Генри Джеймс

Мадонна будущего

Повести

Эти произведения великого американского писателя Генри Джеймса (1843–1916) объединены общей и, пожалуй, главной для автора темой — «художник и общество», или «искусство и жизнь». Четыре повести, вошедшие в сборник, практически неизвестны в России, а две из них — «Зрелые годы» и «Коксоновский фонд» — впервые переведены на русский язык.

Мадонна будущего

THE MADONNA OF THE FUTURE

1873

Перевод М. Шерешевской

Мы говорили о художниках, создавших всего одно подлинно высокое творение, — о живописцах и поэтах, которым всего раз в жизни дано было пережить божественное озарение и подняться к вершинам мастерства. Наш хозяин пустил по кругу очаровательную небольшого формата картину — работу мастера, чье имя никто не знал и кто после этой случайной заявки на славу вновь канул на дно роковой посредственности. Мы заспорили о том, часто ли встречаются подобные явления в искусстве, и я заметил, что Г. сидит молча, задумчиво дымя сигарой и поглядывая в сторону переходящей из рук в руки картины.

— Не знаю, распространенное ли это явление, — сказал он наконец, — но я с ним столкнулся. Я знал одного беднягу, который писал свой шедевр всю жизнь, но, — добавил он с улыбкой, — так и не написал. Он сделал свою заявку на славу, да осуществить ее не сумел.

Мы все знали Г. за человека умного, немало повидавшего на своем веку и хранившего в памяти богатый запас воспоминаний. Кто-то задал ему наводящий вопрос, и, пока я отвлекся, наблюдая, с каким восторгом мой сосед рассматривает очаровательную картину, Г. уже заставили начать рассказ. Стоит ли его здесь повторять? В этом у меня нет сомнений, да если бы они и были, достаточно вспомнить, как, шелестя розовыми шелками, вошла в комнату хозяйка — прелестная женщина, покинувшая нас после ужина и возвратившаяся, чтобы попрекнуть за недостаток галантности, поскольку мы засиделись за столом, — и, увидев наш превратившийся в слух кружок, сама опустилась на стул и, невзирая на сигарный дым, выслушала всю историю до конца, а когда дело подошло к трагической развязке, в ее прекрасных глазах, которые она обратила ко мне, я увидел слезы сочувствия.

Случилось это в дни моей юности, в Италии: чудесное время! Чудесная страна! (Так начал Г. свой рассказ.) Я прибыл во Флоренцию поздно вечером и, допивая поданную к ужину бутылку вина, вдруг подумал, что, как я ни устал с дороги, стыдно просто отправиться спать, не выразив почтения великому городу. От пиаццо перед моим отелем уходила в темноту узкая улочка, ведшая, надо полагать, к самому сердцу Флоренции. Я направился по ней и, прошагав минут десять, вышел на обширную площадь, залитую лишь слабым светом осенней луны. Прямо передо мной возвышался Палаццо Веккио — огромное гражданское сооружение, похожее на крепость, с высокой башней, подымавшейся над зубчатой кромкой крыши, словно одинокая сосна над краем скалы. У основания Палаццо, в отбрасываемой им тени, тускло светились какие-то скульптуры, к которым я, движимый любопытством, немедленно направился. Слева от дворцового портала стоял, белея в сумерках, величественный колосс — юный бог непокорства. Я тотчас признал в нем микеланджеловского Давида и, не без чувства облегчения, повернулся от его грозной мощи к другой, отлитой из бронзы, изящной фигуре, помещенной в высокой воздушной лоджии, вольные невесомые арки которой словно бросают вызов плотной каменной кладке дворца, — фигуре неповторимо стройной и грациозной, даже нежной, несмотря на увитую змеями голову горгоны в легкой нервной руке. Это был Персей, с историей которого советую вам познакомиться не по греческим мифам, а по мемуарам Бенвенуто Челлини.

Переводя взгляд с одного прекрасного юноши на другого, я, по-видимому, не удержался от принятых в таких случаях восклицаний, так как тотчас же, словно поднятый моим голосом, со ступеней лоджии встал сидевший в ее тени человек — невысокий, худощавый, одетый во что-то напоминающее черную, кажется, бархатную блузу, в берете, похожем на кардинальскую шапочку, из-под которого выбивались поблескивающие при лунном свете густые пряди рыжих волос, и заговорил со мной на чистейшем английском языке. Тоном, выражавшим благожелательность и почтительность, он осведомился, каковы мои «впечатления» от Флоренции. Я был ошарашен: откуда это живописное, фантастическое, почти нереальное существо, витающее в пределах, отданных красоте? Его можно было бы, пожалуй, принять за дух ее гостеприимства, если бы подобные духи обычно не являлись в образе обтрепанного custode[1], размахивающего пестрым ситцевым платком и открыто выражающего свое недовольство, когда ему давали меньше франка. Тем не менее фантастическое видение обрело черты вполне реальные, поскольку в ответ на мое смущенное молчание разразилось красноречивой тирадой:

— Я давно знаю Флоренцию, но никогда еще не знал ее столь чарующей, как нынче ночью. Словно тени ее прошлого вновь наводнили пустые улицы. Настоящее спит, но прошлое зримым сном витает вокруг нас. Вот выступают парами старые флорентийцы, чтобы произнести свой приговор последнему творению Буонарроти или Челлини! Какие замечательные уроки извлекли бы мы из их речей, если могли бы их слышать! В те далекие времена последний горожанин, в простом плаще и шапочке, был тонким ценителем искусств! Искусство переживало пору своего наивысшего расцвета, сэр! Солнце стояло в самом зените, и его широкие ровные лучи высветляли самые глухие уголки и придавали зоркость самым ограниченным глазам. Мы живем на закате этой поры! Мы бредем в мглистых сумерках, держа каждый по тоненькой свечке — для себя лишь добытый, мучительный свой опыт, и поднося ее к великим образцам и туманным идеалам, не видим в них ничего, кроме ошеломляющего величия и тумана. Дни просветленности миновали! Но знаете, мне кажется — мне кажется, — в своем провидческом экстазе он перешел на доверительный шепот, — мне кажется, свет той далекой поры лежит сейчас здесь, на нас! Я никогда не видел Давида таким могучим, Персея — таким прекрасным! Даже менее значительные произведения — Джованни да Болонья или Баччо Бандинелли — выглядят воплощением взлелеянной художником мечты. Мне чудится, что этот напоенный лунными лучами воздух таит в себе секреты старых мастеров и, если мы постоим здесь в благоговейном созерцании, они, возможно, да-да, возможно, откроют нам свои тайны.

И, очевидно обратив наконец внимание на молчаливое недоумение, с каким я слушал его слова, и выражение озадаченности на моем лице, сей загадочный вития покраснел и осекся.

— Вы, верно, принимаете меня за тронувшегося умом шарлатана, — сказал он с печальной улыбкой после секундной паузы. — Поверьте, не в моих правилах шататься по этой площади, набрасываясь на невинных туристов. Но нынче ночью я, признаться, словно околдован. К тому же мне почему-то показалось, что вы тоже художник.

— Нет, к сожалению, не художник; во всяком случае, не в том смысле, какой вы вкладываете в это слово. Но, ради Бога, не нужно извинений. Я и сам словно околдован, а ваши красноречивые излияния только усилили действие колдовских чар.

— Вы не художник? Так вы достойны быть им! — воскликнул он, одарив меня поклоном. — Молодой человек, который, прибыв во Флоренцию на ночь глядя, не улегся пошло спать, не уселся в своем номере читать путеводитель, а поспешил засвидетельствовать свое почтение красоте, — да, такой молодой человек мне по сердцу!

Загадка разом для меня разрешилась: мой новый знакомец был американцем! Кто еще мог бы так пылко принять к сердцу романтический жест!

— Как же иначе, — отвечал я, — если этот молодой человек родом из Нью-Йорка.

— Ньюйоркцы, — торжественно провозгласил он, — всегда были щедрыми покровителями искусств!

Мне вдруг стало не по себе: неужели это ночное бдение — просто ловкий маневр американской предприимчивости, а мой загадочный ритор — один из отчаявшейся братии, промышляющей кистью, и дежурил здесь с единственной целью — «выудить заказ» у праздного туриста. Но обороняться мне не пришлось. Высоко над нашими головами с башни Палаццо Веккио раздался громкий металлический звук, за которым последовал первый удар из двенадцати, возвещающих полночь. Мой собеседник встрепенулся и, извинившись за то, что задержал меня, собрался уходить. Его общество явно сулило мне дальнейшие развлечения, и я, не желая расстаться с ним, предложил ему проделать обратный путь вдвоем. Он охотно согласился, и мы, покинув площадь и миновав украшенную статуями аркаду Палаццо Уффици, вышли к Арно. Не помню, где мы бродили, но гуляли мы долго, не меньше часа, в течение которого мой спутник угощал меня на фоне лунного пейзажа — обрывками чего-то вроде лекции о прекрасном. Я слушал как зачарованный и никак не мог решить, кто же он такой. Он не преминул сообщить, печально, но уважительно склонив при этом голову, что родился в Америке.

— Мы, американцы, — люди, лишенные эстетического наследия! — заявил он. — Мы обречены довольствоваться дешевкой. Для нас закрыт магический круг. Почва, питающая наше восприятие, — скудные, голые, искусственные напластования. Да, мы повенчаны с посредственностью. Американцу, чтобы добиться совершенства, надо познать в десять раз больше, чем европейцу. Нам не дано глубинного чутья. У нас нет ни вкуса, ни чувства меры, ни силы воображения. Да и откуда им взяться? Грубость и резкие краски нашей природы, наше немое прошлое и оглушительное настоящее, постоянное воздействие уродливой среды — все это так же лишено того, что питает, направляет, вдохновляет художника, как, признавая это, свободно от горечи мое печальное сердце. Нам, бедным подмастерьям в святилище искусств, ничего не остается, как жить в вечном изгнании.

— Сдается мне, вы чувствуете себя в изгнании не так уж плохо, — возразил я, — да и Флоренция, смею сказать, весьма приятная Сибирь. Хотите знать, что я об этом думаю? Нет ничего бесполезнее, как говорить об отсутствии у нас питательной почвы, возможностей, вдохновляющей среды и тому подобного. А вы возьмите да и создайте прекрасное произведение искусства! Вот это будет дело! В нашей славной конституции нет статьи, запрещающей творить! Изобретайте, созидайте, добивайтесь совершенства! Что с того, что для этого вам придется усвоить в пятьдесят раз больше, чем тем, кто родился в здешнем краю. Для того вы и художник! Будьте нашим Моисеем, — добавил я, смеясь и кладя руку ему на плечо, — и выведите нас из дома рабства.

— Золотые слова — золотые слова, молодой человек! — воскликнул он, мягко улыбаясь. — Изобретайте, созидайте, добивайтесь совершенства! Да, такова наша задача! Я это превосходно знаю! Не принимайте меня, ради всего святого, за пустого брюзгу — вечно и всем недовольного циника, у которого ни таланта, ни веры. Нет, я работаю, — и, оглянувшись вокруг, понизил голос, словно доверяя мне заветную тайну, — работаю день и ночь. Я давно приступил к своему творению! Нет, я не Моисей, я лишь бедный, скромный художник, но был бы счастлив, если бы мне удалось подарить ручеек красоты нашей томимой жаждой земле. Не сочтите меня воплощением самонадеянности, — продолжал он, заметив у меня улыбку, вызванную горячностью, с какой он откликнулся на мою праздную болтовню. — Сознаюсь, я в том состоянии духа, когда кажешься себе способным на великие дела. В такую ночь, как нынче, у меня предельно натянуты нервы: я грежу наяву! Когда над полночной Флоренцией гуляет южный ветер, он словно выпускает на волю души многочисленных шедевров, запертых по ее галереям и церквам; вместе с лунным светом он проникает и в мою тесную мастерскую, и сердце мое бьется так сильно, что мне уже не до сна. Знаете, нет дня, чтобы я не добавил чего-либо к своему замыслу. Вот и сегодня я почувствовал, что не могу заснуть, пока не побеседую с духом Буонарроти.

Он, по-видимому, превосходно знал историю Флоренции и местные предания, разливаясь con amore[2] о ее прелестях. Из его слов я понял, что он давно уже живет в этом пленительном городе и полюбил его всем сердцем.

— Флоренции я обязан всем, — заявил он. — Только здесь стал я жить подлинно духовной жизнью. Все греховные помыслы, все мирские стремления одно за другим отхлынули от меня, и со мной остались лишь мой карандаш, мой маленький альбом (он похлопал себя по карману) и преклонение перед подлинными мастерами — подлинными либо благодаря своей чистоте, либо благодаря своему могучему таланту!

— И много вы успели за это время? — поинтересовался я из самых добрых чувств.

Он ответил не сразу.

— Да, если говорить об этом не в банальном смысле, — сказал он наконец после длительной паузы. — Я решил никогда не выставлять то, что несовершенно. Все, что в моих работах было удачно, я осваивал, и это давало мне силы для новых полотен, а неудачное — его всегда предостаточно — я с благоговением уничтожал. Могу не без удовлетворения сказать, что ни на гран не увеличил в мире количества хлама. Хотите доказательства моей принципиальности? — Тут он резко остановился и посмотрел мне в глаза таким потрясающе честным взглядом, словно собирался сразить меня наповал. — Я не продал ни одной своей картины! «И в мыслях мне претило торговать». Помните эту строку из Браунинга? Я ни разу не осквернил свою мастерскую ходульной, торопливой работой ради денег. Она — храм труда, но и храм покоя! Искусство — вечно! Когда работаешь ради себя, приходится, конечно, спешить. Но, работая ради искусства, времени жалеть нельзя.

Мы как раз подошли к дверям моего отеля, чему, сознаюсь, я даже обрадовался, так как уже почувствовал, что я не чета гению такого героического склада. Со всем тем я расстался с ним, не преминув выразить дружескую надежду на скорую встречу. Наутро мой интерес к новому знакомцу нисколько не иссяк; мне захотелось увидеть его при свете дня. Я решил, что, скорее всего, найду его в одной из многих флорентийских обителей красоты, и расчеты мои не замедлили оправдаться. Еще до полудня я встретил его в зале «Трибуна» галереи Уффици — этой маленькой сокровищнице совершенных творений. Повернувшись спиной к Венере Медицейской, он стоял, облокотясь о защитную решетку, и, уперев подбородок в ладони, по-видимому, весь ушел в созерцание неповторимого триптиха Андреа Мантеньи — произведения, которое не блещет ни богатством фактуры, ни притягательной силой своих соседей, но, воплощая в себе всю прелесть неторопливой скрупулезности, пожалуй, больше них отвечает непреходящим потребностям человеческой души. Несколько минут я созерцал божественные створки из-за его плеча; наконец он, глубоко вздохнув, обернулся, и взгляды наши встретились. Он узнал меня, лицо его вспыхнуло: возможно, он подумал, что вчера ночью выставил себя в глупом виде. Но я с искренней радостью протянул ему руку, и он убедился, что я не принадлежу к разряду насмешников. Я признал его по живописной chevelure, но в остальном он имел совсем иной вид. Ночное возбуждение прошло, и он выглядел намного старше, чем я предполагал, а его одежда и манеры были куда менее смелыми. Передо мной стоял действительно бедный, скромный художник, каким он ночью себя аттестовал, и тот факт, что он не продал ни одной своей картины, представлялся скорее очевидным, чем завидным. Его бархатная блуза давно износилась, а низкая фетровая шляпа какого-то допотопного фасона сильно порыжела и могла сойти разве что за «оригинальную», но не имела ничего общего с живописными копиями старинных головных уборов, в каких щеголяли его собратья по кисти. Глаза смотрели кротко и хмуро, а выражение худого лица поражало особой мягкостью и покорностью, усугублявшимися восковой бледностью, которую я не знал, чему приписать — то ли всепожирающему огню гениальности, то ли чересчур скудной пище. Впрочем, после нескольких слов, которыми мы обменялись, чело моего приятеля просветлело, и красноречие к нему вернулось.

— Так это ваш первый визит в сии колдовские залы! — воскликнул он. — О счастливый, трижды счастливый юноша! — И, взяв меня под руку, приготовился вести от одной замечательной картины к другой, чтобы показать жемчужины галереи. Но, прежде чем расстаться с триптихом Мантеньи, он, сжав мне локоть, бросил на него любовный взгляд. — Он не спешил! Не ведал «грубой гонки — сестрицы сводной Промедленья!»[3], — пробормотал он.

Мне трудно судить, насколько пояснения моего добровольного гида соответствовали истине, но они были на редкость занимательны — переполнены мыслями, теориями, восторгами, пересыпаны новыми открытиями, досужими домыслами и анекдотами. Он был чуть-чуть сентиментален, на мой вкус, и, пожалуй, любил злоупотреблять возвышенными эпитетами или обнаруживать утонченный замысел там, где удаче просто сопутствовал случай. Иногда он пускался в философские рассуждения, подолгу барахтаясь в их небезопасных для его ума глубинах. Тем не менее его обширные знания и меткие суждения являли трогательную повесть о долгих, напряженных часах, проведенных в достойном поклонения обществе; и это самозабвенное стремление использовать всякую возможность, дабы просветить себя, я невольно ощущал как упрек собственному праздношатанию.

— Два настроения духа могут владеть нами, — помнится, теоретизировал он, — когда мы проходим по залам картинной галереи: критическое или идеалистическое. Они завладевают нами, когда им угодно, и мы никогда не знаем, которому из них настал черед. При первом, как это ни парадоксально, мы благодушны, дружелюбны, снисходительны. Нам доставляют удовольствие милые банальности искусства, его избитые ухищрения, его надуманные красоты. Мы приветствуем любое произведение, которое, судя по всему, писалось художником с наслаждением: голландские жанровые картинки, изображающие капустные вилки и котелки, тонюсенькие восковые пальчики и пышные плащи поздних мадонн, итальянские пейзажики с пастушками и синими холмами. Но бывают дни, когда нас охватывает стремление к непреклонной взыскательности — торжественный, священный праздник ума! — когда все банальные приемы, все мелкие удачи лишь нагоняют на нас тоску, и только лучшее — лучшее из лучшего — не вызывает раздражения. В такие дни мы становимся аристократами художественного вкуса. Безоговорочно мы не принимаем даже Микеланджело, даже Рафаэль для нас не весь хорош.

Галерея Уффици примечательна не только богатством своих коллекций, но и архитектурой, в том числе и счастливой игрой случая — назовем это так, — соединившей ее на значительное расстояние, через реку и город, с великолепными покоями дворца Питти. Ни Лувр, ни Ватикан не оставляют того впечатления бесконечности закрытого пространства, какое возникает, когда следуешь по длинным переходам, которые тянутся над улицей и быстрым потоком реки, образуя подобие непрерывного коридора, ведущего от одного дворца искусств к другому. Мы прошли крытой галереей, где над бурлящими, рокочущими желтыми водами Арно выставлены бесценные рисунки — строгие черные линии, нанесенные знаменитыми художниками, и достигли герцогских залов дворца Питти. И хотя герцогскими они зовутся по праву, приходится сознаться, что как выставочные помещения они отнюдь не совершенны: их посаженные в глубокие проемы окна и массивные лепные украшения мешают ровному освещению увешанных картинами стен. Но картины висят так густо, что, кажется, окружены собственной световой атмосферой. И сами огромные залы — с их великолепными плафонами, с глубоко затененной наружной стеной, с сумрачным сиянием, исходящим от сочных полотен и тусклой позолоты рам на противоположной, — являют собой картину, почти столь же прекрасную, что и произведения Тициана и Рафаэля, которые они так несовершенно выставляют. Мы задерживали шаг на минуту-другую у многих знаменитых полотен, но, чувствуя, что мой приятель торопится дальше, я дал ему увлечь себя прямо к цели нашей экскурсии — к прекраснейшей в своей непревзойденной нежности деве Рафаэля — «Мадонне в кресле». Из всех изумительнейших картин мира она, насколько могу судить, принадлежит к тем двум-трем, с которыми критике нечего делать. В ней почти невозможно заметить «работу» художника — ни техники его письма, ни расхождения между замыслом и исполнением, редко когда не обнаруживающихся даже в самых образцовых произведениях. Грациозная, человечная, близкая сердцу каждого, она не обладает ни так называемой манерой, ни методом; в ней нет — почти нет! — даже стиля. Она живет полной жизнью в своей округлой мягкости, как само чувство гармонии, как само дыхание гения, коснувшееся ненароком полотна. Вы смотрите на фигуру девы, и душа ваша наполняется пылкой нежностью, вызванной вы сами не знаете чем — небесной ли ее чистотой, земным ли ее очарованием. Вас опьяняет благоухание нежнейшего цветка материнства из всех, когда-либо распускавшихся на земле.

— Вот это я называю прекрасной картиной, — сказал мой гид, после того как мы несколько минут созерцали ее. — У меня есть право так говорить: я столько раз и столь тщательно снимал с нее копии, что могу повторить ее с закрытыми глазами. Другие картины принадлежат кисти Рафаэля, эта — сам Рафаэль. Другие — можно хвалить, толковать, измерять, разбирать, объяснять; эту — только любить и превозносить. Не знаю, каким он появлялся среди людей, пока божественное вдохновение владело им, но, когда он написал этот шедевр, ему оставалось только умереть: в этом мире ему учиться было нечему. Вдумайтесь, друг мой, в то, о чем я говорю, и вы согласитесь, что слова мои — не восторженный бред. Вдумайтесь! Он видел этот идеальный образ не мгновенье, не день, не дивным призраком в мимолетной грезе, подобно поэту, охваченному пятиминутным кипением страсти, — те пять минут, в которые он сложит строку и намарает свои бессмертные вирши, — а многие дни, день за днем, пока кисть медленно вершила свое дело, и все это время грязные испарения жизни застилали ему глаза, а воображение, напрягаясь до боли, запечатлевало светлый лик лучезарным, счастливым — таким, каким он предстает перед нами сейчас. Каким же мастером надо для этого быть! И каким, ах каким провидцем!

— А вам не кажется, — возразил я, — что он писал это с натуры, с какой-нибудь хорошенькой молоденькой женщины?

— Даже с прехорошенькой и премолоденькой! Чудо остается чудом! Он, разумеется, брал у природы то, что ему подходило, и, возможно, молодая женщина, улыбаясь, позировала перед его мольбертом. Но тем временем идея художника обретала крылья. И даже самые миловидные земные черты не могли привязать ее к вульгарной действительности. Он созерцал прекрасную форму в ее совершенстве, он подступался к дивному видению бесстрашно и свободно; он оставался с ним один на один, претворив в более совершенную и нежную правду ту чистоту, которая увенчала его творение, как аромат венчает розу. Это называют идеализмом; слово стало ругательным, но суть его прекрасна. Так, во всяком случае, считаю я. Прекрасная Мадонна — натура и муза одновременно. Прошу засвидетельствовать — я тоже идеалист!

— Идеалист, стало быть, — сказал я полушутя, желая вызвать его на дальнейшие излияния, — это человек, который говорит Природе в облике юной красавицы: «Ступай прочь. В тебе все не то: ты не изящна, а груба, не ярка, а бесцветна, не грациозна, а неуклюжа. Не такой бы тебе быть, а вот какой!» Разве правда на его стороне?

Он резко обернулся ко мне чуть ли не в гневе, но, уловив добродушный тон моей насмешливой речи, грустно улыбнулся.

— Взгляните на эту картину, — сказал он, — и оставьте ваши дерзкие шутки. Вот он — идеализм! Тут ничего не объяснишь, нужно почувствовать этот пламень! Идеалист не говорит ни Природе, ни юной красавице ничего такого, чего бы они обе не простили ему! Он говорит прекрасной женщине: «Прими меня, художника, как друга, дай мне взаймы твое очаровательное лицо, доверься мне, помоги, и твои глаза станут частью моего шедевра». Никто другой не любит и не почитает богатства Природы так, как художник, чье воображение лелеет их и льстит им. Он знает цену реальным фактам (знал ли ее Рафаэль, вы можете судить по портрету Томмазо Ингирами, висящему у нас за спиной), но его фантазия витает над ними, как Ариэль над спящим принцем. Да, есть только один Рафаэль, но художник все же может быть художником. Дни просветленности, как я сказал вчера, миновали; нас редко посещают видения; чтобы их узреть, приходится подолгу напрягать глаза. Но, беспрестанно черпая в себе самих, мы все же можем служить идеалу: придавать законченность, снимать шероховатости, добиваться совершенства. А результат… результат, — он внезапно осекся и устремил взгляд на Мадонну; когда он снова обратил его на меня, в глазах его стояли слезы, — результат, возможно, будет меньшим, чем эта Мадонна, но все равно он будет значительным, а может быть, — великим! — воскликнул он с жаром. — Такая картина будет, возможно, еще много лет спустя висеть в галерее в достойном обществе, сохраняя о художнике живую память. Разве не завидная участь — оставить после себя след среди людей таким путем? Висеть здесь, наблюдая медленное течение столетий и меняющийся лик мира, продолжать жить в мастерстве руки и глаза, давно уже превратившихся в прах, дарить радость и образец грядущим поколениям, сделав красоту силой, а добродетель примером.

— Избави меня Бог подрезать вам крылья, — сказал я, улыбаясь. — Но не кажется ли вам, что Рафаэль черпал силы не только в своем гении, но и в особой светлой вере, своеобразные черты которой мы утратили. Я знаю немало людей, которые считают, что эти не имеющие себе равных Мадонны всего лишь портреты белокурых красавиц — его современниц, вознесенных прикосновением гениальной кисти — прикосновением, на их взгляд, святотатственным. Как бы там ни было, религиозные и эстетические потребности были тогда в человеческой душе нераздельны, порождая, если позволительно так выразиться, спрос на зримый пленительный образ Пречистой Девы, а это придавало уверенность руке художника. Боюсь, в наше время подобного спроса уже нет.

Мои слова, по-видимому, больно его поразили; он весь задрожал под этим, так сказать, ледяным ветром скептицизма и, качнув головой, с глубочайшей убежденностью воскликнул:

— Нет, есть такой спрос! Всегда есть! Святой образ был, есть и будет потребностью человеческого сердца; только люди благочестивые вздыхают по нему таясь, чуть ли не стыдясь; но стоит ему появиться вновь, и вера в него перестанет прятаться. Но как ему появиться в наш развращенный век? Мадонну нельзя написать по заказу. То есть можно было, когда заказ этот трубным зовом исходил из уст самой церкви и был обращен к гению, томящемуся вдохновением. Но сейчас этот образ можно создать, только вложив в него самоотверженный труд и огромные познания. Неужто вы не понимаете, что, пока в мире время от времени рождается человек с абсолютным художническим зрением, образ этот не может исчезнуть? Тот, кто писал Мадонну, написал все. Этот сюжет требует совершенства во всем — в форме, в красках, в экспрессии, в композиции. Он может быть выражен предельно просто, но вместе с тем и богато, широко и отвлеченно, но вместе с тем во всех деликатных подробностях. Какие здесь открываются возможности для изображения тела в обнаженном, прильнувшем к материнской груди Божественном Младенце! Какие возможности для передачи ткани в строгих и обильных одеждах Матери! Какую великую историю вмещает эта простая тема! А лицо Матери, святое предвидение, ее затаенная радость и тревога, ее нежность, переходящая в обожание, и обожание, переходящее в провидческий страх! Вообразите все это, исполненное в совершенных линиях, в чистых тонах, дышащих правдой, красотой и мастерством.

— Anch’io son pittore![4] — воскликнул я. — Мне кажется, вы готовитесь подарить миру шедевр. Если вы воплотите в своей картине все то, о чем говорили, вы превзойдете самого Рафаэля. Дайте мне знать, когда она будет закончена, и, где бы я ни был, я примчусь во Флоренцию, чтобы приветствовать Мадонну будущего.

Он весь зарделся и тяжело вздохнул, отчасти в знак несогласия, отчасти от смущения.

— Я не часто говорю о своей картине, — во всяком случае, не столь откровенно, как сегодня. Мне претит эта нынешняя манера рекламировать свою работу заранее. Великое произведение создается в молчании, в уединении, даже в тайне. К тому же люди, знаете ли, очень жестоки и поверхностны; где им понять художника, который в наши дни мечтает написать Мадонну: над ним просто станут потешаться — да-да, потешаться, сэр! — Лицо его стало пунцовым. — Сам не знаю, отчего я так разоткровенничался с вами, так доверился вам. Наверно, оттого, что вы не похожи на насмешника. Да, мой молодой друг, — и он коснулся моей руки, — я стою уважительного отношения. И нет ничего смешного ни в бескорыстной мечте, ни в жизни, отданной ей.

В его взгляде чувствовалась такая суровая правдивость, что дальнейшие вопросы были неуместны. Впрочем, мне потом еще не раз представился случай задать их ему, так как мы стали проводить много времени вместе. Недели две мы ежедневно встречались в урочный час и шли осматривать Флоренцию. Он как никто другой знал город, исходил его и излазил вдоль и поперек — все улицы, церкви, галереи, — был превосходно знаком со всеми как более, так и менее важными местными преданиями и насквозь пропитан флорентийским духом, а потому оказался идеальным valet de place[5], так что я, с радостью оставив дома своего «Марри»[6], черпал факты и комментарии к ним из далеко не академических пояснений моего нового приятеля. О Флоренции он говорил как влюбленный, не скрывая, что она покорила его сердце с первого взгляда.

— У нас принято, — заявил он, — говорить о городах, как об одушевленных существах, да еще сравнивать с женщиной. Как правило, это совершенно неуместно. Ну что, помилуйте, женского в Нью-Йорке или Чикаго? А вот Флоренция — другое дело. К ней относишься с тем же чувством, какое испытывает безусый юнец к зрелой женщине с «прошлым». Ей верно служишь, даже не питая надежды на взаимность.

Эта бескорыстная страсть, по-видимому, заменяла моему приятелю обычные светские знакомства и связи: он явно жил уединенно и целиком отдавался работе. Я был крайне польщен, что он удостоил своим расположением такого шалопая, как я, великодушно жертвуя мне столь ценными, по-видимому, для него часами. Значительную часть этих часов мы проводили среди ранней живописи Ренессанса, которой так богата Флоренция, возвращаясь к ней вновь и вновь, гонимые сердечным влечением и неуемным желанием убедиться в том, не ценнее ли живительный аромат и прелесть этих нежных первоцветов искусства обильного плодами опыта произведений более поздней поры. Мы часто застревали в капелле Сан-Лоренцо, подолгу созерцая Микеланджелова воина со смутной думой на челе[7], сидящего сумрачным духом сомнения, скрывающегося за вечной маской мысли о тяготах жизни. Мы не раз стояли в тесных кельях, расписанных рукой Фра Анджелико, которой, кажется, водил сам ангел, пытаясь дознаться до смысла всех этих кружочков, капелек и птичьих следов, и час, проведенный у стен со следами его фресок, походил на утреннюю прогулку в монастырском саду. Мы посещали эти и многие другие места, заглядывали в темные храмы, сырые дворики и пыльные дворцовые покои в надежде набрести где на еще не стершийся след фрески, где на скрытые сокровища резьбы. С каждым днем меня все больше поражала необычайная целеустремленность моего спутника. Все служило ему поводом для бурных гимнов и грез, посвященных красоте. Что бы мы ни осматривали, он раньше или позже ударялся в пламенные рассуждения об истинном, прекрасном и благом. Не стану утверждать, что мой друг был гением, но маньяком он был наверняка, и я находил не менее увлекательным наблюдать за светлыми и теневыми сторонами его характера, чем если бы имел дело с пришельцем с иной планеты. Впрочем, о нашей он, по-видимому, почти ничего не знал, живя и общаясь исключительно в узких пределах своего искусства. Трудно представить себе человека, который был бы более не от мира сего, и мне порой приходило на ум, что один-другой безобидный грешок только пошел бы ему на пользу как художнику. Иногда меня крайне забавляла мысль о том, что по рождению он принадлежит к практической породе наших янки; но вместе с тем ничто не подтверждало лучше его американского происхождения, чем неумеренный пыл, который он проявлял.

Сама ярость его поклонения красоте обличала в нем неофита; уроженцу Европы с ее возможностями не надобно особого труда, чтобы примирить преданность искусству с жизненными удобствами. К тому же мой странный друг отличался чисто американским недоверием к суждениям разума и чисто американской любовью к звучным прилагательным в превосходной степени. В своих критических оценках он бывал намного чаще щедр, чем справедлив, и самыми скромными одобрительными эпитетами в его устах были «великолепный», «превосходный», «бесподобный». Отдавать дань восхищения в разменной монете казалось ему недостойным джентльмена; и все же, при всей откровенности, с которой он высказывал свои взгляды, сам он в полной мере оставался для меня загадкой. Его признания были полупризнаниями, а его рассказы о своих работах и жизненных обстоятельствах оставляли впечатление уклончивости и недосказанности. Он был несомненно беден, но вместе с тем, должно быть, не лишен необходимых средств к существованию, так как позволял себе смеяться над тем, что его усиленные занятия чистой красотой не принесли ему в жизни ни пенни. Именно из-за бедности, думается мне, он ни разу не пригласил меня к себе домой и даже не сообщил, по какому адресу квартирует. Мы встречались либо в каком-нибудь общественном месте, либо у меня в отеле, где я принимал его со всей доступной мне щедростью, стараясь исключить даже намек на мысль, что мною движет сострадание. Он был, по-видимому, всегда не прочь поесть — единственное свойство, которое с известной натяжкой можно было счесть его «искупительным грехом». Я поставил себе за правило воздерживаться от каких-либо мало-мальски нескромных вопросов, хотя при каждой встрече брал на себя смелость осведомиться, в почтительнейшей форме, о состоянии его magnum opus[8] — как он поживает и какие делает успехи.

— Мы, с Божьей помощью, подвигаемся, — неизменно отвечал он с хмурой улыбкой. — Дела наши превосходны. Я, видите ли, обладаю тем преимуществом, что ни минуты не теряю даром. Часы, которые я провожу с вами, всецело идут мне на пользу. Подобно тому как верующим всегда владеет мысль о Боге, подлинный художник всегда живет искусством. Он берет свое всюду, где находит, познавая бесценные тайны в каждом предмете, который попадает в поле его зрения. Если бы вы только знали, какое это упоение — наблюдать! Стоит мне бросить взгляд вокруг себя, и мне открывается здесь — как положить свет, там — как создать колорит или контраст. А потом, возвратившись домой, я складываю все эти сокровища к ногам моей Мадонны. О, я не бездельничаю. Nulla dies sine linea[9].

Тем временем меня познакомили с некой американской дамой, в чью гостиную охотно стекались обитавшие во Флоренции иностранцы. Жила она на пятом этаже и богатой отнюдь не была, но потчевала гостей отменным чаем с отменными крендельками, которые подавали не всегда, и разговорами, несколько худшего качества. Разговоры касались главным образом искусства: миссис Ковентри слыла «художественной натурой». Ее квартира была тот же дворец Питти au petit pied[10]. Ей принадлежало с дюжину «ранних мастеров»: целый букет разных Перуджино висел в столовой, один Джотто — в будуаре, Андреа дель Сарто — над камином в гостиной. Будучи обладательницей таких сокровищ, а также бесчисленных бронзовых изделий, мозаик, майолик и маленьких диптихов, сильно изъеденных жучком, с угловатыми фигурками святых на золоченых створках, наша дама пользовалась репутацией чуть ли не жрицы искусств. На ее груди неизменно красовалась увесистая миниатюра — копия «Мадонны в кресле». Как-то вечером, исподволь завладев ее вниманием, я спросил, знает ли она столь замечательного человека, как мистер Теобальд.

— Знаю ли я мистера Теобальда? — переспросила она. — Знаю ли его? Да вся Флоренция знает беднягу Теобальда с его огненными кудрями, бархатной блузой, нескончаемыми тирадами о прекрасной и дивной Мадонне, которую ни один человеческий глаз еще не видел, а человеческое терпение вряд ли способно дождаться.

— Вот как! — воскликнул я. — Так вы не верите в его Мадонну?

