воспоминаниями, как изысканным напитком. Но сейчас Эшер думал о ней, глядя, как в солнечном свете нового дня разбегаются станционные пути, которых становилось тем больше, чем ближе поезд подъезжал к Потсдамскому вокзалу, и молился, чтобы Исидро хватило ума вернуться из Берлина в Петербург, не задерживаясь ради убийства полковника фон Брюльсбуттеля…

Эшер собирался отправить этого человека в мир иной, но прежде хотел поговорить с ним.

В душе он понимал, что если фон Брюльсбуттель был связующим звеном между мадам Эренберг и кайзером, то его убийство ничего не изменит. Она найдет кого-нибудь другого, чье местонахождение им неизвестно.

Поезд замедлил ход. Эшер был уверен, что на вокзале его ждет теплая встреча, организованная местной полицией, которой госпожа Якоба, несомненно, телеграфировала о прибытии в 7:49 поездом из Айхенберга человека, задержанного кёльнскими полицейскими под именем профессора Игнациуса Лейдена, также известного как Жюль Пламмер из Чикаго, одетого так-то и так-то, минус усы и нелепые бакенбарды.

Черт бы ее побрал.

Вероятно, она решила, что сможет вытащить его из каталажки той же ночью, не зная, что его немедленно переведут в военную тюрьму, где и повесят как шпиона.

Исидро втравил его во все это. Если они еще раз встретятся, он вгонит испанскому вампиру кол в сердце.

Эшер открыл дверь, прикинул скорость, сбросил небольшой сверток со всеми своими пожитками и прыгнул.

Приняв удар по косой, на плечо и спину, он скатился по покрытой золой железнодорожной насыпи, поднялся на ноги (повезло, ничего не сломано) и потрусил к ближайшему укрытию, которым оказался сарай с инструментами. Там он перевел дыхание и вернулся к путям, чтобы подобрать свой узелок, как выражаются американские сезонные рабочие — смену белья, почти такого же грязного, так и то, что он сейчас носил, и бритвенный прибор, который в Кёльне раздобыл для него Тодесфалль. Затем Эшер сразу же направился в книжную лавку на Доротеештрассе, выбрав самый длинный кружной маршрут. Шарлоттенштрассе находилась совсем в другой стороне, но он понимал, что полиция, не обнаружив его в поезде, немедленно сообразит, куда он делся, и начнет поиски, а значит, ему надо сменить внешность. Слава богу, «Золотая чернильница» по-прежнему стояла на своем месте (насколько Эшер знал, книжная лавка впервые открылась здесь еще при Фридрихе Великом), и ей по-прежнему владел старый Бикерн, чуть более седой и сгорбленный, чем при прошлой их встрече. Один его вид, подобно райским вратам, вселял надежду.

Низенький книготорговец посмотрел на подволакивающего ногу Эшера (пожалуй, с тех пор, как море вынесло Одиссея на берег феаков, ни один странник не выглядел столь убого) и вежливо спросил на немецком языке с ярко выраженным саксонским акцентом:

— Чем могу быть вам полезен, господин?

Те, кто работает на департамент, знают: иногда потрепанный бурей бродяга может оказаться царем Итаки, которому изменила удача.

Эшер ответил по-английски:

— Я ищу экземпляр «Гипнэротомахии Полифила[25]». Боюсь, это срочно.

Зеленые глаза Бикерна расширились от удивления, но так как в лавке больше никого не было, он ответил на том же языке:

— Возможно, у меня найдется то, что вам нужно. Прошу сюда.

— Спасибо, — редко когда Эшер произносил это слово с такой искренностью.

— Пресвятая дева, никак это вы, Эшер? — оказавшись в маленькой гостиной, обнаружившейся за вторым, внутренним помещением лавки, книготорговец подтянул к столу деревянный стул. — МакАлистер сказал, что вы вроде как опять в игре…

Эшер подмигнул ему:

— И не думал.

— А, ну да, — кивнул Бикерн. — Именно так Мак мне и сказал.

— Хорошо. Кстати, хвоста за мной нет… разве что с тех пор, как я в последний раз покинул Берлин, местная полиция научилась работать. И я не сяду на этот стул, пока не вымоюсь. Сможете снабдить меня всем необходимым?

— Господи, да о чем вы спрашиваете? — он махнул рукой в сторону старой печки и вымытого до полной прозрачности окна, за которым виднелся узкий двор с колонкой. — Ванна под лестницей…

— Я помню, — Эшеру уже приходилось пользоваться гостеприимством «Золотой чернильницы».

— Где вы ночевали, приятель? — Бикерн открыл дверцу печи и подбросил на решетку полсовка угля. — Вы похожи на беженца из тех, что стоят в очереди за супом.

Эшер взял за дверью ведро:

— Сейчас я готов убить за порцию супа… Сможете подобрать мне бороду и одежду поприличней? Полиция знает, как я сейчас выгляжу, и будет искать грязного бродягу. Да, и деньги. Мне надо убраться из Берлина до темноты… И где бы мне уединиться на пару минут?

24

Обычно департамент не опускался до маскировки. Большинство его сотрудников долгое время сидели на одном месте и становились неотъемлемой частью пейзажа, как МакАлистер или Бикерн. Они превращались в немцев, какими были бы, если бы родились и выросли в Германии, а не в Великобритании, — в этом и заключалась их маскировка. Если по воле обстоятельств им приходилось менять внешность, обычно довольствовались простыми уловками, вроде другой осанки, манеры речи и жестикуляции (да, я понимаю, что я похож на того, кого вы ищите, но вы же видите, на самом деле я — не он).

Но порою возникали такие ситуации, когда единственным выходом становилось переодевание и иностранный акцент, а одной из обязанностей Бикерна было снабжать сотрудников всем необходимым для быстрого исчезновения. Сюда входила краска для волос, очки, театральный клей и то, что Шекспир назвал «фальшивой бородой».

Эшер облачился в неприметный немецкий костюм (никогда немецкие костюмы не сидели на нем так, как французские или английские) и обзавелся короткой бородкой наподобие той, что носил царь, после чего на трамвае доехал до Потсдама и вышел на Шарлоттенштрассе как раз к тому времени, когда служанки в красивых домах, виднеющихся за сложенными из песчаника привратницкими и подметенными дорожками, начинают убирать постели, а их хозяйки с гладкими прическами наливают себе третью чашку утреннего кофе. Попадающиеся там и сям особняки с венецианскими окнами и французскими крышами принадлежали юнкерам, богатым немецким помещикам, которые управляли живущими на их землях крестьянами так, будто те по-прежнему оставались их крепостными, как было до прихода Наполеона. Но по большей части на Шарлоттенштрассе селились состоятельные промышленники, чьи заводы день и ночь выпускали оружие и снаряжение для немецких армий и дешевые товары для колониальной империи, которую Германия собиралась расширить победой в войне.

Упряжки лошадей, похожих одна на другую вплоть до высоты белых «чулок» на ногах, тянули за собой легкие фаэтоны, в которых расположились закутанные в изысканные меха юные дамы и их чопорные компаньонки, выехавшие «подышать воздухом» и полюбоваться на деревья с едва распустившейся листвой. Автомобили сюда не допускались. Нянюшки в черных платьях выгуливали вдоль тротуаров послушных и воспитанных карапузов. Эшер услышал, как одна из них журит своих замешкавшихся подопечных, хотя, казалось бы, зачем еще выводить ребенка на прогулку, если не для того, чтобы он глазел на головастиков в канавах и рассматривал незнакомые цветы вдоль обочины? Тут же он вспомнил, что его собственная нянька относилась к прогулкам схожим образом: «Идем быстрее, иначе мы не успеем дойти до парка и вернуться домой к обеду».

Кляйнершлосс оказался величественным кирпичным особняком, отгороженным от дороги рядом вязов. В глубине двора за узорчатой металлической оградой Эшер разглядел конюшни. Привратника на месте не нашлось, ворота были хоть и закрыты, но не заперты, и Эшер, войдя, направился по посыпанной гравием дорожке к двери. Едва он сделал несколько шагов, как откуда-то из-за угла появился затянутый в темно-синюю ливрею привратник и принес свои извинения за отсутствие, приправив их вежливым подозрением: чем он может служить gnädiger Herr?[26]

— Меня зовут Филаре, — ответил Эшер, поскольку это имя значилось на его новом наборе документов. — Мне надо передать письмо полковнику Брюльсбуттелю.

На одежде слуги не было никаких символов траура, а значит, Исидро сюда не наведывался.

— Вы можете передать конверт через меня, сударь, — привратник по-военному четко поклонился. Эшер предположил, что раньше он был кавалеристом, к тому же оставил службу не так уж давно. — Я прослежу за тем, чтобы полковник получил его.

— Тысяча извинений, — Эшер, который со свойственной ему дотошностью еще в задней комнате «Золотой чернильницы» написал и запечатал совершенно бессмысленное послание, вернул поклон. — Но мне велено вручить письмо полковнику лично в руки.

Открылась передняя дверь, и вышел дворецкий, который оказался одного роста с привратником и, судя по всему, раньше тоже служил в кавалерии. Похоже, их подбирали по внешнему виду, как лошадей в упряжку, хотя дворецкий был обладателем упитанного брюшка и роскошных светлых усов.

— Боюсь, это невозможно, герр Филаре. Полковник уехал.

— Уехал?

— Этим утром, — в голубых глазах читалась обеспокоенность. — Он получил телеграмму, которую никому не показал, но видно было, что полковник встревожен. Он быстро собрался и выехал утренним поездом.

— Куда он выехал? — спросил Эшер, постаравшись принять раздраженный вид человека, который из-за досадных помех не может доставить письмо, и не показать, что на самом деле он только что пережил сокрушительное разочарование.

Дворецкий беспомощно покачал головой и ответил:

— В Санкт-Петербург.

* * *

— Вам лучше, мадам? — доктор Тайсс ласково взял ее за запястье и наклонил смотровое зеркальце так, чтобы направить свет от окна ей в глаза. — Очень хорошо… сколько пальцев вы видите?

Хотя Лидия и в самом деле чувствовала себя лучше, она, притворившись, что свет беспокоит ее, отдернула голову и прошептала:

— Не знаю… три? Четыре? Голова…

— Все в порядке. Вы не стали есть, — он посмотрел на нетронутую тарелку овсянки, затем налил в стакан лимонад из стоявшего рядом кувшина.

Лидия покачала головой. Ее по-прежнему подташнивало, но с лимонадом она бы справилась, если бы не опасалась, что в него подмешали снотворное. Или чего-нибудь похуже, подумала она, припомнив зловещий блеск в глазах Петрониллы Эренберг.

Судя по приглушенному тону низкого голоса и тому, как Тайсс то и дело оглядывался на плотно закрытую дверь, он тоже помнил о реакции Петрониллы.

— Вы достаточно окрепли для того, чтобы поговорить со мной? — спросил он. — Пожалуйста, скажите… Этот вампир, с которым вы были во флигеле, кто он? Почему он пришел к вам? Женя Грибова рассказала, что на дом напали петербургские вампиры, трое, по ее словам, и что он… ваш друг…

— Он мне не друг.

Лидия беспокойно заерзала под тонким одеялом. Она заметила, что сейчас на ней надета мужская ночная сорочка; к тому же кто-то заботливо распустил и расчесал ей волосы. Интересно, кто ухаживал за ней — сам Тайсс или Тексель, с его бледным лицом и рыбьими глазами? При мысли о помощнике доктора она внутренне содрогнулась.

— Она сказала, он снес вас в подвал, когда вы потеряли сознание, и говорил с вами… в целом вел себя по отношению к вам с большой нежностью. Он англичанин? Он прибыл вместе с вами? Как вы познакомились с одним из бессмертных? Мне крайне важно знать ответы на эти вопросы, — настойчиво добавил он, беря ее руки в свои. — Нужно привлечь его на нашу сторону. Петра…

Он запнулся на ее имени, потом поправился:

— Мадам Эренберг не доверяет ему, даже боится его. Думаю, стоит показать ей, что им движут благие намерения, а сердце его так же чисто, как и ее собственное. В противном случае…

— В противном случае она его убьет, — слабым голосом пробормотала Лидия. — Так же, как она убила леди Итон.

Его лицо отвердело.