— Милый мой, наивный мальчик, — отвечала моя многоопытная собеседница. — Неужели он сумел завербовать и вас? Было время, когда мы все верили в него; он явился во Флоренцию и всех нас в мгновение ока пленил. Второй Рафаэль — никак не меньше! — родился среди смертных, а наша бедная дорогая Америка удостоилась чести быть его отчизной. Разве не такие же пряди, как у Рафаэля, падали ему на плечи? Ах, пряди падали такие же, но не такой, увы, была голова! Впрочем, мы приняли его таким, какой он есть: ловили каждое его слово и на всех перекрестках провозглашали гением. Каждая женщина жаждала, чтобы он написал с нее портрет и увековечил, как Леонардо Джоконду. Мы решили, что и манерами он во многом напоминает Леонардо: та же таинственность, непроницаемость, обаяние. Таинственности было хоть отбавляй — с тайны все началось, да на ней и кончилось. Дни шли за днями, а чуда так и не происходило. Великий мастер не выставлял плодов своего мастерства. Он часами простаивал в церквах и галереях, меняя позы, размышляя и созерцая; он без конца разглагольствовал о прекрасном, но ни разу не коснулся кистью холста. Мы все внесли посильную лепту на великое творение, но, поскольку оно так и не родилось, многие стали требовать свои деньги назад. Я была одной из последних, кто еще верил в Теобальда, и в слепой преданности ему зашла так далеко, что заказала ему написать свой портрет. Если бы вы видели, какое страшилище он из меня сделал, то согласились бы, что даже женщина без капли тщеславия, которой лишь бы шляпка не сидела косо, и та не могла бы не охладеть к нему. Он не владел даже самыми азами рисунка! Его сильной стороной, как он уверял, всегда было чувство, но, когда вас изобразили пугалом, слабое утешение сознавать, что художник вложил в это особое чувство. Сознаюсь, все мы, один за другим, стали отходить от него, а он и пальцем не пошевелил, чтобы нас удержать. При первом же намеке, что мы устали ждать, он разразился громами и молниями. «Великие творения требуют времени, раздумья, уединения, тайны. О, вы — маловеры!» Мы отвечали, что не настаиваем на великом творении: пусть высокой трагедией он одарит нас, когда ему будет удобно, а пока покажет любой пустячок — маленькую легкую lever de rideau[11]. Наш горемыка встал в позу гения, непонятого и гонимого, âme méconnue[12], и с тех пор отвернулся от нас и умыл руки. Впрочем, полагаю, он делает мне честь, считая меня главой заговора, составленного с целью убить его славу в зародыше — в зародыше, который зреет уже двадцать лет. Спросите его, знает ли он меня, и он ответит, что я старая карга, поклявшаяся его уничтожить после того, как он отказался написать меня в виде Тициановой Флоры. С тех пор никто, по-моему, уже не принимает его всерьез — разве что какой-нибудь простодушный иностранец вроде вас, готовый верить ему на слово. Гора все еще рожает, но я пока не слыхала, чтобы мышь уже увидела свет. Время от времени я прохожу мимо него в той или иной галерее. Он скользит по мне темными глазищами с высоты своего равнодушия, словно по плохой копии Сассоферрато. До меня давно уже дошли слухи, что он пишет эскизы к Мадонне, которая будет обобщенным образом Мадонн всех итальянских школ — нечто вроде античной Венеры, позаимствовавшей у одной совершенной статуи нос, у другой лодыжку. Что говорить — идея, достойная мастера! Каждая часть сама по себе, возможно, будет прекрасна, но, памятуя о моем злополучном портрете, я с содроганием думаю о целом. Об этой блестящей идее он уже сообщил — под страшной клятвой — десяткам избранных, то есть каждому, кого сумел схватить за пуговицу и удержать на пять минут. Сдается мне, он думает получить на свою Мадонну заказ, и тут его можно понять: Бог знает, на что он существует. О! Вы краснеете! — воскликнула моя хозяйка и продолжала, не раздумывая, уже без обиняков: — Видно, он и вас удостоил своего доверия. Ну-ну, не смущайтесь, мой юный друг: в вашем возрасте великодушная доверчивость не в укор. Позволю себе, однако, дать вам совет: держите ее подальше от вашего кармана. Упаси вас Бог заплатить за картину, пока вам ее не покажут. Ведь вы, полагаю, и краем глаза ее не видели. Как, впрочем, и все пятьдесят ваших предшественников. Многие считают, что и видеть-то нечего. Что до меня, то я уверена, попади мы в его мастерскую, мы обнаружили бы там что-нибудь вроде шедевра из известного рассказа Бальзака — сплошную массу лишенных смысла штрихов и мазков, хаос мертворожденной мазни.

Я слушал эту язвительную тираду в удивленном молчании. В ней звучала верная нота, нисколько не идущая вразрез с некоторыми робкими подозрениями, уже приходившими мне на мысль. Миссис Ковентри была женщиной умной и, по всей очевидности, не злой. Все же я решил отложить окончательный приговор до дальнейших событий. Возможно, она была права; но если она ошибалась, то ошибалась жестоко! Ее оценка странностей моего друга вызвала во мне острое желание увидеться с ним и посмотреть на него в свете общественного мнения. При первой же нашей встрече я тотчас поинтересовался, знает ли он миссис Ковентри. Он улыбнулся и, потрепав меня по плечу, спросил:

— Мадам уже успела снять дань и с вашей любезности, а? Вздорная особа. Пустая и бессердечная, хотя прикидывается глубокомысленной и доброй. Рассуждает о второй манере Джотто и о дружбе Виттории Колонна и Буонарроти — можно подумать, Буонарроти живет через дорогу, и его ждут на партию в вист! — а сама столько же смыслит в искусстве и в творчестве, сколько я в буддизме. Просто произносит всуе святые слова. А нужны вы ей единственно для того, чтобы было кому протянуть чашку чая в этой ее отвратительной показной гостиной с сусальными Перуджино! Ну а если вы не способны малевать каждые три дня по картине для ублажения ее гостей, она во всеуслышание объявит вас самозванцем.

Я предпринял попытку проверить правильность суждений миссис Ковентри во время вечерней прогулки к церкви Сан-Миньято, расположенной на одной из возвышающихся над Флоренцией вершин, куда, миновав городские ворота, можно подняться по каменистой, окаймленной кипарисами тропинке — идеальной дороге к храму. Вряд ли в мире есть другое место, более располагающее к безмятежному отдыху, чем терраса перед Сан-Миньято, где, прижавшись к перилам, можно часами поочередно любоваться то ее одетым в черный и желтый мрамор фасадом, изборожденным рубцами и шрамами времени и зеленеющим нежной растительностью, занесенной ветром, то раскинувшимися внизу величественными куполами и стройными башнями Флоренции, то синеющей вверху кромкой необъятной горной чаши, на дно которой брошен чудо-город. Чтобы развеять неприятные воспоминания, вызванные у моего спутника именем миссис Ковентри, я предложил отправиться вечером в театр, где как раз давали редко исполняемую оперу. Он отказался, как я того и ожидал: я давно заметил, что он предпочитает оставлять вечера незанятыми, но ни разу не обмолвился, где и с кем их проводит.

— Вы однажды процитировали прелестный монолог флорентийского художника из пьесы Альфреда де Мюссе «Лоренцаччо», — улыбнулся я. — «Я никому не делаю зла. День я провожу в мастерской, по воскресеньям хожу в монастырь Благовещенья или Святой Марии; монахи говорят, что у меня есть голос; они одевают меня в белое и дают мне красную скуфейку, и я пою в хоре, иногда исполняю маленькое соло; только тут я бываю на людях. Вечером я иду к моей возлюбленной, и, если ночь ясна, мы проводим ее у нее на балконе». Не знаю, есть ли у вас возлюбленная и есть ли у нее балкон. Но если так, то, разумеется, кто же предпочтет такое удовольствие сомнительным чарам третьеразрядной примадонны.

Он помедлил с ответом, но наконец, обернувшись ко мне, спросил:

— Способны ли вы смотреть на красивую женщину с благоговением?

— Право, не стану прикидываться стыдливой овечкой, — ответил я, — но мне было бы очень досадно, если бы меня сочли нахалом. — И, в свою очередь, спросил его, что означает этот вопрос.

Он долго мялся и, только получив от меня заверение в том, что я способен умерять сердечный пыл должной почтительностью, с видом чуть ли не религиозной таинственности сообщил, что может при желании познакомить меня с красивейшей женщиной Италии.

— С красавицей, обладающей душой.

— Бывает же людям счастье! — воскликнул я, добавив, что буду в восторге засвидетельствовать такое сочетание.

— О, в красоте этой женщины — урок, добродетель, поэма! — заявил он. — Я каждый день изучаю ее красоту.

Прежде чем мы расстались, я, разумеется, не преминул напомнить ему о брошенных им словах, прозвучавших обещанием.

— У меня такое чувство, — вздохнул он, — будто этим я нарушу атмосферу интимности, в которой всегда созерцал ее красоту. Речь идет о дружеских отношениях, друг мой. Даже намек на ее существование ни разу не сорвался у меня с языка. Однако при слишком близком знакомстве мы легко теряем чувство подлинной ценности вещей, и вы, возможно, прольете на них новый свет и выскажете свежие суждения.

Итак, в назначенный день и час мы подошли к старинному дому в центре Флоренции — недалеко от Mercato Vecchio[13] — и по темной крутой лестнице поднялись под самую крышу. Красавица мистера Теобальда была, по-видимому, так же бдительно вознесена над уровнем взглядов пошлой толпы, как укрытая в верхней части башни Belle aux Cheveux d’Or[14]. Не постучавшись, он вошел в темную прихожую тесной квартирки и, распахнув внутреннюю дверь, ввел меня в крохотную залу. Комната показалась мне убогой и мрачной, несмотря на белые занавески, колыхавшиеся у открытого окна, которые на мгновение остановили мое внимание. У стола вблизи лампы, склонившись над шитьем, сидела женщина в черном. При появлении Теобальда она спокойно посмотрела на него и улыбнулась, но, увидев меня, сделала удивленное движение и не без величественной грации поднялась с места. Теобальд шагнул к ней и, нагнувшись, поцеловал ей руку с торжественным видом человека, исполняющего древний обряд. И пока он стоял перед ней со склоненной головой, она искоса взглянула на меня и, как мне показалось, покраснела.

— Ессо la Serafina![15] — сказал он просто, делая мне знак приблизиться. — А это — мой друг и поклонник искусств, — добавил он, представляя меня. Я удостоился улыбки, реверанса и предложения сесть.

Красивейшая женщина Италии принадлежала к распространенному итальянскому типу и отличалась простотой манер. Усевшись снова у лампы, она занялась шитьем; сказать ей, по-видимому, было решительно нечего. Теобальд, согнувшись над ней в платоническом экстазе, сыпал по-отечески нежными вопросами — о здоровье, расположении духа, препровождении времени и успехах в вышивании, которое подробнейшим образом рассматривал, призывая и меня выразить свое восхищение мастерством Серафины. Это была часть церковного покрова — кусок желтого атласа со сложным рисунком, который синьора Серафина расшивала серебром и золотом. Она отвечала глубоким грудным голосом, но почти односложно, и я не знал, приписать ли эту краткость природной застенчивости или моему непрошеному вторжению, которое ее смутило. Утром она была на исповеди, потом на рынке, где купила к обеду петуха. Она всем довольна, ни на кого не жалуется — разве что на тех людей, которые, заказав ей покров из своего материала, не постыдились пустить на одеяние, можно сказать, самого Господа напрочь гнилую серебряную нить. Время от времени, продолжая неспешно класть стежок за стежком, она отрывалась от работы и бросала на меня взгляд, который поначалу показался мне проявлением невинного любопытства; однако, ловя его на себе вновь и вновь, я подумал, что в нем брезжит нечто иное: синьора Серафина пыталась установить со мной взаимопонимание через голову и за счет нашего собеседника. Между тем, ни на минуту не забывая выполнять его требование — быть к этой даме почтительным, я мысленно взвешивал ее право на те высокие похвалы, которые он ей расточал.

Она и точно была красавица, и я не преминул это признать, как только оправился от изумления, когда не нашел в ней свежести молодости. Но ее красота принадлежала к тому типу, который с утратой свежести мало что теряет в своем очаровании, рожденном главным образом сложением и статью, или, как сказал бы Теобальд, «композицией». Передо мной сидела крупная, дородная женщина с низким лбом и огромными глазами на смуглом бледно-матовом лице. Густые каштановые волосы, спадавшие на уши и вдоль щек, окутывали ей голову словно покрывалом — целомудренным и строгим, как монашеский клобук. Торс и голову она держала на редкость свободно и величаво — осанка, выглядевшая особенно эффектно, так как прямизна ее стана иногда незаметно переходила в легкую, свойственную богомолкам сутулость, которая очень подходила кроткому взгляду ее тихих карих глаз. Видно, ей в счастливый удел достались сильная физическая натура и ровный нрав — следствие крепких нервов и отсутствия невзгод. Одета она была крайне просто: во все черное, исключая синюю косынку, закрывавшую грудь, но оставлявшую для обозрения монументальную шею. Поверх косынки висел серебряный крестик. Она понравилась мне, но не безоговорочно. Легкий налет душевной лени всегда отличал этот тип красоты, служа, пожалуй, его вящей законченности и украшению, однако в этой буржуазной Эгерии[16], если я правильно ее оценивал, сказывалась весьма вульгарная неразвитость ума. Может быть, когда-то ее лицо и освещало подобие духовного огня, но он давно уже стал меркнуть. К тому же, говоря обыденной прозой, ее начало разносить. Обманутый в своих ожиданиях, я был близок к полному разочарованию, когда, словно идя навстречу моим скрытым желаниям, Теобальд заявил, что лампа горит слишком тускло и что при таком освещении синьора испортит себе глаза, встал и, сняв с каминной полки два шандала, поставил их зажженными на стол. При более ярком свете я воочию убедился, что передо мной несомненно пожилая женщина. Не то чтобы у нее были морщины, или она была потаскана, или седа; она просто огрубела. Что же до обещанной Теобальдом души, то о ней вряд ли стоило говорить всерьез: ее глубокая тайна сводилась к обычной женской мягкости в повадках и речи. Я был готов заявить во всеуслышание, что этот ее благородный наклон головы не более чем уловка белошвейки, постоянно сидящей за вышиванием. Мне даже пришло на ум, что эта уловка не столь уж невинного свойства: при всей податливой кротости своего ума наша величественная рукодельница успела намекнуть, что в отличие от мистера Теобальда вовсе не относится к его посещениям au sérieux[17]. Не успел он подняться, чтобы зажечь свечи, как она быстро взглянула на меня с понимающей улыбкой и постучала указательным пальцем по лбу, а когда я, движимый чувством сострадательной верности моему другу, встретил ее экивоки с каменным лицом, она, пожав плечами, уткнулась в свое шитье.

В каких отношениях состояла эта странная чета? Кто он ей? Пламеннейший друг или почтительнейший любовник? А она? Может быть, она смотрит на него, как на щедрого поклонника своей красоты, которому согласилась потакать ценою малых усилий: допуская летними вечерами в свою скромную гостиную и позволяя болтать о том о сем. Строгое темное платье, выражение сосредоточенности, тонкое вышивание священного покрова — все это делало ее похожей на благочестивую сестру, которой по каким-то особым соображениям разрешили жить в миру, за стенами монастыря. А возможно, ее друг обеспечивал ей уютную праздность вдали от суетной толпы, чтобы иметь возможность созерцать этот совершенный образец вечной женственности, не испорченный и не замаранный борьбой за существование. Во всяком случае, ее красивые руки, холеные и белые, не носили на себе следов так называемого честного труда.

— А как ваши картины? Подвигаются? — спросила она Теобальда после длительного молчания.

— Подвигаются, подвигаются! У меня теперь есть друг, чье сочувствие и поддержка возвратили мне веру и рвение.

Наша хозяйка обернулась ко мне и, окинув меня долгим неопределенным взглядом, постучала себя по лбу, повторив тот же самый жест, какой употребила минутой ранее.

— О, у него замечательный талант! — заявила она серьезным тоном.

— Не стану возражать, — отвечал я с улыбкой.

— Да? А почему вы улыбаетесь? — вскричала она. — У вас есть сомнения на этот счет? Ну, так я покажу вам bambino!

И, взяв со стола лампу, она подвела меня к задней стене, где в простой черной рамке висел большой рисунок, сделанный красным мелком. Под ним стояла миниатюрная чаша для святой воды. Рисунок изображал младенца; совсем голенький, он, прижавшись к платью матери, протягивал вперед ручонки, словно совершая акт благословения. Выполненный удивительно свободно и сильно, портрет казался живым, воплощая само священное цветение детства. Этот изящный портрет ребенка с ямочками на щеках и руках при всей своей самобытности напоминал манеру Корреджо.

— Вот что может синьор Теобальдо! — воскликнула Серафина. — Это мой сыночек, Богом мне данный, которого я потеряла. Он здесь совсем такой, каким был, и синьор Теобальдо подарил мне этот портрет. Он еще много чего мне подарил.

Несколько минут я смотрел на bambino — восхищению моему не было предела. Вернувшись к столу, я сказал Теобальду, что, если поместить этот рисунок среди вывешенных в Уффици, подписав под ним какое-нибудь знаменитое имя, он будет там вполне на месте. Моя похвала, по-видимому, доставила художнику необычайное удовольствие: он стиснул мне руки и на глазах у него выступили слезы. Ему, очевидно, не терпелось рассказать историю этого рисунка, так как он поднялся и стал откланиваться, поцеловав на прощание хозяйке руку с той же нежной страстностью, с какой приложился к ней при встрече. У меня мелькнула мысль, что изъявление подобной галантности с моей стороны, возможно, поможет мне узнать, что она за женщина. Но, угадав мое намерение, она тотчас отвела руку назад, чинно опустила глаза и чопорно присела передо мной. Теобальд, взяв меня под руку, быстро вывел на улицу.

— Ну, как вам Серафина? Не правда ли, божественна? — воскликнул он с жаром.

— Да, настоящая, стойкая красота.

Он весьма косо взглянул на меня, но поток нахлынувших воспоминаний, видимо, увлек его за собой.

— Видели бы вы их вместе — мать и дитя, как я впервые увидел их: мать — с закрытой шалью головой, с божественной тревогой на лице, малютка — прижавшийся к ее груди. Вы, наверно, сказали бы, что обыденный случай помогал Рафаэлю находить достойные его образцы. Я наткнулся на них у городских ворот, возвращаясь как-то летним вечером домой после долгой прогулки по окрестностям. Женщина протянула ко мне руку. А я не знал, что мне делать — осведомиться, что ей нужно, или же пасть перед нею ниц. Она попросила дать ей немного денег. Я был поражен красотой и бледностью ее лица. Уж не пришла ли она сюда из Вифлеема? Я дал ей денег и помог найти приют. Догадаться об ее истории не составляло труда. Она тоже была дева-мать, и ее изгнали мыкаться по белу свету с ее позором. Я всей душой почувствовал, что мне чудесным образом явился мой сюжет. Сердце мое билось, как у старинных монастырских живописцев, когда их посещали видения. Я стал оберегать ее, лелеять, созерцать, как бесценное произведение искусства, как фрагмент дивной фрески, открывшейся в развалинах прежней обители. Спустя месяц — в довершение всех ее страданий и бед — несчастный малютка умер. Когда она поняла, что часы его сочтены, она схватила его на руки и минут десять держала передо мной, и я сделал этот набросок. Вы, полагаю, заметили в нем следы поспешности: мне хотелось поскорее избавить бедняжку от мучительной для него позы. А потом я вдвойне оценил его мать. Она — самое бесхитростное, самое милое, самое естественное существо, какое когда-либо взрастила эта прекрасная древняя земля. Серафина живет памятью о своем ребенке, благодарностью за скудное добро, которым я смог ее порадовать, и своей простой верой. И даже не понимает, какая она красавица; мое поклонение не внушило ей и капли тщеславия. А ведь, Бог свидетель, я не делаю из него тайны. Вы, конечно, заметили, какое у нее удивительно открытое лицо, какие ясные, кроткие глаза. А где еще сыскать такое истинно девственное чело, такое неповторимо естественное изящество волною падающих волос и линии лба? Я изучил в ней каждую черточку и могу сказать, что знаю ее. Я вбирал эту красоту понемногу, день за днем, и теперь ее образ запечатлелся в моем мозгу, объяв его целиком, и я готов воплотить его. Наконец я могу просить ее позировать мне.

— Наконец?.. Наконец! — повторил я в глубоком изумлении. — Вы хотите сказать, что еще ни разу этого не сделали?

— Нет, я, собственно, еще ее не писал… — сказал он с расстановкой. — У меня есть наброски, есть впечатление, глубокое и сильное… Но настоящего сеанса — перед мольбертом, в соответственном облачении, при должном освещении, в нужной позе, — по сути дела, не было.

Решительно не могу сказать, куда в это мгновение девались мой разум и такт, я потерял контроль над собой и позволил себе brusquerie[18], в которой впоследствии мне было суждено горько раскаиваться.

Мы как раз остановились у перекрестка, где горел фонарь.

— Что же вы наделали! — воскликнул я, кладя ему руку на плечо. — Вы же профукали, просвистали свое время! Она же старая женщина, она стара… для Мадонны!

Лучше бы я ударил его! Никогда не забуду, как он посмотрел на меня — долгим, упорным, помутневшим от боли взглядом.

— Профукал? Просвистал? Она стара? Стара! — произнес он, запинаясь. — Вы шутите?

— Но, друг мой, вы, надеюсь, понимаете, что ей уже не двадцать.

Он судорожно вобрал в себя воздух и прислонился к стене дома, не отрывая от меня вопрошающего, протестующего, укоряющего взгляда. Наконец, подавшись вперед, он схватил меня за рукав:

— Ответьте мне честно: она на самом деле показалась вам старой? У нее морщины? Дряблая кожа? Что же я — слеп?

Только сейчас я понял меру его заблуждения: один за другим бесшумно уходили годы, а он, очарованный ею, продолжал мечтать и бездействовать, вечно готовясь к вечно откладываемой работе. Я подумал, что будет только благом сказать ему правду, прямую и честную.

— Да нет, я вовсе не имел в виду, что вы слепы, — проговорил я, — но, мне кажется, вы заблуждаетесь. Вы потратили время на бесплодное созерцание. Ваша Серафина была молода, и свежа, и чиста, как сама Богоматерь. Но, что говорить, это было давно. И все же она сохранила beaux restes[19]. Вы непременно должны ее написать.

Я осекся; лицо его выражало гневный упрек. Сняв шляпу, он стоял, машинально отирая лоб платком.

— De beaux restes? Спасибо хоть на том, что вы выразили это по-французски. Значит, мне писать мою Мадонну с beaux restes! Тот-то будет шедевр! Стара, стара! Она стара, — забормотал он.

— Что вам за дело до ее лет! — вскричал я, угрызаясь в содеянном. — Что вам за дело до моих впечатлений! У вас есть ваши воспоминания, ваши наброски, ваш талант! Завершите ваш замысел за месяц. Уверен наперед, вы напишете шедевр, и наперед предлагаю за вашу картину любую сумму, какую вам будет угодно назвать.

Он смотрел на меня в упор, но, по-видимому, едва понимал, о чем я говорю.

— Стара, стара! — повторял он тупо. — Если она стара, что же я такое? Если увяла ее красота, где тогда мои силы? Значит, жизнь была только сном? Я благоговел слишком долго, любил слишком сильно?

Чары практически уже рассеялись. И если от одного легкого, случайного моего прикосновения распалась цепь иллюзий, то не говорило ли это о том, что, натянутая слишком сильно, она уже сама ослабела? Сознание того, что он зря растратил время, упустил свои возможности, захлестывало бедняге душу волнами мрака. Он уронил голову и заплакал.

Я повел его в сторону дома, обращаясь с ним как можно бережнее, но со всем тем не стремился развеять его горе или вернуть покой, отрекшись от суровой правды. Когда мы добрели до моего отеля, я сделал попытку затащить его к себе.

— Выпьем по стакану вина за окончание вашей Мадонны, — предложил я, улыбаясь.

Сделав над собой отчаянное усилие, он приосанился и, задумчиво поглядев перед собой с устрашающе мрачной усмешкой, протянул мне руку.

— Я напишу ее! — воскликнул он. — За месяц! Нет, за две недели! Ведь она у меня здесь! — И он хлопнул себя по лбу. — Да, она — стара! Ну и что? Женщине, рядом с которой двадцать лет пролетели, как один год, не страшно, когда о ней говорят «стара». Стара! Стара? Ну, так она будет вечной, сэр.

Мне хотелось благополучно довести его до самого дома, но он, отсалютовав мне рукой, с решительным видом отправился в путь один, насвистывая и помахивая тросточкой. Подождав немного, я на некотором расстоянии последовал за ним. На мосту Святой Троицы, дойдя до середины, он вдруг остановился, словно силы оставили его, приник к парапету и вперил глаза в воду. Я старался не выпускать его из виду; и, признаться, пережил десять очень беспокойных минут. Наконец он овладел собой и медленно, с понурой головой потащился дальше.

Несколько дней от Теобальда не было ни слуху ни духу. Поначалу я объяснял это тем, что мне удалось-таки побудить его решительнее использовать давно накапливаемые запасы знаний и вкуса, подвигнуть на вульгарные усилия и риск, неизбежные в любом деле, но время шло, а он не заходил ко мне, не давал о себе знать и, более того, не появлялся в своих излюбленных местах — ни в галереях, ни в капелле Сан-Лоренцо, ни на набережной Арно, вдоль которой имел обыкновение прогуливаться, ни в Кашинах[20], где пышная зелень выгодно оттеняет красоту проезжающих в ландо и фаэтонах по главной алее дам, — словом, когда это затянувшееся отсутствие и молчание превысили неделю, я начал опасаться, что не только не сумел дать благодетельный толчок его таланту, но, напротив, грубо его парализовал. Уже не заболел ли он по моей вине? Мое пребывание во Флоренции близилось к концу, и я счел себя обязанным, прежде чем завершить свое путешествие, выяснить истинное положение дел. Однако я не знал, где искать Теобальда: с самого начала он держал от меня в тайне место своего обитания. Проще всего было осведомиться о нем у красавицы с Mercato Vecchio, да и мое неудовлетворенное любопытство в отношении самой упомянутой дамы, сознаюсь, тоже подсказывало мне этот шаг. Возможно, я был несправедлив к ней и она оставалась неувядаемо свежа и хороша, какой казалась Теобальду. Так или иначе, но я загорелся желанием еще раз взглянуть на перезрелую чаровницу, рядом с которой двадцать лет пролетели, как год. Задумано — сделано, и вот как-то утром я отправился к ее жилищу, поднялся по нескончаемой лестнице и очутился у нужной двери. Она стояла распахнутой, и пока я решал, прилично ли мне войти, из нее, громыхая пустым чайником, выпорхнула девочка-служанка, у которой был такой вид, словно она бежала по весьма пикантному поручению. Внутренняя дверь также оказалась открытой, и я, миновав крохотную прихожую, вошел в ту самую залу, в которой меня в прошлый раз принимали. Она не была убрана по-вечернему. Стол, вернее, один его конец был накрыт к завтраку, и сидевший за ним джентльмен — по крайней мере, существо мужского пола — отдавал должное бифштексу с луком и вину. Рядом с ним, в дружеской близости, расположилась хозяйка дома. В этот момент она меньше всего походила на чаровницу. В одной руке она держала стоявшую на коленях миску с дымящимися макаронами, в другой — покачивалась высоко поднятая мучная нить из этого лакомого блюда, которую она как раз собиралась отправить в рот. На непокрытом конце стола, напротив ее сотрапезника, громоздилось с полдюжины статуэток из какого-то табачного цвета вещества, напоминавшего терракоту. Красноречиво потрясая ножом, гость, по-видимому, распространялся об их достоинствах.

Очевидно, я заслонил собою свет. Уронив макаронину себе в рот, хозяйка порывисто поднялась, сказав что-то резкое по моему адресу и густо покраснев. Я мгновенно сообразил, что проникнуть в тайну синьоры Серафины имеет даже больший смысл, чем я предполагал, а для этого необходимо сделать вид, будто все происходящее само собой разумеется. Я призвал на помощь все известные мне галантные итальянские выражения, я улыбнулся, и поклонился, и рассыпался в извинениях за вторжение. Не знаю, сумел ли я рассеять досаду синьоры Серафины, но, по крайней мере, напомнить ей о приличиях мне удалось. Она тотчас сказала, что рада меня видеть, пригласила присесть и с улыбкой — почти сердечной — представила мне еще одного своего друга, тоже художника. Ее сотрапезник обтер усы и почтил меня любезнейшим поклоном. С первого взгляда было видно, что он правильно оценивает обстановку. Несомненный автор расставленных на столе фигурок, он умел распознать при встрече тороватого forestiere[21]. Сам он был коренастый, жилистый мужчина с умным нагловатым носом retroussé[22], пронзительными черными глазками и нафабренными усами. Голову его украшала алая бархатная феска, лихо надетая набекрень, а ноги покоились в расшитых блестками домашних туфлях. Как только Серафина назвала меня другом мистера Теобальда, он разразился целой речью на невообразимом французском языке, на который так легко переходят итальянцы, и с жаром провозгласил, что у мистера Теобальда замечательный талант.

— Право, не знаю, — сказал я, пожав плечами. — Вы, верно, счастливее меня, коль скоро можете это утверждать. Я не видел ни одной картины, написанной его рукой, — кроме bambino, поистине прекрасной работы.

Он тут же объявил bambino шедевром, чистым Корреджо. Жаль только, добавил он, что набросок сделан не на настоящей старой доске. Но тут вмешалась синьора Серафина. Мистер Теобальд, возразила она, сама честность и никогда не пошел бы на обман.

— Не могу судить о его таланте, — сказала она, — я в картинах ничего не смыслю. Где мне — бедной простой вдове. Но о синьоре Теобальде скажу: он сердцем ангел, а душою чист как святой. А мне он — благодетель! — добавила она наставительно.

Отсветы зловещего пожара, вспыхнувшего при моем появлении, еще рдели у нее на лице и, по правде сказать, вовсе ее не красили. Я не мог не признать мудрой привычку Теобальда видеть свою даму при свечах: красота Серафины была груба, а он, бедный ее поклонник, был поэтом.

— Я высоко чту мистера Теобальда, — сказал я. — Вот почему меня так тревожит его долгое отсутствие: мы не виделись десять дней. А вы с ним виделись? Уж не заболел ли он?

— Заболел? Упаси Господь! — воскликнула Серафина с неподдельным чувством.

Ее сотрапезник сердито фыркнул и принялся выговаривать ей: могла, дескать, и навестить страждущего. Некоторое время Серафина в нерешительности молчала, затем, жеманно улыбнувшись, возразила:

— Когда он приходит ко мне — тут нет ничего зазорного. Но если я пойду к нему — это уж будет совсем другое, пусть даже все знают, что он живет как святой.

— Он относится к вам с большим восхищением, — сказал я, — и почел бы за честь, если бы вы навестили его.

Она метнула в меня острый взгляд.

— Да уж. С бо́льшим, чем вы, сэр. Что греха таить!

Я, разумеется, стал убеждать ее в обратном, призвав на помощь все свое красноречие, и синьора Серафина призналась, что в прошлое мое посещение я не возбудил у нее симпатии и, когда Теобальд вдруг исчез, она решила — не иначе как я отравил его душу наветами на нее.

— Плохую бы службу вы ему сослужили, можете мне поверить, — сказала она. — Мы с ним давние друзья. Никто не знает его, как я. Много лет он приходил сюда из вечера в вечер.

— Я и не утверждаю, что знаю его, тем паче понимаю: он для меня загадка! К тому же он, кажется, немного… — И я поднес пальцы ко лбу, а затем покрутил ими в воздухе.

Серафина перевела взгляд на своего приятеля, словно в надежде получить подсказку. Но он только пожал плечами и наполнил до краев стакан. Тогда синьора повернулась ко мне со сладкой вкрадчивой улыбкой, какую меньше всего можно было ожидать на столь чистом открытом челе.

— Вот за это я и люблю его! — провозгласила она. — Люди не жалеют таких, как он. Потешаются над ними, презирают их и обманывают. Он слишком хорош для нашей грешной жизни. Это он сам решил, что здесь, в моем скромном жилище, нашел свой рай. Ну а если ему так кажется, я-то тут при чем? У него засело в голове — право, и сказать-то как-то неловко, — будто я похожа на Пречистую Деву, да простит мне Господь! Ну и пусть так думает, коли ему угодно. Он меня когда-то пожалел, а я не из тех, кто не помнит добра. Вот я и привечаю его каждый вечер, спрашиваю о здоровье и позволяю глядеть на себя с разных сторон. На этот счет скажу без хвастовства: было когда-то на что поглядеть! Он, бедняжка, даже занять меня не умеет! То сидит часами, слова не вымолвит, а другой раз, напротив, — говорит без умолку: об искусстве да о природе, о красоте, и долге, и еще о сотне всяких вещей, в которых я ничего не смыслю. Только извольте заметить, он ни разу не сказал ничего такого, что женщине неприлично было бы выслушать. Может быть, у него мозги и набекрень, так ведь он все равно что святой.

— Ну да, — подтвердил ее сотрапезник. — У святых мозги всегда набекрень.

Серафина, надо полагать, утаила часть своей истории, но сказала достаточно, чтобы в свете ее слов признания самого Теобальда показались мне щемяще трогательными в их возвышенной простоте.

— Странная, конечно, мне выпала судьба, — продолжала Серафина, — иметь другом такого человека, как он, — другом, который меньше, чем любовник, и больше, чем друг.

Я взглянул на ее приятеля, он сидел с непроницаемой улыбкой и пощипывал кончики усов, не забывая при этом набивать себе рот. Ну а этот — этот меньше, чем любовник?

— Ничего не поделаешь, — разливалась Серафина. — В нашей трудной жизни лучше не задавать слишком много вопросов, брать то, что перепадает, и сохранять то, что есть. Я сохраняю верность нашей дружбе вот уже двадцать лет и надеюсь, синьор, вы пришли сюда не с тем, чтобы настроить моего благодетеля против меня.

Я заверил ее, что не питаю подобных намерений — напротив, мне было бы жаль нарушить привычки и убеждения мистера Теобальда. Я очень тревожусь за него и хотел бы тотчас отправиться его разыскивать. Серафина дала мне адрес, присовокупив многословные излияния о том, как тяжело ей так долго не видеть любезного мистера Теобальда. А не пошла она к нему по тысяче причин, главная из которых та, что боялась его рассердить: он всегда так упорно держал в тайне место, где квартирует.

— Ну, можно было послать к нему этого джентльмена, — осмелился я дать запоздалый совет.

— Хм! — усмехнулся упомянутый джентльмен. — Мистер Теобальд, конечно, в восхищении от синьоры Серафины, но вряд ли будет в восхищении, увидев меня. — И, приставив палец к носу, произнес: — Он пурист!

Я собрался было удалиться, пообещав синьоре сообщить о здоровье нашего друга, когда ее приятель, который уже успел встать из-за стола и приготовиться к решительной атаке, мягко взял меня под руку и подвел к расставленным в ряд статуэткам.

— Из ваших речей, синьор, я понял, что имею дело с ценителем искусств. Позвольте же привлечь ваше милостивое внимание к скромным плодам моего мастерства. Фигурки эти — новы-новехоньки, только что вышли из моих рук и еще не выставлялись напоказ. Я принес их сюда на суд синьоры Серафины: она превосходный судья, даром что говорит о себе обратное. Этот оригинальный жанр — мое личное изобретение: тема, манера, материал — словом, все-все. Потрогайте их, прошу! Возьмите в руки, не бойтесь! Они хрупки на вид, но разбить их невозможно! Мои изделия — самые разные — всегда пользовались огромным успехом. Особенно у американцев. В Европе тоже на них большой спрос: я посылаю их в Лондон, Париж, Вену! Возможно, вы уже видели некоторые образцы — в Париже на Бульварах есть лавка, где только ими и торгуют. У витрины всегда толпится народ. Мои статуэтки — прекрасное украшение каминной полки в кабинете jeune homme elegant[23], будуара jolie femme[24]. Лучший подарок другу, с которым приятно обменяться невинной шуткой. Это не классическое искусство. Но, между нами говоря, классическое искусство всем порядком надоело. До сих пор карикатура, сатирический гротеск — la charge, как говорят французы, — встречались только на бумаге и выполнялись пером и карандашом. А я давно уже мечтал облечь их в пластические формы. Для этой цели я изобрел особую смесь, состав которой, с вашего позволения, не стану разглашать. Это мой секрет, синьор! Попробуйте — они легки, как пробка, но прочны, как алебастр. Не скрою, я не меньше горжусь этой маленькой удачей в изобретательстве по части химии, чем другим своим новшеством — моими типами. Что вы скажете о них, синьор? Не правда ли, идея смела! Надеюсь, и удачна, на ваш взгляд! Коты и обезьяны, обезьяны и коты — в них вся человеческая жизнь. Человеческая жизнь, я разумею, увиденная глазами сатирика. Мне давно хотелось, синьор, совершить небывалое: соединить ваяние с сатирой. Льщу себя надеждой, что мне это в какой-то мере удалось.