— Леди Итон, как вы ее называете, была убийцей. Обычной вампиршей, которая годами существовала за счет чужих жизней…

— Как и мадам Эренберг?

На мгновение он отпрянул, в глазах промелькнули тревога и гнев, но когда он снова склонился над ней, в его голосе звучала жалость:

— Ах, мадам, вы не понимаете, о чем говорите. Она отказалась от всего этого. С тех пор, как она в последний раз пила человеческую кровь, прошло двадцать лет…

— Это она вам так сказала? — требовательно спросила Лидия, с трудом садясь на кровати. — Или вы знали ее все эти двадцать лет? И ни на минуту не оставляли ее одну?

— Я знаю ее так же хорошо, как самого себя, — мягко ответил Тайсс. — Мы встретились лишь два года назад, но у меня такое чувство, будто мы знакомы уже много десятилетий. Она не из тех, кого можно назвать лживой женщиной… от этого недостатка она избавилась. Я знаю, на что она способна, и готов доверить ей свою жизнь.

— Вы и доверяете. Каждый раз, когда остаетесь с ней наедине.

— Точно так же, как вы — своему немертвому… знакомому? — Тайсс вопросительно посмотрел на нее. — Возможно, нам не стоило убивать леди Итон. Будь у нас тогда готовая сыворотка, мы могли бы инъекциями ослабить ее тягу к убийствам, как это произошло с Петрой. Но она оказалась глуха к увещеваниям. Как дикое животное, по словам Петры. Она вырвалась из пут и напала на Петру… мадам Эренберг.

Лидия спросила:

— Вы там были? Или все это вам рассказала мадам?

И когда Тайсс на мгновение замялся, она положила руку ему на запястье и продолжила:

— Чего она хочет, доктор Тайсс? Что она сказала вам? Вернуть себе возможность ходить при свете дня, и все? Может ли она по-прежнему влиять на чужой разум? Чтобы сохранить эту способность, вампир должен питаться человеческой кровью, точнее, человеческой смертью.

Тайсс нахмурился; даже без очков Лидия видела, как его брови сошлись над переносицей.

— Откуда вам это известно?

— А откуда вам известно, что это не так? — парировала она. — Если вы до сих пор верите, что она перестала убивать, спуститесь как-нибудь ночью к шлюзам, до того, как начнется прилив, и посмотрите, что там найдется на мелководье.

Он отрицательно замотал головой, и в глазах его она заметила то же выражение, которое видела у Маргарет Поттон, подпавшей под чары Симона.

Лидия вновь заговорила:

— Упрямство леди Итон может объясняться тем, что она осознавала: поскольку и вы, и мадам по рождению немцы, а мадам к тому же последние три года ведет переписку с неким полковником в Берлине, возможно, ее стремление сохранить человеческий облик и при этом не утратить силу бессмертных связано не столько с тоской по солнечному свету, сколько с желанием расположить к себе кайзера.

Тайсс вскочил на ноги:

— Это абсурдно! Петра относится к этому «кайзеру» и его так называемому «рейху» ничуть не лучше меня! Все, чего она хочет, чего я хочу, это обрести человеческое счастье, человеческую любовь…

Несмотря на усиливающуюся головную боль, Лидия осталась сидеть, одной рукой опираясь на стену, чтобы сохранить равновесие.

— Так вот к чему вы стремитесь? — спросила она. — Вы дадите вампирам возможность существовать при солнечном свете, потом она обратит вас в вампира, и вы обретете счастье на веки веков?

Она лишь смутно видела его лицо и не могла понять, какой эффект произвели ее слова. Тайсс неподвижно стоял над ней расплывчатой глыбой в белом халате.

— Доктор Тайсс, они — соблазнители. В этом их сила. Так они охотятся. Так они действуют. Тот мужчина из флигеля… вампир… я видела, как он это делает. Я видела, как он проникает в сны людей, точно так же, как мадам проникла в сны Евгении, Коли, всех тех детей, которых она превратила в вампиров, чтобы у вас был источник крови для экспериментов…

Резким движением он прижал пальцы к вискам:

— При чем тут сны?

Лидия все так же сидела, не отводя от него взгляда:

— Спросите мадам о ее берлинском друге.

Тайсс сделал шаг вперед, протягивая к ней руку:

— Несчастное дитя…

— Нет, — Лидия оттолкнула его руку прочь. — Несчастный здесь вы. И если уж вы решитесь расспросить ее, задайте еще один вопрос: как так вышло, что сотрудник немецкой разведслужбы оказался у ваших дверей, прося о…

Она осеклась.

Посреди комнаты стояла Петронилла Эренберг.

Лидия не видела, как та вошла… и никто бы не увидел. Она не различала лица вампирши, но в этом не было необходимости. Гнев, исходящий от напряженного тела мадам Эренберг, был почти осязаем, как накатывающие волны жара.

Должно быть, по лицу Лидии Тайсс понял, что происходит, потому что он быстро развернулся, вскидывая руки:

— Любовь моя…

Петронилла спросила мертвенно-спокойным голосом:

— Разве я не ясно выразилась, когда сказала, что вы можете видеть эту женщину и Евгению только в моем присутствии?

— Я искал вас, ангел мой, но, к сожалению…

— Я велела вам подождать.

Было в голосе Петрониллы что-то такое, от чего у Лидии на затылке зашевелились волосы.

— Да, верно…

— Если я не могу положиться на вас, то что мне остается? — визгливо перебила она его. — Я доверила вам свою жизнь, Бенедикт, потому что поверила, будто вы любите меня… Вы лгали мне? Ради вас я отвернулась от своих сородичей. И что дальше? Вдруг выяснится, что та сыворотка, которую вы мне вводите, действует совсем не так, как я привыкла считать? И вот к чему это приводит?

Быстрым движением она разорвала лиф платья — острые ногти лезвиями прошлись по бежевому шелку — и обнажила безупречную белизну груди, на которой проступали неравномерно окрашенные красные пятна. Они походили на следы ожогов, оставленных пальцем Сатаны на снежной гладкости кожи.

— Петра, пожалуйста…

— Или к этому?

Она дернула за рукав, и ткань поддалась с той же легкостью, с которой порвалась бы бумага. На руке вампирши тоже виднелись красные отметки.

— Из-за этого я слышу голоса и вижу огни?

— Душа моя, — Тайсс подошел к ней. Петронилла стояла достаточно близко, и Лидия видела странный блеск в ее нечеловеческих глазах, застывший взгляд которых наводил на мысль, что вампирша обращается не к стоящему перед ней мужчине, но к кому-то далекому.

Словно муж, столкнувшийся с приступом гнева у любимой жены, Тайсс прикрыл плечи мадам остатками разорванного лифа:

— Вы сказали, что обожглись о лампу. Когда…

— Хотите сказать, что я вру? — она увернулась от его неловких суетливых прикосновений. — Собираетесь превратить меня в… в такую же тварь, как и тот последний мальчишка? Или та девчонка, с которой сошла кожа?

— Liebling,[27] нет, конечно же, нет. То были ошибки, ужасные ошибки! Но я вижу, что сыворотка порою вызывает у вас перевозбуждение…

— Не трогайте меня! — с этим криком она бросилась на него и ударила со всей силы.

Тайсс упал, как тряпичная кукла, и Петронилла тут же уселась сверху, прижимая его к полу.

Лидия услышала, как рвется рубаха; Тайсс вскрикнул «Нет!», и вампирша вонзила клыки ему в шею.

Симон как-то сказал ей, что в момент убийства весь остальной мир перестает существовать. Надеясь, что он не ошибся, Лидия скатилась с койки, подобрала подол мешковатой сорочки и побежала, на каждом шагу оступаясь и пошатываясь. Она боялась, что упадет, не успев выбраться из комнаты, останется лежать в часовне, и тогда мадам Эренберг найдет ее. Позади нее снова завопил Тайсс, и на этот раз в его крике не было ничего человеческого.

Симон, она не может бросить его здесь…

В следующее мгновение у себя в голове она услышала спокойный тихий голос Исидро: «Не будьте дурой, сударыня».

Впереди она увидела пролет каменной лестницы, крутой и без перил… Не упасть, главное, не упасть…

Откуда-то снизу сочился молочно-белый свет летних сумерек, и Лидия поползла туда, цепляясь за стену. Открытая дверь, пусть это будет открытая дверь…

Ведущая в выложенный камнем средний двор дверь в самом деле оказалась открытой, но арочный проем перекрывала решетка, тускло поблескивающая в закатном свете. За ней, на расстоянии в пятьдесят футов, виднелась обшивка передних ворот, выходящих на железнодорожные пути. Лидия потянула за посеребренные прутья, но замок не поддался.

Отмычки. В подушке. Надо спрятаться и подождать, пока вампирша уйдет…

Пол под ней просел и накренился, как во время землетрясения. Ей показалось, что весь монастырь раскачивается, как брошенная в бурное море крохотная коробочка. Лидия вцепилась в камни арочного проема, заставляя себя делать глубокие вдохи. Где-то здесь должен быть спуск в подземелье. Женя (или мадам Муханова?) говорила, что подземные кельи, склепы и проходы тянутся на многие мили…

Подождав, пока пройдет головокружение, она торопливо зашагала по коридору, стуча босыми пятками по камням пола. Хорошо еще, что сейчас лето, а не середина зимы…

Она потянулась к ручке ближайшей двери, но та внезапно открылась с другой стороны, и Лидия обнаружила, что стоит лицом к лицу с молодым Текселем.

— Миссис Эшер, — в голосе ученика не слышалось ни малейшего удивления. — Вы — именно та женщина, которую я ищу.

Она повернулась, надеясь убежать, но Таксель мертвой хваткой вцепился ей в руку.

25

Когда Лидия выпалила, что прямо сейчас мадам Эренберг, возможно, убивает доктора Тайсса, Тексель лишь заметил:

— Ну и замечательно. После убийства она на два-три часа становится спокойней.

— Значит, она все это время убивала?

Тексель посмотрел на нее так, словно она была до крайности наивным ребенком:

— Вы что, считаете меня таким же глупцом, как и Тайсс? Herr Gott!

Он заломил ей руку за спину, схватил за волосы и так протащил по расписанному многоцветными фресками коридору к длинной выбеленной комнате, которая служила доктору Тайссу лабораторией.

Лидия сразу же узнала стоявшее там оборудование, поскольку у себя в больнице пользовалась примерно таким же набором: фильтры, экстракционные воронки, длинные змеевики для перегонки, голубоватое пламя газовых горелок. Чуть дальше виднелась длинная полка с реагентами, рядом с ней — еще одна, заставленная аккуратно подписанными пузырьками с темной жидкостью. Еще в комнате был сейф, на котором Лидия заметила две ярко разукрашенные жестяные коробочки из-под конфет, вроде той, в которой, по словам Джейми, хранились отрезанные пальцы леди Ирэн. За сейфом, в отгороженной серебряной решеткой нише размерами чуть больше шкафа, стояло сооружение, которое психиатры называют «смирительным креслом»; по его бокам, помимо ремней, свисали цепи.

— Так несчастный доктор Тайсс не знал, для чего ей все это?

Тексель презрительно фыркнул:

— Если вас интересует, врала ли она ему с самого начала, то да, врала.

Он распахнул решетку с тускло поблескивавшими прутьями, затолкал Лидию в нишу и усадил на кресло. Она попыталась вывернуться, но Тексель схватил ее за горло, прижал к спинке и с внезапным проворством оказался сверху, коленями сжав ей бедра.

— Сидите спокойно, мадам, — произнес он, ухмыляясь ей в лицо. — Не думаю, что вы захотите со мной побороться — в такой-то одежде. А?

Он погладил ее по плечу, сдвигая разорванную ткань сорочки, и в его глазах появился нехороший блеск.

— Жаль, что у нас так мало времени.

Лидия заставила себя сидеть не шевелясь.

— Что вы собираетесь делать?

— То, что пытался делать с самого начала, — Тексель перекинул через нее ногу, словно слезая с лошади, встал и ремнями туго притянул ее руки к креслу. — Служить своей стране.

Он ущипнул ее за грудь сквозь тонкую ткань и повернулся, чтобы достать из ближайшего ящика шприц с длинной иглой и жгут.

— Что это?

Жидкость в шприце была прозрачной и не походила на коричневатые сыворотки, которые Лидия чуть раньше заметила на полке.