Обращаясь ко мне с сей обольстительной речью, бойкий Ювенал от каминной полки то и дело брал попарно со стола свои фигурки — подымал их в воздух, поворачивал разными сторонами, крутил между пальцев — и, склонив голову набок, ни на минуту не спускал с них нежного взгляда. Каждая группа состояла из кота и обезьяны; облаченные в причудливые хитоны, они прижимались друг к другу в любовном томленье. Все пары были на один сюжет и иллюстрировали различные фазы того, что, мягко выражаясь, можно назвать жуирством и кокетством. Необыкновенно остроумные и выразительные, они выглядели настоящими котами и обезьянами, но в то же время напоминали мужчину и женщину. Со всем тем они, признаюсь, не доставляли мне удовольствия и не вызывали ни малейшего желания любоваться ими: на мой взгляд, трудно было найти что-нибудь более циничное и вульгарное. Сходство с натурой внушало омерзение. И когда я, искоса поглядывая, рассмотрел их упоенного собой творца, который, держа пару фигурок тремя пальцами, беспрестанно повертывал их туда-сюда, лаская влюбленными глазами, он сам показался мне чем-то вроде ученой обезьяны. Тем не менее я выжал из себя хвалебную улыбку, и он снова загудел в свою дуду:

— Эти фигурки, синьор, взяты мной прямо из жизни. Я завел у себя обезьянник и каждую свободную минуту слежу, как забавляются мои мартышки. А что касается котов, тут достаточно взглянуть в выходящее во двор окно. Я давно уже изучаю этих выразительных тварей и сделал много глубоких наблюдений. Вам, синьор, человеку, одаренному воображением, я могу сказать, в чем здесь дело: в них сокрыта целая философия. Я, право, не знаю, кто на кого похож — коты и обезьяны на нас или мы на них.

Я поздравил его с такой философией, а он продолжал свой монолог:

— Окажите мне честь подтвердить, синьор, что я трактую мою тему с должным тактом. Уж такая это тема! Вольность я себе позволяю, но скабрезности — никакой. Намек — вот и все. Каждый видит столько, сколько хочет. Впрочем, это далеко не все, что я могу. Если вы любезно пожелаете посетить мое ателье, то убедитесь, что разнообразию моих композиций нет границ. А ведь я делаю их еще и на заказ. У вас может оказаться своя идея, синьор, — плод вашей жизненной философии, которую вам хочется воплотить. Смею пообещать, что вы останетесь довольны: я намешаю туда столько яду, сколько вам будет угодно. Позвольте вручить вам мою карточку и напомнить, что цены у меня умеренные. Всего шестьдесят франков за комплект. А статуэтки мои прочны как бронза — ære perennius[25], синьор, — и, между нами, мне думается, куда занятнее.

Опуская в карман визитную карточку, я взглянул на досточтимую Серафину: мне хотелось знать, отдает ли она себе отчет, что имеет дело с антиподами. Она держала в руке игрушечную чету, которую сняла со стола, и любовно смахивала с нее перьевой метелочкой пыль.

Все, что я в это утро увидел и услышал, еще больше распалило во мне сострадательный интерес к моему обманутому другу, и, поспешно откланявшись, я тут же отправился на розыски дома, указанного синьорой Серафиной. Он стоял в темном закоулке на другом конце города и имел мрачный, обшарпанный вид.

Топтавшаяся на пороге старуха, услышав, кого мне нужно, прошамкала «слава Богу» и, облегченно вздохнув, что у бедного художника нашелся друг, повела меня к нему. Его жилье состояло, по-видимому, из одной комнаты под самой крышей. Я постучался и, не получив ответа, толкнул дверь, полагая, что хозяин отлучился, но так и замер на месте, увидев его в глубине — недвижимого и безгласного. Он сидел возле единственного окна, лицом к мольберту, на котором светлело большое полотно. При моем появлении он устремил на меня тупой взгляд, но не изменил своей позы — позы человека, впавшего в глубокую апатию и уныние: руки его были бессильно сложены на коленях, ноги вытянуты, голова опущена на грудь. Сделав шаг к нему, я убедился, что выражение его лица передает то же состояние. Оно было мертвенно-бледным, исхудалым и небритым, а в безжизненных, запавших глазах не промелькнуло даже искры — он не узнал меня. Мне все время не давала покоя мысль, что он встретит меня жгучими упреками: своим грубым вмешательством я отравил мир в его душе; но мой приход не вызвал у него явного гнева, и я почувствовал облегчение.

— Вы не помните меня? — сказал я, протягивая ему руку. — Неужели вы меня уже забыли?

Ответа не последовало, он оцепенело сидел все в той же позе, и мне ничего не оставалось, как рассматривать его жилье. Оно печальнейшим образом говорило само за себя. В этих запущенных, грязных, полупустых стенах ничто, кроме кровати, не обеспечивало постояльцу даже самых скудных удобств. Комната служила одновременно и спальней и мастерской — жалкое подобие мастерской! Несколько пыльных гипсовых слепков и гравюр на стенах, три-четыре записанных холста, повернутых вовнутрь лицом, да побуревший ящик с красками — вот все, что вместе с мольбертом у окна составляло ее содержимое. Единственной ценностью была, очевидно, картина на мольберте — знаменитая Мадонна, надо полагать. Поставленная к двери оборотной стороной, она таила от меня лицевую; в конце концов, утолившись зрелищем голой нищеты, окружавшей моего друга, я — решительно, но мягко — проскользнул за его спиной и, надобно сказать, не испытал чересчур сильного потрясения от того, что обнаружил: холст был чист, если не считать грунтовки, потрескавшейся и выцветшей от времени; на нем не было решительно ничего. Так вот оно — его бессмертное творение! Но хотя то, что я увидел, и не повергло меня в изумление, сердце мое, признаюсь, дрогнуло от жалости, и несколько минут я не мог заставить себя заговорить. Наконец мое безмолвное присутствие дошло до сознания Теобальда. Он зашевелился, приподнялся, встал и вперил в меня медленно возвращающиеся к жизни глаза. Я залепетал какой-то умильный вздор о том, что он-де нездоров и нуждается в советах и уходе, но он, по-видимому, не слышал меня, сосредоточив свои усилия на другом — он пытался вспомнить, что произошло между нами в последний раз.

— Вы были правы, — промолвил он с горестной улыбкой. — Я — свистун. Пустоцвет. И ничего уже на этом свете не сделаю. Вы открыли мне глаза, и, как правда ни горька, я не виню вас. Аминь! Я всю неделю сижу здесь наедине с этой правдой, со своим прошлым, своим безволием, и нищетой, и никчемностью. Мне уже никогда не взять в руки кисть! Кажется, я не ел и не спал. Взгляните на этот холст! — продолжал он, выслушав мою настоятельную просьбу (в которую я вложил свои чувства) отправиться со мной пообедать. — Взгляните на этот холст! Я приготовил его для моего шедевра! Какое многообещающее начало! Все компоненты — здесь. — И он ударил рукой по лбу с той же мистической уверенностью, которая и раньше отмечала этот жест. — О, если бы я мог перенести их в мозги, которым придана рука и воля! Сидя здесь, я перебрал идеи, которыми полна моя голова, и убедился, что их хватило бы на сотни шедевров. Но рука моя уже не действует, и я их не напишу. Никогда. Я так и не начал писать, все ждал и ждал, когда стану достойным начать, а жизнь ушла на приготовления. Мне казалось, моя картина зреет, а она умирала. Я все примеривался и взвешивал. Микеланджело не примеривался, а пошел в капеллу Сан-Лоренцо. Он весь отдался своему делу, не взвешивая, что из этого выйдет, и то, что вышло из-под его руки, — бессмертно. А вот что вышло из-под моей. — И жестом, который я никогда не забуду, он указал на пустой холст. — Мне думается, в божественном мироздании мы, люди, наделенные талантом, но неспособные к действию, неспособные свершать и дерзать, составляем особый вид. Мы расходуем себя на разговоры, замыслы, обещания, на изучение наук и искусств, на мысленные образы. О, какие это образы! — воскликнул он, откидывая голову. — Блестящие! Тот, кто видел их, как видел я, не прожил жизнь даром! Но разве вы поверите в них, когда единственное, что я могу предъявить, — этот истлевший холст. А ведь чтобы убедить вас, чтобы покорить и изумить мир, мне не хватает одного — руки Рафаэля. Голова у меня — его. Знаю, вы скажете, мне недостает и его скромности. Увы, мне остается лишь разглагольствовать. Я — половинка гения. Где-то в мире затерялась вторая моя половинка. Может быть, она заключена в пошлой душонке, в ловких проворных пальцах какого-нибудь копииста или дюжинного ремесленника, фабрикующего сотнями свои поделки. Но не мне смеяться над ними. Они, по крайней мере, делают дело. О, если бы мне родиться заурядным малым, хитроватым и беспечным, если бы я мог, закрыв на все глаза, взять кисть и провести мазок.

Я не знал, как утешить его, чем помочь, но чувствовал, что первым делом надо вывести беднягу из состояния оцепенения, извлечь из гнетущей атмосферы нищей каморки, которую только в насмешку можно было назвать студией. Не могу сказать, что мне удалось убедить его в необходимости пойти со мной, скорее он просто позволил собой распоряжаться, и, как только мы вышли на свежий воздух, стало ясно, насколько мой несчастный друг ослабел. Тем не менее он, по-видимому, в какой-то степени пришел в себя, так как пробормотал, что хотел бы посетить галерею Питти. Никогда не забуду нашего скорбного шествия по величественным залам, где каждая картина, даже на мой благожелательный взгляд, казалось, взирала на нас свысока, блистая новой силой и красотой. Казалось, глаза и губы прославленных портретов с невыразимым презрением улыбались со стен при виде поверженного безумца, возмечтавшего состязаться с их великими творцами; даже излучающий святую доброту лик «Мадонны в кресле», когда мы в полном молчании застыли перед ней, словно подернулся дымкой зловещей иронии, присущей женщинам Леонардо. Полным молчанием был отмечен весь наш путь — молчанием горького прощания; всем сердцем я, как и сам Теобальд, чувствовал, что он в этих залах в последний раз. Когда мы вышли, силы снова оставили его, и вместо того, чтобы отправиться с ним в отель и накормить обедом, я, наняв карету, повез его обратно в тесную каморку. Он сразу впал в забытье; откинувшись на спинку сиденья, он полулежал с закрытыми глазами, бледный, как смерть, и с трудом дышал, поминутно судорожно глотая воздух, то ли чтобы подавить рыдание, то ли в тщетной попытке заговорить. Вместе со старухой, которая раньше помогла мне найти его, а теперь вынырнула из темного заднего двора, мы втащили его наверх по длинной крутой лестнице и уложили в убогую постель. Я попросил ее не отлучаться, а сам собрался бежать за доктором. Но она все-таки вышла со мной за дверь и, жалостливо всплеснув руками, спросила:

— Неужто помирает голубчик? Господи, спаси и помилуй!

— Все возможно. Давно он такой?

— Да уж десять дней, вот как вернулся тогда вечером. Наутро я пришла, чтобы застлать постель, а он, голубчик, сидит одетый перед большим полотном — тем, что стоит у него посреди комнаты, и вроде как на него молится. Он просидел так всю ночь и с тех пор ни разу не ложился по-человечески спать. И что это с ним приключилось? Уж не рассказал ли ему кто про Серафину? — прошептала она, многозначительно сверкнув глазами и ухмыляясь беззубым ртом.

— Ладно, — сказал я, — докажите, что хоть одна женщина способна хранить верность слову. Не отходите от него, пока я не вернусь.

Я возвратился не скоро; не застав дома доктора-англичанина, уехавшего по визитам, я тщетно гонялся за ним из дома в дом, пока наконец не поймал его. Но хотя я и доставил его к постели моего друга, помочь ему он был бессилен. У Теобальда открылась сильная горячка; болезнь явно принимала опасный оборот. Спустя несколько часов уже не могло быть сомнений, что у него воспаление мозга. С этого момента я не отходил от постели больного; но меньше всего мне хочется описывать его страдания. Он расставался с жизнью в глубоком беспамятстве. И сейчас еще — словно страница, вырванная из утраченной великой трагедии, — встает в моей памяти ночь, когда, прикорнув у его изголовья, я слушал обрывки исступленного бреда о каких-то воображаемых картинах, по-видимому теснившихся в его воспаленном мозгу, которые внушали ему то сожаление, то надежды, то восторг, то даже благоговение. Не прошло и недели, как мы хоронили его на маленьком протестантском кладбище, расположенном по дороге в Фьезоле. Синьора Серафина, которой по моей просьбе сообщили о болезни Теобальда и которая, как мне сказали, явилась собственной персоной справиться о состоянии его здоровья, не принимала участия в похоронах, собравших очень мало народу. С полдюжины проживавших во Флоренции иностранцев, несмотря на разрыв отношений с Теобальдом задолго до его смерти, пришли, поддавшись благому порыву, проводить его до могилы. Среди них была и моя добрая знакомая, миссис Ковентри, которую, покидая кладбище, я встретил у ворот, где она дожидалась меня рядом со своей каретой. Мы в скорбном молчании поклонились друг другу.

— Ну, — сказала она после паузы с многозначительной улыбкой, которой как бы приглашала меня развеять печаль. — А как насчет Великой Мадонны? Вы все-таки видели ее, наконец?

— Видел, — отвечал я. — Она теперь моя — согласно завещанию. Но вам я ее не покажу.

— Помилуйте, почему?

— Потому, дорогая миссис Ковентри, что вы ничего в ней не поймете.

— Право, вы чрезвычайно любезны!

— Виноват, но мне горько, я раздражен и зол.

И, сказав ей эту непростительную грубость, я пошел прочь.

Я жаждал как можно скорее покинуть Флоренцию: воспоминания о моем покойном друге мрачной тенью лежали на всем вокруг. Уложив свои вещи, чтобы в этот же вечер выехать в Рим, я до отъезда бесцельно бродил по улицам в надежде рассеяться. Ноги сами привели меня к капелле Сан-Лоренцо. Я вспомнил слова Теобальда о Микеланджело — «он весь отдался своему делу, не взвешивая, что из этого выйдет, и то, что вышло из-под его руки, — бессмертно» — и, войдя в капеллу, устремился к гробницам. В глубокой скорби я взирал на скорбь бесценных изваяний, и мне пришло на мысль, что полнее и лучше сказать о ней невозможно. Когда я, направляясь к выходу, проходил по капелле, у алтаря в боковом приделе поднялась с колен какая-то женщина, и мы столкнулись с ней лицом к лицу. Черная шаль, накинутая на голову, живописными складками обрамляла классические черты синьоры Серафины. Она узнала меня и остановилась; ей, вне всяких сомнений, хотелось заговорить со мной. Глаза ее горели, грудь вздымалась, предвещая поток жгучих упреков. Но выражение, которое она прочла на моем лице, очевидно, приглушило пламя ее гнева, и она обратилась ко мне со словами, горький тон которых умерялся своего рода привычным смирением.

— Теперь я знаю, это вы встали между нами, — сказала она. — И зачем только он привел вас в мой дом! Разве вы могли отнестись ко мне так, как он. Что ж, Бог дал мне его, Бог взял! Я сейчас заплатила за мессу: они будут девять дней молиться за упокой его души. И вот что я еще вам скажу: я его не обманывала. Кто заставлял его думать, будто я могу жить одними высокими мыслями и возвышенными словами? Он сам это придумал, и ему нравилось в это верить. — И, помолчав, добавила тоном помягче: — Он очень мучился?

— Да, очень, но мучения его длились недолго.

Она замялась и потупилась.

— А он говорил обо мне? — спросила она после паузы, поднимая на меня глаза; в их темной неподвижной глубине вспыхнул огонек женской уверенности в себе, оживив и осветив на минуту ее прекрасные черты. Бедный Теобальд! Каким бы словом ни называл он свои чувства к ней, очаровали его, конечно же, эти волшебные глаза.

— Не сомневайтесь, синьора, — сказал я твердо.

Она снова потупилась и ничего не ответила.

Затем поправила шаль и, тяжело и глубоко вздохнув, сказала:

— У него был замечательный талант.

Я поклонился, и мы расстались.

Минуя узкую улочку по дороге в отель, я задержался взглядом на прибитой над дверью вывеске, показавшейся мне знакомой. Память тотчас подсказала, что она повторяет надпись вверху визитной карточки, которая недолгое время лежала у меня в жилетном кармане. На пороге стоял сам изобретательный мастер, чьи притязания на успех у почтеннейшей публики она столь явственно выражала, и, попыхивая трубкой, тряпочкой наводил последний лоск на одну из своих неповторимых «композиций». Я уловил выразительное сплетение двух хвостов. Он узнал меня и, сняв с головы алую феску, с подобострастным поклоном пригласил зайти в его ателье. Я ответил поклоном на поклон, но прошел мимо, досадуя в душе на эту неприятную встречу. Еще неделю спустя, всякий раз, когда среди развалин великого Рима мною вдруг овладевали воспоминания о странных иллюзиях Теобальда и его плачевной неудаче, мне словно слышался наигранно-театральный, нагловатый шепот: «Коты и обезьяны, обезьяны и коты — в них вся человеческая жизнь».

Зрелые годы

THE MIDDLE YEARS

1893

Перевод Т. Чернышевой

Был яркий, теплый апрельский день, и бедный Денком, счастливый от сознания вновь возвратившихся сил, стоял в гостиничном садике, никак не решаясь отправиться на небольшую прогулку, что все же еще выдавало в нем остатки болезни. Здесь, на севере, Денкому нравилось жаркое солнце, нравились песчаные откосы с сосновыми островками, нравилось даже бесцветное море. То, что «Борнмут — прекрасный курорт», он слышал и раньше, но считал обыкновенной рекламой, а здесь проникся к этому бесхитростному захолустью самыми теплыми чувствами. В руках Денком держал бандероль, которую только что ему передал болтливый деревенский почтальон, и, как был с ней, двинулся вправо, вверх по дорожке к укромной, давно облюбованной им скамье. Скамья стояла в складке откоса, надежно укрытая со всех сторон, и смотрела на юг, на пятнистый от света английский берег. Добравшись туда, Денком успел изрядно выбиться из сил, отчего на минуту пришел в уныние: конечно, теперь ему лучше, но, в конце концов, что такое «лучше»? Та, прежняя высота, на какую ему удавалось когда-то подняться, была отныне заказана. Жизнь утратила бесконечность, а остаток казался расчислен, будто градусник возле аптеки. Денком сел, принявшись смотреть на гладкое, полное блеска море — ничтожную, жалкую мель по сравнению с бездной людских иллюзий. Вот где подлинная глубина, не знающая отливов. Сверток так и лежал на коленях нетронутый — Денком, из-за болезни разом лишившись всех радостей бытия, отчего стал казаться себе стариком, получив возможность развлечься, растягивал удовольствие, хотя сам заранее знал, что при виде вышедшей книжки не почувствует никакого восторга, как бывало в молодости. Человек с именем, он «выходил в свет» слишком часто и слишком хорошо себе представлял, что и как должно выглядеть.

Внизу вскоре появилась небольшая компания — две дамы и молодой человек, которые двигались по песку почти с такой же неторопливостью. Молодой человек на ходу читал книгу в заметной издалека, восхитительно красной обложке и наконец вовсе остановился. Спутницы тоже встали в ожидании, пока он нагонит их, и стояли, оглядываясь по сторонам, на море и на небо, тыча зонтиками в песок, явно радуясь красоте погожего дня. Молодой человек был так же явно к ней равнодушен, и Денком даже позавидовал тому доверию к автору, той увлеченности и неспешности, с какой сам читать давно разучился. Одна из спутниц была дама большая, в годах; вторая стройнее, моложе и, кажется, ниже рангом. При виде первой на память сразу пришли кринолины, и, глядя на голубую, похожую на гриб шляпку с вуалью, Денком подумал, что эта особа наверняка должна со всей своей устрашающей мощью цепляться не только за прошлую моду, но за все, чего не удержать. Та, что моложе, извлекла из-под складок мантильи, а потом расставила на песке хлипкий стульчик и, попробовав, прочно ли он стоит, отошла, уступая старшей. Стульчик, а также движения исполнительниц — которые были здесь участницы пьесы, разыгранной для единственной ложи, — позволяли безошибочно угадать, кто владетельная матрона, а кто скромная компаньонка. Но разве он был бы опытным романистом, если бы не умел разбираться в подобных компаниях? Денком быстро составил сюжет, где старшая была матерью, молодой человек ее сыном, а скромная компаньонка, дочь какого-нибудь мелкого чиновника или офицера, сгорала от тайной страсти к нему. Нет, от глаз литератора не укрылось, как она посмотрела поверх головы своей благодетельницы туда, где стоял он, а он, когда мать уселась, окончательно ушел в чтение. Он читал дешевый роман, в завлекательной яркой обложке, погрузившись в мир книжных страстей, и не замечал рядом с собою живого чувства. Он машинально переступил с места на место, зарылся ногами в мягкий песок и спокойно дочитывал страницу. Огорченная, скромная компаньонка побрела прочь с понуро опущенной головой, а пышная дама осталась одна смотреть на море, издали напоминая руины аэроплана.

Сюжет был неинтересный, и Денком вспомнил, что, в конце концов, ему самому есть чем заняться. Издатель оказал на сей раз редкостную любезность, прислав ему его «зрелый» — может статься, последний — «труд», и пора было на него взглянуть. Обложку с заглавием «Зрелые годы» сделали, как и положено, броской, свежие страницы еще не утратили аромата священного действа, но Денком вдруг остановился, почувствовав странное отчуждение. Он не помнил, о чем эта книга. Неужто же приступ болезни, так некстати загнавший его сюда, в Борнмут, вытеснил из памяти все предыдущее? Вычитывать верстку Денком закончил перед самым отъездом, а теперь, всего через две недели, воспоминания о том, что было в Лондоне, оказались все смазаны, будто по ним прошлись губкой. Он не слышал ритма своих предложений, листал страницы, которые не вызывали ни любопытства, ни доверия. Он не понимал, о чем они, он потерял нить. Он, вдруг отчетливо осознав, что означает этот зловещий признак, похолодел, будто бы подошел к краю бездны, и даже застонал вслух. На глаза навернулись слезы; из жизни ушло самое драгоценное. Никогда не испытывал он такой боли — он чувствовал нечто подобное несколько лет назад, когда вдруг стало понятно, что время его подходит к концу и возможности исчезают одна за другой, — но теперь терять было больше нечего, теперь было все кончено. Он сделал то, что был должен, не сделав того, что хотел. Он кончился как писатель, и это оказалось так страшно, что у Денкома перехватило горло. Он засуетился, вскочил — человечек, гонимый ужасом, — от слабости пошатнулся, снова сел на скамью и, так же суетливо, еще раз открыл свою книгу. Это был небольшой роман — Денком любил короткие вещи и всегда стремился к предельной сжатости. Он начал читать сначала и мало-помалу, за чтением успокоился, а потом постепенно пришел в себя. Все вернулось, на этот раз вернулось как откровение — он почувствовал за словами высокую, удивительную красоту. Он сидел на скамье, читал свое собственное творение, перелистывал свои страницы, на которых играло весеннее солнце, и в нем поднималось волной новое, сильное чувство. Да, пусть он кончился как писатель, но он успел все сказать, успел сказать это.

За две недели болезни он забыл книгу, которая стоила ему года работы, почти забыл, как она удивительно хорошо получилась. Денком снова вчитался в текст, и его повлекло, как будто рукой сирены, вниз, в сумрак теней и вымысла, туда, где поблескивал изразцами огромный бассейн искусства и проплывали немые, неведомые сюжеты. Наконец он вспомнил, чего добивался, и склонился перед собственным мастерством. Кажется, никогда раньше ему не удавалось написать такую прекрасную книгу. В ней были несовершенства, но было и то, что, на его взгляд — хотя, возможно, увы, больше ничей, — называлось искусством, и это перевешивало почти все погрешности. Перед ним, удивленным, счастливым, снова вспыхнул проблеск надежды. Не истратил он своей силы, он жив и еще послужит. Мастерство далось ему нелегко, он долго ходил окольными путями. Долго вынашивал свое дитя, страдал за него и бился, приносил бессчетные жертвы, так что же, только ли для того, чтобы теперь, когда оно только-только окрепло, признать, что все, что всему конец? Наконец он увидел своими глазами: прилежание vincit omnia[26], и нашел утешение, какого долго искал. Здесь, в этой тоненькой книжке, ему удалось сделать такое, о чем он раньше и не мечтал, — будто бы он бросил в землю зерна таланта, доверился выбору, дождался всходов, и вот теперь они расцвели. Но, даже если все так и есть, если ему не кажется, как мучительно он возделывал почву. Вот что еще Денком понял сегодня со всей отчетливостью, и мысль эта засела, будто вбитый гвоздь: он достиг своего слишком поздно, только под самый конец. Он двигался слишком медленно, почти безобразно медленно. Ему все мешало, и он отставал и подолгу нащупывал путь вслепую. Как же много времени ушло на то, чтобы так мало сделать. Мастерство и впрямь пришло к нему, но тогда, когда прошла жизнь. С такой скоростью за один срок ничего не успеть — он всего лишь собрал материал, а чтобы дождаться плодов, чтобы этим материалом воспользоваться, нужен еще один срок, еще одна попытка. Вот о ней-то, второй попытке, и вздыхал теперь бедный Денком. Он сидел на скамейке, дочитывал книгу и бормотал себе под нос: «Ах, если бы еще хоть немного! Ах, еще бы разок попытаться!»

Тем временем троица, на которую обратил внимание Денком, успела уйти с пляжа, и он увидел их снова уже на тропе, специально проложенной на вершину откоса легкой дорожке. Укромная скамья, на которой сидел он, была на середине пути, и старшая дама — пышная, вся будто из разных частей, краснощекая, с добрым лицом и дерзкими черными глазками — остановилась передохнуть. На руках у нее были длинные замызганные перчатки, в ушах тяжелые серьги с огромными бриллиантами, и на первый взгляд она выглядела вульгарной, бесцеремонной, однако голос у нее оказался приятный. Она села подальше от Денкома, разложив на скамье свои юбки, а спутники ждали стоя. Молодой человек, в золотых очках, который так и придерживал пальцем страницу, бросил взгляд на книгу в руках у Денкома, в точно таком переплете, точно такого же цвета. Через секунду Денком, удивленный сходством, узнал обложку, где на пунцовом поле было вытеснено золотом: «Зрелые годы», отметив про себя, что, мол, вот и еще кому-то тоже прислали «сигнал». Молодой человек, удивленный не меньше, остался, кажется, совпадением недоволен. Взгляды их на секунду пересеклись, и Денком не без удовольствия увидел в глазах ревнивое выражение, по какому определил почитателя. В глазах стояла почти обида, они будто бы говорили: «Черт возьми, к нему-то как она попала! Конечно, какой-нибудь критик!» Денком убрал книжку с колен, но в эту минуту матрона, успевшая отдышаться, поднялась, объявляя во всеуслышание:

— По-моему, здешний воздух уже пошел мне на пользу.

— А мне, кажется, еще нет, — подала голос вторая дама. — Я, знаете ли, разочаровалась…

— А я, знаете ли, страшно проголодалась. Что у нас сегодня на обед? — перебила ее покровительница.

Молодая ответила уклончиво:

— Обед заказывает доктор Хью.

— На сегодня ничего, хочу подержать вас на диете, — сказал молодой человек.

— В таком случае идемте домой, я лягу спать. Qui dort dine![27]

— Может быть, в таком случае я вас доверю мисс Вернхэм? — обратился к ней молодой человек.

— Разве я уже не доверилась вам? — игриво ответила та вопросом на вопрос.

— Не так чтобы очень, — потупив глаза, позволила себе вставить мисс Вернхэм. — Вы должны дойти с нами хотя бы до дома, — прибавила она, когда особа, у которой, как выяснилось, оба состояли на службе, направилась дальше вверх по дорожке. Мисс Вернхэм снизила голос до шепота, хотя та уже отошла и вряд ли могла услышать, а бедный Денком, конечно, в расчет не шел: — Кажется, вы забываете, насколько обязаны графине.

Молодой человек рассеянно направил на нее свои золотые очки:

— Так вот чем я вас раздражаю? Понятно, понятно…

— Графиня очень добра к нам, — продолжила мисс Вернхэм, вынужденная обсуждать свои дела при постороннем, поскольку собеседник не двигался с места. Доктору было, кажется, безразлично, услышит ли тот лишнее, — он стоял, как завороженный, чувствуя странную связь с незнакомым, спокойным пожилым человеком в большом твидовом кепи. Видимо, и мисс Вернхэм это поняла, ибо вдруг добавила: — Если хотите позагорать именно здесь, проводите нас и вернетесь.

При этих словах доктор Хью явно заколебался, а Денком, несмотря на свое решение ничего не замечать, украдкой поднял глаза. И тут же наткнулся на странный, пристальный взгляд бесцветных глаз мисс Вернхэм, напомнившей ему кого-то, какой-то персонаж, из пьесы или романа — то ли угрюмую гувернантку, то ли трагичную старую деву. Она будто пыталась увидеть его насквозь, будто бросала вызов, спрашивая отнюдь не дружелюбно: «Что у вас может быть общего с нами?» В ту же минуту издалека раздался сильный, насмешливый голос графини: «Вперед, вперед, ягнятки, догоняйте свою старую bergere![28]» Мисс Вернхэм повернулась, заспешила вверх по крутой дорожке, а доктор Хью, после короткого размышления, обратившись к Денкому с немым призывом, положил свой экземпляр на скамью, будто бы занимая место или обещая вернуться, и легко побежал догонять.

Невинны и неисчерпаемы радости наблюдателя, который пытается на основании виденного анализировать жизнь. Греясь на теплом апрельском солнышке, бедный Денком легко убедил себя, будто ждет молодого человека, чтобы услышать блестящие откровения образованного молодого ума. Он не мог отвести глаз от книги на противоположном конце скамейки, хотя не прикоснулся бы к ней ни за что на свете. Эта книга еще раз подтверждала его теорию, в подтверждениях не нуждавшуюся. Меланхолия почти прошла, и Денком — по его старому собственному определению, — высунув голову в окно, немного повеселел. Он размышлял о графине, старшей из двух только что побывавших здесь дам, которая явно тянула на себе всю компанию. Со стороны порой человек выглядит безобразно, но, вопреки частому мнению, вблизи становится видно детали, которые все меняют. А доктор Хью наверняка какой-нибудь обозреватель от газеты или издательства, которому присылают сигнальные экземпляры. Доктор вернулся через четверть часа и, с видимым облегчением обнаружив Денкома на прежнем месте, широко ему улыбнулся белозубой, смущенной улыбкой. Он огорчился, не увидев второй книжки, которая могла бы стать хорошим предлогом завязать разговор с молчаливым незнакомым джентльменом. Но он все же заговорил — он поднял со скамьи свой томик и произнес:

— Согласитесь… если вы, конечно, успели прочесть… эта книга лучшее из всего, что он пока сделал.

Денком в ответ рассмеялся, так его позабавило это «пока сделал», открывавшее перед ним широкие перспективы. Но счел за лучшее промолчать — кажется, молодой человек и его тоже принял за критика. Денком потянул из-под кепи свой экземпляр, инстинктивно опуская глаза, чтобы не выдать себя снисходительным взглядом. Отчасти по той причине, что человек, обсуждая свой труд, в чужих глазах всегда выглядит дураком.

— Вы именно так и напишете? — обратился он к собеседнику.

— Я не уверен, что буду об этом писать. Я вообще не пишу, разве что очень редко… читаю только для удовольствия. Но эта книга просто ужас до чего замечательная.

Денком засомневался. Начни доктор его бранить, он тотчас бы сказал, что он и есть автор, а так… пусть молодой человек выговорится, зачем гасить порывы? Он и не «погасил», причем до того хорошо, что через пару минут тот уже расположился рядом, простодушно рассказывая, как любит этого автора, чья книга лежит перед ними, и как только его он и может перечитывать во второй раз. Книгу он добыл в Лондоне, куда ездил два дня назад, у знакомого критика из литературного еженедельника, где тот ее получил от издателя, чтобы «состряпать статейку», которая будет «гвоздь», хотя ушло на нее всего пятнадцать минут. Доктор Хью признался, до чего ему стыдно за друга, за поверхностную статью о романе, который требует внимательного и вдумчивого анализа; и, со всей своей свежестью впечатлений, со стремлением высказаться, вскоре он показался бедному Денкому необыкновенным, прекрасным видением. Случай свел их, утомленного рыцаря пера и восторженного почитателя, человека нового поколения, чьим отзывом можно было гордиться. Почитатель казался и впрямь необыкновенным, поскольку не так часто встретишь небритого молодого врача — видом доктор Хью походил на одного немецкого физиолога, — который к тому же был бы влюблен без памяти в изящную словесность. Конечно, их свел случай, но, в отличие от многих предыдущих, случай счастливый, и Денком просидел не менее получаса, почти не раскрывая рта, довольный и удивленный в одинаковой мере. Сам он сказал доктору только, что обязан своим экземпляром приятельским отношениям с издателем, который узнал о его нездоровье и прислал ее в Борнмут, оказав таким образом знак дружеского внимания. Денком решил не скрывать, что болен, так как врач все равно непременно бы догадался; он даже позволил себе перейти на «медицинскую тему», поинтересовавшись насчет того, что думает молодой человек, в ком страсть к прекрасному сочетается с научными знаниями, по поводу новомодных лекарств. Наверное, Денком, начиная всерьез слушать собеседника, который принял всерьез его, несколько отступал от собственных правил, но ему приятно было смотреть на свежую, пылкую юность, и он еще раз с болью подумал, насколько странно жизнь плетет свой сюжет и сколько дел для него еще есть в этом мире. Он погрешил против истины, собравшись подвести черту, думая, будто бы для него у нее ничего не осталось. Нет, конечно же, это не так, она неисчерпаема, исчерпал себя только сам бедный художник.

Доктор, не менее страстно влюбленный и в физиологию, буквально дышал веяниями своего времени — иначе говоря, он совсем недавно получил свой диплом; однако был независим, знаком с самыми разными взглядами, а разговаривал как человек, явно не без литературных способностей. Конечно, писать он пробовал, но тут природа его обделила. «Зрелые годы» его потрясли, он нашел там куски великолепные и, в подтверждение своих слов, захотел их прочесть Денкому вслух. Он был отнюдь не видением и, быть может, ниспослан Денкому, как и здешний целебный воздух, чтобы перевести дух, — он продолжал горячо рассказывать, как только совсем недавно открыл для себя этого автора и как немедленно полюбил за то, что тот единственный сумел облечь в живую плоть искусство, задыхавшееся от навязанных форм. Нет, автору он не писал; исключительно из почтительности. Денком порадовался от души, что всегда отказывал фотографам. Восторг, каким был исполнен доктор, вполне мог оказаться завязкой для нового, замечательного знакомства, и, разумеется, служба доктора Хью при графине не должна была им помешать никоим образом. Денкому захотелось тут же побольше узнать о том, что за человек графиня и какова природа взаимных связей, объединявших их любопытное трио. Графиня оказалась вдовой французского аристократа и дочерью знаменитого английского баритона, от кого она унаследовала вкус — правда, минус талант, — а также огромное, скопленное трудом приданое, остатки которого теперь проматывала. Мисс Вернхэм, личность странная, но прекрасная пианистка, живет при графине за жалованье. Графиня — щедрая, эксцентричная и независимая — везде возит с собой свою музыкантшу и своего врача. Невежественная и бурная, она тем не менее иногда бывает неотразимой. По этому быстрому наброску с натуры Денком тут же дорисовал в уме остальную картину. Его визави, говоря в новых терминах психологии, сам легко подпадал под гипноз, и если вдруг становился сверх меры общителен, то это означало, что он уже готов подчиниться. Он пошел у Денкома на поводу, даже еще не зная, кто он такой.

Графиня подобрала доктора Хью в одном из швейцарских отелей, когда однажды слегла и доктор случайно, сам к тому не стремясь, сумел ей понравиться, после чего она со свойственным ей размахом предложила условия, от которых у недавнего студента, потратившегося на учебу и еще не начавшего практиковать, голова пошла кругом. Конечно, он не об этом мечтал, но служба его ненадолго, к тому же графиня просто невероятно добра. Внимания она требует ежеминутно, но ее нельзя не любить. Тут доктор поведал о ней кое-какие детали, чтобы охарактеризовать «тип» — если, конечно, позволительно говорить о типе, если трудно найти второго такого человека, похожего на его пациентку, в ком цветущая внешность сочеталась бы с тяжелой, серьезной болезнью, отягченной к тому же взрывами гнева и тоской бесцельного существования; однако доктор быстро вернулся к любимому писателю и был настолько мил, что назвал его большим поэтом, чем многие из тех, кто пишет в рифму, и при этом все радовался совпадению и неожиданному знакомству с Денкомом, который любезно позволял ему высказаться. Денком в конце концов признал, что немного знаком с автором, но тут же, когда собеседник, о подобном везенье и не мечтавший, забросал его расспросами, пошел на попятный. В эту минуту в глазах доктора Хью мелькнул огонек подозрения. Однако он был чересчур увлечен, потеряв всякую проницательность, и мысли его были все о книге, за которую он то и дело хватался, восклицая что-нибудь вроде: «Вы это заметили?», или «Неужели это вас не поразило?», или «Какая здесь, в конце, прекрасная фраза!» — и, прочтя, прикрывал страницу ладонью. Он сидел, перелистывал книгу и вдруг неожиданно изменился в лице. Денком сразу понял причину — доктор Хью взял не свой, а его экземпляр, перепутав их на скамье. Доктор мгновенно нахмурился, постоял молча и сказал: «Я вижу, вы его правили!» Денком, страстно любивший правку, обожал повертеть фразу так и этак и редко когда добивался варианта, который ему показался бы окончательным. Лучше всего для него было бы выпустить книгу без имени, а потом взять, перечесть уже печатный текст и подвергнуть самой тщательной переработке, пожертвовав первым изданием ради будущих читателей и, быть может, коллекционеров. Тем утром его карандаш успел коснуться страниц раз десять. Доктор пришел в такое негодование, что Денком и сам изменился в лице. В глазах потемнело, и он успел только пробормотать нечто неопределенное и увидеть недоуменный взгляд собеседника. Он успел понять, что это новый приступ: впечатления, переживания, усталость, жара, долгая прогулка — все вместе для него оказалось слишком много, и, протянув руку к доктору, Денком с жалобным стоном упал без чувств.

Потом он узнал, что потерял сознание и что обратно его доставил доктор Хью, пересадив в каталку, с которой к ним подоспел слуга, заметивший Денкома в садике и по привычке, на всякий случай, ждавший неподалеку. Потом, днем, у себя в постели Денком смутно вспомнил молодое лицо доктора Хью, когда тот его вез, то и дело к нему наклоняясь, чтобы ободрить улыбкой, с выражением, говорившим, что он понял, кто такой Денком. Теперь это не имело никакого значения, и Денком только лишь проклинал себя за глупость и безрассудство. Он слишком поторопился, слишком рано вышел из дома, слишком долго пробыл на воздухе. Не нужно было ни с кем знакомиться, нужно было взять с собой своего слугу. Денкому показалось, будто бы он провалился в яму, очень глубокую, темную яму, куда не попадает свет. Он потерял счет времени, силясь составить вместе разрозненные фрагменты. К нему заходил доктор, настоящий, его доктор, который его поднял на ноги после первого приступа и теперь был опять к нему добр. На цыпочках то входил, то выходил слуга, глядя на всех теперь, задним числом, с чрезвычайно умным видом. Что-то он говорил о напористом молодом джентльмене. Потом все заволокло туманом, но это был не конец. Сквозь туман Денком видел сны и наконец очнулся от тяжелой дремоты посреди ночи, в темной комнате, где только горела прикрытая абажуром свеча.

— Вы поправитесь, теперь я о вас все знаю, — произнес подле него чей-то голос, кажется, молодой. Денком вспомнил утреннее знакомство. Он был еще слишком слаб, чтобы в ответ отшутиться, но слушать слушал и даже заметил, что не без интереса. — Конечно, я в профессиональном качестве вам не нужен, у вас свой врач, и, насколько я понимаю, прекрасный, — продолжал его гость. — Но позвольте мне навещать вас по-дружески. Сейчас я к вам заглянул перед сном. Вы держитесь великолепно, но какая удача, что я там оказался рядом. Я к вам утром еще зайду. Хочется что-нибудь сделать для вас. Хочется все для вас сделать. Вы так много сделали для меня! — Молодой человек взял его за руку, нависнув над бедным Денкомом, а тот, едва понимая, чего от него хотят, только лежал, принимая этот знак горячей преданности. Больше он ничего не мог — он слишком нуждался в помощи.

Мысль о помощи не оставляла Денкома всю ночь, пока он, придя в себя после многочасового беспамятства, лежал один в полной тишине и усиленно думал. Все кончено, кончено… если его никто не спасет, то все кончено. Он не боялся ни боли, ни смерти, он даже не слишком любил жизнь, но у него была цель. Продумав всю ночь, все бесконечно долго тянувшиеся часы, Денком решил, что по-настоящему начал писать только в «Зрелых годах» и открыл свое только вчера, когда перед ним проплыли безмолвные тени. Они были откровение, истинное откровение. Больше всего на свете он теперь боялся того, что об этом никто не узнает. Он не жалел о прошлом, он думал будущем. Старость и немощь стояли перед ним, будто злобные духи с безжалостным взглядом — разве таких упросишь дать вторую попытку? Ему, как и всем, был дан лишь один шанс — шанс прожить одну жизнь. Уснул Денком совсем под утро, а когда проснулся, рядом сидел доктор Хью. На этот раз его лицо показалось Денкому бесконечно родным и знакомым.

— Не подумайте, я здесь с позволения вашего врача, — сказал доктор. — Я действую с его ведома. Он вас сегодня уже осмотрел. Мне он, кажется, доверяет. Я ему рассказал, как мы вчера познакомились, и он признал за мной право к вам заходить.

Денком почувствовал, как лицо у него становится строгим.

— Вы проводили графиню?

Доктор Хью вспыхнул, но тут же взял себя в руки.

— Не думайте о графине.

— Вы сами рассказывали, как она требовательна.

Доктор Хью немного помолчал.

— Да, она требовательна.

— А мисс Вернхэм против вас интригует.

— Откуда вы знаете?

— Я все знаю. Хочешь не хочешь, но чтобы писать книги, приходится все знать.

— По-моему, она сумасшедшая, — простодушно сказал доктор Хью.

— Только не ссорьтесь с графиней, она для вас помощь и поддержка.

— Я и не ссорюсь, — ответил доктор. — Но не собираюсь потакать дурацким женским прихотям. — После чего поспешно добавил: — Мне показалось, вы очень и очень одиноки.

— В моем возрасте это не редкость. Я зажился на свете, у меня никого не осталось.

Доктор Хью замялся, а потом тихо спросил:

— Вы кого потеряли?

— Всех.

— О нет! — выдохнул молодой человек и накрыл ладонью ладонь Денкома.

— Когда-то у меня была жена, был сын. Жена умерла при вторых родах, а сын умер в школе, от тифа.

— Жаль, что меня там не было! — вскричал доктор Хью.

— Зато вы теперь здесь, — несмотря на слабость, ответил Денком с улыбкой, означавшей, насколько он ценит визиты доктора.

— Как странно вы говорите о своем возрасте! Вы совсем не старый.

— А вы такой молодой и такой лицемер.

— Я говорю с точки зрения физиологии.

— Именно так и я говорил себе последние пять лет, именно этими же словами. Но начинаешь твердить себе, что молодой, только когда стареешь.

— Но ведь и я тоже говорю, что я молодой, — возразил доктор.

— Не так, как я! — рассмеялся больной, а доктор, предложив взглянуть на то же с другой стороны, окончательно расставил все по местам, искренне заявив, что в любом возрасте есть своя прелесть, во всяком случае, если речь идет о людях выдающихся, тех, кто много работал и многого добился. Он прибавил расхожую фразу про заслуженный покой, отчего бедный Денком едва не разозлился. Однако он взял себя в руки и объяснил, в доступной форме, что коли ему, неблагодарному, незнакомы подобные утешения, то, разумеется, лишь потому, что он впустую потратил годы бесценного времени. Он всю жизнь отдал литературе, не заметив, что старался лишь «соответствовать». Он только сегодня понял, что до сих пор шел на ощупь. Он достиг зрелости слишком поздно и уж так нелепо устроен, что умеет учиться лишь на своих ошибках.

— Ваше «цветение» я люблю больше, чем все «плоды» на свете, а ваши ошибки дороже любых достижений, — любезно сказал ему на это доктор Хью. — Именно ваши ошибки меня всегда в вас и восхищали.

— Вы счастливый, вы не понимаете, — ответил Денком.

Молодой человек посмотрел на часы, поднялся и сказал, во сколько еще раз заглянет после обеда. Денком же попросил не беспокоиться о нем и снова предостерег от гнева графини, призвав не пренебрегать ею.

— Хочу быть похожим на вас — хочу учиться на своих ошибках! — рассмеялся в ответ доктор Хью.

— Смотрите, ошибки бывают серьезные. Но разумеется, возвращайтесь, — добавил Денком, которому в голову пришла новая идея.

— Вам бы немного побольше тщеславия! — сказал его новый друг так, как будто бы наверняка знал, сколько точно тщеславия должен иметь литератор.

— Лучше бы мне побольше времени. Мне нужен еще один срок.

— Еще один срок?

— Да. Мне нужна вторая попытка.

— Вторая попытка? — снова переспросил доктор Хью, судя по всему, изумленный словами Денкома.

— Что тут непонятного? Мне нужно то, что называется «время».

На прощание молодой человек крепко пожал руку Денкому. При этом оба внимательно посмотрели друг другу в глаза.

— Вы будете жить, — сказал доктор Хью.

— Это безосновательно. Дело слишком серьезно.

— Вы должны жить! — побледнев, отчеканил гость.

— Вот так уже лучше! — И, довольный тем, что добился от доктора более четкой формулировки, Денком, с горьким смешком, откинулся на подушки.

Весь тот день и всю следующую ночь он думал, как бы так все устроить. Приходил его врач, слуга выполнял все желания, но мысленно Денком взывал к молодому доктору, на него одного надеясь. Для обморока нашли вполне приемлемую причину, и, исходя из этого, обещали назавтра свободу, но Денком, сосредоточившись на одном, стал ко всему безразличен. Мысль, которая в нем засела, была, в сущности, глупой фантазией. Случай свел его с человеком новых веяний, умным, искренним, пылким, кто к тому же знаток и ценитель прекрасного. Разве он, служитель его алтаря, в ком преданность вечным ценностям сочетается с точными знаниями, разве он не захочет пустить в ход свои знания и умения, во имя сострадания и любви? Разве не сможет создать волшебное лекарство, чтобы спасти несчастного художника, чьим искусством он восхищается? Если нет, то и выбора нет: Денком останется один на один с немотой, забытый людьми и небом. Весь тот день и весь следующий Денком молчал и втайне от всех тешил себя дурацкой надеждой. В самом деле, кто же сотворит ради него чудо, если не этот молодой человек, в ком ясность ума сочетается с вдохновенной страстью? Денком вспоминал все, какие знал, сказки о чудесах науки, позабыв, что чудес не бывает. Доктор Хью был ему ниспослан, и, следовательно, стоял выше земных законов. Снова пришел доктор Хью, и Денком, который на этот раз встретил его сидя, посмотрел на него умоляюще. Доктор за это время, подстегнутый знакомством, перечел роман во второй раз и полюбил его еще больше. В первый раз, пока Денком ему не сказал, «о чем книга», доктор Хью ничего в ней не понял, несмотря на всю свою образованность. «Знаменитый писатель» даже растерялся, задавшись вполне правомерным вопросом, кто же его тогда вообще поймет, и вновь его придавило тяжестью почти невыполнимой задачи. Тем не менее теперь-то он не стал бы оглядываться на «общий уровень», утешаясь мыслью, будто, пусть он движется медленно, зато у него есть находки, которые искупают все его глупости.

Вскоре доктор Хью стал проявлять явное беспокойство и на вопрос, в чем дело, признался, что из-за графини. «Отправляйтесь к ней, обо мне не тревожьтесь», — несколько раз настойчиво повторил Денком, когда молодой человек рассказал ему все без обиняков. Графиня так страдала от ревности, что сама слегла, оскорбленная вероломством. Она щедро платила за преданность и требовала ее целиком; она не желала делить его внимание с кем-то еще и даже обвинила в том, что будто бы он, доктор, желает ей умереть в одиночестве, ибо кому, как не ему, знать, насколько бесполезна в трудную минуту мисс Вернхэм. Когда доктор Хью сказал, что, если бы не постельный режим, графиня уже уехала бы из Борнмута, бедный Денком крепче сжал его руку и решительно произнес: «Уезжайте немедленно». Они вышли и вместе направились к той укромной скамье, где два дня назад познакомились. Молодой человек, который так поддержал Денкома в болезни, с жаром заявил, что совесть его чиста — он вполне в состоянии пасти двух овечек. Разве не он недавно еще мечтал о будущем, когда их было бы пятьсот или больше? Денком, не меньше обиженный за него, сказал, что когда-нибудь непременно наступит золотой век, когда никто не сможет требовать от врача безоговорочного подчинения. Впрочем, быть может, в случае с графиней ее требовательность законна? Доктор Хью возразил — он не подписывал никакого контракта, у них была лишь взаимная договоренность, и он согласился из великодушия, а не ради унизительного низкопоклонства; но больше всего ему хотелось поговорить об искусстве, и, когда они уселись на теплую от солнца скамейку, доктор постарался перевести разговор на этот предмет. Денком, успевший снова почувствовать в себе силы, счастливый, как заключенный, которому организовали побег, опять воспарил на своих слабых крылышках и принялся разглагольствовать про свой «зрелый опыт», свою твердыню, свою цитадель, где он еще соберет истинные сокровища. Он проговорил битый час, распинаясь перед собеседником, у которого отнял все утро, глядя вдаль, на спокойное, бескрайнее море. С жаром он убеждал, в том числе и себя, какими сокровищами он украсит свой замок, как добудет из шахт бесценные металлы, невиданные алмазы, развесит между колоннами гирляндами чистого жемчуга. Он сам удивился этому приступу красноречия, но еще более — доктору Хью, когда тот взялся уверять, что у Денкома и так в каждой книге на каждой странице есть россыпи драгоценностей. Разумеется, ему, доктору, тоже хочется увидеть, как они заблестят по-новому, и он перед лицом ясного апрельского солнца еще раз поклялся в том, что теперь медицина берет на себя полную ответственность за жизнь великого мастера. Вдруг он похлопал себя по карману с брегетом и попросил позволения на полчаса удалиться. Денком ждал, и думал про доктора, и вернулся к действительности, лишь когда на землю возле скамейки упала тень. Принадлежала тень мисс Вернхэм, той самой, пианистке при графине, которая пришла поговорить с ним, что сразу, узнав ее, понял Денком и, соблюдая приличия, поднялся. Однако мисс Вернхэм оказалась менее любезна; она волновалась, и Денком на этот раз без сомнения определил «тип», какой она из себя представляла.

— Прошу прощения, — сказала мисс Вернхэм, — но, если позволите, хотелось бы надеяться, вы оставите доктора Хью в покое. — И, прежде чем наш бедный друг, придя от этих ее слов в изрядное замешательство, успел что либо возразить, мисс Вернхэм добавила: — Вам следует знать, вы можете нанести ему непоправимый вред.

— Вы хотите сказать, что из-за меня графиня может отказаться от его услуг?

— Что графиня может отказать ему в наследстве! — Денком в изумлении воззрился на нее, и, довольная впечатлением, мисс Вернхэм снизошла до объяснений: — Если бы он захотел, он получил бы приличное состояние. У него могло быть прекрасное будущее, а вы все испортили.

— Не намеренно, уверяю вас, не намеренно. Но неужели уже нельзя исправить положение?

— Графиня очень хотела что-нибудь для него сделать. Она замечательная, она свободная… Да, она такая. Родственников у нее нет, она может распоряжаться деньгами, как хочет, и она очень больна, — прибавила в заключение мисс Вернхэм.

— Очень печально слышать, — пробормотал Денком.

— Вы не могли бы уехать из Борнмута? Я пришла просить вас об этом.

Денком опустился на скамью.

— Я тоже очень болен, но я попытаюсь.

Мисс Вернхэм стояла, спокойно, как человек, честно исполнивший свой долг, глядя на него бесцветными, безжалостными глазами.

— Пожалуйста, сделайте это, пока не поздно! — сказала она, повернулась спиной и быстро, будто более не могла позволить себе потерять на это дело ни минуты своего драгоценного времени, скрылась из виду.

Конечно, после такой беседы ему стало плохо по-настоящему. Денкома потрясла и грубая прямота мисс Вернхэм, и то, что молодой человек, не имевший ни пенни, поставил ради него на карту будущее. Он сидел на своей скамейке, смотрел на пустынное море, его лихорадило, и он снова чувствовал себя больным. Он еще слишком слаб, слишком ненадежен, но он должен сделать усилие, должен уйти, это вопрос чести, он не может принять на себя ответственность за чужую жизнь. По крайней мере, для начала нужно встать и добраться до дома, а там и подумать, что делать. По пути к гостинице Денком вдруг совершенно отчетливо понял, почему мисс Вернхэм к нему пришла. Конечно, графиня женщин ненавидит — на этот счет у Денкома не было никаких сомнений, — и нищая пианистка, которой нечего было даже надеяться что-нибудь от нее получить, наверняка придумала дерзкий план: убедить графиню оставить наследство доктору, а потом либо женить его на себе, либо потребовать компенсации. Доктор, как человек благородный — тут мисс Вернхэм не ошибалась, — безусловно, не выгнал бы ни с чем одинокую женщину, которой был бы всем обязан.

Слуга попытался уложить его в постель. Денком сказал, что им нужно успеть на поезд, и потребовал собирать вещи, но нервы не выдержали, и он сдался. Он согласился позвать врача, за которым немедленно и послали, однако строго-настрого запретил впускать к себе доктора Хью. Уже лежа в постели, Денком придумал способ все уладить, который ему показался замечательным. Он навсегда, без объяснений закроет дверь перед доктором Хью, тот, естественно, оскорбится, и ему ничего не останется делать, кроме как вернуться к графине на радость мисс Вернхэм. Денкома все еще лихорадило, когда пришел врач, и это было очень скверно — Денком обязан был не волноваться и, по возможности, ни о чем не думать. Весь остаток дня он проклинал свою глупость, и больнее всего была мысль, что, возможно, теперь у него больше нет надежды на «вторую попытку» и всему конец. Его «медицинский советник» выглядел недовольным: повторный приступ был дурным знаком. Он строго-настрого велел Денкому выставить доктора Хью за дверь железной рукой — сейчас для него ничего нет важнее покоя. Больше никто в номере Денкома не упоминал даже имени доктора, но в десять вечера спокойствие было нарушено, когда из Лондона пришла телеграмма за подписью мисс Вернхэм и слуга открыл ее и прочел, поскольку в отношении почты не было никаких предписаний. «Употребите все свое влияние, чтобы утром наш друг к нам присоединился. Состояние графини после поездки резко ухудшилось, но дело можно еще спасти». Значит, дамы, весь день прозлившись, к вечеру подняли бунт. Отбывая в столицу, графиня давала понять, что она не только больна, как писала мисс Вернхэм, но не в меньшей степени безрассудна, и пусть доктор об этом знает. Бедный Денком, который отнюдь не был безрассудным и хотел лишь, чтобы его «спасли», велел отнести телеграмму в комнату доктора и утром с облегчением узнал, что тот уехал из Борнмута первым же поездом.

Через два дня он ворвался к Денкому с номером литературного еженедельника. Вернулся он потому, что он беспокоился, и, кроме того, он никак не мог отказать себе в удовольствии показать потрясающую рецензию на «Зрелые годы». Статья была по крайней мере не глупой и вполне соответствующей: восторги, признание, попытки определить автору честно заслуженное им место. Денком все принял, со всем согласился; он не спрашивал, не возражал, он провел два тяжелых дня и неважно себя чувствовал. Он решил, что, поскольку никогда больше не встанет, визит к нему теперь можно считать извинительным, даже вздумай доктор задержаться, но сам он может только рассчитывать на снисхождение и стараться ни к кому не предъявлять высоких требований. Денком, помня про Лондон, смотрел в сияющие глаза своего гостя, надеясь прочесть в них, что графиня умиротворена и доктор восстановлен в правах, но ничего не увидел, кроме мальчишеского восторга по поводу пары газетных фраз. Денком читать не мог, но, когда доктор захотел перечесть ему статью еще раз, покачал головой, нисколько не закружившейся от похвал:

— Нет, спасибо… впрочем, одно тут написано правильно: сколько я еще мог бы сделать!

— Люди обычно сколько «могли бы», столько и делают, — изрек доктор Хью.

— Обычно да, а я был дурак! — сказал Денком.

Доктор Хью действительно задержался в Борнмуте — дело быстро шло к развязке. Через два дня Денком робко, словно бы в шутку, заикнулся о «второй попытке», о которой, конечно, теперь не может идти и речи. Молодой человек на минуту замер, а потом воскликнул:

— Она будет, будет! Это будет попытка читателя — увидеть, понять, отыскать жемчужину!

— Жемчужину! — горько вздохнул бедный Денком. На его пересохших губах мелькнула улыбка, холодная, словно зимний закат, улыбка, когда он, помолчав, произнес: — Никакой жемчужины нет, она то прекрасное, чего я не написал, ее нет и не будет.

С той минуты он все реже приходил в себя, никого вокруг не замечая. Передышка, когда они познакомились с доктором Хью, оказалась короткой, болезнь была неумолима и разрушала безжалостно, как трещина — океанское судно. Денком, ни на что больше не рассчитывая, не жалуясь и не рассуждая, стремительно шел ко дну, несмотря на все искусство его молодого друга, чьи незаурядные способности теперь от души оценил старый врач, и на все их старания избавить Денкома от боли. Однажды, перед самым концом, он все-таки дал понять, что двухдневное отсутствие доктора не прошло незамеченным, — он вдруг приоткрыл глаза и спросил, не с графиней ли тот провел оба дня.

— Графиня умерла, — сказал доктор. — Я знал, что при определенном стечении обстоятельств ей долго не протянуть. Я попал на похороны.

Глаза Денкома приоткрылись шире.

— Она оставила вам «приличное состояние»?

Молодой человек беспечно расхохотался:

— Ни пенса. Она меня прокляла.

— Прокляла?! — простонал Денком.

— За то, что я ее бросил. Я бросил ее ради вас. Пришлось выбирать, — сказал доктор.

— И вы выбрали бедность?

— Я выбрал наш с вами роман и готов отвечать за последствия, каковы бы они ни были, — улыбнулся доктор Хью. Потом он легкомысленно произнес: — Черт с ним, с наследством. Не моя вина, что ваши книги невозможно выбросить из головы.

В ответ на свою шутку доктор услышал беспомощный стон, и много часов, много дней подряд Денком пролежал, неподвижный и ко всему безучастный. Потом ему показалось, будто он наконец, за все свои труды и старания, получил объяснение, такое ясное, такое очевидное, что он преисполнился верой, взволновавшей его и смягчившей отчаяние. У него прошло чувство, будто он тонет в ледяной воде, теперь он плыл, легко и свободно. Объяснение было замечательное, проливавшее свет на все. Перед концом он сделал доктору знак и, когда тот опустился на колени рядом с постелью, попросил придвинуться ближе.

— Вы помогли мне понять, что это все было сплошная иллюзия.

— Только не ваша слава, мой дорогой друг, — прошептал молодой человек.

— «Слава»… какая слава! Слава — это когда сдал экзамен, нашел свое и оставил людям. Главное, стать нужным людям. Вы, конечно, меня полюбили, но вы исключение.

— Вы столького добились! — сказал доктор Хью, вложив в свой молодой голос оптимизм благовеста.

Денком помолчал, собираясь с силами, и проговорил:

— «Вторая попытка» — вот что иллюзия. Не должно быть второй попытки. Мы движемся наугад, делаем то, что можем, отдаем то, что есть. Наши искания — это наша страсть, а в страсти и есть смысл. Все остальное — игры искусства.

— Но если вы искали, искали отчаянно, значит, вы создали свое, — мягко ответил доктор.

— Каждый что-то да создает, — не стал спорить Денком.

— Но это «что-то» и есть самое важное. Это — воплощение. Ваше воплощение!

— Утешитель! — с насмешкой выдохнул бедный Денком.

— Это так и есть, — упорствовал его молодой друг.

— Так и есть. Поражения в счет не идут.

— Поражения — часть нашей жизни, — сказал доктор Хью.

— Да, но она прошла. — Голос бедного Денкома уже был почти не слышен, однако он все же сумел облечь в слова свой конец, тем и завершив попытку, первую и единственную.

Коксоновский фонд

THE COXON FUND

1894

Перевод С. Сухарева

I

— Теперь они с ним вовек не расстанутся! — подытожил я, возвращаясь вечером к станции, однако по более основательном размышлении (наедине с собой в пустом купе на пути от Уимблдона до Ватерлоо, перед великолепием Окружной железной дороги) подправил свой вывод в том смысле, что моим друзьям, скорее всего, вряд ли удастся насладиться исключительным правом на обладание мистером Солтрамом. Говоря откровенно, при первой встрече я так и не сумел в достаточной мере уяснить масштаб его личности, но все же, сдается мне, предугадал (пусть смутно) всю неимоверность обязательств, возлагаемых на себя теми, кому дарована была привилегия состоять с ним в знакомстве. Впечатление Солтрам и впрямь производил громадное: надо думать, именно испытанное мной потрясение и зародило во мне неясное предчувствие того, что рано или поздно, но он должен будет принадлежать нам всем без изъятия, всецело и безраздельно. Вся полнота этого ничем не ограниченного владения рисовалась мне, допускаю, довольно-таки расплывчато; зато смиренная безропотность Малвиллов обнаружилась с неоспоримой наглядностью. «Он проживет у нас до весны», — обронила, словно невзначай, Аделаида, напускной беспечностью тона смягчая болезненность столь короткого отрезка времени. Эта милейшая супружеская чета охотно простерла бы свое радушие и на целое полугодие, однако они не смели даже заикнуться о том, что мистер Солтрам соблаговолит пробыть у них до конца лета, по одной-единственной причине: подобная щедрость превзошла бы самые дерзкие их ожидания.

В тот вечер, помнится, на ногах у мистера Солтрама красовались новенькие ярко-пурпурные домашние туфли, сшитые из ворсистой ткани, наподобие ковровой, и тем не менее Малвиллы все еще не преодолели опасений относительно того, что обожаемого посланца небес у них отобьют более солидные конкуренты. Впоследствии, бедняжки, они избавились от страха его лишиться, но преданность их была так велика, что гордость обладания вовсе не требовалось подстегивать соперничеством. Фрэнка Солтрама, сколько бы там ни толковали, нельзя было не признать в конечном счете подлинным чудом света, хотя не следовало упускать из вида и ничуть не менее разительную в своем роде уникальность семейства Малвиллов: они являли собой красноречивейший пример справедливости общеизвестной истины, согласно которой незаурядные люди обретают в жизни незаурядную опору.

Я получил приглашение отобедать в Уимблдоне: Аделаида прислала записку (если судить о ней только по запискам, ее легко было уличить в недалекости). В записке намекалось на событие из ряда вон выходящее и на необходимость предпринять в связи с этим какие-то решительные шаги. Мне было куда как хорошо известно, что Малвиллы вечно с кем-то носятся: признаться, я и принял-то их приглашение больше из желания развеяться.

Оказавшись в непосредственной близости от явившегося им во плоти откровения, я, надо заметить, отнюдь не сразу ощутил, как мой полемический задор идет на убыль: слава Богу, позднее в обществе мистера Солтрама мне так и не пришлось сполна проникнуться чувством, противоположным насмешливой веселости. Спешу, однако, заявить, что фениксы, залетавшие под кров Малвиллов в прежние времена, сравнения с нынешним попросту не выдерживали: позже я ставил себе в заслугу, что даже первоначальное замешательство не воспрепятствовало мне безошибочно ухватить самую суть новоявленного светила. Мистер Солтрам обладал несравненным даром: я разглядел этот дар мгновенно — и он слепит мне глаза до сих пор. Ореол вокруг этой редкостной личности в воспоминании кажется мне еще более лучезарным: ведь чем необыкновенней натура, тем щедрей расписывает ее воображение, осыпая мантию драгоценными блестками и придавая плюмажу особо изысканные извивы. Как возликовал бы художник-портретист, имея перед собой в данном случае одно только чистое полотно! Природа, однако, усердно потрудилась над дорогим ей образом; и если у благодарной памяти, витающей над прошлым, порой перехватывает дыхание, то причиной этому — присущий оригиналу поистине божественный голос…

Несмотря на то что мистер Солтрам жил у Малвиллов на правах домочадца и ему не требовалось одеваться к обеду, дожидаться его пришлось довольно долго. Едва показавшись в дверях, он торжественно провозгласил, что минуту назад сделал важное открытие. Взглянув на него, мягко выражаясь, с недоумением, я потихоньку осведомился у Аделаиды, какие же, собственно, тайны их гостю только что довелось разгадать. Никогда не забуду, как она, смерив меня взглядом, гордо отрезала: «Все!» Похоже, она и вправду была в этом убеждена. За столом, во всяком случае, мистер Солтрам вполне удостоверился, насколько безгранично великодушие хозяев дома. Помимо сей истины, он (как, впрочем, и я) мог лишний раз убедиться, что обеды у Малвиллов и в самом деле — soignes[29].

Должен сразу же оговориться: я погрешил бы против истины, если бы решился намекнуть, будто в душе мистера Солтрама таилась хотя бы капля расчета. Не помышляя ни о каких уловках, он принимал от жизни все ее скромные дары: нет другого человека на свете, который умел бы пользоваться даруемыми ему благами, менее всего будучи захребетником. Он разработал собственную систему мироустройства, но вот как с комфортом устраиваться в нашем мире за счет ближнего — понятия не имел. Наряду с широким покладистым характером, он обладал еще и завидным аппетитом. Смущало, впрочем, отнюдь не это последнее обстоятельство. Если Солтрам любил нас за наши обеды — нам проще всего было бы расплачиваться с ним его любимыми блюдами, значительно сэкономив запас куда менее вещественный. Я смело называю обеды нашими, хотя в качестве филантропа не в силах тягаться ни с Малвиллами, ни с обитателями еще более импозантных жилищ, склонными к немудрящей благотворительности. Нет, дело в другом: именно я, от начала и до конца, первым откликался и умом, и сердцем на любой связанный с Солтрамом казус — из всех эмоций главным образом испытывая, пожалуй, либо возмущение, либо благодарность. Редкий из нас, полагаю, воздавал ему должное чаще меня столь полным от него отречением; и если приобретение мудрости вынуждает поступаться честью, я вправе указать на принесенные мной жертвы.

Солтрам щедро преподносил нам уроки: так океан не скупится на изобильный улов. Одно время его поступки и речения составляли мой единственный рацион. Мне сдается подчас, что его чудовищный, оглушительный провал (если только это и вправду провал, а не что-то совсем иное) предназначался главным образом для моего развлечения. Мистер Солтрам изрядно тешил мое любопытство, но повествование об этом увлекло бы меня далеко в сторону. Передо мной натянуто вовсе не то обширное полотно, о каком я упоминал выше: ныне я даже не осмелился бы приблизиться к нему с целью написать полный, исчерпывающий портрет. Черты Фрэнка Солтрама запечатлены во множестве коротких историй: это крупицы, которые еще только предстоит собрать, ибо имя им — воистину легион. Я расскажу только одну историю, примечательную тем, что в нее гораздо более непосредственно вовлечены и другие близкие мне лица. Оглядываясь назад, видишь, что подобные мелкие эпизоды — сами по себе только бесчисленные составные части монументальной драмы, и рассказ о ней еще впереди.

II

Не лишено интереса, что две различные истории (имеющая отношение ко мне и вот эта, которую я собираюсь изложить) начались, по сути дела, одновременно, в тот самый день, когда я познакомился у Малвиллов с Фрэнком Солтрамом. Жизнь предстала тогда передо мной новой гранью; и, вернувшись в Лондон из Уимблдона, я, распираемый волнением, решил пройтись до дома пешком. Шел я не торопясь, помахивая тросточкой, и у Букингемских ворот нагнал Джорджа Грейвнера. Можно сказать, что и его история началась с того момента, как он согласился — раз уж нам было по пути — заглянуть ко мне. Сразу должен предупредить, что прекрасно отдаю себе отчет в том, насколько близко история эта касается еще одного лица; минуло несколько лет, прежде чем открылась вторая ее глава…

Разумеется, я пространно поведал о своем визите к Малвиллам, с которыми Грейвнер поддерживал менее тесные, чем я, отношения, и рассказ мой оказался, по-видимому, столь занимательным, что с той поры Джордж при каждой встрече со мной осведомлялся, как поживает достославный старый флибустьер. Я не упоминал в разговоре о почтенном возрасте мистера Солтрама, однако нам еще предстояло убедиться, что в свои годы он способен дать Джорджу Грейвнеру сто очков вперед.

Я тогда снимал квартиру на Эбьюри-стрит, а Грейвнер жил в пустовавшем доме своего брата на Итон-сквер. Пять лет назад, в Кембридже, даже в нашей недюжинной компании, умственные способности моего друга внушали мне едва ли не священный трепет. Помню, один наш сокурсник, бледный от благоговейного ужаса, шепотом спросил у меня, что же будет дальше, если уже теперь этот несравненный ум превзошел всех соперников. «Он превзойдет самого себя», — восторженно выдохнул я…

Сейчас я не без улыбки вспоминаю этот разговор. Мы еще не успели добраться до Эбьюри-стрит, как я с изумлением обнаружил, что Джордж Грейвнер хотя и прочно утвердился на собственных ногах, но уже не являл собою недосягаемую для нас вершину. Мир, оставленный им далеко внизу, расцвел вновь; на местности, отнюдь не равнинной, проклюнулись свежие ростки. Я гадал, куда подевалось его чувство юмора: неужто — ужасная мысль! — моему приятелю оно и вовсе было чуждо, даже в те славные годы, когда я воображал его новым Аристофаном? Впрочем, стоит ли сожалеть о прежнем острослове, ревниво спрашивал я себя, коль скоро обретены новые, более надежные, внешние мерки… Диковинная фигура мистера Солтрама, его набрякший нос и отвисшая нижняя губа возымели на меня гораздо более сильное действие, особенно если сравнить вынесенное мной впечатление с холодной правильностью черт моего однокашника: явное превосходство радующей взор откровенной уродливости, осознанное самим ее носителем, не подлежало сомнению.

В ненасытные двадцать шесть Джордж Грейвнер смотрелся безликим парламентским деятелем, как если бы ему, уже достигшему известности, перевалило за пятьдесят. К тесноте моего крохотного обиталища он относился по-светски снисходительно, однако дружески подтрунить на сей счет ему и в голову не приходило. Именно там, у себя, я и возвестил Джорджу о явлении Фрэнка Солтрама — и, помнится, сразу же был слегка озадачен внезапным раздражением, какое вызвал у него мой возбужденный рассказ. Поскольку о Солтраме Грейвнер слышал впервые, причиной взрыва неудовольствия с его стороны послужило, очевидно, новое свидетельство нелепого поведения Малвиллов. Знакомство с ними (вернее, с Аделаидой) у нас обоих завязалось со времен детской дружбы: тогда Аделаида была еще девочкой, дочерью семейства, с которым наши семьи приятельствовали из поколения в поколение. Будучи старше нас с Джорджем и явно обходительнее, Аделаиду очаровал Кент Малвилл: она вышла за него замуж, и я приобрел нового друга, зато Джордж потерял старого. Мы с Грейвнером (каждый по-своему) были задеты их прискорбной, по выражению Джорджа, общественной деятельностью; оба мы досадовали на сам характер их сентиментальных хлопот довольно-таки сомнительного пошиба (словцо тоже принадлежало ему). В глубине души я таил убеждение, что милая парочка из Уимблдона — не что иное, как пара прекраснодушных остолопов, однако почитал долгом открыто перечить Джорджу, едва только он принимался фыркать на Малвиллов; да и в том случае, если бы мы достигли согласия, наше единение проистекало бы из разных источников. Джордж был британцем до мозга костей: я это понял, когда он, скользнув скучающим взглядом по тесно уставленной переплетенными томиками этажерке, пренебрежительно отвернулся от моего скромного собрания французских авторов.