— Ваша смерть, — он вогнал иглу ей в вену прежде, чем она успела запротестовать. — Если, конечно, вовремя не ввести лекарство.

Тексель расстегнул ремни и рывком поднял ее на ноги.

— Увы-увы, но я не могу сказать вам, что это было. В противном случае я подписал бы себе смертный приговор, а я не настолько глуп. Следуйте за мной.

Попытка сбежать от него сейчас была бы безумием, поэтому Лидия пошла за Текселем, чувствуя, как в панике и отчаянии колотится сердце. Дверь в дальнем конце лаборатории выходила на винтовую лестницу; Тексель взял со стола масляную лампу и зажег ее от газовой горелки. Небо за окнами потемнело, долгие сумерки наконец сменились ночью, но башни монастырской стены по-прежнему четко выступали на фоне зарева от литейных заводов. Тексель подтолкнул Лидию вперед, заставляя спуститься по неосвещенным каменным ступеням. Ее словно накрыло темнотой, нахлынувшей из лестничного колодца.

— Вы тоже биохимик? — спросила Лидия, стараясь говорить как можно спокойней. — Поэтому вы помогали доктору Тайссу?

Тексель только плечами пожал:

— Я достаточно разбираюсь в химии, чтобы понять, на что обращать внимание. Но меня выбрали потому, что я говорю по-русски. Мое начальство знало, что открытие Тайсса может сделать человека бессмертным… и наделить способностью незаметно проходить мимо самой бдительной охраны. Также было известно, что это каким-то образом связано с кровью. Сам я не верил в природу мадам до тех пор, пока не увидел ее в деле… и пока не увидел, что случилось с ее подругой леди Итон, когда мадам вытащила ее тело на солнечный свет. Мадам весьма осмотрительна, — добавил он, открывая дверь в конце лестницы (Лидия заметила, что дверные доски покрыты сеткой из серебряной проволоки). — Она превращает в вампиров только слабых. Сюда, живо.

— Благодаря сыворотке она может прикасаться к серебру?

В темноте подземелья ее охватила дрожь. Страх ушел, на его место пришло странное оцепенение. Лидия двигалась словно во сне, но вместе с тем ее чувства сохранили остроту.

Ребенок, подумала она. Что бы ни произошло, пусть мой ребенок останется невредим.

Она споткнулась на неровном полу, и Тексель схватил ее за руку, помогая удержаться на ногах.

— Не вздумайте упасть, Leibchen. Тут где-то бродят две юные пташки нашей мадам — одна из ранней партии, тогда Тайсс еще не подобрал правильный состав… вторая присоединилась к ней несколько недель назад, не знаю уж, что там у них пошло не так. Может, есть и еще. Да, мадам может прикасаться к серебру, ну, или думает, что может. Лично я считаю, что старик своей сывороткой только задерживает появление ожогов, а рубцы потом появляются в других местах. Он все время делал вид, будто понимает, что к чему, но, по-моему, в половине случаев у него были только догадки и предположения. Поэтому он так разозлился из-за убийства леди Итон… если, конечно, та была мертва, когда мадам велела мне слить с нее кровь и разрубить тело. Для опытов ему нужны были настоящие вампиры, а не эти жалкие оборвыши, которых обращала мадам…

Его слова окончательно сбили Лидию с толку:

— Поэтому доктору Тайссу понадобился дон Симон?

— Ваш дружок? Значит, его зовут дон Симон.

Лидия закусила губу:

— Он мне не дружок…

— Я слышал, как вы разговаривали во сне, — в желтом сиянии масляной лампы усмешка Текселя вышла особенно отвратительной. Он взял ее за левую руку и коснулся губами золотого обручального кольца. — Он знает?

Лидия попыталась вырваться, но Тексель лишь рассмеялся, снова схватил ее за руку и подтолкнул к невысоким ступеням. Даже в летнюю жару небольшая подземная камера хранила зябкий холод осени. В центре виднелся колодец, прикрытый серебряной решеткой. Тексель передал Лидии лампу:

— Держите. Не уроните… и не вздумайте хитрить со мной. Я знаю, что я вам вколол. Вы — нет.

Он наклонился, отпер решетку и отодвинул ее в сторону. Лидия подобралась поближе, ощущая легкую сонливость (может быть, какой-то опиат?). Дышать становилось все труднее. Свет лампы не мог рассеять скопившуюся в колодце тьму, но оттуда пахло водой и тянуло холодом. Один из затопленных наводнением тоннелей, о которых рассказывала мадам Муханова?

— Что там внизу?

Тексель забрал у нее лампу, осторожно опустил на пол, потом внезапным движением схватил Лидию за запястья и сбил с ног. Прежде чем она успела восстановить равновесие, он столкнул ее в колодец.

— Вы.

Падая, Лидия закричала и попыталась одной ногой встать на край ямы. Тексель грубо тряхнул ее:

— Дура, не дергайся!

— Не надо! Пожалуйста, не надо! Я жду ребенка…

— Там не больше десяти футов, и воды дюймов шесть. Вот так…

Встав на колени, он опустил Лидию в яму, насколько хватило длины рук.

— Ну вот и все, Liebchen…

Она не удержалась на ногах и рухнула на колени в воду. Над головой звякнула устанавливаемая на место решетка, щелкнули замки. Тень Текселя заслонила свет лампы.

— Половина двенадцатого. Если хочешь, кричи, schatzi. Твой приятель, должно быть, уже на ногах. Как появится, напомни ему, что если он не согласится на мои условия, к рассвету ты впадешь в кому, а к полудню — умрешь. На что угодно спорю — даже если он найдет ключ и поднимет решетку, то все равно не сообразит, что я тебе вколол, пока не станет слишком поздно и для тебя, и для того живчика, который, как ты говоришь, сейчас сидит у тебя в пузе.

Лидия привалилась спиной к стене и сползла вниз. Она хотела остаться на ногах — вода обжигала холодом, да и мало ли что могло в ней водиться? — но сил не было. Дыхание замедлилось, волнами накатывало головокружение, но дышать быстрее или глубже у нее не получалось. Она промерзла до мозга костей, казалось, даже сердце превратилось в кусок льда. Симон, подумала она. Нельзя, чтобы его схватили. Если его решат использовать… Джейми, где Джейми?

Даже дон Симон не знал.

Может быть, он мертв. Или они оба мертвы… Но Симон и так мертв, с 1555 года…

Она снова пожалела, что не знала его при жизни. Интересно, на что это было бы похоже? Он сказал, что живым негоже дружить с мертвыми… Потому что другие вампиры этого не потерпят? Потому что такая дружба несет в себе опасность для обоих?

Несчастный Тайсс убедился в этом на собственном опыте.

Потому что разрушение одной преграды приведет к падению всех остальных? Потому что вампиры — соблазнители, и живые мужчины и женщины готовы простить им что угодно?

Ее повело в сторону. Надо найти угол, чтобы можно было опереться…

Но в колодце не было углов, только уходящие вверх круглые стены.

Она утонет, если заснет.

Ее ребенок. Несчастный малыш. Джейми, прости…

Откуда-то из темноты (или, может быть, ей это уже снится?) до нее донесся тихий голос:

— И каковы же ваши условия, герр Тексель?

— Где вы? — вопреки прежней браваде, в голосе немца прорезалась нотка паники, острая, как кромка ржавой жестянки.

— Рядом. Каковы ваши условия?

— Покажитесь.

И затем, после долгого молчания:

— Я хочу стать таким, как вы.

Снова повисла тишина, опасная и глубокая, как речная заводь. Лидия вызвала в памяти худое лицо дона Симона, похожее на череп, длинные пряди тонких бесцветных волос, зеленовато-желтые сверкающие глаза.

— Я могу превратить вас в вампира, если таково ваше желание, но таким, как я, вы не станете. Только время способно должным образом изменить вас. И, откровенно говоря, я бы вам этого не советовал. Когда вы пройдете через врата, пути назад не будет… до самой смерти или до скончания времен.

— Вот только не надо играть со мной в эти игры. Симон — вас так зовут? Дон Симон? Вы испанец?

— При жизни я был испанцем.

Во сне она видела их, стоящих друг напротив друга над серебряными прутьями решетки, Тексель в плохо пошитом твидовом французском костюме, Исидро, каким он был в подвале — белое лицо и белая рубашка под черными полосами подтяжек. На длинных бледных кистях рук следы ожогов (серебро?), старые шрамы, оставленные константинопольскими вампирами, проступают каплями расплавленного воска, такие же бесцветные, как и вся его плоть.

— Делайте, что вам сказано, и после я вытащу девчонку.

— Сначала вытащите ее. После вы будете спать.

— Ну так молитесь, чтобы я спал не слишком долго. И чтобы эта ведьма Эренберг не наткнулась на нас. За последние два года я сто раз просил ее превратить меня, но она не хочет делиться… приберегает все силы для себя и для детей, которые считают ее чем-то вроде ангела. Смешно! Вряд ли она скажет вам спасибо, когда узнает, что у нее появился настоящий соперник.

— Сомневаюсь, что она боится соперничества с вашей стороны, — во сне Лидия видела, как Исидро невесомо, будто танцор или призрак, скользит к Текселю. — Создание птенца подобно акту любви. Я возьму вас и все, чем вы являетесь, и заключу в свою душу…

— Делайте все, что надо, — огрызнулся Тексель. — Но поторопитесь. Эренберг пока что ревет над трупом, но скоро спустится сюда в поисках вашей подружки. Вряд ли она станет вытаскивать девчонку из ямы.

Они стояли почти вплотную друг к другу; Лидия слышала, как сопит немец, и видела каждую линию и морщинку на его лице с невероятной четкостью, словно смотрела сквозь линзы очков. Она заподозрила, что свой первый половой опыт он обрел сходным образом: давай, крошка, и покончим с этим.

Исидро говорил тихо, очень тихо, и Лидия не понимала, слышит ли она его наяву, или же его голос звучит только у нее в мозгу, как это бывает во сне: «Когда вы почувствуете, что я притягиваю вас, отбросьте все сомнения и следуйте за мной. Вам придется проявить упорство, потому что тело, умирая, захочет забрать вас с собой». Ей казалось, что она сама — дон Симон, и это ее длинные ногти скользят по вене на запястье. «Пейте…»

А когда Тексель, ощутив неприятный вкус, попытался отпрянуть…

«ПЕЙТЕ!»

Рука Исидро мертвой хваткой вцепилась ему в бесцветные волосы, прижимая губы мужчины к кровоточащей ране. Кровь уходила, и тело охватывала одуряющая слабость — такая бывает, когда стоишь, покачиваясь, в полной темноте на краю скалы. Ужас падения за мгновение до того, как равновесие будет безвозвратно утеряно… А потом Исидро в яростном поцелуе припал губами к шее молодого немца. Вкус крови, белый водоворот рвущейся наружу души.

Лидия подумала «Так вот на что это похоже?»

26

В Петербург Эшер прибыл в среду, десятого мая (двадцать шестого апреля по русскому календарю), в 7:55 утра, и сразу же нанял на вокзале экипаж до Крестовского острова.

Он позвонил Лидии со станции в Вильне,[28] вопреки всему надеясь, что она неделю терпеливо ждала от него известий и не пыталась ничего предпринять.

Исидро мог бы остановить ее… или помочь ей. Если он вообще добрался до Петербурга.

Этого Эшер не знал.

Флигель князя Разумовского стоял запертым. Эшер обошел бревенчатый сруб с плотно закрытыми ставнями и дверьми. Вокруг не было ни одной живой души, даже слуги куда-то пропали.

Черт. Черт…

— Джейми! — князь Разумовский вскочил из-за стола, едва Эшер показался меж застекленных створок дверей. — Господи, где вас носило? Мадам Лидия…

— Где она?

— Полиция уже четыре дня разыскивает ее по всему Петербургу.

Слуги успели убрать флигель, вынести осколки и заменить разбитые стекла в окнах.

— Зданевский сказал, что в чулане на стене было небольшое пятно крови, — рассказывал Разумовский, пока Эшер вертел в руках два самодельных копья, оставленных полицией на длинном столе в гостиной — ручку метлы и кочергу, к которым кто-то наскоро привязал жгутом серебряные ножи и вилки. — Также там нашли мужское пальто из светло-серой шерстяной ткани, небольшого размера, пошито портным с Джермин-стрит…

Исидро.