— Естественно, я в жизни его не видел. Яснее ясного, что это отъявленный шарлатан.

— Яснее ясного, что вовсе нет! — вырвалось у меня. — Ах, если бы дело обстояло именно так…

Мое невольное восклицание, должно быть, и положило начало тому, что обратилось позднее в болезненно затяжную жажду бездумной, необременительной развязки. Грейвнер, помолчав, глубокомыленно причислил нового знакомца Малвиллов к диссентерам[30]. Суть обаяния мистера Солтрама, возразил я, кроется в исключительной широте его умственного кругозора; однако Грейвнер упорно продолжал твердить, что образованный невежда заткнет за пояс любого необразованного, и уверял, будто мне нетрудно будет убедиться (раз уж по легкомыслию я не удосужился выяснить это безотлагательно) в происхождении ближайшего предка моего кумира из рода завзятых методистов — торговцев сыром.

— Допустим, — кивнул я, слегка смущенный его настойчивостью, — очень может статься, что ты не ошибся, но скажи, Бога ради, откуда у тебя такая в этом убежденность?

Вопросом своим я расставлял ловушку — в надежде услышать от Джорджа: да ведь этот несчастный не был одет к обеду… Джордж, однако, почуял подвох и ловко парировал мой выпад с неожиданной стороны:

— Да потому, что он сочинен Малвиллами. Никто так не склонен обманываться, как они. Им в каждом гусаке видится лебедь. Малвиллы и созданы для того, чтобы их обводили вокруг пальца. Они это обожают, без мошенников им жизнь в тягость. Сами они ни в ком и ни в чем ни черта не смыслят, а от их христианской сердобольности станет тошно всякому, — впрочем, может, оно и к лучшему!

Взвинченная инвектива Грейвнера была, не сомневаюсь, простой случайностью, но тем не менее оказалась, странным образом, чуть ли не предвидением. Не помню, к чему свелся мой протест, однако Джордж продолжал:

— Позвольте мне задать один пустяковый вопрос. Можно ли этого человека назвать истинным джентльменом?

— Истинным джентльменом? Не слишком ли ты спешишь с приговором, дружище?

— Коли я прав — ничуть. Недаром Малвиллы вцепились в него мертвой хваткой, — должно быть, это пройдоха из пройдох.

— Я бы, наверное, почувствовал себя задетым, — вставил я, — если бы не знал, что я, к примеру, у них далеко не в фаворе.

— Не будь таким самоуверенным! Я соглашусь, что мистер Солтрам — джентльмен, но признай сначала, что он пролаза хоть куда.

— Логика просто чудо! И благожелательность твоя достойна не меньшего восхищения.

Мой друг слегка покраснел, но по-прежнему стоял на своем:

— Где только Малвиллы раскопали это диво?

— Полагаю, их поразила какая-то из публикаций мистера Солтрама.

— Воображаю, что за скукотища!

— Думаю также, Малвиллы прониклись к нему сочувствием, их озаботили всякого рода трудности, с которыми ему пришлось столкнуться…

— Ну разумеется, смириться с этим было выше их сил — и они с радостью кинулись оплачивать его долги!

Я ответил, что о долгах Солтрама мне ничего не известно, и напомнил моему гостю о положении нашей дорогой четы: хотя Малвиллы и не сущие ангелы, сказал я, но все же не идиоты и не миллионеры. Их главная цель, добавил я, заключается в том, чтобы примирить мистера Солтрама с его супругой.

— Ага, значит, он самым бессовестным образом ее бросил! — удовлетворенно хмыкнул Грейвнер. — Нечто подобное я и ожидал услышать. Сердечно рад, что ты меня не разочаровал.

Я напряг память, восстанавливая в голове рассказ Аделаиды.

— Да нет, Солтрам ее не бросал. Напротив, это она его оставила.

— Оставила его — нам, в наше распоряжение? Нет, это поистине чудовищно! Премного благодарен, но я от такого подарка отказываюсь наотрез!

— Погоди, ты еще услышишь о нем вдосталь, желаешь ты того или нет. Я не могу, просто не в состоянии избавиться от мысли, что Солтрам — птица высокого полета.

Признаюсь — не без некоторой внутренней неловкости, — я уже напал на нужный тон, который вернее всего выводил моего старого друга из равновесия.

— Ну конечно же, это сущая мелочь, о которой не стоит и толковать, — съязвил Грейвнер. — Однако ты забыл упомянуть, на чем, собственно, основана его репутация.

— Как на чем? Ведь я тебя уже чуть не уморил, твердя одно и то же… На исключительной силе его интеллекта.

— Отраженного в его писаниях?

— Возможно. Во всяком случае, его высказывания переполнены содержательностью до краев. Они настолько богаты мыслью, что готов поклясться — ничего подобного я сроду не слыхивал.

— Так-так, и о чем же он разглагольствует?

— Дорогой мой, что за вопрос? Да обо всем на свете! — с жаром отозвался я, припомнив бедняжку Аделаиду. — Солтрам излагает свой собственный взгляд на любой предмет, — смилостивившись над собеседником, уточнил я. — Тебе необходимо услышать его самому, иначе ты меня не поймешь: говорю тебе, это нечто бесподобное!

Не скрою, я слегка сгустил краски, однако тем самым всего лишь чуточку забежал вперед: дальнейшая судьба мистера Солтрама, насколько я мог судить на основании наших новых встреч, полностью подтвердила мои слова. Не отказал я себе и в небольшом поэтическом преувеличении, когда торжественно провозгласил, что Фрэнк Солтрам, овеянный легендами, будет превознесен грядущими поколениями как величайший из наиболее знаменитых в истории говорунов.

Собираясь уходить, Джордж Грейвнер вопросил, чего ради мы затеваем возню вокруг какого-то краснобая — всячески его восхваляем, осыпаем благодеяниями… От большого болтуна жди большой беды. Языком человечество работает без устали — сверх всякой меры. Мы утопаем в празднословии, наш век погибнет от пустозвонства. В данном пункте, однако, я искренне расходился с Джорджем Грейвнером. На мой взгляд, мы утопаем вовсе не в речах — нас захлестывают волны бессмысленного шума. Мы гибнем не от избытка красноречия — от бесплодного сотрясения воздуха. Умение владеть словом — удел немногих избранных; это подлинный дар богов, одна из лучших земных отрад — сверкающий бриллиант на рваном плаще, в который кутается человечество. Многим ли суждена эта привилегия, часто ли попадаются нам истинные мастера слова? Мы погибаем от затянутости монологов?! Да нет же, совсем наоборот — задыхаемся от нехватки дельных речей! Дурная писанина — отнюдь не потакание читателям, как представляется многим. И даже прекрасные книги не сравнятся с живой речью. Лучшие литературные образцы немало заимствовали от устных бесед. Нас самих, увлеченно заявил я напоследок, потомки, возможно, будут вспоминать прежде всего как чутких слушателей прославленных ораторов.

Глянув на часы, Грейвнер сообщил мне, что уже полночь. Последовавший с его стороны ответ на мою тираду как нельзя лучше характеризовал его личность.

— Существует одно решающее обстоятельство, — веско проговорил он. — Оно обязательно и для трибунов, и для заик.

По выражению лица Джорджа я мог предположить, что он объявит: несущественно, талантлив оратор или бездарен; важно одно — джентльмен он или нет. Вероятно, именно это Джордж и имел в виду, однако лишил меня удовольствия убедиться в собственной проницательности, повернув свою мысль другим боком:

— О действительных достоинствах человека мы судим единственно по его поведению в обществе.

Джордж все еще держал в руке часы, и я упрекнул его в жульничестве: дескать, неспроста он напомнил мне, что уже полночь. Именно в эту пору я всегда признаю свое поражение… Мой шутливый тон нимало его не смягчил. Со всей непреклонностью он подчеркнул: провозглашенное им правило исключений не имеет.

— Ни единого исключения?

— Ни единого!

— Теперь я буду стремиться к порядочности во что бы то ни стало, — рассмеялся я, провожая его к дверям. — Даже если придется сделаться ради этого порядочным занудой.

III

Первая встреча с мистером Солтрамом доставила мне самые свежие и незабываемые переживания, однако вечер, выпавший на мою долю четыре года спустя, поверг меня в полное расстройство чувств. К тому времени я уже отчетливо усвоил, что талант мистера Солтрама отчуждать от себя людей таится главным образом в его неиссякаемой способности повторяться. Но тот не знавал Фрэнка Солтрама во всем его блеске, кто не слыхал его покаянных речей. На ту пору они, в сущности, и пришлись, поражая мощью и великолепием почти что оркестрового звучания. У меня возникло предощущение, будто впереди у нас — нечто совершенно превосходящее все фантазии. И точно: мы приложили самые ревностные усилия, дабы поставить мистера Солтрама на ноги, утвердив его в качестве лектора; тем не менее, ввиду краткости предложенного им курса, нельзя было не признать пропуск двух лекций из пяти намеченных довольно ощутимой брешью.

Помню вторую из его неявок. Часы показывали начало десятого. Публика — сборище небывалое и поистине вдохновляющее, — к счастью, казалась настроенной более чем благодушно, если учесть, что слушателей привлекла в аудиторию перспектива приобщиться к «Анализу первичных идей» (такова была, если не ошибаюсь, заявленная тема). В те дни там, по соседству с Верхней Бейкер-стрит, ютился тесный лекционный зал; арендовать его нам позволяли скудные средства, остававшиеся от сумм, которые неумолимо требовались для поддержания жизни пяти малых Солтрамов (включая родительницу) и самого Солтрама-старшего. Разнокалиберным Солтрамам удалось наконец обеспечить относительно сносное содержание, но для достижения этой цели нам пришлось порядочно потрудиться и не пожалеть масла для смазки механизма, который позволил бы оригинальнейшему из представителей рода человеческого выступать — хотя бы для стороннего глаза — в роли полноценного кормильца многочисленного семейства.

В прошлый раз именно я вынужден был броситься в прорыв — то есть выйти на залитый светом ламп пустой просцениум и пережить там, перед едва заполненными шестью рядами кресел, тягостно нелепую минуту, обратившись к ни о чем не подозревавшим и сохраняющим полнейшее спокойствие добропорядочным слушателям и пытаясь втолковать им, что винить в происшедшем недоразумении мистера Солтрама никоим образом не следует. Единственное спасение я усматривал в надежде заверить аудиторию, будто и сами мы, до крайности озабоченные, давно уже выслали гонцов на поиски лектора, имеющего обыкновение перед ответственным выступлением предпринимать прогулку с целью наедине, без помех, обдумать предстоящую речь; и вот теперь мы в высшей степени обеспокоены, не воспрепятствовала ли его благополучному возвращению какая-либо нежелательная препона… Прогулки, совмещаемые с углубленными размышлениями, были выдумкой чистейшей воды: подготовка Солтрама к лекциям, насколько известно, ограничивалась разработкой монументального плана. У меня хранится едва ли не полное собрание написанных им бесчисленных программ и проектов — величественный сонм поколений, которым так и не суждено было явиться на свет… Итак, я изобразил публике суть дела, как мне кажется, в наиболее благоприятном свете, однако допускаю, что не сумел скрыть собственного раздражения, вследствие чего потрясенный моим тоном Кент Малвилл заслуженно укорил меня в недостатке терпимости…

Вот поэтому-то на сей раз я имел полные основания предоставить Кенту Малвиллу возможность самому объясняться с аудиторией — как человеку испытанному и с более закаленным терпением — и позволил себе отвести душу в ответной реплике молодой даме, обратившейся ко мне непосредственно с недоуменным вопросом. Она оказалась моей соседкой, и это вышло случайно, хотя со стороны наверняка можно было подумать, что я нарочно выбрал себе место рядом с женщиной, из всех присутствующих в зале наиболее привлекательной. Во всяком случае, она была единственной в зале, державшейся вполне непринужденно и готовой, по-видимому, к любому развитию событий. Однако ее милое личико казалось озабоченным, и я догадался, что она приехала сюда неспроста. Сфера влияния мистера Солтрама безмерно расширилась у меня на глазах. Подумать только: он, оказывается, превзошел все наши надежды, а сегодня отличился сверх всякого ожидания, уступив Бог ведает какой из своих природных слабостей.

Юная леди с золотисто-каштановыми волосами, затянутая в черный бархат, определенно произвела на меня впечатление. По другую руку от нее сидела особа с маловыразительным обличием — очевидно, компаньонка. Сама же девушка могла оказаться даже иностранной графиней: прежде чем мы разговорились, я коротал досадную проволочку, мысленно рисуя в памяти смутно схожие с ней образы героинь романов мадам Санд, какими они предстают на первой же странице. Очень скоро я уяснил, что соседка моя явно из Америки — и только оттуда, но это обстоятельство ничуть не сделало ее для меня менее загадочной; вот только в душе моей зародились мучительно удручающие раздумья относительно упущенного шанса на благотворительные поступления из Бостона. Девушка осведомилась у меня (как у лица, по всей вероятности, посвященного), стоит ли ей ждать дальше. Я доверительно признался, что, положа руку на сердце, не советую ей терять время попусту. Возможно, она не слишком положилась на мою искренность: во всяком случае, что-то помешало ей уйти, и беседа наша продолжалась, пока не обнаружилось, что в зале остались едва ли не мы одни. Оказалось, что моя соседка знакома с миссис Солтрам, — и чудо, таким образом, до некоторой степени объяснилось. Братский союз сторонников мужа был ничто в сравнении с братским (или, точнее сказать, сестринским) союзом поборниц супруги. Мы с Малвиллами принадлежали к обоим лагерям, но только мне, без сомнения, выпала участь глубже всех погрузиться в мрачные бездны испытанных миссис Солтрам несправедливостей. Она извела меня до чертиков; представляю, каково пришлось бедняге Солтраму. Наиболее рьяные из ее приверженцев вместе с тем составляли и горсточку адептов мистера Солтрама. Они с готовностью отдавали почтенной даме должное, тогда как наиболее приближенные к ней утешительницы ненавидели нашего философа прямо-таки лютой ненавистью. Необходимо, впрочем, упомянуть, что именно мы, мы — те, кто поддерживал оба враждующих стана, — сделали для миссис Солтрам больше всех остальных, вместе взятых.

Я почему-то проникся убежденностью, что моя новая знакомая богата, и возлагал немалые надежды на проявленную ею щедрость. Выяснилось, однако, что юная леди не относит себя ни к одной из противоборствующих партий: явиться в этот зал ее подвигла неодолимая бескорыстная пытливость. Она приехала в Англию повидать тетушку; именно в ее доме и повстречалась с той самой докучливой дамой, мысли о которой не давали нам спокойно спать. Я тотчас же почуял в девушке приятную собеседницу, едва только она с сожалением заметила, что внутренняя сущность упомянутой дамы особого интереса, увы, не представляет. Слова эти можно было сравнить с глотком свежего воздуха, ибо в окружении миссис Солтрам (по крайней мере, среди тех преданных ей ревнительниц, кто и знаться не желал с ее одиозным супругом) безоговорочное признание неотразимых ее достоинств почиталось первейшей из священных заповедей. Миссис Солтрам и впрямь была совершеннейшей заурядностью, каковой являлся бы и сам мистер Солтрам, не будь он чудом природы. Вопрос о вульгарности в общении с ним отпадал сам собой, но им поневоле задавались, когда имели дело с его женой. Спешу добавить, что вне зависимости от вашего вывода нельзя было не признать полного отсутствия у Солтрама сколько-нибудь веских оснований для оставления семейства без всяких средств к существованию.

— На мой взгляд, ему недостает твердости характера, — решила моя юная соседка.

В ответ на услышанное заявление я так громко прыснул, что мои друзья, покидая зал, оглянулись на меня через плечо. Вероятно, им почудилось, будто я потешаюсь над тем неловким положением, в которое они по нечаянности угодили. Не исключено, что благодаря моей веселости Солтрам лишился двух-трех подписок, зато взаимопонимание с моей собеседницей сразу пошло на лад.

— Миссис Солтрам говорит, он пьет как лошадь, — конфиденциально сообщила мне моя знакомая, — и тем не менее, по ее же словам, сохраняет полнейшую ясность ума.

Отрадно было потолковать с хорошенькой девушкой, способной судить об умственных качествах мистера Солтрама и о степени ясности его интеллекта. Побуждаемый внутренним голосом, я попытался внушить ей, как именно надлежит относиться к мистеру Солтраму, однако трудность заключалась в том, что сам я нередко испытывал на сей счет нешуточные сомнения, в данной ситуации особенно мучительные. Девушку, безусловно, привела сюда искренняя заинтересованность — желание разрешить данный вопрос на основе собственного опыта. Ей довелось прочесть кое-какие статьи мистера Солтрама, но она не поняла в них ни слова. В Доме у тетушки разговор о Солтраме заходил частенько, и это подогрело ее интерес, а захватывающие повествования миссис Солтрам, уличавшей супруга в недостатке добродетели, разожгли в ней самое жгучее любопытство.

— Наверное, им не следовало отпускать меня сюда, — вскользь обронила моя собеседница, — и, полагаю, им без труда удалось бы уговорить меня не ехать. Но я каким-то образом догадалась о его неотразимости. Впрочем, это утверждает и сама миссис Солтрам.

— И вам захотелось собственными глазами увидеть, в чем заключается его неотразимость… Что ж, убедились?

Юная леди приподняла тонко очерченные бровки:

— Вы имеете в виду его необязательность?

— Нет, необыкновенные результаты, к каким она приводит. Мистер Солтрам обладает редким талантом принудить нас заранее прощать ему любые выходки, которые ставят нас в унизительное положение.

— В унизительное положение?

— Да, в котором я, например, как поручитель за него, оказываюсь перед вами, поскольку вы приобрели билет.

— Но вы ни капельки не выглядите униженным. Да я к вам и не в претензии — несмотря на то что обескуражена. Ведь я и приехала-то взглянуть на мистера Солтрама именно ради того загадочного свойства, о котором вы упомянули.

— Вы бы его не разглядели! — воскликнул я.

— А как же вы ухитрились?

— У вас это не получится. Должен предупредить, мистер Солтрам — отнюдь не красавец, — добавил я.

— Вот те на! А миссис Солтрам считает совсем наоборот.

Я не мог удержаться от нового приступа бурного веселья — вероятно, немало подивившего мою собеседницу. Неужто она могла принять слова миссис Солтрам всерьез и в своем порыве целиком положилась на вышеприведенное утверждение почтенной дамы, в высшей степени характерное для ее взглядов, но тем не менее вызывающее едва ли не самый энергичный протест?

— Миссис Солтрам, — пояснил я, — не понимает истинных достоинств своего мужа, но — возможно, для равновесия — явно переоценивает те качества, которыми он отнюдь не блещет. Избытком внешней привлекательности мистер Солтрам никак не страдает, уж поверьте: пожилой, грузный, черты лица расплывчатые — вот только разве глаза…

— Да-да, огромные глаза! — на лету подхватила юная леди. Похоже, она была о них уже наслышана.

— Глаза мистера Солтрама имеют трагическое, ни с чем не сравнимое выражение… Их можно уподобить маякам на скалистом берегу. Но движения его неуклюжи, одевается он кое-как и в целом впечатление производит диковинное.

Моя соседка призадумалась над моим описанием, потом выпалила:

— Можно ли назвать его настоящим джентльменом?

При этом вопросе я слегка вздрогнул: мне уже приходилось слышать его раньше. Задолго до нашей первой встречи и столь прямого, волнующего разговора в опустевшем зале точно о том же, безо всяких обиняков, спрашивал меня Джордж Грейвнер. Тогда его вопрос захватил меня врасплох, но сейчас я был готов к ответу: недаром я года два ломал над загадкой голову, пока наконец не разрешил ее и не отставил в сторону.

Девушку удивила незамедлительность моего отклика, но я тут же почувствовал, что передо мной отнюдь не Джордж Грейвнер.

— Вы потому так считаете, что он — как это у вас здесь в Англии принято выражаться — низкого происхождения?

— Вовсе не потому. Отец его был учителем в сельской школе, а мать — вдовой церковного сторожа. Но это не имеет никакого значения. Я говорю так о Солтраме только потому, что хорошо его знаю.

— Но разве это не чудовищный недостаток?

— Еще бы! Поистине чудовищный.

— И бесповоротно роковой?

— По отношению к чему? Только не к самому Солтраму. Жизнь в нем ключом кипит. Сила ее поразительна.

Девушка вновь задумалась.

— Не является ли эта поразительная жизненная сила источником его пороков?

— На ваши вопросы не так-то легко ответить, но я рад, что вы их задаете. Мистер Солтрам обладает потрясающим интеллектом. А его так называемые пороки, значение которых, безусловно, преувеличено, сводятся, в сущности, к одному-единственному врожденному недостатку, вполне понятному.

— Недостатку воли?

— Нет, недостатку чувства собственного достоинства.

— Он не признает взятых на себя обязательств?

— Напротив, мистер Солтрам даже слишком их признает, в особенности на публике. Он с улыбкой раскланивается с ними через улицу, но стоит им ее пересечь, как наш друг немедля отворачивает нос и старается поскорей затеряться в толпе. Солтрам осознает свой долг в чисто духовной плоскости, но это осознание ни в коей мере не толкает его на совершение реальных поступков. Обязанности по отношению к близким, заботу о них он с легкостью перелагает на чужие плечи. Зато он охотно принимает любые услуги, ссуды, пожертвования, отделываясь чувством мучительного стыда, но не более того. К счастью, наша небольшая, но сплоченная компания верных ему людей делает для него все, что в наших силах.

Я умолчал о трех отпрысках, произведенных мистером Солтрамом на свет в пору ветреной юности. Зато подчеркнул, что усилия он прикладывает неустанно — подчас самые неимоверные, впору исполину. Однако успехом они не увенчиваются. Ему всегда приходится отступать или признавать поражение: тут уж результаты поистине грандиозные.

— И в чем состоит грандиозность этих результатов?

— Я уже говорил, что вопросы вы задаете головоломные! Творческая деятельность гения направлена на создание великой поэзии или же ошеломляюще новой философской системы или умозрительной теории — на поиски небывалого открытия. Гений Солтрама состоит в умении капитулировать; выдерживать осаду он органически не способен.

— Но чего-то он все-таки достиг, в его-то годы?

— Вас интересует, есть ли у него признанные свершения, на которых могла бы покоиться его репутация? — перебил я. — Похвалиться ему, к сожалению, нечем, как и нечего особенно продемонстрировать: письменные его труды по большей части далеко уступают устным высказываниям. Более того, подавляющая доля его работ сводится к заявкам и проспектам — правда, самого широкого плана. Подать мистера Солтрама публике достойным образом не так-то просто. От вашего внимания, по-видимому, не ускользнуло, что сегодня вечером мы и пытались показать его достижения. Впрочем, если бы он удосужился прочесть лекцию, то сделал бы это божественно. Лекция его превратилась бы в очередной блистательный монолог.

— А в чем заключалась бы суть этого монолога?

Я, сознавая известную тщетность определения, с легким неудовольствием повторил:

— В демонстрации потрясающего интеллекта.

Моя собеседница, казалось, была не слишком удовлетворена ответом, и, не дожидаясь нового вопроса, я поспешил добавить:

— Вам представился бы огромный, высоко подвешенный кристалл — насквозь прозрачный, пронизанный ослепительным сиянием: медленно вращаясь, он отбрасывает по сторонам словно проникающие всюду лучи, все существующие на свете образы и впечатления, любые причудливые переливы мысли.

Слова эти настроили мою юную спутницу на задумчивый лад. Я проводил ее до сумрачного подъезда: фонари одинокой кареты светились как последний неопровержимый след вероломства Солтрама. Я подвел девушку к самой дверце экипажа. Поблагодарив меня и взобравшись на сиденье, она выглянула из окошка. Улыбка ее чаровала даже в темноте.

— Мне во что бы то ни стало хочется полюбоваться на этот кристалл!

— Так приходите не следующую лекцию.

— На днях мы с тетушкой уезжаем за границу.

— Отложите поездку на неделю, — посоветовал я. — Не пожалеете!

Лицо ее сделалось серьезным.

— Только в том случае, если лектор не подведет, как сегодня.

Карета тронулась с быстротой, достаточной для того, чтобы избавить меня от упрека в бесцеремонности, поскольку я, презрев тонкие манеры, крикнул вслед довольно громко:

— Неблагодарная!

IV

Миссис Солтрам, на правах супруги, подняла настоящую бучу в попытках дознаться, где пропадал ее муж в тот вечер, когда вторично пренебрег вниманием аудитории. Она явилась ко мне домой в надежде что-либо выпытать, однако я ничем не мог ей помочь, поскольку сам, несмотря на все ухищрения, пребывал в полном неведении. Кент Малвилл, как вскоре обнаружилось, оказался более удачлив. Сохраняя неизменное благодушие, он с особой безмятежностью встречал наиболее мрачные сообщения. Причина исчезновения мистера Солтрама стала известна ему незамедлительно. Напустив на себя непроницаемый вид, он долго упорствовал в запирательстве, но в конце концов все же открыл мне суровую правду, поведать о которой я не решаюсь и по сей день.

Разумеется, мне и без того ясна была неспособность Солтрама соблюдать договоренности, заключенные им после разрыва с супругой с целью обеспечения этой глубоко оскорбленной, справедливо негодующей, безупречной во всех отношениях, совершенно невыносимой особы. Миссис Солтрам частенько заглядывала ко мне — разобрать по косточкам очередные провинности супруга: хотя она, по ее собственному выражению, применительно к мужу и умыла руки, однако воду, оставшуюся после омовения, сохранила до капли и повсюду носила с собой, охотно предъявляя знакомым. Она обладала особым даром выводить вас из терпения: наиболее безотказно действовала ее неколебимая уверенность в том, что ваша доброжелательность обусловлена бесспорным неравнодушием к ней как таковой. На деле же своим возвышением в глазах общества миссис Солтрам обязана была личной неудаче: благодаря постигшему ее несчастью она, внутри нашего проникнутого к ней сочувствием кружка, на какое-то время даже вошла в моду. У нее был неприятный голос и отвратительные дети; вдобавок она терпеть не могла добрейших Малвиллов, к которым я день ото дня все больше привязывался. Усерднейшим образом опекая ее супруга, Малвиллы в конечном счете больше других пособили ей самой, но если Солтрам, по простоте души, с полной доверчивостью целиком возложил на отзывчивую чету весь свой немалый вес, груз этот не шел ни в какое сравнение с бременем, каковое налагала на них жесткая неуступчивость миссис Солтрам, с трудом поддававшейся на настоятельные мольбы о принятии вспомоществования. Солтрам, должен заметить, не обронил о своих благодетелях ни единого худого слова, несмотря на то что они порядком ему докучали; зато супруга его прилагала только наивысшие мерки к способам, посредством которых долженствует оказывать благотворительность. Она являла собой диковинный пример восторженной персоны, кичащейся зависимостью от окружающих: именно это свойство и позволило ей сблизиться с лучшими слоями общества. Миссис Солтрам искренне соболезновала мне, если я признавал, что незнаком с иными из ее покровителей, и, в свою очередь, снисходительно прощала им счастливый оборот судьбы, лишивший их возможности завязать знакомство со мной. Осмелюсь предположить, что наши отношения наверняка сложились бы куда благоприятней, если бы названная дама выказала хотя бы слабый проблеск воображения, если бы ее хоть единожды осенила идея не поднимать горестные вопли по поводу каждого очередного проявления своеобычной натуры мистера Солтрама. В этих проявлениях природа его раскрывалась сполна, без остатка — как в распустившемся бутоне предстает сущность цветка; это были жемчужины, нанизанные на единую бесконечную нить; однако незадачливая супруга упрямо бросала вызов всякому новому его художеству, будто и не подозревая, что жертва ее яростных нападок обладает целостным, замкнутым в себе внутренним миром и что все его слабости и несовершенства органически, неотъемлемо ему присущи; в ней же обнаруживался досадный изъян ума, неспособного к обобщениям. Несомненно, нашлись бы охотники перегнуть палку, настойчиво утверждая полноправность исключительной цельности и постоянства личности, подобной Солтраму, однако даже они, следуя интуиции, решительно отказали бы в данной привилегии миссис Солтрам.

Она дала мне осознать ее превосходство, когда я поинтересовался у нее насчет тетушки той юной леди, которая потерпела столь жестокое разочарование. Вопрос мой, заданный как бы вскользь, ненароком, прозвучал шаблонно, напоминая готовую фразу из разговорника. Миссис Солтрам торжествующе поведала кое-какие подробности, но еще более, по-видимому, она торжествовала по поводу того, о чем умолчала. Итак, моя вчерашняя знакомая, мисс Энвой, прибыла в Англию совсем недавно. Тетушка, леди Коксон, напротив, обосновалась тут довольно давно — с тех пор, как вышла замуж за покойного сэра Грегори, последнего отпрыска ветви старинного аристократического рода. У тетушки дом в Риджентс-парке; сама она прикована к передвижному креслу, к которому приставлен постоянный провожатый. Кроме того, она очень отзывчива. Миссис Солтрам свела с ней знакомство через посредство общих друзей. Имен она не называла, давая мне тем самым понять, до какой степени я несведущ и насколько широка область ее, миссис Солтрам, влияния. Мне ужасно хотелось выпытать побольше об очаровательной мисс Энвой, но я чувствовал, что ради этого не должен отнимать у моей собеседницы преимуществ всеведения, иначе некими таинственными способами она может лишить меня и тех небольших познаний, которыми я располагаю. Тем более что добавить к ним было нечего: леди Коксон и в самом деле отправилась на континент в сопровождении своей племянницы. Племянница, как сообщила мне миссис Солтрам, на редкость умна, и ее ожидает большое наследство, поскольку она — единственная дочь крупного американского негоцианта, невероятно щедрого богача, для которого она — просто свет в окошке. Девушка превосходно одевается, и манеры у нее безукоризненные, но главное — ей присуща черта, наиболее привлекательная изо всех мыслимых и немыслимых. Моя досточтимая гостья конечно же подразумевала под этой чертой отзывчивость: интонации ее голоса вынуждали заподозрить, что в отсутствие тетки и племянницы ей попросту не к кому обратиться за сочувствием.

Несколько месяцев спустя, едва только путешественницы возвратились в Англию, тон миссис Солтрам заметно переменился. Стоило мне подвести ее к желаемой теме, как она довольно прозрачными намеками дала мне понять, с какими бездушными людьми столкнула ее судьба. Что за кошка между ними пробежала — оставалось лишь строить догадки, однако еще немного — и миссис Солтрам, чувствовалось, готова была обрушить на них — как послушных рабынь светского этикета — прямые обвинения в грубой неблагодарности, в черством неприятии ее напряженных (но тщетных) стараний угодить чинным капризницам. Меня же, признаться, не покидало ощущение, что я не так-то скоро сумею изгладить из памяти образ Руфи Энвой: в самом ее имени, казалось мне, таится нечто притягательное. Я не был уверен, увидимся ли мы вновь и дойдут ли до меня вести о ней: вдова сэра Коксона, возведенного в рыцарское звание (он был мэром Клокборо), рано или поздно окончит бренное существование, а ее прекрасная родственница отбудет за океан, дабы вступить в права наследства. Я не без удивления обнаружил, что мисс Энвой и словом не обмолвилась супруге мистера Солтрама о своей неудачной попытке послушать злополучную лекцию. Я, понятно, приписал эту сдержанность чрезмерному усердию миссис Солтрам, с каким она нажимала на пружины отзывчивости, свойственной, по ее словам, мисс Энвой в высшей степени и еще не столь давно прославляемой ею везде и повсюду. Юная девушка в любом случае скоро забудет о незначащем приключении, отвлечется другими событиями, выйдет замуж — да мало ли что… Так или иначе, но повторить свой эксперимент возможности ей уже не представится.

Всех нас заворожила идея блистательного курса лекций, который следовало прочесть без сбоев, на одном дыхании, дабы состоятельная публика прониклась величием явленного ей гения, однако подвох или, если хотите, недомыслие с нашей стороны заключались в самой концепции последовательного тематического цикла. Мистер Солтрам пускал в ход свой обычный прием, и нашему придирчивому суду предъявлялся давно избитый набор конспектов и набросков — отчасти, бесспорно, с целью подтверждения полной свободы и независимости в сфере духовных исканий; что касается меня, то внутренне, даже героически отстаивая наши позиции, я покатывался над нашим мелким педантством со смеху: ведь скрупулезность представлялась Фрэнку Солтраму занятнейшей из потех. Он и сам подчас принимался похохатывать над всякого рода буквоедством, если только издаваемое им гулкое кряканье могло сойти за хохот. Он с присущим ему чистосердечием сознавался, что по-настоящему на него стоит полагаться только в гостиной у Малвиллов.

— Да, — многозначительно кивал он, — пожалуй, именно там я чаще всего бываю в ударе. Но только попозже, поближе к одиннадцати, и при том условии, что я не слишком расстроен.

Мы все прекрасно понимали, что под этим подразумевается. В расстроенное состояние Солтрама неизменно повергало излишне послушное для столь позднего часа следование предрассудку, разделяемому трезвенниками.

По субботам я обычно приезжал с чемоданом, дабы не забивать голову мыслями о поездах, отправлявшихся после одиннадцати. Я всерьез полагал, что Малвиллам следует взимать плату за вход в оберегаемый ими храм красноречия — залитый мягким светом ламп, украшенный картинами, полный цветов, — храм, где алтарем служил расположенный напротив громадного камина диван с бессчетными подушечками, обтянутыми тонким ситцем. Проект мой был дерзким, однако в случае его осуществления одним махом решались бы многие проблемы. Но не тут-то было: Малвиллы бессовестным образом пошли на попятную. Безупречного совершенства на свете не сыщешь, вот и для них неодолимым препятствием стал банальный эгоизм. Они наотрез отказались превратить свой салон в торжище, и золотые речения мистера Солтрама продолжали быть единственной звонкой монетой, бывшей здесь в обороте. Вряд ли кому из ораторов, впрочем, выпадало большее вознаграждение, нежели то зачарованное безмолвие, какое окружало Солтрама в минуты его наиболее вдохновенных взлетов. Даже непосвященные проникались осознанием близости мистического откровения, менее искушенное красноречие пристыженно умолкало. Аделаида Малвилл, гордая своим гостем, тревожно следила за входной дверью, изредка украдкой помешивая в очаге угли. Я обычно именовал эту гостиную концертным залом: все мы предвкушали второй Байрейт[31]. Казалось, что перед нашими взорами распахиваются врата, ведущие в царство света, а на бескрайнем горизонте мысли, будто над морским простором, зажигается яркая полоса, предвещающая утреннее явление небесного светила во всем его блеске.

Но и в эти несравненные собрания, и в процессы изыскания финансов неизменно вторгался размеренный скрип башмаков миссис Солтрам. Она неотступно наблюдала за ходом событий, присутствуя везде и всюду в роли едва ли не главной распорядительницы; а положение дел по большей части складывалось так, что давало ей все основания без устали вопрошать о предполагаемых дальнейших действиях. Настойчиво домогаясь определенности перспектив, она часто, даже слишком часто являлась ко мне домой — как правило, в самую слякоть, после нескольких пересадок на омнибусе. По степени бессердечия миссис Солтрам ставила нас на одну доску с редакторами и издателями, однако собственными силами ей никак не удавалось добиться большего, невзирая на упорные посещения всевозможных контор. Она настаивала на выплате всех гонораров в ее руки, ибо в противном случае деньги претерпевали самые головоломные приключения. Строго говоря, сумм едва-едва набиралось на тоненький ручеек, но и тот на глазах исчезал, теряясь в песках пустыни. Лица, упомянутые выше, далекие от понимания истинных ценностей, отнюдь не желали принимать на веру солидный авторитет, который наш выдающийся мыслитель, можно смело сказать, уже ощутимо снискал себе в обществе. Редакторы жаждали кромсать его рукописи, но недоумевали, к чему приложить свои ножницы; издатели же, получив предложение выпустить монографию на ту или иную тему, непременно требовали переменить название. Данное противодействие повергало мистера Солтрама в благородную меланхолию, туманившую его чело, которое обретало тогда подлинно прекрасный вид. Казалось бы, не все ли равно, какое название дать книге, еще не написанной, а только задуманной? Но нет, подобные дерзости вызывали у мистера Солтрама едва ли не конвульсии, и вот эти-то мучительные содрогания погубили, быть может — как знать? — в самом зачатке не один творческий замысел, суливший стать шедевром.