Под усиливающийся стук сердца Эшер осматривал темную комнату. Косицы чеснока и шиповника полицейские горкой сложили на столе. Хотелось бы знать, на какую мысль они натолкнули Зданевского. Ему самому чиновник показался превосходным образчиком городского бюрократа, но кто их разберет, этих русских. Во всем Петербурге не найдется русского, у которого родственники до сих пор не жили бы в деревне. В городе ветхих бараков, дымных заводов и бескрайних трущоб две трети жителей оставались крестьянами, оторванными от пшеничных полей и березовых рощ. Они должны были понять, что все это значит.

Четыре дня назад. Надо было сразу возвращаться сюда из Берлина.

Из-за усталости и нервного перенапряжения все эмоции ушли, остался только холод и полное спокойствие, сходное с оцепенением.

На флигель напали петербургские вампиры… вероятно, сразу же после отъезда графа Голенищева. Почему? Откуда они узнали, кто такая Лидия и где ее искать?

Или им нужен был Исидро?

— Тел не нашли, — произнес Эшер. Ему казалось, что он смотрит на комнату откуда-то издалека. Словно хочет найти совершенно другого человека, да и сам он — другой человек. — Никаких следов горения?

— Горения? — густые брови князя сошлись на переносице, но Разумовский уже долгое время работал с тайнами и не стал задавать вопросов. — Нет. Рина — она кухарка — сказала, что тем вечером к госпоже пришла юная девушка, темноволосая, одетая как кружевница или модистка. Мадам Эшер сразу же отослала слуг в главный дом. Иов говорит, на следующий день они проснулись там же, где и заснули — все одновременно, не раздеваясь, как в сказке о Спящей красавице. То же самое было и с конюхами. Думаю, кто-то забрался в людскую и подмешал в чай снотворное.

Эшер подошел к столу и провел пальцами по трем сложенным кучками серебряным цепочкам: две из них Лидия носила на запястьях, третья, самая длинная, защищала горло; эта цепочка лежала отдельно, на другом конце столешницы, будто ее сняли позже остальных — или снял кто-то другой, не хозяйка. Рядом обнаружились очки, похожие на мертвого комара-долгоножку с тельцем из серебра и стекла.

Лидия.

Кто-то должен был снять с нее цепочки, и этот кто-то не был вампиром. Значит, Тексель или Тайсс.

Он чувствовал на себе взгляд васильковых глаз, обеспокоенный и одновременно вопрошающий, испытывающий… Его молчание становилось для Разумовского книгой, из которой князь — как до него Зданевский — черпал знание о том, что здесь случилось. Это оружие, цепочки, травы — что такого они поведали вам, друг мой, что осталось скрытым от нас?

— Я пошлю за Зданевским. Он должен быть у себя…

— Пока не стоит, — Эшер сделал глубокий вдох, очищая сознание. — Сначала я хотел бы взглянуть на кое-что еще.

— Что? — Разумовский схватил его за плечо и почти прокричал это слово ему в лицо. — Боже правый, если вы хоть что-то знаете, я выведу на улицы половину Охранного отделения…

— И наш противник тут же запаникует и начнет рубить хвосты, — Эшер стряхнул его руку, собрал цепочки и очки и сунул их в карман. В Потсдаме, на невысоких передних ступенях особняка Брюльсбуттеля, дворецкий сказал ему, что телеграмма сильно встревожила полковника. Так встревожила, что тем же утром он уехал. В Санкт-Петербург…

— Мне следовало бы вернуться этим утром, — наконец сказал он, подождав, пока вышедший за ним на веранду князь запрет дверь флигеля. — Да, пожалуйста, свяжитесь со Зданевским, пусть соберет людей и ждет. Но действовать он будет только по моему приказу.

Заметив на лице князя кривую усмешку, Эшер моргнул и поправился:

— По вашему приказу.

— Поскольку офицеру Охранного отделения не подобает слушаться приказов мистера Жюля Пламмера из Чикаго… Вам что-нибудь нужно? Вы выглядите так, будто ночевали на вокзале.

— В поезде.

По дорожке они вернулись к главному дому. Эшер потер лицо, ощущая под пальцами щетину. Кожа до сих пор зудела из-за гримировального клея, которым крепилась давно выброшенная борода.

— И, пожалуй, мистеру Пламмеру пора исчезнуть. В Германии его разыскивают по обвинению в убийстве и шпионаже. Не забудьте сказать об этом Зданевскому. Теперь я Жан-Пьер Филаре из Страсбурга…

— Сомневаюсь, что его это заинтересует. Когда вы в последний раз ели?

— Сейчас мне кажется, что году этак в тысяча девятьсот седьмом. Мне понадобится пистолет — автоматический, если найдется. И что-нибудь поесть.

Распахнув застекленные высокие двери, он зашел в кабинет и остановился у стола. Взгляд зацепился за газету, лежавшую на роскошной инкрустированной столешнице из черного дерева.

«ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО ДОКТОРА ИЗ ТРУЩОБ»

— Дайте мне пистолет. Я вернусь, как только смогу.

* * *

Городской дом Петрониллы Эренберг на Садовой улице напомнил ему особняк леди Ирэн Итон, который от этого места отделяло лишь несколько улиц, и еще больше — жилище Эренберг в Нойеренфельде. Дорогое изящное строение завершало собою ряд таких же дорогих и изящных домов; конюшен на участках не было. Жившие здесь люди не держали выездов или, возможно, проводили в Петербурге не так много времени, чтобы обзаводиться лошадьми и постоянными слугами. Временные обиталища московских промышленников, которых в столицу приводили дела, или любовниц на содержании у придворных и высших чинов армии.

Невысокие ворота выходили в переулок. Замок на доме номер 12 выглядел на удивление дорого для такого места, но Эшер без труда перелез через забор. Узкий двор, как и у леди Итон; его нельзя было назвать неухоженным, но вряд ли ему уделяли много внимания. Комнаты на верхнем и нижнем этажах были обставлены с тяжеловесной крикливой роскошью, снова напомнившей ему кёльнский особняк. Даже узоры на обоях кое-где походили на те, что он видел в Кёльне. Но единственной целью этого дома было показать, что хозяин живет в нем, как и подобает человеку, и даже спит в кровати.

Склеп от неглубокого подвала отделяла стена, проход в ней был скрыт за ящиками, которые Эшер едва сумел сдвинуть. Как и во многих петербургских подвалах, стены здесь были липкими на ощупь, в воздухе витал слабый запах сточных вод. Установленный на козлы гроб оказался пуст.

Когда Эшер легко спрыгнул с забора позади дома номер 12 и выпрямился, оглядывая переулок, из-за угла выступил человек и протянул к нему руку:

— Mein Herr, тысяча извинений…

Он не был похож ни на жандарма, ни на служащего Охранки, поэтому Эшер остановился и подождал, пока незнакомец приблизится к нему. Тот двигался как кавалерист, хотя на вид ему было лет пятьдесят с лишним. В некогда пышных бакенбардах серебрилась седина, мешковатый, хотя и дорогой на вид костюм, такой же помятый и испачканный, как у самого Эшера, скрывал высокую худощавую фигуру, ссутулившуюся под грузом лет.

— Пожалуйста, прошу вас, простите меня, — продолжил немец, отвешивая официальный поклон. — Я не имею отношения к полиции. Я видел, что вы перелезли через забор. Дело в том, что я ищу проживающую в этом доме даму, которая, как я опасаюсь, попала в беду. Я не задаю вопросов, но прошу вас как человека благородного: скажите… вы заходили внутрь?

«Конечно же, нет, за кого вы меня принимаете? За грабителя?» — этот ответ крутился у Эшера на языке, но умоляющее выражение серых глаз незнакомца заставило его передумать. Он спросил:

— Кого вы ищете, mein Herr?

— Мадам Эренберг, — с достоинством ответил немец. — Она… она мой близкий друг. В воскресенье я получил телеграмму, которая испугала меня. Обращаться в полицию я не хочу. О русской полиции ходит слишком много тревожащих слухов. Но когда я прошлым вечером прибыл в Петербург, то узнал, что врач, лечивший мадам от нервного расстройства — именно с ним я должен был встретиться, — так вот, я узнал, что он убит. Теперь оказывается, что ее дом заперт…

— Я имею честь говорить с полковником Зергиусом фон Брюльсбуттелем? — мягко осведомился Эшер.

Тот бросил на него ошарашенный взгляд:

— Jawohl.

* * *

— Он стал вампиром? — прошептала Лидия, чувствуя, как легкие наполняются воздухом, сладким, как тысяча поцелуев. Сознание прояснилось, хотя она по-прежнему не находила в себе сил, чтобы открыть глаза. Но сейчас это не имело никакого значения. В том помещении, где она лежала, царила темнота, и рядом был Симон.

На щеке она ощутила прикосновение гладких острых ногтей (совсем как у ангела из ее сна).

— Да, сударыня.

— Жаль.

Она сжала его тонкие сильные пальцы, такие знакомые и холодные. Почему-то подумалось, что его руки должны быть еще холоднее… наверное, ее собственные ладони сейчас как две ледышки, хотя сама она ощущала лишь дремотное тепло.

— Значит, он победил? Он отправится к кайзеру…

— Вам не стоит беспокоиться об этом, сударыня.

— Лучше бы я умерла…

— Не переживайте так. Я не позволил бы вам умереть от рук подобного проходимца, да еще и еретика к тому же.

Ее голова снова лежала у него на коленях. Щекой Лидия чувствовала грубую вытершуюся ткань. Ей вспомнился… сон? Во сне ее перенесли в узкую монашескую келью где-то в подземельях. Когда она открыла глаза (или подумала, что открыла), то в тусклом свете лампы, пробивающемся сквозь смотровое окошко, увидела, как Исидро надевает черную монашескую рясу, извлеченную из какой-то погребальной ниши, всю в пыли и паутине; полуистлевшая ткань расползалась под его пальцами. Его рубаха и брюки аккуратной стопкой лежали на полу у двери кельи — Лидия еще удивилась, почему он положил их именно туда. Она не знала, хватит ли ей сил, чтобы переодеться, но потом вспомнила о Текселе и сказала себе, что силы найдутся.

За этим воспоминанием пришли другие.

— Она мертва, — шепнула Лидия. — Ирэн. Леди Итон. Мне так жаль, Симон. Он сказал… По его словам выходило, что ее убила Петронилла.

Он отвел взгляд и ничего не ответил. Лидия снова заговорила:

— Мне так жаль.

— Я не ожидал ничего другого. Не стоит об этом.

— Вы проделали долгий путь. Так что стоит.

Джейме рассказал ей и о найденных в жестяной коробке пальцах Ирэн, и о том, что исчезнувшая женщина была дорога Симону, хотя и не уточнил, откуда ему это известно. Насколько Лидия знала Исидро, сам испанец никогда не стал бы откровенничать на такие темы.

— В конечном счете все это не имеет значения.

— Тексель хотел, чтобы леди Ирэн сделала его вампиром, — пробормотала она. — Но он так и не додумался, как принудить ее, да еще и самому при этом не погибнуть. Думаю, поэтому Петронилла ее и убила. Чтобы он не успел ничего придумать. Вот почему вы сказали, что между человеком и бессмертным не бывает дружбы? Потому что меня могли использовать…

— Точно так же, как вас использовал я, — напомнил он с едва уловимой ноткой веселья в голосе. — Когда мне понадобилось подчинить Джеймса. Сударыня, было бы лучше, если бы мертвые окончательно умерли, а живые оставались с живыми. В любом случае, с его стороны было величайшей глупостью связаться с Ирэн или, если уж на то пошло, с Петрониллой. Чтобы стать вампиром, птенцу нужна не только кровь. Джеймс видел, что произошло с теми двумя несчастными, которые почти ничего не знали о своем состоянии и потому не искали убежища, куда не попадал бы свет. Да вы и сами это поняли, поговорив с малышкой Женей. Если он думает, что Петронилла обучит его всем тонкостям, о которых он не имеет ни малейшего представления, и покажет, что значит быть вампиром, он глубоко заблуждается. Очевидно, он полагает, что знает о вампирах все, поскольку наблюдал за Тайссом и его экспериментами. Но до сих пор Петронилла была единственным вампиром, с которым ему доводилось говорить. Нашему племени нельзя доверять.