Идеальным выходом, помимо моего отринутого совета брать плату за доступ в гостиную Малвиллов, было бы объявление подписки на собрание предполагаемых трудов мистера Солтрама — с предварительной оговоркой, что издание, скорее всего, не состоится. Условие это подписчики, разумеется, должны были принять совершенно добровольно. К несчастью нашего автора, читатели страдали удручающим занудством. Когда они с вопиющей бестактностью принимались осведомляться о причинах задержки ожидаемых ими фундаментальных трактатов, меня так и подмывало спросить, кто еще из великих издавался тем же образом, что и мистер Солтрам. Природа выпустила его в свет в виде пухлого, увесистого тома: нам оставалось только платить за уже выполненную в совершенстве работу.

V

В ту пору друзья мои нередко меня упрекали, но все же на иные жертвы я никак не мог решиться: ничто на свете не вынудило бы меня обратиться за кредитом к Джорджу Грейвнеру. Мне живо помнилась наша давняя стычка на Эбьюри-стрит, однако признание, которое я так легко поведал мисс Энвой, в присутствии Джорджа застревало у меня в горле. С этой очаровательной девушкой мне ничего не стоило пойти на полную откровенность, а вот выложить другу юности, что не считаю «настоящим джентльменом» человека, ради которого из кожи вон лезу, язык не поворачивался. Было ли причиной тому укрепившееся во мне убеждение, что женщины в целом менее пристрастны? Так или иначе, я отлично понимал, что Грейвнер, уже обративший на себя внимание общественности, но все еще ненасытно алчущий — при свойственной ему скаредности, — склонен скорее к амбициозной придирчивости, нежели к снисходительной мягкости. У него были свои, вполне недвусмысленные виды на заплутавшие ручейки соверенов — на них он взирал с высоты колокольни Клокборо. Первейшую свою задачу Джордж усматривал в безоговорочном овладении этим лежащим в дымке городком: все его действия и поступки всецело диктовались названной целью. Временами ему приходилось умело чередовать жесты: не только совать руку в карман, но и изысканно прижимать ее к сердцу. В общении с избирателями Джордж лишь чуточку уступал Фрэнку Солтраму в неотразимом красноречии, с каким тот завораживал свой электорат, — с той только разницей в пользу последнего, что мы за него уже единодушно проголосовали, об альтернативной же кандидатуре и речи не заходило.

Не единожды побывал Грейвнер и в Уимблдоне — по инициативе миссис Малвилл, к чему я ни малейшего касательства не имел. Едва подали кларет, гость смог лицезреть нисхождение бога. Как ни странно, Джордж воскурил ему фимиам куда усердней, нежели я ожидал, однако на обратном пути в город он, предварив готовое слететь с моих уст торжествующее восклицание, заявил, что подобные ему люди (и он тысячу раз считает себя правым) используют других, но никогда не позволят использовать себя. Помнится, его попавшее в самую точку замечание вызвало у меня чувство приниженности — словно сам я, в лихорадочно прерывистой дремоте, никогда не приходил к сходному выводу. Другое дело — безапелляционность тона, каковая с моей стороны полностью исключалась. Грейвнер тем не менее полагал себя способным пустить мистера Солтрама в ход — он уже примерялся, каким образом это сделать. Я отчетливо вообразил весь комизм ситуации, если Фрэнку Солтраму случится оказаться выставленным в Клокборо напоказ; между тем Грейвнер преспокойно, будто наш давний с ним разговор начисто изгладился у него из памяти, продолжал, ухватившись за эту идею, как за совершенно для его новую:

— Такой тип людей мне глубоко ненавистен. Но пусть меня повесят, если я не найду, к чему применить таланты этого субъекта. Я и его самого сумею пристроить, не беспокойся.

Я и вправду испытывал беспокойство — но не за таланты мистера Солтрама, а по поводу того, что с ними могло быть связано — в частности, за остатки собственного красноречия.

Позднее я получил возможность убедиться, что уимблдонский оракул в данном случае не обнаружил той необходимой степени пригодности, каковая, несомненно, выявилась бы, если бы намерения богов больше совпадали с политикой партии Грейвнера. В какой-то момент, судя по его намекам и недомолвкам, Джордж всерьез помышлял о том, чтобы безраздельно «присвоить» мистера Солтрама себе на потребу. Более бредового проекта нельзя было выдумать: выискивание точек сближения между совокупностью философских доктрин Солтрама и набором инструкций, навязываемых из генерального штаба для проведения предвыборной кампании среди обитателей Клокборо, являлось предприятием, ломать голову над которым охотников не находилось. Это было равносильно консервации драгоценного воздуха, выдохнутого могучими легкими нашей знаменитости, с последующим откупориванием бутылей на публике в угоду завсегдатаям хлебных бирж. Единственно надежным способом было бы возить мистера Солтрама во всей его объемной цельности, предварительно поместив в клетку, улестив наличностью и слегка подрезав ему крылья, — иначе говоря, предъявлять в нужный момент в нужном месте, да и то определяя заранее желаемое русло. Однако предугадать русло Фрэнка Солтрама наперед было довольно сложно — и уж никому на свете не дано было предвидеть, сколь разрушительные, сметающие все на своем пути потоки заблагорассудится ему устремить по этому руслу.

Вот отчего крупнейшей газете «Эмпайр» приходилось быть всегда начеку, однако случались и досадные осечки, отнюдь не ошеломлявшие новизной: в иных деликатных ситуациях этот внушительный выразитель общественного мнения попросту пасовал. Подспудно ощущалось, что смышленый начинающий репортер, получивший задание взять интервью у мистера Солтрама, запропастится навеки. А уж кому-кому, но только не Джорджу Грейвнеру следовало втолковать, что в данных обстоятельствах скорейшее возвращение с горячим материалом — главный залог успеха. Если он и почитал Солтрама раздражающим вызовом узаконенным правилам, то вовсе не потому, что видел его ползающим во прахе — напротив, по его словам, Солтрам витал слишком уж высоко, среди облаков. Фрэнк Солтрам был бы настоящим джентльменом, если бы сам взялся поспособствовать своему превращению в такового. Но, по твердому убеждению Грейвнера, мистер Солтрам претендовать на это не мог.

У леди Коксон в Клокборо был великолепный, окруженный парком старинный дом, который она сдавала в аренду. Срок найма истек, и, вернувшись из-за границы, почтенная дама возобновила свои заботы о владении. Обо всем этом мне сообщила миссис Солтрам. Моему мысленному взору представились выцветшая алая ливрея и широкие квадратные плечи дворецкого; сад, обнесенный высокой стеной, — словом, жилище, достойное пера живописца.

Шумиха вокруг роспуска парламента все возрастала, и претендент наверняка должен был усилить свой напор; мне оставалось только надеяться, что политические воззрения вдовы покойного мэра воспрепятствуют ей пригласить моего приятеля к обеду; я даже осмеливался приписывать пожилой леди крайнюю нетерпимость в сфере политики, заведомо исключавшую любую поддержку с ее стороны новоявленного соискателя. Я рисовал в воображении бессменного пажа за спинкой инвалидного кресла, которое он во время ежедневной прогулки катит прямо по чужим ногам. Но мне, однако, суждено было узнать (через миссис Солтрам, состоявшей в переписке с экономкой леди Коксон), что Грейвнер отозвался о тревожившем мою фантазию обиталище как об уютнейшем уголке во всем Клокборо. Не могло быть и тени сомнения, что высказывание не продиктовано завистью, но основано на собственном опыте. Итак, на фоне живописных декораций возникли действующие лица, и я уже явственно различал фигуру Джорджа Грейвнера под сенью древних раскидистых ветвей в обществе мисс Энвой, которая, безусловно, имела все резоны — и достаточно весомые — находить его внешность вполне привлекательной. Было бы излишним преувеличением заявить, будто меня встревожила описанная выше сцена; но мне не забыть и того чуть ли не единственного в своем роде облегчения, когда неприятно грызущее изнутри чувство тревоги разом схлынуло, уступив место раздосадованности куда более сильной: все мое существо прямо-таки содрогнулось от приступа невыносимого стыда за Фрэнка Солтрама. Всему на свете существует предел; настал конец и моему терпению.

У меня накопились и кой-какие собственные счеты, если ныне я могу позволить себе употребить данное слово: слишком многое в Солтраме изначально внушало мне неодолимую антипатию, но тут я форменным образом встал на дыбы. С моих глаз точно сорвали пелену, и разжалованные было ценности вновь приобрели подобающее им значение. Тут ни к чему распространяться о несчастливом темпераменте: случаются неприятности, с которыми справляться надо самостоятельно, наедине, собственными силами, не уповая на помощь ближних. В ту пору я старался избегать Джорджа Грейвнера и подумывал, что наиболее радикальным решением было бы на время покинуть Англию.

Мне хотелось забыть о Фрэнке Солтраме — только и всего. Это было единственным моим по отношению к нему помыслом. Негодование мое мало-помалу улеглось, и я пришел к выводу, что сочувствовать Солтраму возможно только при том условии, если напрочь забыть о его существовании. Мне, впрочем, он не причинил ничего худого, но какой удар он нанес Малвиллам! Аделаида оглашала округу жалобами целую неделю; ее супруг, получивший наглядный урок того, сколь вопиющие последствия могут проистекать ввиду слабости характера, оставил роковое письмо без ответа. Письмо это, совершенно невообразимого содержания, Солтрам направил в Уимблдон из Рамсгейта, где пребывал вместе с Пуднеями; вокруг письма, собственно, и заварилась каша, которую нам пришлось мучительно расхлебывать, причем сопутствующие подробности, в сравнении с этим документом, оказывались еще более удручающими. Пуднеи вышли за рамки всяких приличий, но разве это могло служить оправданием? Чудовищная неблагодарность, возмутительное непотребство — годились только такие определения, и чем уместнее они представлялись, тем тягостнее становилось на душе. Теперь пепел гнева давно остыл, а я, хвала небесам, не давал зарока строго придерживаться недвусмысленной точности изложения. Всей правды никто не узнает, и, если бы меня обязали не обойти молчанием кое-какие частности из того, что происходило, ничто не заставило бы меня взяться за перо летописца.

На время всеобщих выборов я уехал за границу. Не знаю, насколько мне удалось там, на континенте, забыть о личности мистера Солтрама, зато я вполне явственно ощутил, как остро мне его недоставало. В чужой, далекой стране, отрекшись и отступившись от него, стараясь выкинуть из головы все с ним связанное, я вдруг сделал открытие, сколь много он для меня значил. Я был в долгу перед ним — да-да, сомневаться не приходилось — за многие благородные идеи и возвышенные представления: я зажег свой крохотный светильник от его дымящегося факела; и мой огонек уже не угасал, продолжая тихонько мерцать. При отблесках этого света я понял и осознал свою потребность в гораздо большем.

Само собой разумеется, миссис Солтрам забрасывала меня письмами, и я, без малейших угрызений совести, не удосуживался их прочитывать, хотя ясно видел, что ей, должно быть, приходится сейчас особенно туго. Отдавая дань благопристойности, я просто-напросто складывал их стопкой, и вот однажды, уже собираясь в обратный путь, занятый поисками в ящике стола нужной мне бумаги, наткнулся на лист, нечаянно выпавший из конверта. Взгляд мой немедленно привлекло знакомое имя. Речь шла о помолвке мисс Энвой с Джорджем Грейвнером; новость была двухмесячной давности. Главный вопрос миссис Солтрам остался, таким образом, без ответа: в постскриптуме она спрашивала меня, что за человек этот мистер Грейвнер.

Вышеозначенный мистер Грейвнер с триумфом возвратился в Клокборо, дабы отстаивать там интересы партии, одержавшей верх по всей стране; и посему я с легким сердцем мог бы адресовать ее к газетам того периода. Но теперь, когда я наконец написал миссис Солтрам, что возвращаюсь домой с намерением разделить с ней бремя накопленных впечатлений при личной встрече, то относительно ее вопроса о мистере Грейвнере предложил ей обратиться непосредственно к мисс Энвой.

VI

Всеобщие выборы окончились без моего участия, но с последствиями их, по возвращении в Лондон, приходилось сталкиваться впрямую. Светский сезон обрел дыхание и расправил сложенные было крылья. При новом кабинете министров заметно оживала уверенность в будущем, одним из признаков которой в обществе явилось пробуждение аппетита. Люди снова стали обедать вместе — и вот однажды субботним вечером, у кого-то в гостях, я оказался за одним столом с Джорджем Грейвнером. После того как дамы покинули комнату, я пересел к нему поближе со словами поздравления.

— Ты имеешь в виду мою победу на выборах? — чуть помедлив, уточнил Грейвнер.

Шутки ради я притворился, будто о его торжестве на выборах даже и не подозревал, а разумел успех куда более существенный, если только слухи о его помолвке — не пустая выдумка. Признаюсь, что при этом слегка покраснел, ибо его парламентский триумф и в самом деле на мгновение вылетел у меня из головы. Меня и вправду главным образом занимала предстоящая женитьба Джорджа на моей очаровательной знакомой, и потому его встречный вопрос вызвал у меня чувство некоторой неловкости: я ведь вовсе не собирался в первую очередь интересоваться его сердечными делами. Джорджу следовало бы самому тонкими ходами посвятить меня в это событие, но мне, помнится, подумалось тогда: все его существо целиком и полностью раскрылось в предположении о том, какого рода победу, на мой взгляд, он одержал и мысли о каком завоеванном им месте меня, по его разумению, одолевали. Суть дела мы прояснили без труда; надобно сказать, на этот раз общаться с Джорджем было несравненно проще, нежели в предыдущий, когда мы с ним виделись: воодушевление его, по-видимому, проистекало сразу из двух источников. Он снизошел даже до того, что выразил надежду на мое скорое знакомство с мисс Энвой, которая на днях, вместе с тетушкой, должна была вернуться в Лондон. Леди Коксон у себя в поместье серьезно занемогла, и это обстоятельство задерживало их прибытие. Я заметил, что, по общему мнению, партия обещает быть блестящей. Грейвнер, просияв (похоже, счастье смягчило его и сделало более человечным), со смехом поинтересовался:

— Блестящей для кого — для невесты?

Мне пришлось снова растолковывать свои слова, на что Джордж отозвался:

— Видишь ли, мисс Энвой — американка, хотя ты бы нипочем этого не сказал. Впрочем, — добавил он, — она отличается от большинства английских девушек, даже дочерей толстосумов, привычкой к тому, что кошелек ее всегда набит до отказа. Меня, знаешь ли, это ни в коей мере бы не устроило, но дело решилось благодаря широкой натуре ее папаши. Тут уж, по доброте своей, он не поскупился, и все сладилось преотлично.

По утверждению Грейвнера, мисс Энвой совершенно покорила его старшего брата, а во время их недавнего визита в Колдфилд едва-едва не снискала симпатии у самой леди Мэддок. Из дальнейшего рассказа Джорджа я уяснил, что щедрый заокеанский джентльмен юридически еще не определил суммы приданого, однако преподнес ему внушительный подарок — и, похоже, это были только первые капли будущего золотого дождя.

В пору довольства, как и в пору невзгод, люди перестают мудрить, и вскоре наша беседа приняла такой оборот, что Грейвнер чуть ли не вынудил меня полюбопытствовать из приличия, не перепадет ли, часом, кое-что мисс Энвой и со стороны ее тетушки. В ответ я услышал, что леди Коксон — занятнейшая из чудачек — по рукам и ногам связана завещанием покойного супруга, еще большего оригинала, каковой обременил ее самыми замысловатыми обязательствами, требующими непременного выполнения и вместе с тем содержащими в себе подчас взаимоисключающий смысл. У Коксона насчитывалась целая уйма родственниц — постных старых дев, коих облеченная доверием вдова ни при каких обстоятельствах не должна была обойти вниманием.

— А что, если смысл завещания отнюдь не исключает мисс Энвой из числа наследниц? — предположил я.

Грейвнер, даже и не думая отнекиваться, расхохотался, но тут же, словно спохватившись, не намерен ли я вывести его на чистую воду, холодно обронил:

— Это все вздор. Тут действуют рычаги иного рода.

Спустя две недели, в особняке у леди Коксон, я окончательно разобрался, какого рода рычаги тут задействованы. Грейвнер рекомендовал меня дамам как своего старинного приятеля, и я получил от них любезное приглашение к обеду. Вдове сэра Коксона опять нездоровилось: она удалилась к себе уже в одиннадцатом часу. Я застал мисс Энвой в роли хозяйки дома, с которой она справлялась довольно бойко даже без участия Грейвнера — тем более что его, как назло, задержали парламентские обязанности, о чем он не замедлил известить запиской. Условия заключенного контракта, очевидно, представлялись Джорджу вначале не слишком обременительными, но палата общин оказалась воистину ненасытной и цепко держала его в своих объятьях, наотрез отказывая даже в коротком миге отдохновения. Я поразился тому, как свободно, отважно и весело молодая девушка несет на себе — притом безо всякой опоры — нелегкое бремя, налагаемое обитанием на Риджентс-парк. Едва только мы оправились от взаимного смущения, я постарался протянуть ей руку помощи, дабы поддерживать это бремя на нужной высоте, — от меня не ускользнуло, что мисс Энвой немного растерялась, узнав в посетителе, рекомендованном ее суженым, того самого джентльмена, с которым некогда беседовала о Фрэнке Солтраме. Именно в тот момент я впервые уловил в ней способность сохранять чувство ответственности. Но пусть читатель сам догадается о том, во сколько крат возросло, по моей прикидке, несомое нами совместно бремя, когда служитель возвестил вдруг о прибытии миссис Солтрам. Из первой же фразы, произнесенной вошедшей гостьей, мне стало ясно, что мисс Энвой спешно призвала ее на выручку — восполнить собой зияющий пробел, вызванный отсутствием хозяйки дома.

— Ну что ж, отлично! — бодро воскликнул я. — Придется мне взять ее на себя.

Опасения мои подтвердились незамедлительно. Миссис Солтрам, которую пригласили на обед, да еще пригласили не просто так, а воззвав к ее благосклонности, была многажды миссис Солтрам — и отыгрывалась с лихвой. Я ломал себе голову над вопросом, какими соображениями могла руководствоваться мисс Энвой, решаясь на подобный шаг, но приходил к одному-единственному заключению: Джорджу Грейвнеру повезло не на шутку. Мисс Энвой явно не успела поведать ему о своем визите на Верхнюю Бейкер-стрит, однако завтра-послезавтра непременно опишет имевшее там место происшествие, и вряд ли этот рассказ прибавит хоть каплю к восхищенности Джорджа простодушием, с каким его будущая супруга в данной ситуации направила приглашение особе, подобной миссис Солтрам. Мне подумалось, что я в жизни еще не встречал столь юной представительницы прекрасного пола, которой удавалось бы сочетать неведение с проницательностью, а безоглядность в поступках — с такой скромностью. Убеждение мое только окрепло, когда после обеда, без малейших обиняков, вся лучась торжеством, мисс Энвой весело шепнула мне:

— Ого! Да вы, я вижу, совсем не в восторге от миссис Солтрам!

А с какой стати, скажите на милость, мне быть от нее в восторге?! Нет, мисс Энвой на деле олицетворяла собой девическую неискушенность… Подыскивая в уме подходящее обоснование моего нерасположения к названной леди, я сослался на часто употребляемый в светском обществе резон, а именно: все услышанные от миссис Солтрам истории давным-давно известны мне наперечет. Заметив скользнувшее по лицу мисс Энвой недоверие, я поспешил добавить:

— Истории, в которых она повествует о своем супруге.

— Ну да, да… Но ведь наверняка есть и свежие?

— Только не для меня… Новизна была бы настоящей отрадой!

— А разве недавно мистер Солтрам не отличился на редкость безобразным поведением?

— Любые выходки мистера Солтрама мало что значат, — ответил я. — Все они определяются одной-единственной причиной. Я называл ее вам, когда мы в тот вечер его ждали, да так и не дождались. Чего ж вы хотите? Этот человек лишен чувства собственного достоинства.

Мисс Энвой, представлявшая гостей друг другу со свойственной ей американской непосредственностью, обвела ободряющим взором небольшие группы, на которые она рискнула разбить собравшихся.

— Как жаль, что я не могу с ним увидеться!

— Вы хотите сказать, Грейвнер вам не позволит?

— Джорджа я и не спрашивала. Он позволяет мне делать все что угодно.

— Но ведь вам известно: он знаком с Солтрамом и недоумевает, что именно иные из нас в нем нашли.

— Мы не говорили с Джорджем о мистере Солтраме…

— Пусть он как-нибудь отвезет вас к Малвиллам!

— Я думала, мистер Солтрам порвал с ними…

— Да, разорвал все отношения — и бесповоротно. Но это ничуть не помешает ему укорениться там вновь и распуститься пышным цветом, подобно розе… Этак месяца через два, не больше.

Мисс Энвой задумалась.

— Что ж, с ними стоит познакомиться.

На губах ее заиграла лукавая улыбка.

— Еще как стоит! Ни в коем случае не упустите этой возможности.

— Я обязательно уговорю Джорджа захватить меня с собой, — продолжала она, но тут к нам подошла миссис Солтрам, намереваясь вмешаться в разговор. Мисс Энвой улыбнулась ей с той же сердечностью, с какой только что улыбалась мне. — А как насчет лекций? Удастся ли мне попасть хотя бы на одну из его изумительных лекций? Объявлен ли новый курс?

— Новый курс? Да их штук тридцать объявлено! — воскликнул я и, уходя, почувствовал, как крошечные глаза миссис Солтрам буравчиками впились мне в спину.

Через несколько дней до меня дошла весть, что бракосочетание состоится очень скоро — сразу после Троицы, однако приглашение задерживалось, и я заподозрил неладное. Вскоре подтвердилось, что свадьба отложена: произошло, по-видимому, нечто серьезное; по всей видимости, болезнь леди Коксон приняла опасный оборот. Я повторил свой визит на Риджентс-парк, но мне не удалось повидать ни самой владелицы, ни мисс Энвой.

Сегодня мне уже не припомнить в точности ни той последовательности, в которой развивались тогдашние события, ни того момента, когда у меня внезапно перехватило дыхание: меня осенила мысль, что ход действия, смена и чередование эпизодов точь-в-точь напоминают развертывающуюся по всем правилам драму. Дело, по-видимому, зашло слишком далеко, да и суть в общем-то была не в последовательности событий. Случилось только то, что некая загвоздка предопределила ожидание, для которого следовало запастись терпением.

То же самое, собственно, сообщил мне при встрече и Джордж Грейвнер, но только с совершенно невозмутимым видом. Леди Коксон нуждалась в постоянном внимании — и прочая и прочая… Похоже, за престарелой леди и в самом деле требовалось присматривать неотлучно: снова явившись на Риджентс-парк, я и на этот раз не смог встретиться с племянницей. Благоразумие подсказывало уклониться от третьей попытки.

Очень скоро, впрочем, меня отвлекли другие заботы: через Аделаиду Малвилл ко мне стали поступать известия, которые я лишь впоследствии сумел расценить как побочную комическую линию. Иногда я ездил в Уимблдон ради Фрэнка Солтрама, иногда — ввиду его отсутствия. Пуднеи, умыкнувшие изменника в Бирмингем, теперь постарались сбыть его с рук, и мысленно мы рисовали себе душераздирающие сцены, воображая, как несчастный опозоренный изгнанник скитается один, без крова, по дымным срединным графствам: ни дать ни взять — оскорбленный Лир, застигнутый на вересковой пустоши свирепой бурей. Комнату Солтрама наверху недавно отделали заново (мне так и слышалось похрустывание свежей ситцевой обивки), и этот бросающийся в глаза контраст только придавал еще большую трагичность перенесенным им ударам судьбы, не зажившим до сих пор синякам и кровоподтекам — и всем тем испытаниям, что приглушили ослепительный блеск его гения. Если ему и не довелось шествовать босиком по грязи, обувь его тем не менее не сходствовала с традиционной.

Мы с Аделаидой, как старые друзья, могли объясняться без помощи слов — и потому «беседовали» обо всем этом молча, пристально глядя друг на друга. Вслух мы рассуждали только об очаровательной невесте Джорджа Грейвнера, которую он привозил к ним в прошлое воскресенье. Знакомство, насколько я мог судить, оказалось как нельзя более удачным, иначе бы миссис Малвилл не произнесла своей неизменной в подобных случаях реплики: «Я ей понравилась». Именно так Аделаида выражала вспыхнувшую в ней новую симпатию, с присущей ей застенчивостью радуясь своему успеху. Все мы хорошо знали, как Аделаида обожает тех, кому нравится сама, поэтому завоевать ее сердце было куда проще, нежели снискать благоволение леди Мэддок.

VII

Вследствие жертв, которые Малвиллы приносили Фрэнку Солтраму, им пришлось отказаться от собственного выезда. Аделаида полегоньку катила в Лондон в запряженном одной лошадью зеленоватом ландо — произведении ранневикторианской эпохи, нанятом, по всей видимости, неподалеку, у разорившегося извозопромышленника, супруга которого страдала чахоткой. На экипаж Аделаиды все оборачивались, особенно если рядом с ней восседал ее подопечный, в мягкой белой шляпе, с наброшенной на плечи шалью, собственностью Аделаиды. Именно так, полагаю, мистер Солтрам и выглядел, когда однажды, июльским полднем, Аделаида нанесла мисс Энвой ответный визит. Колесо фортуны совершило новый оборот: череда затяжных, исчерпывающе красноречивых пауз, глухие терзания совести и встречная готовность к всепрощению, равно не выразимые никакими словами, привели к закономерному итогу — мистер Солтрам был вновь восстановлен в прежних правах. Распиравшее ли Аделаиду чувство гордости или, быть может, глубокое раскаяние подстрекнули ее сделать Солтрама своим неизменным сопровождающим лицом? Он, допустим, испытывал жгучий стыд за выказанную им черную неблагодарность, но и ей самой было впору стыдиться той легкости, с какой она сняла с грешника вину; так или иначе, Аделаида упорствовала в стремлении любовно выставить своего спутника напоказ, и он продолжал недвижно сидеть в ландо, пока она обходила лавки или навещала знакомых. Таким же манером, будто прикованный к позорному столбу, Солтрам провел целых двадцать минут и у дверей особняка леди Коксон на Риджентс-парк. Но было ли дальнейшим унижением для обоих визитеров самолично переданное ему появившейся вновь Аделаидой приглашение войти внутрь дома? И уж конечно, она и думать не думала о том, чтобы продемонстрировать, какую отчаянную совершила глупость, предоставив Фрэнку Солтраму возможность знакомства с молодой и неглупой, даже очень неглупой американкой…

В свое время я услышал рассказ об этом знакомстве из уст самой Аделаиды, но еще раньше, до того, в самом конце сезона, при содействии Грейвнера повстречал мисс Энвой в палате общин. Член парламента от Клокборо пригласил сюда на чашку чая целую стайку миловидных дам, однако Малвиллы званы не были. Едва мы с мисс Энвой вышли прогуляться на террасу, как почетная гостья торопливо воскликнула:

— А я его видела! Представляете?! Меня с ним познакомили!

Так мне стало известно о явлении Солтрама ее взору.

— И каков же он, как вы находите?

— Ой, он такой странный!

— Он вам не угодил?

— Не знаю. Надо бы поглядеть еще раз.

— Вам этого хочется?

Моя собеседница призадумалась, а потом выпалила:

— Да! Очень хочется.

Мы остановились: думаю, мисс Энвой заметила, что Грейвнер смотрит прямо на нас. Мы двинулись в обратном направлении к сбившейся в кружок компании, и я сказал:

— Изо всех сил постарайтесь его невзлюбить, а то я вижу, эта встреча задела вас за живое.

— Задела за живое? — переспросила мисс Энвой.

Мне показалось, она слегка покраснела.

— Ничего страшного! — засмеялся я. — От этого еще никто не умирал.

— Во всяком случае, надеюсь дожить до новой встречи с миссис Малвилл, — парировала мисс Энвой.

Я охотно присоединился к ее восхищенным отзывам об Аделаиде — отнюдь не красавице, которую она назвала самой неотразимой женщиной в Англии. Прежде чем мы расстались, я заметил, что долг человеколюбия побуждает меня ее предостеречь: ее связям с Аделаидой Малвилл наверняка предстоит упрочиваться; она будет посещать их дом и видеться там с Фрэнком Солтрамом — и вот тут-то, возможно, расплющит себе нос о непроницаемо-прозрачное стекло, созерцая неразрешимый от века вопрос — вопрос об относительности нравственного облика. По мнению мисс Энвой, в данной области не остается ничего другого, как только принимать все за данность, и мне пришлось признать, что я, наверное, не совсем точно выразил свою мысль. Говоря об относительности нравственного облика, я подразумевал вечер, проведенный нами вместе в бесплодном ожидании на Верхней Бейкер-стрит, и желал указать на то, что многим природным дарам вовсе не обязательно сопутствует добродетель. Мисс Энвой поинтересовалась, уж не считаю ли я, будто добродетель вручают нам в подарок, как перевязанный ленточкой сверток ко дню рождения? Я заявил, что, судя по ее высказыванию, она уже увязла одним коготком в этой проблеме, но без помощи не останется — помощи вроде той, какой одарили меня однажды, несмотря на распаленный во мне дух противоречия.

— О какой помощи идет речь?

— О помощи, оказанной мне представителем от Клокборо.

Мисс Энвой воззрилась на меня в изумлении, потом со смехом воскликнула:

— А я-то думала — я ему помогаю!

Она ему и вправду помогла: Грейвнер сам признался мне в том, что победу на выборах ему обеспечили чары мисс Энвой, околдовавшие избирателей. Нет спора, ее обаяние продолжало бы действовать безотказно и в будущем, если бы не временные затруднения, слухи о которых дошли до меня уже через месяц. Первой о катастрофе возвестила мне миссис Солтрам, затем неприятную новость подтвердили в Уимблдоне: мисс Энвой попала в беду; серьезные неурядицы там, в Америке, заставили ее спешно возвратиться домой. Ее отец, живший в Нью-Йорке, понес крупные финансовые потери — и еще не известно, чем все это могло кончиться. Аделаида сообщила мне, что мисс Энвой уехала одна, собравшись менее чем за неделю.

— Как, совсем одна? И Грейвнер ее отпустил?

— А что поделаешь? Не распускать же палату общин!

Боюсь, не удержавшись в рамках приличия, я чертыхнулся в адрес этой самой палаты общин: новость слишком меня взволновала. Конечно же, Джордж последует за мисс Энвой, как только освободится, и она станет его женой — правда, теперь он вряд ли может рассчитывать на солидное приданое, в приятном предвкушении которого пребывал. Миссис Малвилл поделилась также со мной откровением, мне уже известным: мисс Энвой, конечно, просто прелесть, и все же… Ох уж эти американские девушки! Как тут прикажете поступить мужчине? Мистер Солтрам, по словам Аделаиды, придерживался того мнения, что финансовые материи отнюдь не следует тащить в духовную плоскость: гораздо продуктивнее относиться к ним чисто механически.

— Moi pas comprendre![32] — вырвалось у меня.

Аделаида, со свойственной ей трогательной снисходительностью, пояснила, что цитированный афоризм, скорее всего, надо понимать так: деньги существуют для того, чтобы их тратить — разве нет? — а забивать себе голову заботой о них решительно незачем.

— То есть брать можно, а благодарить необязательно? — вопросил я еще более кощунственно. В наказание Аделаида на целую четверть часа перестала меня замечать. Тем не менее я все же рискнул у нее осведомиться, каков результат ее посещения мисс Энвой, совместно с нашим общим другом.

— О, самый замечательный! — просияла Аделаида. — Мистер Солтрам заявил, что девушка обладает исключительно цельной натурой, на которую он готов полностью положиться.

— Понятно-понятно, но мне любопытно, какое впечатление произвел он на нее.

Миссис Малвилл помолчала, раздумывая.

— Лучшего и желать нельзя.

Что-то в ее тоне заставило меня рассмеяться:

— Иными словами, мисс Энвой расщедрилась ощутимо?

— Если хочешь знать, да!

— Как, прямо на месте?

Бедняжка Аделаида вновь засмущалась.

— Да, но деньги, разумеется, она вручила мне.

Я вытаращил глаза, не в силах представить себе эту сцену.

— Деньги? Наличными?

— Причем сумму довольно значительную. — Взгляд Аделаиды наконец-то встретился с моим, хотя и чувствовалось, что это стоило ей труда. — Целых тридцать фунтов.

— Мисс Энвой вынула их из кармана?

— Нет, из ящика письменного стола. Взяла и сунула сложенные банкноты мне в руку. Солтрам ничего не видел: он как раз спускался в это время к карете. Ты не беспокойся, — заверила меня Аделаида, — я выдаю их ему по частям.

Моя дорогая практичная подруга вообразила, будто я взволнован тем — а взволнован я был, признаться, не на шутку, — чтобы деньги нашли верное употребление. Сообщение Аделаиды вызвало у меня в голове целый вихрь мыслей, одна из которых сводилась к открытию, что на грубейшую бестактность чаще всего способно подвигнуть полное отсутствие эгоизма. Я издал, по всей вероятности, невнятный стон, поскольку Аделаида, словно разгадав мое внутреннее смятение перед тем фактом, что подобные инциденты вообще могут иметь место, продолжала частить:

— Уверяю тебя, милый мой, мистер Солтрам был в тот день явно в ударе.

Меня же беспокоило совсем другое.

— Вот уж действительно, эти американские девушки! И это после того, как папаша так подвел ее жениха!

Миссис Малвилл изумленно вскинула брови:

— Но ведь наверняка мистер Энвой поступил так не нарочно! Случилась непредвиденная осечка: этого, скорей всего, уже не поправить, однако обещал-то он всерьез — и намерения у него были самые что ни на есть благородные!

— Ты говоришь, Солтрам отличился как никогда?

— Превзошел самого себя. Даже я была поражена.

— Что ж, представляю, как он разливался. — Поколебавшись, я спросил: — А он, случайно, не мог краем глаза углядеть, что в ящике стола лежат деньги?

Моя приятельница искренне вознегодовала:

— Как это безжалостно с твоей стороны! Неужели тебе неизвестно, насколько он чужд всяким расчетам?

— Еще как известно — уж прости, пожалуйста… Но твои новости взбудоражили меня не на шутку. Несомненно, взор его был прикован к какой-нибудь ослепительной идее.

Миссис Малвилл с энтузиазмом закивала головой:

— Он даже как будто не обращал внимания на ее чудное личико: мисс Энвой глаз с него не спускала, пока он развивал свою теорию.

— Допустим, и не обращал! И каков же был предмет его рацеи?

— О чем он рассуждал? A propos состоявшейся помолвки мисс Энвой с мистером Грейвнером, о которой я ему сообщила. О сущности брака, о сокровенном философском смысле супружества, о значении семейных уз — о том, какой поэзией овеян домашний очаг…

Почти немыслимо было подавить приступ нахлынувшего на меня безудержного веселья: несмотря на все усилия, я поперхнулся и зашелся в притворном кашле, однако Ацелаида держалась настороже.

— Тема, конечно, избитая, но ты ведь знаешь о свежести его подхода.

— О свежести конкретных иллюстраций? Еще бы!

— Относительно этого важнейшего вопроса мистер Солтрам оказался прав стопроцентно.

— А относительно какого вопроса он, дорогая моя, оказывался не прав?

— О каких еще великих умах можно утверждать подобное? Я хочу сказать, что мистер Солтрам никогда, не единожды в жизни не уклонялся от истины! — возбужденно заявила Аделаида.

Я напряг память в попытке провести аналогию с какими-либо другими великими умами, но — увы — тщетно. Оставалось только спросить:

— Помимо дивного подношения, выразила ли мисс Энвой свои чувства более непосредственным образом?

— О да! Она излила мне переполнявший ее восторг, пока мы спускались по лестнице, а мистер Солтрам садился в карету.

При этих словах мне живо представилась широкая, укутанная шалью спина Солтрама, втискивающегося в зеленое ландо.