— Остальные ведь уже уехали? Я о петербургских вампирах.

Она содрогнулась при воспоминании о бледных лицах, светящихся в темноте за выбитыми окнами флигеля. О той чудовищной силе, которая давила на нее, пока она закрывала и запирала двери…

— Думаю, да.

— Вот почему Петронилла выбрала Петербург? Джейми сказал, она создавала птенцов только по весне, когда уже достаточно светло, чтобы они не могли сбежать…

Обессилевшей рукой Лидия снова нашла его пальцы и слегка сжала их. Даже истертое временем кольцо-печатка казалось теплым на ощупь.

— Он убьет меня?

— Нет, если он и дальше рассчитывает управлять мною через вас.

Она чуть сильнее сжала руку и прошептала:

— То, что он вколол мне… это вещество… оно повредило ребенку?

При мысли, что она снова может потерять дитя, у нее сжалось сердце. Проще будет умереть самой, чем еще раз пережить нечто подобное.

— Я… я ношу ребенка Джеймса… Вы слышите сердцебиение. Чужие сны открыты для вас…

— Да, — тихо ответил Исидро. — И уверяю вас, ваш ребенок жив и здоров.

— Вы можете…

Раздавшийся рядом выстрел пробудил ее. Хватая ртом воздух, Лидия села на койке и обнаружила, что в келье больше никого нет. За смотровым окошком мелькали тени. Грохот второго выстрела, эхом прокатившийся по коридору, заставил ее встать и доковылять до выхода. Тут же дверь распахнулась, и в проеме показалась высокая фигура Текселя, заслоняя собой тусклый свет лампы. Лидия пошатнулась и упала на колени.

На наружной стороне двери, сразу под окошком, виднелось темное пятно свежей крови. Тексель шагнул в келью, схватил Лидию за руку и рывком поднял на ноги:

— Он был здесь?

Лидия уставилась на него и, кое-как собравшись с мыслями, выдохнула:

— Кто? — хотя прекрасно понимала, о ком идет речь.

Решетка на окошке была сделана из серебра. Ручка двери — тоже. Он мог лишь стоять, прижавшись к обшитому железом дереву, и говорить с ней во сне…

Тексель с силой тряхнул ее и швырнул на пол. В густом сумраке кельи его глаза будто светились, отражая свет висящей в коридоре лампы. Руки у него были твердыми, как гранит, и такими же холодными; сквозь тонкую ткань сорочки Лидия ощущала на себе его взгляд. В нем уже не было прежней отвратительной похоти, которая покинула его тело вместе с жизнью.

Теперь он чувствовал запах ее крови.

— Позови его, — приказал он.

Лидия, преодолевая сопротивление застывших мышц, покачала головой, и Тексель снова вздернул ее вверх и приставил к спине дуло пистолета.

— Позови его. Пули у меня серебряные, но в живом теле они могут наделать дырок ничуть не хуже, чем в мертвом.

Он подтащил ее к двери. Видневшийся в проем коридор был узким, с низким сводом и покрытым лужами полом, на который нескончаемыми струйками стекала вода, это бедствие всех петербургских подвалов. Воняло сыростью, помоями и падалью. Вода постепенно смывала ближайшие к двери пятна крови, цепочка которых тянулась куда-то по проходу и терялась в тенях.

С трудом ей удалось выдавить несколько слов:

— Если пули серебряные, то он сейчас, вероятно, без сознания. Так с ними бывает из-за серебра.

По тому, как дернулась его голова и сместился взгляд звериных глаз, она поняла, что он не знает, верить ей или нет.

Симон оказался прав. Петронилла была единственным вампиром, с которым Тексель говорил о нежизни… и вряд ли она сказала ему правду.

«Нашему племени нельзя доверять».

А сейчас он боится искать Симона в темноте.

Мгновение спустя Тексель втолкнул ее назад в келью и захлопнул дверь. Когда она услышала, как поворачивается в замке (скорее всего, серебряном) ключ, то подумала о сыворотке доктора Тайсса, той самой, которую Текселю теперь придется вводить себе. Что бы ни говорил Симон, кайзер получил своего вампира.

Она осела на влажный пол. Джейми… Ее мысли вновь обратились к нему. Джейми, будь осторожен…

27

— Я познакомился с мадам Эренберг в Берлине три года назад, — фон Брюльсбуттель откинулся на подушки, приноравливаясь к толчкам катящегося к реке экипажа, и сложил на костлявых коленях вытянутые угловатые руки. — В опере. Она была одна, и я пригласил ее в свою ложу — поймите меня правильно, о нарушении приличий и речи не шло, я поступил так лишь потому, что меня взволновало ее одиночество. Она была в трауре, и рядом с ней я не заметил ни сына, ни брата, ни друга… Она сказала, что почти утратила интерес к музыке, хотя в прошлом очень ее любила. Я пригласил ее снова присоединиться ко мне через неделю… так и началась наша дружба.

Дружба? Или соблазнение, к которому вампиры, по словам Исидро, прибегают при каждом удобном случае? Возможность Долгой Игры, как они это называли, выпадала им нечасто. Но когда все же выпадала, вампиры могли месяцами очаровывать ничего не подозревающего человека, устраивая в его честь обеды и встречаясь на балах. Они создавали видимость романтических отношений, чтобы лучше узнать жертву (как Якоба из Кёльна пыталась узнать его) и тем самым сделать убийство более увлекательным. Так сказать, приправить основное блюдо из отчаяния и смерти крупицей предательства и потрясения.

Может быть, так все и началось. По большей части вампиры питались бедняками, чье исчезновение никого не встревожит; мастера столь ревниво оберегали свои владения от вторжения чужаков в том числе и по этой причине. Долгая Игра была роскошью, удовольствием, которому предавались лишь изредка, поскольку даже одного раза было достаточно, чтобы подвергнуть опасности все гнездо.

И если Петронилла Эренберг чересчур увлекалась этой игрой, она вполне могла охотиться за пределами своей территории… например, в Берлине.

— Она сказала, что страдает нервным расстройством, из-за которого не в силах переносить солнечный свет, — продолжил полковник. — Меня глубоко тронуло ее несчастье, поскольку оно почти полностью лишало ее возможности наслаждаться обычными человеческими радостями. Когда она приезжала в Берлин — сама она уроженка Кёльна, — я делал все возможное, чтобы облегчить ее страдания; мы также начали переписываться. Сам я к тому времени вышел в отставку и в основном был занят тем, что заново открывал для себя прелести гражданской жизни.

Эшер бросил взгляд на его руки. След от обручального кольца едва проступал на загорелой коже; Эшер заметил его лишь благодаря яркому послеполуденному солнцу, чей свет заливал экипаж. С тех пор, как полковник снял кольцо, прошло не менее пяти лет, и еще больше времени минуло с того дня, когда умерла его жена. Эшер знал, что прусские помещики не признают разводов.

Поколебавшись, отставной полковник продолжил:

— Я предложил ей обратиться к нескольким специалистам по нервным заболеваниям, как в Германии, так и за ее пределами. Недуг причиняет ей страдания, но это ведь не значит, что исцеление невозможно — так я ей сказал. В последнее десятилетие медицинская наука сделала большой шаг вперед. Вначале она, кажется, считала, что никто ей не поможет, но я упросил ее не отчаиваться. Я бы одинаково любил ее…

Он осекся, на скулах проступили пятна румянца, вызванного случайным признанием.

— Я бы одинаково любил ее и при свете дня, и в темноте. Но пока есть жизнь, есть и надежда, так я ей сказал.

Он показал Эшеру телеграмму, отправленную из Санкт-Петербурга в воскресенье, 7 мая (23 апреля по русскому календарю).

Петронилла Эренберг Бенедикт Тайсс совершают убийства Петербурге тчк они чудовища тчк приезжайте

Телеграмма была на немецком, но без подписи.

— Откровенно говоря, я не понимаю, о чем идет речь. Мадам Эренберг… — он замолк, подыскивая слова. — Этого просто не может быть. Она сильная женщина, и страстная к тому же, но… Это немыслимо. У Бенедикта Тайсса — она называла его своим лечащим врачом — в Петербурге есть лечебница. Именно туда я и отправился этим утром. Но лечебница оказалась закрытой… Хотя только на прошлой неделе она писала мне, что им удалось существенно продвинуться на пути к излечению. После ее выздоровления мы собирались навсегда перебраться в Петербург.

— Она снится вам? — спросил Эшер.

— Да как вы смеете!

— Нет-нет, я задаю этот вопрос не просто так, — поторопился объяснить он. — Меня это не касается, и в другой ситуации я не стал бы спрашивать, но все-таки — она вам снилась?

Фон Брюльсбуттель нахмурился, вспоминая. Чего не было бы, подумал Эшер, если бы Петронилла Эренберг в самом деле пыталась соблазнить его, очаровать, как очаровывают вампиры своих жертв.

Наконец полковник медленно заговорил:

— Да. Раз или два. Знаете, это так глупо… — в смущении он наклонил голову, пряча лицо. — Примерно шесть месяцев назад мне приснилось, что она помогает мне привязывать мушки к лескам, хотя у нас и без того была целая груда готовых удочек. Потом, в другой раз, мне снилось, что я сопровождаю ее в магазин, где она хотела купить туфли. Мои сестры часто брали меня с собой, когда шли за обувью…

Он покачал головой, улыбаясь воспоминаниям.

Экипаж выехал на мост, и полковник на несколько мгновений отвернулся к окну, за которым под лучами клонящегося к закату солнца поблескивали серые воды Невы. Он совсем не походил на зловещего кукловода, которым воображал его Эшер. В его мыслях была не война, но любовь.

— Ничего необычного.

Над водой кружила стая чаек, казавшихся черными на фоне разлившегося над заводами желто-красного дымного зарева.

— Поначалу она почти не переживала из-за того, что мы можем встречаться только ночью, — продолжил фон Брюльсбуттель после паузы. — Но потом, как мне кажется… из-за моей любви к верховым прогулкам, к лесам, к красоте дня…

Годы словно покинули его, разгладив морщины на лице и придав ему вид очаровательного школьника.

— В устах мужчины моих лет такие слова звучат странно, не правда ли? Но красота окружающего мира всегда трогала меня — стебли травы, то, какими разными могут быть лягушки и птицы… Хотелось бы думать, что моя любовь ко всему этому вернет ее назад в мир, от которого она так давно отвернулась. Она сказала, что почти забыла о музыке, забыла о том, что значит жить при свете дня. Жить той жизнью, которую она хотела бы разделить со мной, если бы смогла.

Пока есть жизнь, есть и надежда.

И тогда Петронилла Эренберг затеяла эту авантюру, надеясь убить двух зайцев одним выстрелом. Она никому не позволила бы встать на своем пути… «Не удивительно, что Auswärtiges Amt отправила своего агента наблюдать за лечебницей, — подумал Эшер, выбираясь из экипажа у серых стен монастыря Св. Иова. — Если уж частное лицо из Кёльна перевело пятьдесят тысяч франков человеку, столь решительно настроенному против германского правительства…»

А потом прибывшему на место немецкому агенту пришлось задержаться.

Эшер заплатил вознице и пошел вдоль стены к заросшему сорняками пустырю, на котором там и сям виднелись груды шлака; заброшенная железнодорожная ветка тянулась вдоль канавы, в которой при случае могли бы спрятаться взломщики. В газете писали, что тело нашли в канаве. Эшер задумался над тем, кто мог убить Тайсса. Уж не Гуго ли Рисслер, известный здесь как герр Тексель, худой и сутулый помощник доктора?

Но почему? Потому что Тайсс стал не нужен? Или же из Берлина пришли соответствующие распоряжения?

Или тут замешана одна из группировок петербургских вампиров, стремящихся уничтожить любое преимущество, которое Эренберг могла бы предложить их соперникам?

Он обошел контрфорс и спустился по низкому проходу к двери, скрытой в глубокой нише. Замок на ней был новым, как и железная обшивка за решеткой главных ворот.

Если Тайсс — неважно, почему, — работал над сывороткой, которая позволила бы вампирам выносить солнечный свет, то хорошо, что его остановили. Не его ли изобретение испытывали на себе те двое, которым и в голову не пришло проверить, есть ли в их убежищах окна? Предположение казалось нелепым, а потому маловероятным. Но если Тайсс преуспел в своих изысканиях…

У него за спиной фон Брюльсбуттель вдруг обернулся и посмотрел куда-то вверх.

— Петронилла!

В его голосе слышалась радость влюбленного.

Замок неожиданно щелкнул, открываясь, и дверь распахнулась наружу, явив Текселя с револьвером в руке.

— Даже и не пытайтесь сунуть руку в карман, — предупредил он Эшера.

Свет упал на его лицо: призрачно-белая, мраморная белизна вампирской плоти придавала пугающий блеск зеркальным глазам.

— Внутрь, вы оба.

Когда он говорил, Эшер видел его длинные клыки.

Только после того, как все они оказались в освещенном лампой притворе, женщина (должно быть, Петронилла Эренберг) спустилась по наружным ступеням в проход и зашла вслед за ними, заперев за собою дверь.

Несколько мгновений она стояла, глядя фон Брюльсбуттелю в глаза, затем прошептала:

— О, любовь моя…

Полковник шагнул к ней, и они крепко обнялись.

Они прошли в подземную погребальную часовню с круглым возвышением в дальнем конце; в стенах узкого помещения рядами тянулись ниши, в которых, судя по кучкам костей и полусгнившим черным рясам, валявшимся на полу, некогда покоились тела монахов. Даже сейчас, после многих десятилетий, а то и веков, прошедших с тех пор, как последний труп разложился здесь до состояния скелета, стены источали запах гниения.

В каждой нише спал юноша или девушка; в свете масляной лампы, которую нес Тексель, их бледные восковые лица приобретали обманчивый румянец. Идя вслед за немцем вглубь комнаты, Эшер насчитал десять спящих подростков в выцветших лохмотьях. Руки с острыми когтями сложены на неподвижной груди, у некоторых рот приоткрыт, обнажая клыки.

Лидия лежала на возвышении, одетая в грязную ночную сорочку, элегантные черные брюки и, поверх всего этого, в белую мужскую рубашку. На фоне спутанных рыжих волос ее лицо казалось почти таким же бледным, как и у остальных спящих. Кто-то связал ей запястья, но ран на теле видно не было.

Позабыв о вооруженном Текселе, Эшер бросился к ней. Он добежал до середины часовни, когда услышал за собой злобный смех, после чего лампа погасла, и в темноте хлопнула закрываемая дверь. Эшер выругался, порылся в карманах в поисках свечи и спичек, позаимствованных у Разумовского, прошел оставшееся до возвышения расстояние и опустился на колени.

— Лидия!

Она была теплой. Он ощутил на лице ее дыхание, когда, отводя в сторону волосы, осмотрел сначала ее горло, а затем — запястья. Затем коснулся ее лица, и она проснулась.

— Джейми? — и тут же охнула. — Я ударилась головой…

— С тобой все в порядке?

Лидия рассмеялась, негромко, но с искренним весельем:

— Смотря с чем сравнивать. Ты чудесен! — добавила она, когда он извлек из кармана ее очки. — Я чувствую себя лучше, чем раньше…

Эшер уже возился с узлами на стягивавшей ее запястья веревке.

— Тексель ввел мне веронал, большую дозу, и сказал дону Симону, что не даст мне ни кислород, ни дигиталис, словом, ничего, что спасло бы мне жизнь, пока дон Симон не сделает его вампиром… Насколько я поняла, он уже просил об этом мадам, но она отказала.

— И я ее не виню, — мрачно пробормотал Эшер. — Он из тех людей, которые кого угодно продадут по цене трамвайного билета. Но зачем ему это?

Эшер припомнил, что говорил ему Исидро о создании потомков.

— Если не считать того, что Тексель вряд ли захотел бы оказаться в положении ее птенца…

— Не думаю, что дело в этом. — Лидия осторожно села и теперь держала руки перед собой. — Он мало что знает о вампирах, хотя и уверен, что хочет стать одним из них, чтобы послужить отечеству… и заслужить расположение кайзера. Он представляет себе вампиров по дешевым романам ужасов, считает, что они во всем похожи на живых. Какое-то время они держали здесь леди Итон, но единственным вампиром, с которым ему довелось обменяться больше чем несколькими словами, была мадам Эренберг. Ему никто не сказал, что, обретя бессмертие, он может утратить всякое желание помогать отечеству.

Она освободилась от веревок, обняла Эшера за шею и поцеловала его; он чувствовал, как дрожит ее тело под тонкой тканью одежды.

— А что случилось с тобой? — шепнула она. — Симон сказал, что он проснулся в Берлине и не смог тебя найти…

— Меня арестовали в Кёльне. Должно быть, кто-то узнал меня. Такое случается. В городе строят новые укрепления, так что там полно агентов.

Лидия отодвинулась от него, надела очки и изучила его лицо и обритую голову.

— Не знаю, как это у них получилось, но раз ты так говоришь, значит, так и было. Джейми…

Она снова прильнула к нему, обняла, и несколько минут они просидели в колеблющемся свете свечи, прижавшись друг к другу, как два тонущих пловца. Затем огонек мигнул и погас, задутый неизвестно откуда взявшимся сквозняком, и темноту расколол пронзительный смех Петрониллы:

— Похоже, сегодня все пути приводят к встрече. — Ее глаза мерцали во тьме подземелья. — Герр… Филаре, кажется, так вы представились Зергиусу? Хотя что-то мне подсказывает, что на самом деле вас зовут Эшер. Или я ошибаюсь, и наша скромница англичанка вовсе не так невинна, как хочет казаться? Но кем бы вы ни были, будьте так добры, снимите серебряные цепочки. И не вынуждайте Текселя стрелять в вас. Пули у него серебряные, но убьют они вас так же надежно, как и свинцовые… Verdammung! — она схватилась за запястье, словно почувствовав укус насекомого.

Петронилла сделала шаг назад, потирая руку, как при сильной боли. Тексель по-прежнему не сводил с Эшера взгляда — и не отводил ствол. Нехотя Эшер подчинился.

— Пусть наша прелестная фрау Эшер положит их мне в карман, — приказал Тексель. — Серебро жжет не так сильно, как должно бы, — похоже, бедняга Тайсс и в самом деле додумался до чего-то стоящего. Не то чтобы я согласился вводить себе эту чертову сыворотку четыре раза в день, как мадам…

— Всего лишь последствия первых инъекций, — резко ответила Петронилла, бросив на него презрительный взгляд. — Бенедикт говорил, что со временем это пройдет.

Она вцепилась себе в плечо и начала яростно чесать его.

— Но что он мог об этом знать? — требовательно спросила Лидия. — Он не проводил выборочных испытаний. Насколько я понимаю, с вами может произойти то же, что и с этим несчастным Колей, и я сомневаюсь, что ваш избранник не заметит перемены…

— Держи язык за зубами, милочка, — спокойно произнесла Петронилла. — У меня перед тобой, да и перед твоим возлюбленным, небольшой должок, который я с удовольствием оплачу.

Эренберг двинулась вперед, и Эшер закрыл Лидию своим телом.

— Не надо мелодрам. С чего вы взяли, что можете помешать мне?

Она была права, но у Эшера уже не осталось почти ничего, что он страшился бы потерять. Пригнувшись, он бросился на Текселя. Выстрел громом прокатился по подземелью, и Эшер ушел в сторону, чтобы уклониться от пули. Он надеялся, что Лидия догадалась выбежать в дверь, которую вампиры оставили открытой.

Нападение на вампира было безумием; удар Текселя отбросил его к стене, где Эшер и упал, слыша сквозь шум в ушах топот босых ног. Вот Лидия замерла, и тут же раздался ее крик.

Тексель схватил его за горло, и Эшер почувствовал, как когти вампира рвут кожу на груди, затем — на руках. Немец сдернул с него пиджак, прижал к стене и с силой провел когтями по ребрам и спине, оставляя глубокие царапины. Потом он отступил, и в то же мгновение Эшер увидел рядом с собой Лидию, которая, задыхаясь, ловила ртом воздух. Она тоже была ранена, и на одежде проступали темные пятна.

Петронилла слизала кровь с ногтей.

— Мне начинает нравиться эта игра, — она оглянулась на полускрытые в темных нишах тела. — Они проснутся примерно через час. Мои маленькие невинные птенчики. Обычно они открывают глаза только после того, как снаружи полностью стемнеет. Если нам удастся поймать этого beschissen испанца, — она бросила на Текселя еще один убийственный взгляд, — я спрошу его, не связано ли это с их невинностью.

— Думаю, ответ на ваш вопрос мы найдем намного быстрее, чем выкурим его из укрытия, — огрызнулся немец. — Я тут припас для него кое-что.

Он помахал пистолетом, потом тоже оглянулся на невидимые в темноте ниши с бледными спящими созданиями.

— А через несколько дней эти ребята наберутся сил и помогут нам с ним справиться. Они инстинктивно знают, как надо убивать? Или вам придется научить их?

Петронилла улыбнулась:

— Скоро узнаем.

28

Тексель забрал свечу — по своей внутренней подлости, как сказала бы Элен.

Едва только закрылась дверь, Лидия спросила шепотом:

— У тебя в карманах еще что-нибудь есть?

— Кусок бечевки, спички и примерно семьдесят пять рублей.

— Сможешь сделать отмычку из дужки очков?

— Только не для этого замка. Подожди, не двигайся.

Стоя на коленях, он пошарил вокруг себя в поисках того, что осталось от пиджака после стычки с Текселем. Вернувшись к Лидии, он накинул ей на плечи найденные лохмотья, чувствуя под пальцами липкую кровь на холодной коже. Затем он взял ее за руку и сделал несколько осторожных шагов влево, пока не наткнулся второй рукой на стену. Вдвоем они медленно двинулись вдоль стены, проходя мимо ниш со спящими юными вампирами.

Лидия прошептала:

— Что мы будем делать?

— Пока ничего, разве что станем здесь, у двери, и будем надеяться, что она не услышит нашего дыхания с той стороны. Если она вернется без Текселя, у одного из нас появится шанс. Мы проскользнем мимо нее — если получится, — а затем разделимся…

— Вот, держи.

Он услышал, как она чем-то шуршит в темноте, и почти тут же она сунула ему в руку несколько рублей и десяток спичек.

— Мы попробуем найти дона Симона, — твердо сказала она. — Он где-то недалеко и начнет искать нас, как только поднимется на ноги.

— Его серьезно ранили?

Ответом ему была долгая тишина. Наконец Лидия едва слышно ответила:

— Не знаю.

Снова повисло молчание, непроницаемое и бесконечное, как ночь после Судного дня, когда все живое покинет мертвый мир, оставив его во власти вечной пустоты. Эшер обнял жену, чувствуя, что она дрожит от холода, усталости или страха.

Даже он чувствовал запах ее крови.

Откуда-то из темноты донесся шепот:

— Юра?

Черт…

— Соня?

— Здесь кто-то есть. У двери.

— Кровь…

Раздался девичий голос:

— Не надо.

Сказано это было по-русски, с заметным просторечным выговором. Тот же голос спросил, уже по-французски:

— Мадам Эшер, это вы?

Других звуков не было, только голоса, но Эшер словно кожей чувствовал, как приближаются к ним проснувшиеся вампиры. Лидия ответила:

— Да, Женя, это я.

А затем пугающе близко раздался вскрик Жени на русском:

— Алексей, не надо! Остановись!

Эшер услышал громкий шорох, как от крыльев моли, и ощутил движение воздуха, словно кого-то с силой оттолкнули прочь.

— В этом нет ничего дурного, — прошептал мальчишеский голос у Эшера над ухом. — Так мы спасем их от грехов, как госпожа спасла нас, выпив нашу кровь.

— Она так сказала, — еще один юноша стоял совсем рядом. — Святая Марина сказала мне об этом во сне. Она явилась мне, Женя! У нее было лицо госпожи. Они грешники, и только мы можем спасти их…

— Это ложь! — в отчаянии закричала Женя, и Эшера чуть удар не хватил, когда мертвенно-холодное плечо коснулось его руки. Снова едва слышный шорох, движение тел. Он чувствовал запах их одежды, запах застарелого пота и карболового мыла, хотя тела их ничем не пахли. — Если мы выпьем их кровь, то будем прокляты!