— Мисс Энвой подчеркнула, что мистер Солтрам не обманул ее ожиданий, — продолжала Аделаида.

Я призадумался.

— А шаль на нем была?

— Шаль? Какая шаль? — не поняла Аделаида.

— Твоя шаль, не его же…

— Выглядел он чудесно — ты ведь знаешь, какой он всегда опрятный, чистый. Мисс Энвой, помнится, замечательно о нем выразилась… Она сказала, что ум мистера Солтрама подобен кристаллу.

Я навострил уши.

— Кристаллу?

— Ну да, кристаллу — подвешенному на высотах мысли: он насквозь прозрачен и, медленно вращаясь, излучает сияние. Мисс Энвой потрясающе умна, не правда ли?

Я задумчиво протянул:

— Умна, умна — просто дьявольски умна!

VIII

Джордж Грейвнер не последовал за мисс Энвой. В конце сентября, вскоре после созыва парламента, я повстречался с ним в железнодорожном вагоне. Джордж возвращался из Шотландии, я же — из Дарема, неподалеку от которого жили мои родственники. Поток возвращающихся в Лондон еще не набрал силу — во всяком случае, когда я вошел в купе, Грейвнер сидел там один. Я составил ему компанию, и, хотя на коленях он держал Синюю книгу[33], а разверстая пасть портфеля скалилась на меня белоснежными бланками, в пути между нами волей-неволей завязалась беседа, в кои-то веки даже дружелюбная. Я сообразил, что дела у Джорджа не слишком блестящи, но воздерживался от расспросов, пока случайно оброненное им замечание не придало разговору такой оборот, когда отсутствие любопытства расценивается как проявление невежливости. Он дал понять, что немало обеспокоен состоянием здоровья своего доброго старого друга — леди Коксон, прикованной к постели в Клокборо; о ней он должен постоянно помнить и хлопотать, пока ее племянница задерживается в Америке.

— А, так мисс Энвой в Америке?

— Дела у ее папаши пошли кувырком. Он потерял уйму денег.

Выразив приличествующее случаю сочувствие, я не сразу, но все же решился задать вопрос:

— Надеюсь, это не воспрепятствует вашему союзу?

— Ничуть: ведь это моя профессия — одолевать препятствия. Но боюсь, придется запастись терпением: причин для задержки и без того хоть отбавляй. Леди Коксон была совсем плоха, но оправилась — и тут на тебе: подкачал мистер Энвой — его уложили на обе лопатки. Теперь, похоже, ему уже не подняться: в переплет он угодил серьезный. Леди Коксон до крайности огорчена, и болезнь ее разыгралась вовсю. Просила передать мне, что не может обойтись без Руфи. Чем я могу помочь? Мне ведь тоже приходится как-то без нее обходиться.

— Но вы же не навек расстались? — Я растянул губы в улыбке.

— С ее отцом несчастье, и она дороже ему всего на свете. Руфь пишет мне с каждой почтой, умоляя поправлять подушки ее тетушке. Как будто у меня нет других дел, которые необходимо поправить… Больная, конечно, совсем одна, не считая слуг. Родню Коксона она на порог не пускает. Вне себя от ярости, что им в наследство перепадет столько деньжищ. Вдобавок старуха явно спятила, — чистосердечно заключил Грейвнер.

Не помню, именно это обстоятельство или же что-то иное побудило меня спросить, не расположена ли престарелая леди прибегнуть к деятельным услугам миссис Солтрам.

Холодно взглянув на меня, Грейвнер осведомился, чего ради мне взбрело в голову вспомнить о миссис Солтрам. Я ответил, что, к несчастью, никогда не в состоянии о ней забыть, и, пользуясь случаем, пересказал услышанные от миссис Солтрам восторженные описания отзывчивости, каковую по отношению к ней неизменно проявляла леди Коксон. Грейвнер решительно отверг все эти измышления как насквозь лживые: по его словам, леди Коксон если и виделась с названной особой, то не более трех раз — и уж конечно же мало озабочена ее существованием. Единственным поводом для подобных россказней послужила, очевидно, участливость мисс Энвой: она, бедняжка, имела привычку расшвыривать деньги куда попало, о чем, должно быть, сейчас крепко жалеет. Вероятно, в судьбе этой многострадальной женщины (сроду не угадаешь, что именно Руфь способна находить в людях) мисс Энвой усмотрела заманчивый предлог для проявления свойственной ее натуре щедрости. Однако в случае с миссис Солтрам даже и мисс Энвой изрядно притомилась.

Грейвнер изложил мне более обстоятельно подробности финансового краха в Нью-Йорке, который причинил ему столько неприятностей; мы еще довольно много порассуждали о разных разностях, однако к тому времени, когда поезд сделал остановку в Донкастере, мне удалось выяснить только одно: о чем-то существенном Грейвнер умалчивает… В наше купе заглянул какой-то человек, при появлении которого Джордж раздраженно хмыкнул, и я догадался, что он уже вот-вот готов был выдать мне свою тайну. Новый пассажир, однако, раздумал входить к нам; поезд снова тронулся, и моя надежда заслужить его доверие возродилась. Грейвнер, вопреки моим ожиданиям, сохранял безмолвие; я притворно начал клевать носом, а потом, с досады, и вправду заснул. Когда я открыл глаза, Джордж смотрел на меня с оскорбленным видом. Недовольно отшвырнув окурок, он произнес:

— Если ты способен совладать с дремотой, я не прочь ввести тебя в суть вопроса.

Я заверил Грейвнера, что приложу все старания обратиться в слух, и с первых же слов проникся острым интересом к рассказу.

— Как я уже упоминал, леди Коксон, бедняжка, рехнулась окончательно.

Тон Грейвнера показался мне более чем многообещающим. Я поинтересовался, является ли постигшее ее светлость несчастье следствием недуга — или же проистекает исключительно из свойств ее характера. Грейвнер ответил, что причиной тут и то и другое. Посвящает он меня в это затем, что ему интересно мнение — впечатление на худой конец — со стороны.

— Любопытно было бы узнать, что скажет по этому поводу обыкновенный неглупый человек, — добавил Джордж, — но что делать: приходится довольствоваться тем, что есть.

Существенна, конечно, и особая, юридическая сторона вопроса, но в данном случае его занимал преимущественно светский взгляд на проблему. Разговаривая, Джордж зажег новую сигарету: я видел, он рад был чем-то занять руки. Наконец с деланным смешком он объявил:

— Именно по данному вопросу у нас с мисс Энвой крупные разногласия.

— И я призван вас рассудить? Ну что ж, заранее принимаю сторону мисс Энвой.

— Заранее принимаешь ее сторону? Так же поступил и я, когда сделал ей предложение. Однако вся эта история будет небезынтересна тебе только в том случае, если ты будешь судить непредвзято.

Грейвнер пыхнул сигаретой и продолжал:

— Слышал ли ты что-нибудь о фонде пожертвований в пользу научных изысканий?

— Научных изысканий? — недоумевая, переспросил я.

— Это выражение принадлежит леди Коксон. Оно прочно засело у нее в голове.

— И она намеревается пожертвовать деньги…

— Некоему ревностному, но бескорыстному изыскателю, — подхватил Грейвнер. — Заварил эту кашу покойный супруг леди Коксон — и препоручил ей довести затеянное предприятие до конца. Он отказал ей в завещании кругленькую сумму, проценты с которой должны начисляться пожизненно; однако же буде безутешной вдове предоставится счастливый случай (здесь он всецело полагался на ее усмотрение), то она не найдет лучшего способа почтить его память, нежели пустить названный капитал известным образом на благо общества. Указанная сумма — никак не менее тринадцати тысяч фунтов — должна именоваться Коксоновским фондом: сэр Грегори, сердяга, очевидно, желал покрыть свое имя в потомстве неувядаемой славой, дабы оно повсюду вызывало восторг и благоговейный трепет. Он подробно изложил на бумаге свои воззрения на этот счет — если только можно назвать воззрениями полнейший сумбур, замешанный на ребяческом задоре. Полузнание опасно: доброхотный гражданин, который ко всему прочему еще и осел, страшнее для общества любой чумы. Особую угрозу представляет подобный олух после кончины — тут уж его ничем не остановить. Как бы там ни было, несчастный вдохновил жену на исполнение своего замысла — вложил ей в сердце или, вернее, вбил в голову (а она у нее без мозгов) — и ничего другого леди соображать не желает. Разумеется, перво-наперво необходимо заполучить жертву в силки.

— Иначе говоря, того самого ревностного, но бескорыстного изыскателя?

— Да, страдающего от безденежья и которому материальная независимость позволила бы озарить светом мудрости коснеющее во тьме человечество. Одним словом, требуется одухотворенный исследователь, наделенный от природы исключительными способностями, но связанный по рукам и ногам в своих поисках недостатком средств.

— В поисках чего?

— Нравственной Истины. Определение дано сэром Грегори.

Я безудержно расхохотался:

— Великолепно! Ай да сэр Грегори! Идея просто чудо что такое!

— Вот и мисс Энвой того же мнения.

— А что, она уже подобрала кандидата?

— Насколько мне известно, нет; настроена она достаточно благоразумно. Однако леди Коксон приобщила ее к предприятию — и это заставило нас усиленно ломать копья.

— И в результате, как ты изволил признаться, между вами и возникла размолвка?

— Мисс Энвой полагает, что затея не лишена смысла.

— А ты придерживаешься противоположного мнения?

— Я считаю эту затею младенческой забавой, сопряженной с нелепейшими последствиями — причем самого безнравственного свойства. Возьмем хотя бы одно: премия учреждается без выбранного жюри — коллегии специалистов, которые могли бы выступить в качестве компетентных судей.

— Жюри представлено единственной персоной — леди Коксон?

— И всеми теми, кого ей заблагорассудится пригласить.

— Она пригласила тебя!

— Прежде всего, я профан — и не желаю иметь с этим бредом ничего общего. К тому же никто меня никуда не приглашал. По моим подозрениям, не кто иной, как сама леди Коксон, повернула мысли сэра Грегори в желаемое русло; она попросту заразила его этой шальной выдумкой: врученная ей ныне лестная привилегия дарить и миловать — всего лишь дань супруга, уступившего ее красоте и природному энтузиазму. Леди Коксон приехала в Англию сорок лет назад — хрупкая заоблачная бостонка, и даже долгие годы клокборского замужества (странного, вздорного, но вполне благополучного) не смогли на деле ее по-настоящему материализовать. Разумеется, она воображает, будто стала истинной британкой, если только можно представить себе обританивание как процесс — Werden[34]; и вот именно поэтому держится за этот так называемый фонд мертвой хваткой как за то самое звено, которое связывает ее с идеалом.

— Мертвой хваткой? Да ведь, по-твоему, она сама уже почти что при смерти?

— Ты хочешь сказать, леди Коксон неспособна действовать? Совершенно верно. В этом-то вся соль: конечно же, неспособна. Зверь до сих пор не пойман; везучий шарлатан не выслежен. Любопытно, как бы это ей удалось — при ее-то образе жизни! Иными словами, судьбе всего начинания грозит провал. Впрочем, следует воздать сэру Грегори по справедливости: полное фиаско было им предусмотрено заранее — именно таким и представлялся ему результат, коль скоро не явится на горизонте подходящий по всем статьям кандидат: истинный гений, схваченный за горло костлявой рукой нищеты. О, леди Коксон в этом плане весьма разборчива — ошибка, по ее мнению, недопустима.

Рассказ Грейвнера взволновал меня до крайности: я с жадностью ловил каждое слово.

— Но если леди Коксон скончается, не довершив дела всей жизни, что будет с деньгами? — спросил я Джорджа.

— При отсутствии другого распоряжения деньги вернутся в семью Коксонов.

— Значит, леди Коксон вправе распорядиться ими как-то иначе? Направить на другие цели?

— На то ее воля. Доказательство тому — сделанное ею три месяца назад племяннице предложение ими воспользоваться.

— Мисс Энвой? По ее собственному усмотрению? — подскочил я.

— Мисс Энвой, по ее собственному усмотрению, — кивнул Грейвнер. — Ввиду ее предстоящего брака. Сама обладательница капитала вконец отчаялась: поиски ревностного фанатика от науки требуют не менее ревностных усилий. Леди Коксон опасается совершить промах: иные из претендентов недостаточно ревностны, другие — недостаточно бедны. Получив первое же дурное известие о положении мистера Энвоя, она заявила Руфи о своей готовности пожертвовать всем ради нее. Когда дела в Нью-Йорке пошли из рук вон плохо, леди Коксон повторила свое предложение.

— И мисс Энвой его отклонила?

— Не совсем. Она взяла на себя только формальное право на обладание капиталом — по доверенности.

— То есть мисс Энвой наделена юридическими полномочиями вложить этот капитал куда ей вздумается?

— Не куда вздумается, а в руки индивидуума, каковой того заслуживает, будучи великим человеком, преследуемым жизненными невзгодами, — пояснил Грейвнер. — Мисс Энвой дала согласие, оговорив свое твердое намерение строго следовать предписаниям сэра Грегори.

— И ты порицаешь ее за это? — нервно улыбаясь, поинтересовался я.

Мой тон не был едким, однако Джордж слегка покраснел, и глаза его странно блеснули.

— Милый мой, если бы даже мне и взбрело на ум порицать девушку, с которой помолвлен, я не столь легко поделился бы своим недовольством даже с таким старым другом, как ты.

Я понимал: втайне Джорджу глубоко не по себе — он ищет сочувствия, ободрения, признания своей правоты, жаждет услышать веские доводы в пользу занятой им позиции; именно тут скрывалась подоплека столь прямодушных его излияний, и я был неподдельно тронут его доверительностью. Подобное поведение расходилось с его привычками; беспокойство из-за женщины отнюдь не являлось свойством его натуры — уже здесь усматривалась заведомая несообразность. Джордж Грейвнер умел неколебимо противостоять любому конгломерату враждебных сил. Меня забавляла мысль, что на сей раз он спасовал перед соединенным напором американского акцента, витающей в облаках тетушки и неплатежеспособного родителя. Необходимо было призвать на помощь всю мою давнюю привязанность к Джорджу, дабы достойно откликнуться на нежданно-негаданно обращенный ко мне подспудный призыв прийти на выручку. Уверенности мне придал его натянутый тон, с каким он продолжал свой рассказ:

— Конечно же, я ее осуждал, препирался сколько мог — довольно занятно, не правда ли?

Каким бы занятным дело ни представлялось, это не могло помешать мне поинтересоваться в лоб, неужели мисс Энвой не выговорила себе ни малой толики капитала. Джордж ответил, что доходы ее просто ничтожны — всего лишь четыреста фунтов годовой ренты с суммы, назначенной ей матерью. Вот почему он склоняется к мнению, что ей, ввиду радикальной перемены в ее перспективах, предпочтительней не отказываться от принятия суммы, безусловно могущей споспешествовать заключению объявленного брака. На мой вопрос, не существует ли для столь богатой и любвеобильной тетушки какого-либо иного способа выказать свое благоволение к племяннице, Грейвнер уведомил меня, что, несмотря на всю свою любвеобильность, избытком богатства леди Коксон отнюдь не обременена. Все, на что она способна, — это передать мисс Энвой оставшийся невостребованным фонд. Однако на старую леди привыкли смотреть как на неслыханную богачку; она связана по рукам и ногам многими обещаниями, данными алчущему рою Коксонов. Леди необыкновенно совестлива, и это для нее сущее несчастье — в особенности теперь, когда вокруг ее смертного одра незримо и неотступно толпятся обиженные мужья, обойденные приданым кузины и безвестные миру властители умов…

Мимо нас вихрем промелькнули платформы и россыпи огней.

— Мне кажется, — начал я со смешком, — затруднение исчезнет само собой и ты вздохнешь с облегчением, поскольку безвестного миру властителя умов никакими силами не отыскать.

Грейвнер принялся складывать свои бумаги.

— Кто поставит предел изворотливости взбалмошной женщины?

— Да, в самом деле, кто? — отозвался я, припомнив рассказ Аделаиды о поступке мисс Энвой, безрассудно расставшейся с целыми тридцатью фунтами.

IX

Самым примечательным в нашем разговоре с Джорджем Грейвнером мне показалось то, что он так и не упомянул имени Фрэнка Солтрама. Тогда я решил, будто мы оба умышленно обходим молчанием нежелательную тему, однако позднее начал склоняться к мнению, что мой собеседник вовсе не ставил перед собой какой-либо сознательной цели. Впоследствии я, к собственному утешению, совершенно в этом уверился: мне стала ясна причина, по которой Джорджа мистер Солтрам нимало не волновал. Опасаться Солтрама Джорджу было незачем: слишком уж сильное неприятие тот у него вызывал. Здесь мы с Грейвнером были единодушны — и резоны наши совпадали полностью. Рассказ Джорджа я расценивал как свидетельство беспредельной дружеской доверительности, однако когда накануне Рождества миссис Солтрам известила меня о кончине леди Коксон (между тем как на возвращение мисс Энвой не было и намека), мне поневоле пришлось принять за должное утрату всяких надежд на скорое совершение предполагавшейся брачной церемонии. В самой помолвке, как мне теперь представляется, с первого же момента таилось нечто странное. Я задался вопросом: каким образом люди, столь различные между собой, могли понравиться друг другу? Внешнее очарование, некое (пусть и поверхностное) сродство натур наличествовали безусловно; добавьте сюда неотразимую прелесть юности, напор страсти и силу обаяния, изящество вкупе с удачливостью — да мало ли что? Судьба благоприятствовала знакомству и частым встречам молодой пары. Они испытывали, вероятно, взаимное влечение, но откуда им было проникнуть в сокровенное друг друга? Могли ли они разделять одни и те же взгляды и предрассудки, обладать одинаковым кругозором? Все эти вопросы, несколько приглушенные ходом времени, должен сознаться, так и не нашли ответа, но вот однажды, явившись февральским днем в Уимблдон, я застал там — кого же? — мисс Энвой.

Чувство ее оказалось, видимо, достаточно сильным, чтобы она вновь пересекла волнуемый зимними штормами океан, чего нельзя было сказать о Джордже Грейвнере, который так и не удосужился посетить Америку. Ситуация невольно заставляла призадуматься, однако я не стал вдаваться в подобные тонкости, ограничившись заключением, что они меня просто-напросто не касаются.

Руфь Энвой, на мой взгляд, стала заметно другой — и не только потому, что носила траур. Миссис Малвилл не замедлила растолковать мне разницу: юная миловидная девушка не утратила ничуть ни юности, ни миловидности, но теперь это была не богатая наследница с видами на будущее, а почти что бесприданница с жалкими четырьмя сотнями годового дохода. Слова Аделаиды не вполне меня удовлетворили — даже когда выяснилось, что траур был двойным: злосчастный мистер Энвой, раздавленный обломками былого благополучия, очутившись на грани нищеты, отошел в лучший мир всего несколько недель назад.

— Так, значит, мисс Энвой прибыла сочетаться браком с Джорджем Грейвнером? — осведомился я. — Не любезней ли было бы с его стороны избавить невесту от трудностей, сопряженных с морским путешествием?

— Но ведь совсем недавно возобновились парламентские слушания! — воскликнула Аделаида и тут же добавила: — Пожалуй, приезд Руфи как раз и указывает на то, что дело не ладится. Если бы все было в порядке, такая уважающая себя девушка, как Руфь, дождалась бы жениха у себя дома.

Ага, они уже Руфь и Аделаида, отметил я про себя, но спросил только:

— По-твоему, мисс Энвой и вернулась с тем, чтобы навести в этом деле порядок?

— Нет. Мне кажется, приехать сюда ее побудила какая-то сторонняя причина.

Аделаида пока что вволю могла предаваться гаданиям, но только потом обнаружилось, насколько непростой была подоплека всего происходившего.

Едва услышав о прибытии гостьи, миссис Малвилл тотчас отправилась в зеленом ландо за ней — пригласить провести воскресенье у себя. Особняк на Риджентс-парк перешел в собственность Коксонов, а мисс Энвой ютилась в какой-то довольно убогой квартирке. Визит миссис Малвилл совпал с визитом Грейвнера, который со всей учтивостью изъявил согласие ненадолго заглянуть и под кров Малвиллов. Экипаж Аделаиды — вместе с обретавшимся в нем мистером Солтрамом (в этой части моего повествования пока не упомянутым) — оказался отослан по какому-то поручению, но должен был вернуться с минуты на минуту. Грейвнер поспешил откланяться, и вскоре (а происходило это в субботу пополудни) зеленое ландо с тремя седоками покатило в Уимблдон.

Итак, это была вторая встреча мисс Энвой с великим человеком, и я поспешил поинтересоваться у миссис Малвилл, утвердилась ли Руфь в своем первом впечатлении. Аделаида, замявшись, пробормотала, что, разумеется, со временем, при наличии возможностей это неизбежно должно произойти, однако на данный момент она, признаться откровенно, несколько разочарована.

— Уж не разочарована ли мисс Энвой? — живо вмешался я. — И не в этом ли причина твоего разочарования?

— Сказать прямо, я в тот вечер ожидала большего. Гостей собралось всего ничего, а он и двух слов не проронил, — вздохнула Аделаида.

— Зато сегодня он развернется вовсю, — утешил я ее. — А почему, собственно, тебя так волнует впечатление мисс Энвой?

Аделаида, явно изумленная моим недомыслием, широко распахнула ясные, светло-голубые глаза:

— Но ведь мне хочется, чтобы она была счастлива, как и все мы!

Боюсь, легкость в мыслях от этих слов взыграла во мне с новой силой.

— Помилуй, счастье это так огромно, что в одиночку его просто не вынести!

Мы, бесспорно, говорили на разных языках; так или иначе, посетительнице пришлось довольствоваться всего-навсего прогулкой по саду в обществе Кента Малвилла. Не лишен был этого удовольствия и я, а с мисс Энвой не виделся до самого обеда.

За столом мистер Солтрам отсутствовал: до нашего сведения было доведено, что по причине дурного самочувствия ему необходимо отлежаться. Мы молча и со значением переглянулись, ибо за много лет научились обмениваться мнениями, не прибегая к словам (этим изощренным искусством обладали только давние друзья, входившие в число собравшихся). Если бы не присутствие нашей пытливой американской сотрапезницы, мы могли бы прибегнуть и к более прямым способам выражения, но тогда Аделаида напустила бы на себя глухоту. Как блистательно она умела игнорировать действительное положение вещей — даже при всей неопровержимости предъявленного ей факта! Более того, мне было известно, как далеко не единожды, дабы держать прислугу в должном неведении, она ухитрялась, до конца выдерживая полнейшую благопристойность, без лишнего шума и без малейшей огласки, но зато при деятельном содействии супруга, тайно переправлять из столовой в спальню бесчувственное тело мистера Солтрама.

В последнее время он был особенно мудр, а также настолько возвышен и глубок в суждениях, что я всерьез обеспокоился — не кроется ли за всем этим некий черт в табакерке? Не побуждало ли нашего гения блюсти строгую безукоризненность сознание того, что ненавистные Пуднеи, буде им того возжелается, способны поведать нам куда более убийственные тайны? Солтрам вел себя тише воды, ниже травы, но кому не известно, что свирепейший шторм налетает внезапно, когда на море царит самое невозмутимое затишье? Шквал подействовал бы на нас освежающе: мы с облегчением готовы были бестрепетно встретить любую бурю, лишь бы не томиться в ожидании того, как воды вот-вот сомкнутся у нас над головами.

Кент Малвилл поднялся к Солтраму наверх, но возвратился с привычно непроницаемым выражением лица. Таким я видел его только в тот достопамятный вечер, когда мы с мисс Энвой тщетно ожидали начала лекции. Внутренний голос подсказывал мне, что наш общий друг, мягко выражаясь, нынче не в форме; и меня радовало присутствие среди нас постороннего лица, освобождавшее от унылой обязанности обсуждать, в связи с неудачной вылазкой хозяина дома, вероятные осложнения наиблагороднейшего, впрочем, свойства (сами-то мы ни на грош не верили в их существование), кои воспрепятствовали предмету нашей речи присоединиться к общей компании…

В десять часов, однако, мистер Солтрам спустился в гостиную. Жилет на нем был застегнут кое-как и сидел криво, но глаза уже излучали призывные огни маяков. Мне почудилось, будто тот самый кристалл (согласно моему определению) начал потихоньку вращаться, — и я немедленно сосредоточил все свое внимание на мисс Энвой.

Впоследствии мне не раз твердили с восторгом, что в тот вечер Фрэнк Солтрам буквально превзошел самого себя, однако вознаграждение за мою наблюдательность целиком перевешивает упущенное слухом. В целом, разумеется, я отчетливо сознавал, что совершается нечто величественное: допускаю, именно так погружает слушателей в транс игра на скрипке господина Иоахима. Переливы знакомых гармоний наполнили комнату: всем своим существом я ощущал мощное биение мысли, ее взлеты и спады — она то парила в вольном просторе, то ныряла вниз, к земле, то вновь устремлялась в горние области духа… Но монолог Солтрама не доходил до меня непосредственно: я мог воспринимать его только через пристальное созерцание слушательницы, о которой знал нечто такое, чего не знал никто из присутствующих. От меня и по сей день нет ни малейшего проку как от свидетеля: право же, я не в силах рассудить затянувшийся до бесконечности нелепый спор относительно того, находился ли оратор в тот исторический вечер в состоянии подпития или же нет. Этим я ставлю себя в несколько смехотворное положение: ведь не могу же я, в самом деле, признаться, чем тогда были поглощены все мои чувства. Извлеченная мною (и только мною) малая крупица из пережитого всеми — безраздельная моя собственность. Прочими впечатлениями я охотно готов поделиться, но данный опыт передаче не подлежит.

Это ощущение, должен сказать, не покидает меня и сейчас, при самом беглом ретроспективном обзоре событий того вечера — и ясность слога, боюсь, в данном случае несколько мне изменяет. Думаю все же, мне достанет необходимой точности выражения, если я укажу, что мисс Энвой отдалась льющемуся потоку речи всецело, без остатка, совершенно не замечая моего прикованного к ней взгляда. Отнюдь не матримониальные хлопоты призвали ее в Лондон из-за океана — это ясно как белый день… Открытие доставило мне немалое удовольствие: если бы дело касалось только брака, она, вне сомнений, не сдвинулась бы с места. И тогда Грейвнеру пришлось бы, несмотря на занятость в парламенте, изыскать возможность совершить трансатлантическое плавание.

Я испытывал неловкость за Руфь, вынужденную обитать в убогой, по словам миссис Малвилл, квартирке, слишком явно ожидая решения своей судьбы, и потому с радостью встретил известие о ее переселении в Колдфилд. Пока она в Англии и помолвка еще не расторгнута, самое подходящее для нее место — под крылышком леди Мэддок. Теперь, когда невеста бедна и несчастна, ее предполагаемая золовка будет, вероятно, побеждена окончательно. Если бы позволяло место, я мог бы многое порассказать о том, насколько характер действий мисс Энвой (из того, что до меня доходило) соответствовал тому образу, который я нарисовал в своем воображении под воздействием признаний Грейвнера, сделанных им в поезде. Я смотрел на Руфь, постоянно держа в голове этот причудливый зигзаг судьбы. Для достойного ответа требовалось немалое мужество: каждый взгляд Руфи, каждое ее слово я истолковывал — пусть это и покажется странным — именно в свете предоставленной ей редкой возможности.

В Уимблдоне мне, например, показалось, что Руфь прямо-таки устрашена Солтрамом — охвачена боязнью перед исходящей от него неодолимой притягательной силой. На следующий же день, возвращаясь вместе с ней в город, я убедился, что хотя Руфь и испытывает к Солтраму глубочайший интерес, однако держится в высшей степени осторожно. Она ничем не выдаст себя прежде того, как решится обнаружить свои намерения. К какому конечному выводу придет молодая девушка, доказавшая свою способность взвешивать все за и против, можно было только гадать — и это представлялось мне увлекательнейшим из занятий. Я был бы очень взволнован, обратись она ко мне за советом, но молил небеса отвести от меня подобное затруднительное положение. Если ситуация настолько запутана, как вкратце обрисовал ее мне Грейвнер, мисс Энвой должна разрубить узел сама. Не я втянул ее в эту затею, не мне подавать ей руку помощи… И все же я не переставал терзаться вопросом, с какой стати мысли о той, кому я ничем не могу быть полезен, упорно меня преследуют. Отчасти это навязчивое беспокойство было обусловлено жгучим желанием выведать, не сообщила ли Руфь Аделаиде хотя бы частичку того, что мне стало известно от Грейвнера. Но я видел, что миссис Малвилл по-прежнему ломает голову над скрытыми пружинами, толкнувшими мисс Энвой к дальней поездке отнюдь не в качестве готовой к венцу невесты. Что-что, а очевидно было только одно: вновь среди нас она явилась в каком-то совершенно ином амплуа.

Вынужденный по делам родственников провести часть весны на западе Англии, вдали от океанического шума (я имею в виду рокот непрерывно набегающих раздумий Солтрама), я получил некоторую передышку, и встревоженность моя улеглась. Кажется, я упустил оговориться, что осмотрительность всегда отодвигала во мне любопытство на задний план. Я только гадал, не обсуждала ли Руфь Энвой идею Коксоновского фонда с леди Мэддок, и недоумевал, отчего нет вестей из Уимблдона. Несколько писем прислала мне миссис Солтрам: они были полны всевозможных обличительных замечаний, однако племянница леди Коксон ни единым словом не упоминалась — со времени недавних неблагоприятных событий миссис Солтрам заметно утратила к ней интерес.

X

Молчание Аделаиды объяснилось позднее. Все стало на свои места по моем возвращении в Лондон, когда ранним июньским утром эта достойная всяческого восхищения женщина почтила меня своим визитом. Едва она появилась, я сразу обо всем догадался, но, оповещенный о том, что очаровательная Руфь живет у них в доме вот уже целый месяц, невольно воскликнул:

— Она до сих пор в Англии? Что же ее тут удерживает, если подумать о девической скромности?

— Но ведь она меня так любит, так любит! — беспечно прощебетала Аделаида.

Ко мне она приехала, однако, не только затем, чтобы сообщить о нерушимой преданности мисс Энвой — в этом теперь не оставалось ни малейших сомнений; гораздо более существенным представлялось то, что Грейвнеру столь пылкая дружба пришлась не по нраву. Он решительно возражает против пребывания Руфи в Уимблдоне, хотя сам же поначалу в простоте душевной и привез ее туда. Короче говоря, он желает, с согласия Руфи, положить конец помолвке единственно приемлемым и достойным способом, влекущим за собой счастливую развязку.

— И чего же ради она противится? — вскричал я.

Аделаида промямлила:

— Она говорит, ты знаешь. — Видя мое замешательство, она пояснила: — Мешает выдвинутое Джорджем условие.

— Коксоновский фонд?! — ахнул я.

— Джордж сказал, что посвятил тебя в это дело.

— Только отчасти. Значит, мисс Энвой взяла на себя обязательство им распорядиться?

— Да, взяла, причем самым благороднейшим образом: она рассматривает свои права как долг, исполнить который можно лишь сугубо однозначно. — Набрав в легкие воздуха, Аделаида выпалила: — Конечно же, Руфь держит на примете мистера Солтрама.

— Боже, вот ужас-то! — вырвалось у меня невольное восклицание, заставившее Аделаиду побледнеть.

— Ужас? В чем тут, по-твоему, ужас?

— Ужас в том, что надо в одиночку справляться с подобной задачей.

— Не беспокойся, ты тут ни при чем! — Моя гостья не без вызова высоко вскинула голову.

— Да разве он годится в лауреаты? — в отчаянии возопил я, что вызвало со стороны Аделаиды отпор не менее энергичный, и теперь, уже в непритворном ужасе, я припер ее к стенке вопросом: — Уж не твоих ли рук это дело? Признавайся честно: не ты ли ее подговорила?

Краска так и бросилась в лицо простушке Аделаиде: я вновь заставил ее не на шутку струхнуть. Пылая гневом, она гордо заявила, что в жизни никого никогда не подговаривала и что у Руфи, слава Богу, есть собственные глаза и уши. Руфь сама способна оценить людей по достоинству. Если мне угодно, так это он, он — и только он своей личностью расположил ее к себе, как располагает всякого, кто обладает по-настоящему чуткой душой. (Данное определение, замечу в скобках, лишь слабо отражало то, что мы понимали под способностью безраздельно отдаваться всемогущей власти красноречия мистера Солтрама.) Что могло значить ее, Аделаидино, влияние, если наш общий друг целиком завладел воображением мисс Энвой? Да какое же право, простонал я, хорошенькая девушка, помолвленная с подающим надежды членом палаты общин, какое же право имеет она отдавать свое воображение во власть кому бы то ни было, когда она обязана, просто обязана безраздельно владеть собой денно и нощно? Сбитая с толку Аделаида только и сумела растерянно пролепетать что-то насчет исключительной ее проницательности. Руфь воспринимает мистера Солтрама едва ли не как мощную природную стихию. Она достаточно умна для того, чтобы проникнуться его гениальностью, и жаждет осыпать его щедротами из чистого великодушия.

— Положительных свойств у нее хоть отбавляй, согласен, но скажи, пожалуйста: среди прочего, достаточно ли она богата? То есть богата ли настолько, чтобы разбрасываться такими суммами?

— Ей виднее. К тому же ведь это не ее деньги: она ни в коем случае не считает их своими.

— Вопреки мнению Грейвнера. И в этом вся загвоздка?

— Да, именно эта трудность и привела Руфь сюда: ей совершенно необходимо было увидеться с поверенным тетушки. Ясно, что по завещанию леди Коксон деньги могут принадлежать ей, но она слишком совестлива, и это не позволяет ей пренебречь изначальным условием, настойчиво и недвусмысленно подчеркнутым сэром Грегори, который предназначил часть своего состояния для вполне определенной цели. Иной точки зрения на этот предмет Руфь не допускает. Деньги пойдут только в поощрительный фонд — и никуда больше.

— С виду идея фонда весьма возвышенна, однако по сути своей это совершеннейшая нелепость.

— Это слова мистера Грейвнера? — полюбопытствовала Аделаида.

— Возможно, хотя мы с ним уже целую вечность не виделись. Просто я и сам так считаю. Все это вилами на воде писано. Грейвнер упирал на юридическую сторону вопроса; подобные смехотворно расплывчатые указания никаким боком с законностью не соседствуют.

— А Руфь и не настаивает на том, что все здесь безукоризненно по части наследственного права, — подхватила Аделаида. — Именно юридическая уязвимость некоторых сторон завещания и обостряет в ней чувство морального обязательства.

— Это что, ее собственные слова? — отпарировал я.

Не берусь в точности передать ответ Аделаиды, помню только, как долго она распространялась насчет потрясающего великодушия мисс Энвой. Вспомнив о том, насколько не по нутру подобное великодушие Джорджу Грейвнеру, я вновь подивился, как могла столь несходная пара полагать, что способна достичь взаимного понимания. Миссис Малвилл уверяла меня, будто Руфь любит Джорджа так, как не способна любить никакая другая женщина, — и терзается до глубины души. Тем не менее она желает видеть меня. Услышав это, я вскочил как ужаленный:

— Что?! Прости, ради Бога… Когда же?

С чувством юмора у Аделаиды всегда было слабовато, но тут даже она, не удержавшись, прыснула. Мы назначили подходящий день — ближайший из тех, когда я смог бы приехать в Уимблдон; но прежде чем моя гостья ушла, я спросил ее, как давно ей стало известно обо всех этих чудесах.

— Да вот уже несколько недель, но я обещала держать все в секрете.

— И потому не писала?

— Не могла же я написать, что Руфь живет у меня, а день бракосочетания не определен. Ведь тогда пришлось бы и указать причину, из-за которой свадьба откладывается. Но дня два назад, — продолжала Аделаида, — Руфь сказала, не могла бы я попросить тебя выбраться к ней. Тогда же она и призналась, что идея фонда тебе известна.

Я наморщил лоб:

— Зачем же Руфи понадобилось со мной встречаться?

— Разумеется, чтобы поговорить о мистере Солтраме.

— Как о предполагаемом избраннике? — Риторичность вопроса была настолько чудовищна, что следом же я воскликнул: — Завтра утром отплываю в Австралию!

— Это как тебе угодно! — бросила миссис Малвилл, направляясь к двери.

— Так, значит, мы договорились на четверг? — торопливо уточнил я. — В пять часов подойдет?