— Ты не поняла, Женя, — сказал Алексей, и на этот раз в его голосе прозвучала нотка нетерпения. — Ты все перепутала. Все прокляты. Проклятие приходит через кровь — и спасение приходит через кровь.

Еще одна девочка, судя по голосу, совсем ребенок, с жаром повторила за ним:

— Спасение приходит через кровь.

Дверь внезапно распахнулась, впуская в часовню поток света. В двух футах от себя Эшер увидел белые вампирские лица со сверкающими глазами, но тратить время на разглядывание не стал. Схватив Лидию в охапку, он выскочил в дверь, едва не врезавшись в стоявшего на пороге Зергиуса фон Брюльсбуттеля. Лидия поймала уроненную полковником лампу, Эшер захлопнул за собой дверь, задвинул щеколду и повернул ключ в замке.

Мягкосердечный немец словно остолбенел от потрясения при виде открывшейся ему в свете лампы картины. Но он довольно быстро взял себя в руки и произнес, запинаясь:

— Она идет сюда.

— Помогите Лидии, — Эшер решил, что безопасней будет доверить ему заботу о жене, чем лампу. — У вас есть ключ от передних ворот?

— Вот, — фон Брюльсбуттель протянул руку, но все же не стал хватать Эшера за рукав, а поспешил за ним по проходу к ведущей вверх лестнице. — Эти создания в часовне — что они такое? И она тоже? Я никогда прежде не видел ее при свете дня… Боже правый, когда мы шли по двору…

— Они вампиры, — мрачно ответил Эшер, считая повороты, как считал их, когда Тексель тащил его вниз. Фон Брюльсбуттель был помещиком, выходцем из сельского дворянства, и, должно быть, вырос на подобных легендах. — Она тоже вампир…

— И сейчас небезуспешно пытается занять место хозяина Санкт-Петербурга, — задумчиво добавила Лидия. — Ах, да, сэр, я — миссис Эшер. Джейми, вряд ли раньше молодой чужак пытался создать сразу десять собственных птенцов. Так они немедленно превзойдут по численности оба местных гнезда, даже если бы Голенищев и князь Даргомыжский не покинули город на лето.

Услышав это заявление, сделанное будничным тоном, фон Брюльсбуттель остановился и в ужасе посмотрел на Лидию. Эшеру пришлось взять его за руку и потащить за собой.

— Мы знаем о бессмертных, — объяснил он. — Мы уже много лет сражаемся с ними.

Он решил, что так будет лучше, чем признаться в том, что с 1907 года у них есть друг-вампир.

— Du Gott almachtig.[29]..

Широкие ступени вывели их в крытую галерею, окружавшую внутренний двор. Серебряная решетка в арке оказалась открытой. Даже при свете лампы Эшер видел меловую бледность, покрывавшую лицо Лидии под потеками крови, да и фон Брюльсбуттель выглядел немногим лучше. Немец прошептал:

— Как я мог так обмануться в ней?

Оглядев двор (не то чтобы человеку удалось заметить охотящегося вампира, но попытаться стоило), Эшер ответил:

— Обман в их природе.

— Как и у всех нас, их души состоят из двух половин, — добавила Лидия. — В Берлине вы были ее другом?

— Был, — фон Брюльсбуттель позволил себе легкий вздох. — Мне казалось… Она изменилась. Год назад она была другой.

— Думаю, все дело в сыворотке, — стоявшая в арочном проеме Лидия прислонилась спиной к стене, чтобы перевести дыхание. — По крайней мере, так сказал доктор Тайсс. Они разработали сыворотку, которая позволила бы мадам Эренберг выносить солнечный свет. Именно поэтому она создавала новых вампиров — ей нужна вампирская кровь. Вероятно, сыворотка как-то повлияла на ее разум. К тому же они испытывали свое изобретение на невинных птенцах, и в нескольких случая изменения были весьма неприятными. Тексель не хочет пользоваться сывороткой, но если понадобится, он введет себе дозу, и тогда сможет преследовать нас при свете дня. Я уже хорошо себя чувствую.

Эшер подумал, что она врет, но то была великодушная ложь. Луна уже зашла. Небо над стенами было не черным, а густо-синим, немногим бледнее, чем темная лазурь; его усеивали звезды, едва видимые в стоящем над городом зареве. Лидия была права. Рассвет не спасет их.

Он взял ее за руку:

— Идем.

Между аркой, в которой они стояли, и воротами лежал двор размером примерно шестьдесят на сто футов, но сейчас это расстояние казалось им долгой милей.

Они побежали.

И тогда Петронилла Эренберг, похожая на огромную бледную птицу, невесомо слетела с выступа над внешними воротами.

Несколько мгновений вампирша просто стояла перед ними, и в ее глазах отражался свет лампы. Затем она сказала, протягивая руку:

— Зергиус, отойдите от них.

— И что потом? — Зергиус фон Брюльсбуттель шагнул вперед, закрывая собою Эшера и Лидию. — Смотреть, как вы их убиваете? Петра…

— Вы не понимаете, — она поморщилась и снова схватилась за руку, как при внезапной боли. В колеблющемся свете лампы Эшер разглядел, что небольшое красное пятно, которое он ранее заметил у нее на шее, увеличилось до размеров американского доллара, а все тело обрело неприятный, отдающий серой запах. — Клянусь, мне не часто приходится совершать что-то подобное…

— Петра, — мягко произнес фон Брюльсбуттель. — Я все понимаю. Ваше сердце стремится к свету дня, вы помните, что значит любить. Как помню и я. Вы хотели открыть дверь, ведущую в мир живых, и оставить ее незапертой, чтобы всегда можно было вернуться назад. В мире людей вы наслаждались бы солнечным светом и любовью… а в ночном мире — властью.

Эренберг перевела на него взгляд сверкающих глаз, и Эшер заметил, как изменилось их выражение: словно она оглянулась назад, на ту дверь, о которой говорил полковник. Ее глаза наполнились слезами сожаления обо всем, что было утрачено, и она зарыдала:

— Неужели я многого прошу?

— Да, — ответил фон Брюльсбуттель с бесконечной печалью в голосе. — Да, любовь моя, боюсь, слишком многого.

Лидия крикнула: «Оглянись!» и Эшер заметил шевеление в центральном дверном проеме монастыря — Тексель поднимал револьвер. В кого он целился, так и осталось неизвестным; фон Брюльсбуттель выдохнул: «Петра!» и бросился к ней, оттаскивая с линии огня. В это мгновение звук выстрела разорвал ночь. Полковник вскрикнул и упал в объятия Петрониллы.

— Зергиус! — Петронилла безо всякого труда удержала его, но Эшер видел, что рана смертельна.

Он схватил Лидию за руку и сделал пару шагов по направлению к воротам, но Тексель уже стоял перед ним, преодолев разделявшее их расстояние с пугающей нечеловеческой скоростью. Не видя ничего вокруг себя, Петронилла рухнула на выщербленную брусчатку двора, прижимая к себе тело полковника.

— Зергиус! — снова позвала она, зажимая руками оставленную серебряной пулей сквозную рану, из которой на ее белые пальцы хлестала кровь.

Ее плечо тоже было в крови там, где в него вошла пуля, но в первое мгновение Петронилла, казалось, этого не заметила. Эшер подумал, что тоже не заметил бы ранения, если бы на брусчатке сейчас лежала Лидия.

Фон Брюльсбуттель чуть шевельнул рукой; Петра тут же взяла ее и сжала, не желая отпускать. Он прошептал:

— Прости меня, любимая…

Она снова выкрикнула его имя, затем все ее тело содрогнулось, она разжала руки, выпуская полковника, и схватилась за раненое плечо, всхлипнула раз, другой… потом завопила, и двор внезапно наполнился запахом гари.

Эшер обхватил Лидию за талию и оттащил от вампирши и ее возлюбленного; Тексель остался стоять на месте, потрясенно таращась на происходящее. Эшеру показалось, что сначала вспыхнули темные язвы на шее и на руке, и почти одновременно с ними — оставленная серебряной пулей рана на плече, словно вдруг вырвалась на свободу вся накопленная за долгие недели и месяцы воспламеняющая сила солнечного света. Петронилла издала еще один вопль, попыталась встать, сбивая пламя руками, и тут уж Тексель отпрыгнул от нее с перекошенным от ужаса лицом.

«Вот и еще одна особенность бессмертных, о которой он не сподобился узнать, хотя так жаждал обрести их силы, — подумал Эшер. — То, как они умирают».

Ее юбка вспыхнула (видимо, огонь уже охватил ноги), и Петронилла упала. Она то пыталась ползти, то начинала кататься по камням брусчатки, оставляя за собой густой дым и невыносимую вонь горящей плоти. Даже когда пламя пожрало мышцы и она больше не могла двигаться, сознание не покинуло ее, и ее вопли постепенно сменились звуками куда более жуткими.

Тот древний мыслитель, который первым додумался до идеи Ада — не случалось ли ему видеть, как сгорает вампир?

Откуда-то сейчас на нее смотрят все те мужчины и женщины, которых она убила за долгие годы…

Когда крики наконец стихли, Эшер поднял голову и поверх груды мерцающих углей встретился взглядом с Текселем.

Лицо немца посуровело, и он ткнул стволом по направлению к монастырской двери:

— Ступайте внутрь. Herr Gott, я принял только одну дозу этой дряни…

Из темного дверного проема донесся тихий голос:

— Да, Джеймс, ступайте внутрь, и вы тоже, сударыня. Вам же, Гуго, предстоит дожидаться рассвета снаружи. Бросьте оружие. Бросьте.

Гуго Тексель, дрожа всем телом, навел револьвер на Лидию, затем рука его разжалась, словно по собственной воле, и оружие с лязгом упало на камни. Эшер тут же нагнулся и подобрал его. В сумраке дверной арки он различил бледное лицо и бесцветные волосы Исидро; тело вампира холодно светилось сквозь прорехи в полусгнившей монашеской рясе.

— Она не рассказывала вам об этой стороне нашего бытия, я прав?

Исидро говорил так тихо, что Эшер, который вместе с Лидией остановился в темном проеме рядом с испанцем, едва различал слова, но Тексель завопил в ответ:

— Teufelschwanz![30]

— Не думаю, что она призналась бы в том, что старый кёльнский еврей имел над нею власть и мог призвать ее или отослать прочь… или заставить замереть на месте.

Лицо Текселя превратилось в уродливую театральную маску с зияющей дырой там, где должен быть рот. Он рвал когтями воздух, пытаясь ухватиться за что-нибудь и сделать хотя бы шаг, но когда ему это удалось, он упал на колени — совсем как несчастный Ипполит, которому приказал так поступить его хозяин при встрече в доме леди Итон.

— Когда рассветет, ты тоже сгоришь, дьявол!

Исидро лишь скрестил на груди руки, не отводя взгляда от застывшего посреди двора мужчины. Эшер знал, что на самом деле у испанца останется несколько минут, чтобы найти себе убежище в темноте подземелий. Он как-то сказал Эшеру, что новые птенцы слабы и уязвимы.

— Я ввел себе сыворотку! Солнце не причинит мне вреда!

Исидро не ответил.

Лидия тихо сказала:

— Он блефует. Я не знаю, как долго действует одна доза…

— Тогда не забудьте это уточнить, сударыня. Но я хотел бы попросить вас об одной услуге. Чем бы вы ни занялись с наступлением дня, уничтожьте сыворотку, созданную доктором Тайссом. Всю, до последней капли. Сожгите его записи. Признаю, что его исследования могут заинтересовать вас, но я с глубочайшим недоверием отношусь к этому снадобью. Только пламя дарует нам безопасность.

— Ради бога, давайте поедем в Германию! — в крике Текселя слышалась паника, вызванная ожидающей его участью — участью, которую он слишком хорошо представлял себе. — Кайзер нас обоих будет холить и лелеять! Когда Германия завладеет всем миром, мы получим все, что захотим…

Исидро слегка повысил голос, не меняя интонации:

— Уж не решили ли вы, что я поступаю так ради власти? — вопрос был задан так, словно дон Симон в самом деле ожидал ответа и поражался наивности птенца. — Бессмертные веками существуют во тьме, и дружба среди нас поистине редка. Вы убили моего друга. Надеюсь, вы принесете ей свои извинения при встрече.

Когда ветер сменил направление и задул со стороны Финского залива, в воздухе запахло свежестью; чайки загомонили в бледнеющем небе. Тексель прокричал:

— Я принадлежу вам! Я часть вашей души, как вы — часть моей! Вы почувствуете мою смерть — когда я буду гореть, вы тоже будете гореть!

Эшер так и не узнал, врал он или говорил правду. Когда на теле Текселя появились первые язычки пламени, затем превратившиеся в пылающий факел, он не смог отвести взгляда от вопящего раскачивающегося существа в монастырском дворе; прошло некоторое время, прежде чем он опомнился и оглянулся на Исидро.

Но Исидро уже исчез.

29

В лаборатории доктора Тайсса они нашли ампулы с нитратом серебра. Их хватило, чтобы сделать уколы девяти птенцам, которых Эшер обнаружил спящими в подземелье монастыря и одного за другим вытащил на свет. Все они сгорели на верхней ступеньке, не просыпаясь, стоило только ему вытолкнуть их за дверь на паперть, в величественное сияние рассветного неба. Как и говорил Исидро, они были слабы и уязвимы.

Лидия сказала:

— Это нечестно. Они никому не причинили вреда.

— Никому, — согласился Эшер. — Ты уверена, что не причинят и впредь?

Видимо, она тоже вспомнила шепчущие голоса во тьме подвала, потому что не стала больше возражать и даже предложила помочь ему вынести спящих вампиров из часовни. Эшер отказался. Он сам чувствовал себя до крайности измотанным, но его пугала бледность ее губ и то, как она поспешно опустилась на ступени. Когда он вытолкнул наружу последнее тело, Лидия сказала:

— Это девятый. В часовне их было десять.

— Знаю.

— Я не видела Женю. Ту девочку, которая пыталась защитить нас от остальных. Это она сбежала и пришла ко мне во флигель в пятницу вечером… и невольно навела на меня других вампиров.

— Нам нужно найти ее, — устало ответил Эшер. — Но сначала давай разберемся с лабораторией. Скоро здесь будет полиция.

— Сомневаюсь. Петронилла подкупила кого-то из полицейского начальства, чтобы обеспечить себе защиту. Но ты прав. Не будем искушать судьбу.

Время близилось к полудню, и действовать пришлось быстро. Эшер разбил приборы и свалил осколки в одну из раковин, Лидия опорожнила все найденные флаконы с кровью, сывороткой и реагентами, одновременно прочесав лабораторию и крохотный кабинет Тайсса в поисках записей. Стопки исписанной бумаги она сложила во вторую раковину и подожгла.

— Лучше бы нам обойтись без пожарников, — сказал Эшер.

Лидия не стала спрашивать, почему. Судя по ее молчанию, она и так это понимала.

Взяв лампы, они обыскали подземелье, и в середине дня нашли Исидро.

Испанец укрылся в одном из боковых тоннелей, где кости давно умерших монахов по-прежнему лежали в неглубоких нишах; поверх тянулся широкий выступ, откуда скалились черепа.

Сквозь прорехи в черной рясе Эшер разглядел оставленную пулей рану на плече — сочащееся сукровицей темное отверстие с обугленными краями, но поскольку Исидро, в отличие от мадам Эренберг, не проводил на солнце долгое время, накапливая его разрушительную мощь, ничего более страшного с ним не произошло. Рядом с вампиром лежал золотой перочинный ножичек с монограммой ИИ, на его лезвии виднелись следы крови; неподалеку обнаружилась и серебряная пуля, которую Исидро извлек из себя, прежде чем поддаться сну.

Во сне его лицо расслабилось, но оставалось таким же непроницаемым, как и в часы бодрствования. Он снял золотое кольцо-печатку и положил на камень рядом с головой, словно знал, что за ним придут.

«Ну вот мы и пришли», — подумал Эшер.

В кармане пиджака у него лежало две ампулы нитрата серебра, в руках он нес молоток и два кола из древесины боярышника, найденные в нижнем ящике стола в кабинете Тайсса.

Мы все знали, что рано или поздно придем к этому.

Он бросил взгляд на лицо Лидии, белое от усталости. Очки отражали свет лампы, как глаза какого-нибудь насекомого, скрывая ее чувства.

Если бы не Исидро, она была бы мертва. А с ней — она успела сказать ему — и ребенок, которого она носит. Ребенок Лидии. Его ребенок.

Эшер не хотел надеяться, не хотел испытывать пьянящую радость, которая охватила его в прошлый раз… но чувства оказались сильнее. Надежда и в самом деле была частью жизни.

Но и мертвым было чем одарить живых…

Стоит ему проснуться, и он начнет убивать. Эшер смотрел на спокойное лицо спящего вампира, на длинные белые ресницы и уродливые восковые шрамы, которые становились невидимыми, когда вампир бодрствовал и мог обмануть чужое сознание. Ему придется убивать, чтобы ускорить выздоровление и восстановить силы, дающие ему власть над разумом смертных. Силы, позволяющие соблазнять людей во сне.

Эшер знал, что ему надлежит сделать, будто тогда, в Праге, он успел поклясться в этом своему старому наставнику. И все же он спросил, понимая, насколько глупо звучат его слова:

— Что нам делать?

Лидия отвернулась и едва слышно ответила:

— Он не убивал Маргарет Поттон.

Словно одно это имело значение.

— Знаю.

Она взглянула на него, собираясь что-то сказать, и Эшер быстро продолжил:

— Он просил меня не говорить тебе.

Она не спросила, почему, но Эшер видел, что карие глаза жены наполнились слезами.

— Он то, что он есть, Лидия. Он не может изменить свою природу. И ему лучше, чем всем остальным, известно, что эта дверь закрыта.

Теперь пришла ее очередь говорить «Я знаю».

— Но из всех вампиров, да и из живых людей, пожалуй, он единственный, кто понял — или мог бы понять, — что Петронилла Эренберг поступила так из-за любви к мужчине. Не из верности кайзеру, Джейми, нет, и не из желания заполучить всех схваченных немецких социалистов, или кем там кайзер собирался с ней расплачиваться. Только Симон знал, что остановить ее можно, лишь разрушив ее мечту. Лишив ее надежды жить с человеком, которого она любила.

Она обхватила себя руками за плечи — в катакомбах было холодно — и снова посмотрела на лицо Исидро.

Эшер подумал, может ли вампир слышать их во сне, который, как он часто повторял, был непохож на сон смертных. И на что ОН надеется?

— Было бы лучше, если бы мертвые окончательно умерли, а живые оставались с живыми, — продолжила Лидия после короткого молчания. — Так он сказал. Знаешь, это он отправил телеграмму несчастному фон Брюльсбуттелю. Точнее, поручил это одной нищенке…

— Точно так же, как мне он поручил сопровождать его в путешествии.

Это соблазн, Джейми…

Вы станете соучастником в каждом совершенном им убийстве…

Недаром ему приснилось кровавое озеро.

Эшер не чувствовал ничего, только пустоту и страшный холод.

— Решай, — шепнула Лидия. — Я буду наверху.

— Ты сможешь..?

— Смогу. Здесь недалеко.

Выход и в самом деле был почти рядом. Большая часть времени ушла на поиски потайного убежища, когда они шли, разматывая за собой припасенную Эшером бечевку.

Лидия подняла лампу, и по лицу Исидро скользнули тени, невесомые, как призрачная полуулыбка.

— Теперь в темноте никого нет.

Когда через полчаса он поднялся из подземелий, она сидела в окружающей двор крытой галерее, греясь в солнечном пятне. В грязной сорочке, его заляпанном кровью пиджаке и рубахе и брюках Исидро она походила на маленького оборванца. Обхватив руками колени, она смотрела сквозь ближайший проем на две груды пепла, по-прежнему дымившиеся во дворе.

Нельзя было втягивать ее во все это. Эшер прислонился к стене. Он дрожал от усталости и никак не мог осознать, что каким-то чудом им удалось выжить. Как простить себя за то, что подверг ее такой опасности? Рисковал ее жизнью?

Даже департамент не принуждал его использовать тех, кого он любил.

На самом деле департамент вообще не поощрял любовь.

Нельзя служить Богу и маммоне… но если бы удалось понять, кому из двух он служил в департаменте, стало бы ему от этого легче?

Бессонные ночи и дни без отдыха и пищи притупили его разум и вымотали тело, оставив лишь бесконечную усталость. Он знал, что там, во тьме подземелья, правильного выбора не было. Исидро спас Лидию и его ребенка. Лидия оставила за ним право решать, поскольку любила их обоих, знала, что представляет собой Исидро, и согласилась принять волю мужа. Но согласие не уберегло бы ее от чувств и снов, от которых просыпаешься среди ночи с влажными от слез щеками. Не только немцы не желали думать о том, на что станет похож мир после выигранной ими битвы. Эшер помнил мертвенное безмолвие тех дней, когда она, отдалившись от всех, горевала о потерянном ребенке, зная, что ничего уже нельзя изменить.

Если она не простит ему его выбор…

Он не знал, что ему тогда делать.

Когда он приблизился, Лидия повернула к нему голову и, пошатываясь, встала на ноги. Она всегда была худой, теперь же он и вовсе поднял бы ее одной рукой, как хрупкую красно-белую лилию. Случись по-другому, и он, вернувшись в Петербург, нашел бы ее мертвой…

На свете есть много врат, через которые проходишь только в одну сторону.

— Я не смог.

И Лидия бросилась в его объятия, жадно целуя его в губы, а затем разразилась слезами облегчения.

* * *

Когда Эшер вернулся в монастырь двумя днями позже — через сутки после того, как уведомил Охранное отделение о якобы дошедших до него слухах о творящихся там ужасах и получил от Разумовского приказ уничтожить лабораторию Тайсса в лечебнице, — Исидро в подвале уже не было. Вампир больше не тревожил его сны и никак не давал о себе знать, хотя все те недели, что они с Лидией путешествовали через Европу на пути домой, Эшера преследовали не самые приятные сновидения. Они останавливались в небольших городах — в Минске, Кракове или Брно, — потому что Эшер чувствовал себя неуютно при одной мысли о ночи в Праге или Варшаве. Что же касается Жени, то ее так и не нашли.

Примечания

1

Река на юге ЮАР.

2

Современное название — Мафикенг. Город в ЮАР на берегах реки Молопо.

3

Министерство иностранных дел (нем.)

4

У. Шекспир, «Макбет», сцена 2 (пер. М. Лозинского)

5

Горячий напиток из вина с сахаром и взбитыми желтками.

6

Эрнст Хассе, первый президент «Пангерманского союза», 1891 год.

7

Герберт Генри Асквит (12 сентября 1852–15 февраля 1928) — британский государственный и политический деятель, 52-й премьер-министр Великобритании от Либеральной партии с 1908 по 1916 год.

8

лучший Сорт черного чая, доставляемый караванами чрез азиатскую Россию.

9

Род бархатного ковра с большими вытисненными цветами.

10

До скорой встречи (фр).

11

Полицейских (нем.).

12

Жак Дюсе (Дусе) — французский модельер конца XIX — начала ХХ веков. Был широко известен, как создатель элегантных нарядов.

13

Речь идет о баварских королях Людвиге II и его младшем брате Отто I.

14

Мыс п-ова Корнуолл, Великобритания.

15

Отчизна (фр.)

16

С Рождеством (фр.)

17

Курица в вине (фр.)

18

Не бойся. Я помогу тебе. (фр.)

19

Todesfall — случай смерти, летальный исход (нем.)

20

Сметана (фр.)

21

Прошу прощения, мадам (фр.)

22

Все в порядке (фр.)

23

Дешевое вино (фр.)

24

Сейчас Санкт-Петербургский театр музыкальной комедии.

25

«Гипнэротомахия Полифила, или Любовное борение во сне Полифила» — мистический роман эпохи Возрождения, впервые изданный в 1499 году.

26

Милостивый государь (нем.)

27

Любимая (нем.)

28

Совр. Вильнюс.

29

Господь всемогущий (нем.)

30

Аналог ругательства «Дьявол!» (нем.)

Content

Барбара Хэмбли
КРОВАВЫЕ ДЕВЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Примечания