В общем, путь к отступлению был отрезан, и на прощание я поинтересовался, как последнее время вел себя ни о чем не подозревающий претендент.

— К великому нашему счастью, просто безупречно. Он настоящая душка. К тому же — за что все мы перед ним преклоняемся — он сейчас в особенно блестящей форме. На недосягаемой высоте — чистейший небесный светоч… Но ты ведь не подложишь ему свинью, правда? — взмолилась Аделаида, уже на пороге.

— Какая опасность угрожает ему в сравнении с той, что сам он носит в себе? — хмыкнул я. — Смотри только, приглядывай за ним хорошенько, чтобы он был паинькой. Иначе он такое нам устроит, что фонд превратится в самое скандалезное посмешище.

— Посмешище? — жалобным эхом отозвалась Аделаида.

Мы помолчали.

— Мисс Энвой готова к любым неожиданностям?

Миссис Малвилл ввинтила острие зонтика в ковер.

— Фигура мистера Солтрама ширится на глазах день ото дня! — торжественно заявила она.

— Дорогая, твоя — тоже, — рассмеялся я, притворяя дверь за гостьей.

В четверг я был в Уимблдоне, и встреча с Руфью подтвердила все мои предположения. Теперь я вполне осознал, отчего эта девушка с самого начала вызывала во мне такое волнение — смутное предчувствие того, что ради нее мне придется решать какой-то головоломный ребус. Более чем когда-либо я ощущал себя лицом к лицу с неотвратимой судьбой, стоя перед Руфью в просторной гостиной, где хозяева тактично оставили нас вдвоем, и с беспечным видом одну за другой старался нанизать на нить прозрачно-ясные бусины ее мысли, которые она бросала мне из своего глубокого кресла. Бледная и лучистая, одетая в траур, Руфь казалась мне воплощенным порывом к цели, олицетворением страстного стремления осуществить предназначенный долг, и я не уставал спрашивать себя, найдется ли на свете другая молодая девушка, обладающая столь же обворожительным врожденным умением так легко и непринужденно касаться в речи тяжкого жизненного затруднения, в котором она оказалась; среди окружавшей ее всей этой навощенной старинной мебели едва ли не вышучивать собственную нерешительность? Эта удивительная юная особа могла быть вдумчивой без напыщенности, и в те минуты, когда мне безусловно следовало проклинать ее настойчивость, я ловил себя на том, что завороженно слежу за непринужденной игрой ее бровей и любуюсь ослепительностью улыбки.

Однако все эти отвлекающие моменты, спешу заметить, не помешали мне довольно скоро выяснить повод, сделавший необходимым наше свидание. Ответ Руфи был не менее очевиден, чем ее красота: ей хотелось узнать, что именно я подразумевал при нашей первой встрече под утверждением об отсутствии у мистера Солтрама чувства собственного достоинства. Примерный смысл моего высказывания Руфь способна была представить и сама, но желала услышать это непосредственно из моих уст. В действительности ей конечно же требовалось установить, нет ли в Солтраме еще худших черт, ускользнувших от ее глаза. Она не провела с ним под одним кровом и месяца, однако успела уже убедиться, насколько чурается он жесткости крахмала и неподатливости китового уса. Он походил на желе без формы, но его следовало ввести в четкие рамки: как раз эта задача и разожгла в Руфи интерес к нашему общему другу и послужила основой ее замысла. Она отважно изложила мне свой проект, предельно вздорный и вместе с тем не лишенный внушительности. Как и я, Руфь была в состоянии с юмором воспринимать всю эту затею: разница заключалась в том, что ироническое отношение к ситуации ничуть не мешало ей действовать. Более того, Руфь сразу же заявила мне, что не намерена вдаваться в исходный вопрос касательно ее морального долга — это ее частное, личное дело. Есть вещи, которые не подлежат огласке, — ее собственные мотивы и впечатления. Она подолгу вела доверительные беседы с тетушкой и добилась твердой определенности в оценке ситуации. О том, как исполнять взятые обязательства и что понимать под верностью обещаниям, — каждый, в сущности, должен судить сам, без стороннего вмешательства. Так вот, наконец-то представился случай воплотить все это на практике, причем случай достаточно экстраординарный, и тут многое ее смущает, поскольку, как она ясно понимает, затрагиваются весьма и весьма чувствительные струны. Она полностью отдает себе отчет в том, что подобная ответственность — дело в высшей степени непростое; в противном случае она даже и не пыталась бы обременять меня хотя бы малой долей забот. Сочувствие со стороны Малвиллов безгранично, но до конца ли они искренни? И способны ли они, на их-то месте, быть таковыми: вообще, можно ли от них подобное требовать? Да, она послала за мной ни больше ни меньше как затем, чтобы спросить прямо — не утаивается ли от нее нечто ужасное…

Руфь ни намеком не обмолвилась о Джордже Грейвнере: я приписал ее обдуманное молчание и даже веселость не только безупречному такту, но и скрытой озабоченности — следствию неколебимой решимости не выдать никому тайны разлада с женихом. Единственный груз, который она на меня возлагала, — это более чем красноречивое указание на то, что отказ его неоправдан. О конечно же, она понимает, сколь многое значит характер; ей ясно, что нечего и думать сделать добродетель приемлемой, не пропустив ее предварительно через критический строй придирок, уткнувших свои носы, подобно чинным школьницам на прогулке, в подол классной дамы, которая превыше всего ставит безукоризненность манер. Но неужто необходимо упорствовать в убеждении, будто непогрешимость — это некий идол, будто никогда сроду, ни единожды не выпадало случая для великодушной скидки, для мудрой снисходительности; неужто хоть раз нельзя отступить от несокрушимого педантства; короче говоря, позволить одной чаше весов перевесить другую?

Едва только мисс Энвой выпалила передо мной эту взволнованную тираду, я чуть не заключил ее в объятия за то, что она так восхитительно продемонстрировала свое несходство с миссис Солтрам.

— Отчего бы не набраться мужества понять и простить, — настаивала Руфь, — равно как и не воодушевиться привязанностью?

— Я вижу, вы наивеликолепнейшим образом все для себя разрешили, — уклончиво отвечал я. — Скажу только одно: ваше воодушевление достигло, как видно, критической точки.

При этой моей реплике наши взгляды на мгновение встретились: я увидел, что ее вдруг поразила мысль, будто в моем замечании скрыт намек на некое личное ее пристрастие к нашему тучному философу, обусловленное не то преображающей реальную персону мечтательностью, не то редким извращением вкуса. А как же иначе прикажете трактовать румянец, внезапно вспыхнувший на ее прелестном личике? Я было пришел в замешательство от того, что Руфь мои слова смутили, и не знал, как ее ободрить, но девушка быстро справилась с собой, краска отхлынула от ее щек, и она обратилась ко мне с самой что ни на есть обворожительной улыбкой:

— О, вот видите, как просто, оказывается, забыть о былой неприязни к этому человеку!

Ее сочувственный тон словно одним-единственным взмахом кисти начисто удалил с полотна громоздкую фигуру нашего кумира, но вместе с тем эта фраза и по сей день звучит у меня в ушах как чистосердечнейшая похвала, не идущая в сравнение со всеми нашими. Однако, тут же припомнив, кого именно лишали всех и всяческих прерогатив, я не удержался и порывисто шепнул:

— Бедняга Солтрам!

Руфь обладала даром угадывать истинную меру того, что я начисто отрицал, и это позволило ей продолжить:

— Что поделаешь, если благодаря кому-то в тебе пробуждается интерес к жизни?

— Да, в самом деле, что? — эхом отозвался я.

Неопределенность моего отклика могла ее удивить, но я уже думал о совсем другом человеке, и это заставило меня невнятно промычать с легким вздохом:

— Бедняга Грейвнер!

Что сталось с тем интересом, который пробудил он? Позднее я осознал, насколько тягостно поразило Руфь его нескрываемое желание присвоить себе эти злосчастные деньги. В этом и состояла истинная причина ее отчуждения. Алчность алчностью, но его язвительная критика завещания сэра Грегори была, по всей вероятности, вполне искренней, однако ничто не могло оправдать неприглядности его требования купить на эти деньги хороший дом. Итак, по причине размолвки, Джордж оказался не способен (что вполне простительно) оценить, какое обновление принес душе его невесты Фрэнк Солтрам. Если таким вопросом мог задаваться простой, незаинтересованный наблюдатель, представляю, с каким негодованием задался бы им сам Грейвнер! Мне еще предстояло убедиться, что он, в отличие от Руфи, вовсе не так горд, чтобы таить от меня причину своего разочарования.

XI

На сей раз я никак не мог остаться к обеду — во всяком случае, удалился именно под этим предлогом. Я и вправду стремился поскорее избавиться от продолжения разговора, что освобождало меня от притворных усилий найти для Руфи желанный выход. Чем я мог ей помочь? Разве можно было признаться, сколь многое лежало под спудом? Я и сам всего не знал, да и не хотел знать. Я всегда стремился как можно меньше слышать о слабостях бедняги Солтрама — не допытываться до главного. Большую часть сведений мне, по сути дела, навязала его супруга. Непреклонная добросовестность мисс Энвой вызывала во мне смутную досаду, и я невольно задавался вопросом, почему бы ей в конце концов не оставить несчастного философа в покое и не удовлетвориться вручением Джорджу Грейвнеру лицензии на покупку подходящего дома. Не сомневаюсь, он бы отлично провернул это дельце, приобретя по дешевке превосходный особняк.

Я смеялся едва ли не веселей, чем сама Руфь; тянул время, увиливая от прямого ответа; заверял ее, что мне на досуге необходимо все хорошенько обдумать. Я запугивал ее чудовищным бременем ответственности, которое ляжет на ее хрупкие плечи, и вышучивал ее горячее увлечение беспрецедентной затеей. Нет, скандала я не боялся; не страшила меня и моральная дискредитация фонда. Больше всего беспокоило меня другое. Дело заключалось вот в чем: лауреат, конечно, получал право на пожизненное пользование соответственными благами, но предполагалось, что в дальнейшем возникнут и новые претенденты, отвечающие высоким требованиям, и потому весьма желательным представлялось, чтобы самый первый в ряду достойных избранников являл собой высокий образец семейной добродетели. В данной же ситуации фонду будет положено дурное начало — и возложенный на нашего кумира лавровый венок вряд ли не пожухнет, если принять во внимание некоторые малоприятные привходящие обстоятельства. Впрочем, тревожился я по этому поводу куда меньше, чем следовало бы: волновало меня не то, что деньги достанутся Солтраму незаслуженно, но скорее то, что юная восторженная девушка их лишится. Мне хотелось, чтобы Руфь оставила их себе, и, прощаясь, я напрямик сказал ей об этом. Моя собеседница строго глянула на меня (я никогда прежде не видел ее такой серьезной) и выразила надежду, что сугубо личные предпочтения не подстрекнут меня к шагам, граничащим с непорядочностью.

Все услышанное, надо сказать, вывело меня из душевного равновесия — и вместо того, чтобы направиться к станции, я решил побродить по многоцветной пустоши, откуда открывался вид на окрестности Уимблдона. Хотелось размяться, стряхнуть с себя возбужденность, отогнать подальше ту малую, по выражению мисс Энвой, долю забот, которая, как ни крути, а все же угнетала меня довольно чувствительно… Я сознавал яснее ясного, от какой бездны неприятностей Коксоновский фонд избавил бы нас в будущем, однако казалось все же легче по-прежнему противостоять всем трудностям лицом к лицу, нежели стать свидетелем — и даже в какой-то мере пособником — добровольного отказа от счастья двух дорогих мне людей, судьба которых была мне далеко не безразлична.

Ясное осознание положения дел длилось недолго: не прошло и получаса, как вдруг невдалеке моему взору предстали массивные очертания пожилого толстяка, одиноко сидящего на скамье под раскидистым деревом. Он пристально, с грустной задумчивостью смотрел перед собой; пухлые белые руки были сложены на золотом набалдашнике тяжелой трости. Трость я узнал сразу: ведь это я сам преподнес ее Фрэнку Солтраму в дар тогда — в те волнующие, незабываемые дни… Я остановился, едва он завидел меня, и тут произошло неожиданное: неведомо почему, но мне вдруг открылось, словно прозревшему, какой глубокой красоты преисполнен его мягкий, рассеянный взгляд. Глаза Солтрама лучились умудренностью, как небосклон солнечным светом, и у меня возникло чувство, будто между нами перебросили украшенный аркой мост; будто мы очутились рядом, вдвоем, под сводом величественного храма. Несомненно, особую остроту этому новому чувству придавали мои былые отречения от него, старания изгнать из памяти даже само его имя. Захваченный своим открытием, я застыл на месте как пригвожденный; на губах моих, очевидно, обозначилось некое подобие виноватой улыбки. Солтрам улыбнулся мне в ответ ободряюще и терпеливо — с благородной, спокойной усталостью уязвленного добросердечия. Я говорил мисс Энвой, что у него нет чувства собственного достоинства; но вот он недвижно сидел и ждал, пока я подойду к нему, — сидел в расстегнутом жилете, с видом крайней расслабленности, точно мелкие дрязги земного существования ровным счетом ничего для него не значили; и вот теперь — разве не воплощением царственности он мне показался? Вот оно, подлинное величие Фрэнка Солтрама: о наших беспрерывных спорах и толках о том, как обеспечить ему хлеб насущный, или о том, как вознаградить или не вознаграждать его дарования, он нимало не догадывался и даже не подозревал.

Посидев минуту-другую бок о бок с Солтрамом на скамье, я полуобнял его за широкое податливое плечо (при любом соприкосновении с ним обнаруживалась та же уступчивость) и обратился к нему, причем голос мой прозвучал со странной для меня самого просительностью:

— Поедем в город, дружище, скоротаем вечерок вместе, вдвоем…

Я не хотел расставаться с ним, желал его общества и спустя час, со станции Ватерлоо, известил Малвиллов о своем приобретении телеграммой. Поначалу Солтрам наотрез отказался ночевать у меня, ссылаясь на отсутствие пижамы, но я охотно предоставил в его распоряжение свою. Я избегал заказывать обед домой, а отправляться в клуб было уже поздно, и пиршество наше свелось к жареной рыбе и чаю, если забыть о пиршестве духовном. Теперь, после всего происшедшего, меня распирало от стремления заключить с дорогим гостем обоюдный мир, что вполне отвечало его неизменной готовности видеть во мне друга. Слишком, слишком часто я навязывал ему в прошлом темы и предметы совершенно лишние, не идущие к делу: отрадно вспомнить, что в тот вечер я даже и не заикнулся ни о миссис Солтрам, ни о ее выходке. Мы курили и беседовали далеко за полночь, непринужденно и раскованно, освободившись от былой натянутости и забыв старые счеты; и я приложил все старания, дабы довести до сознания моего гостя, сколь многим я ему обязан и как дорожу всем тем, что от него получил. Держался мистер Солтрам кротко, словно кающийся грешник; кругозор его был беспределен как истинная вера; возражал он застенчиво, но убедительно; до прощения снисходил еще красноречивей, нежели когда признавал промах. Вероятнее всего, наша встреча в Лондоне никоим образом не могла равняться с тем вошедшим в историю блистательным вечером в Уимблдоне, когда мисс Энвой впервые услышала вдохновенный монолог, а мы так и не разрешили до конца вопрос о количестве употребленного оратором живительного напитка; но в тот раз я был как бы вынут из происходившего, оставался в стороне; теперь же всем существом находился здесь, вбирая в себя каждое слово… К половине второго мой собеседник взошел уже на совершенно олимпийские высоты.

Фрэнк Солтрам никогда, ни при каких обстоятельствах не поднимался утром, пока кто-то другой в доме еще лежал в постели: в Уимблдоне его поздние завтраки неизменно были решающим доводом, на который ссылались увольняющиеся кухарки. И потому береговая полоса была пустынна, когда рано утром, к крайнему моему изумлению, мне неожиданно доложили о прибытии миссис Солтрам.

Я поколебался, не сообщить ли ей о присутствии под моим кровом ее супруга, однако сама миссис Солтрам воспрепятствовала этому, вынудив меня к сдержанности тем, что извлекла из ридикюля и вложила мне в руку запечатанный конверт. Все это она проделала в полном молчании, строго и многозначительно глядя мне прямо в глаза. На одно мгновение во мне затеплилась упоительная надежда на то, что визитерша вознамерилась оповестить меня о полном разрыве наших отношений и отказе продолжать наше знакомство, причем избрала для соответствующего церемониального акта наиболее непримиримую и беспощадную форму. Ради такого события я был бы готов покорно принять любой приговор, напустив на себя самый что ни на есть униженный вид, однако взгляд мой нечаянно упал на письмо — и из груди моей вырвалось восклицание, менее всего похожее на вздох облегчения:

— А, так это Пуднеи!

Мне были знакомы их конверты, хотя они никогда не видали моих. Они всегда покупали конверты в почтовых конторах — с уже наклеенной маркой; данное письмо было не отправлено, а передано с оказией — следовательно, они понапрасну истратили на меня целый пенс. Я просматривал их чудовищные эпистолы, адресованные Малвиллам, однако сам в корреспонденцию с ними не вступал.

— Мне поручено доставить письмо вам, в собственные руки: отправители утверждают, что им неизвестен ваш адрес.

Я повертел конверт в руках, не взламывая печати.

— С какой стати им вздумалось обращаться именно ко мне?

— Им необходимо сообщить вам нечто важное. Худшего и быть не может, — сухо добавила миссис Солтрам.

Я почувствовал, что открыта новая страница прискорбной распри между супругами, на всем протяжении которой оба выказали лютую мстительность и редкостное криводушие, однако нельзя было не признать, что в данной истории Солтрам заслуживал более сурового осуждения, чем за любую другую из своих эскапад. Он начал с того, что тяжко оскорбил несравненных Малвиллов в угоду новым покровителям, ловко умеющим пускать пыль в глаза, но затем — еще и полгода не истекло, — согласно своему обыкновению, вырыл свежий, еще более непроходимый ров отчуждения, нежели та пропасть, которую оставил за собой. Зиявший в Уимблдоне провал ныне, благословение небесам, удалось засыпать вровень с землей, но Пуднеи, окопавшись по противоположную сторону разверстой бездны, упорно продолжали вести через нее жесточайший обстрел. Пуднеи (я ничуть в том не сомневался) имели на то более чем веские основания и с самого начала настоятельно советовали не выступать на защиту Солтрама, справедливо полагая, что если не отражать атаки, то запал нападающих, быть может, вскоре выдохнется. Ничего иного я и не желал — и в своих доводах преуспел настолько, что сумел прекратить переписку как раз вовремя: в противном случае нашему тесному кружку был бы нанесен такой сокрушительный удар, от которого он вряд ли бы отправился в будущем. Более того: я знал (а вернее, предполагал), что Пуднеи предъявили далеко не все имеющиеся у них улики — лишь настолько, насколько у них хватило духу, ибо вполне отдавали себе отчет в несовершенстве собственной добродетели, в самое уязвимое место которой Солтрам мог вонзить свою рапиру. Им оставалось только гадать, осмелится ли на безоглядный выпад грешник, у которого за душой столько тайных провинностей: итак, затаив едкую злобу и взаимную подозрительность, противники предпочли временное затишье в военных действиях. Я, разумеется, предполагал, что рано или поздно настанет день, когда Пуднеи по той или иной причине избавятся от всякой опаски и угостят нас откровением, которое по силе причиненного ущерба далеко превзойдет все предшествующие. Письмо от мистера Пуднея, вложенное мне в руку, недвусмысленно означало, что роковой час пробил… Пуднеи отбросили все свои страхи.

— Я вовсе не желаю знать о худшем, — демонстративно отрезал я.

— Вы должны вскрыть конверт. Туда вложено еще одно письмо.

На ощупь вложение было плотным, вселяющим ужас.

— Какая круговерть! — вскричал я. — Я тоже должен кому-то его передать?

— Именно так: второе письмо предназначено для мисс Энвой.

Я вздрогнул; по спине у меня пробежал холодок.

— Почему же письмо не направлено ей самой?

Миссис Солтрам замялась:

— Вы же знаете, она живет в доме Малвиллов…

— И в чем же тут препятствие?

Моя посетительница вновь смешалась — и мне как нельзя более явственно представилась гротескная несообразность ее поступка, о которой сама она и не догадывалась. Помимо Джорджа Грейвнера и четы Малвиллов, только мне было известно о посмертной воле сэра Грегори Коксона и о феноменальной щедрости мисс Энвой! Трудно было найти пример более вопиющего непонимания сложившихся обстоятельств: с какой невозмутимой бесцеремонностью миссис Солтрам выбрала самый подходящий момент, чтобы очертя голову ринуться прямо в капкан…

— Может статься, что ее письма попадут в руки к Малвиллам. Почерк мистера Пруднея им известен.

Я не сразу понял, о чем идет речь, но, как только сообразил, взорвался от возмущения.

— Выходит, по-вашему, Малвиллы способны перехватить чужое письмо? Да как вам только в голову могла прийти мысль о подобной низости? — негодовал я.

— При чем тут я? Так сказал мистер Пудней, — вся вспыхнув, запротестовала миссис Солтрам. — Это его идея.

— Почему же тогда он не поручил вам передать письмо непосредственно мисс Энвой?

Миссис Солтрам, густо покраснев до корней волос, вперила в меня тяжелый взгляд:

— Вам это самому должно быть ясно.

Догадаться, в самом деле, было несложно.

— Здесь что, содержатся обличения?

— Истинная леди никогда не осудит своего мужа! — надменно воскликнула сия добродетельная особа.

Я расхохотался — причем, боюсь, довольно-таки невежливо.

— Ну разумеется, не осудит, и в особенности перед лицом мисс Энвой — ведь она так впечатлительна! Но с какой стати необходимо посвящать ее во все эти пакости? — продолжал я недоумевать.

— Да потому, что она, живя с ним под одним кровом, беззащитна перед его уловками. Мистер и миссис Пудней вдоволь ими нахлебались; они предвидят грозящую ей опасность.

— Искренне признательны вам за беспокойство! Но какая разница, попадется она на крючок или нет? Денег на субсидии у нее теперь все равно нет!

Миссис Солтрам помолчала, а потом с достоинством произнесла:

— Не все на свете измеряется деньгами. Существуют и другие ценности, помимо них.

Эта истина, очевидно, не являлась миссис Солтрам во всей своей наготе, пока кошелек у Руфи не пустовал. Бросив взгляд на конверт, моя гостья уточнила, что отправители наверняка подробно излагают мотивы, побудившие их обратиться к мисс Энвой с посланием.

— Ими движет исключительно душевная доброта, — заключила миссис Солтрам, поднимаясь с кресла.

— Доброта по отношению к мисс Энвой? Мне кажется, до того, как ее постигли неприятности, вы руководствовались несколько иными представлениями о доброте.

Моя посетительница улыбнулась не без язвительности:

— Вероятно, и на вас нельзя положиться так же, как и на Малвиллов!

Мне не хотелось укреплять ее в этом мнении; тем более нежелательным был ее рапорт Пуднеям обо мне как о ненадежном посреднике. Помнится, именно в эту минуту я дал себе мысленную клятву любыми средствами убедить мисс Энвой при разборе корреспонденции даже не притрагиваться к конвертам с непогашенной маркой. Меня охватила тревога — смятение мое, должен сознаться, все возрастало: я разрывался между страстным желанием нагнать на мисс Солтрам побольше страха и надеждой путем дипломатических уверток хотя бы отчасти утихомирить Пуднеев и умерить их неусыпное рвение.

— Полагайтесь только на мою предусмотрительность! — нашелся я наконец с ответом.

Миссис Солтрам изобразила непонимание, и я поспешил добавить:

— Может случиться так, что впоследствии вы, послужив вестницей, будете горько раскаиваться в своем поступке.

Вескость моего тона явно встревожила мою собеседницу. Еще две-три фразы намеренно обескураживающего свойства, подкрепленные помахиванием конверта в воздухе, окончательно сбили миссис Солтрам с толку — и она с жадностью проводила глазами донесение мистера Пуднея, когда я поспешил сунуть его — от греха подальше — себе в карман. Вид у нее был озадаченный и раздраженный: казалось, она готова была выхватить у меня пакет и доставить его по обратному адресу…

Проводив гостью, я почувствовал себя так, как если бы дал слово ни за какие блага в мире не передавать письма мисс Энвой. Во всяком случае, порывистое движение, с которым я, оказавшись один, извлек из кармана адресованный мне конверт, позволяло судить о многом: посвященный наблюдатель, видя, как я бросил его в ящик стола и повернул ключ в замке на два оборота, наверняка бы пришел к выводу о моей неколебимости.

XII

Миссис Солтрам ушла — и дышать мне вдруг стало трудно, в груди сделалось больно, будто только-только я чудом избежал невосполнимой для меня утраты. Непросто было сказать, с чем я едва не расстался — уж не с честью ли? Переживание обострялось еще и тем, что до сих пор все мое существо переполняло трепетное ликование, с которым я накануне, благодаря выпавшей на мою долю удаче, внимал самому вдохновенному собеседнику на свете. Нежданная встреча с Солтрамом на вересковой пустоши близ Уимблдона словно высвободила меня из тесных пут — сразу избавила от стремления подыскивать ему место на шкале ценностей. Пора было, черт возьми, сделать для себя решающий выбор — и я его сделал: вознес Фрэнка Солтрама на головокружительную высоту, вознес окончательно и бесповоротно…

Миссис Малвилл прибыла за Солтрамом в ландо, подгадав свой приезд к тому времени, когда он обычно уже бодрствовал. По ее словам, Руфь составила бы ей компанию, если бы не ожидала визита Грейвнера. Я предельно ясно отдавал себе отчет во взятом на себя обязательстве встретиться с мисс Энвой — тем более у меня было для нее письмо; но день проходил за днем, а я все медлил и выжидал, так что миссис Солтрам вволю могла делиться с Пуднеями любыми своими опасениями. Так или иначе, в итоге мне открылась подоплека собственной нерасторопности: я перестал внутренне содрогаться при мысли о лежащей на мне ответственности. Я допускал, что потрясающее впечатление, произведенное на меня Солтрамом в тот вечер, со временем может изгладиться, но ничуть не бывало: скажу прямо, сила этого впечатления ни на гран не умалилась и по сей день.

Целый месяц я упорно закаливал свою выдержку, но первой не выдержала Аделаида Малвилл: всполошившись ввиду моего затянувшегося отсутствия, она прислала мне записку с вопросом, почему я так упорно скрываюсь от ее общества. Обычно в это время года я куда чаще заглядывал в Уимблдон. Аделаида писала также о своих переживаниях, связанных с откровенным разладом между мистером Грейвнером и ее обожаемой юной подругой. Положение дел удовлетворяло ее только частично, ибо благо, уготованное мистеру Солтраму, по-прежнему окутано холодным туманом теории. Аделаида сокрушалась, что ее обожаемая юная подруга наделена, пожалуй, слегка чрезмерной скрытностью; она намекала далее на возможность вакансии в сердце мисс Энвой для другого неглупого, подающего надежды молодого человека. Сразу же замечу в скобках, что ни о какой вакансии не заходило и речи — и, уж разумеется, ныне этот вопрос давно снят с повестки дня. Все эти крушения надежд теперь далеко в прошлом… Руфь Энвой так и не вышла замуж; я тоже остался холостяком.

По истечении месяца я написал Джорджу Грейвнеру, что хотел бы навестить его по важному делу; вместо ответа он явился ко мне самолично на следующее же утро. Было видно, что он немедленно связал это важное дело с нашим разговором в вагоне: быстрота его реакции свидетельствовала о готовности возобновить обсуждение — пепел, видать, еще не остыл… Я сказал Джорджу, что совесть побуждает меня откровенно посвятить его во все подробности — в силу обязательств, налагаемых на меня его дружеским доверием.

— Ты имеешь в виду свою беседу с мисс Энвой? Она мне все рассказала, — заявил Грейвнер.

— Нет, я не затем хотел с тобой встретиться, — ответил я. — Полагаю, что передавать или не передавать о нашей беседе кому бы то ни было — всецело право мисс Энвой. Впрочем, если тебе все известно, то ты наверняка слышал и о том, что я всячески старался ее расхолодить.

— Расхолодить? В каком смысле?

— Относительно кандидатуры, выдвинутой на соискание премии Коксона.

— То есть насчет мистера Солтрама? Дорогой мой, тогда я решительно не понимаю, что именно ты разумеешь под расхолаживанием, — буркнул Грейвнер.

— Ну, я счел свою речь достаточно убедительной и думал, мисс Энвой со мной согласилась.

— Согласиться — одно, а вот что из этого следует — совсем другое. Видишь ли, мисс Энвой отнюдь не расхолодилась.

— Это ее дело. Увидеться с тобой мне требовалось потому, что я должен со всей откровенностью тебе признаться — повлиять на мисс Энвой в нужном направлении я определенно не в состоянии. Да, в сущности, и желания такого у меня нет!

— Очень мило с твоей стороны, черт бы тебя подрал! — деланно расхохотался мой гость. Лицо его побагровело; он помолчал, а потом спросил: — Тебе, похоже, хочется, чтобы этот молодец снискал громкую славу? Чтобы его возвели на пьедестал? Осыпали золотом с головы до пят? Увенчали лаврами?

— Знаешь ли, я сопоставлял различные формы общественного признания — и в целом не прочь примириться с любой. Если комплименты раздаются направо и налево, почему бы и в данном случае не воздать человеку должное? Вот почему я считаю тебя обязанным знать следующее: в моем распоряжении находится некое свидетельство отрицательного свойства. Оно может возыметь решающее влияние на позицию мисс Энвой, однако относительно имеющихся у меня улик я намерен оставить ее в полном неведении.

— И меня тоже?

— У тебя и без того порочащих свидетельств более чем достаточно. Речь идет о запечатанном письме, которое меня уполномочили вручить мисс Энвой.

— А ты не собираешься этого делать?

— Есть лишь одно соображение: только оно побудило бы меня поступить иначе.

Ясные, красивые глаза Грейвнера на минуту вперились в мои, вовсе не пытаясь найти в них разгадки, и это меня почти расстроило.

— А что в письме?

— Я же тебе говорю: оно запечатано — откуда мне знать о его содержании?

— Почему же оно послано через тебя?

— А не через тебя? — Я чуть-чуть помедлил с ответом. — Единственное объяснение, которое приходит мне в голову, заключается в том, что отправитель, скорее всего, полагает твои отношения с мисс Энвой исчерпанными: так, вероятно, изобразила дело миссис Солтрам.

— Мои отношения с мисс Энвой вовсе не исчерпаны, — пробормотал, запинаясь, несчастный Грейвнер.

Я еще немного помолчал.

— Предложение, которое я собираюсь тебе сделать, дает мне право задать тебе прямой вопрос, безо всяких экивоков. Скажи, ты все еще помолвлен с мисс Энвой?

— Н-нет, — процедил он. — Но мы продолжаем оставаться добрыми друзьями.

— Настолько добрыми, что снова сделаетесь женихом и невестой, стоит лишь устранить препятствие, мешающее вашему браку?

— Устранить препятствие? — непонимающе переспросил Грейвнер.

— Если я передам мисс Энвой письмо, оно заставит ее отказаться от своего проекта.

— Так передай же ей это письмо — Бога ради!

— Я готов это сделать, но ты должен меня заверить, что ликвидация фонда станет преддверием вашего союза.

— Да я на следующий же день поведу ее к венцу! — вскричал мой посетитель.

— Так-так, но вот один маленький вопросик: пойдет ли она с тобой рука об руку? От тебя мне нужно только одно: поручись честью, что ты уверен в ее согласии. Дай мне слово джентльмена — и письмо сегодня же будет у мисс Энвой в руках.

Грейвнер взял шляпу и машинально повертел ее перед собой, придирчиво изучая безупречно закругленную форму. Затем, внезапно взъярившись, в порыве самоотверженной честности рявкнул: «Можешь спровадить это чертово письмо в преисподнюю!» — и, надвинув шляпу на глаза, выскочил вон.

XIII

— Вы будете читать письмо? — осведомился я у мисс Энвой, когда, по прибытии в Уимблдон, рассказал ей о визите миссис Солтрам.

Она ненадолго задумалась, но пауза, пусть и совсем короткая, показалась мне бесконечно тягостной.

— Вы привезли письмо с собой?

— Да нет, оно заперто у меня дома, в ящике стола.

Вновь наступило молчание; наконец Руфь произнесла:

— Возвращайтесь домой и уничтожьте письмо.

Домой я возвратился, но к письму не притрагивался вплоть до самой кончины Солтрама: тогда я сжег его нераспечатанным.

Пуднеи предприняли новый яростный приступ, но, невзирая на все их старания, Коксоновский фонд уже утвердился в качестве действенного источника благ, повергнув общественность в состояние крайнего ошеломления. Не успели мы убедиться собственными глазами в наличии вполне реальной манны небесной, как мистер Солтрам уже начал вовсю пользоваться весьма внушительным доходом. Он принял щедрый дар, как принимал все прочие подношения — с величественно-рассеянным жестом. Увы, внушительность названного дара (теперь это известно всем и каждому) совершенно его подкосила, положив начало его упадку. Супруга мистера Солтрама, само собой разумеется, усмотрела в благодеянии новый повод для обиды: она поверила в супруга, едва только мощь его оказалась подрубленной, и до сего дня обвиняет нас в злонамеренном подкупе с целью потворствовать капризу настырной американки; по мнению миссис Солтрам, мы умышленно вынудили Фрэнка Солтрама отречься от его великого служения и стать, выражаясь ее словами, таким же, как все.

С той самой минуты, когда перед Солтрамом открылись широкие возможности публиковаться, творческая энергия его начисто иссякла. Нетрудно догадаться, что данные обстоятельства в значительной мере лишили содержания всю нашу деятельность. Особенно пострадали Малвиллы: их существование заметно потеряло всякий смысл. Я даже не подозревал, насколько недоставало им самостоятельности: их полная беспомощность вскрылась только после того, как они потеряли своего домочадца-титана. Теперь им попросту не для кого жить. Жалобы Аделаиды на пустоту существования чаще всего сводятся к утверждению, что намерения обожаемой, такой далекой теперь от нас Руфи были, без сомнения, самые добрые. Они с Кентом приискивают себе новую опору, но все притязатели, на взгляд Аделаиды, ужасающе нахраписты. Былое совершенство измельчало, кануло в вечность вместе с Солтрамом: где теперь встретишь тот старинный возвышенный стиль?

Малвиллы вновь обзавелись каретой — но что толку в пустой карете?

Короче говоря, я полагаю, что все мы еще совсем недавно были хоть и беднее, но гораздо счастливее — даже и Джордж Грейвнер, который, ввиду смерти брата и племянника, сделался лордом Мэддоком. Полученное приданое разрешило все его имущественные проблемы; правда, тупость его супруги близка к критической. Сам Грейвнер страшно тяготится своими обязанностями в палате лордов; высокого поста он не снискал до сих пор…

Впрочем, что значат все эти второстепенные мелочи (да простится мне не слишком уместный здесь чрезмерный к ним интерес) по сравнению с неслыханным благоденствием, ожидающим многотерпеливого соискателя — если принять во внимание ставку, в соответствии с которой Коксоновский фонд наращивает проценты?

Пресса

THE PAPERS

1903

Перевод М. Шерешевской

1

Тянулась долгая лондонская зима — насыщенное, но унылое время, оживляемое, если тут уместно это слово, лишь светом электрических огней, мельканием-мерцанием ламп накаливания, — когда они повадились встречаться в обеденный перерыв, разумея под этим любой час от двенадцати до четырех пополудни, в маленькой закусочной недалеко от Стрэнда. И о чем бы ни болтали — о закусочных, об обеденных перерывах, пусть даже о чем-то очень важном, — всегда принимали тон, который выражал или, как им хотелось думать, должен был выражать, с каким безразличием, презрением и вообще иронией они относятся к обстоятельствам своей повседневной жизни. Ирония касательно всего и вся, которой они тешили и развлекали по крайней мере друг друга, служила обоим прибежищем, помогавшим возместить отсутствие чувства удовлетворения, отсутствие салфеток, отсутствие, даже слишком часто, звонкой монеты и многого, многого другого, чем они при всем желании не обладали. Единственное, чем они, вне всяких сомнений, обладали, была молодость — цветущая, прекрасная, почти не поддающаяся или, вернее, еще не подвергшаяся ударам судьбы; собственный талант они не обсуждали, изначально считая его само собой разумеющимся, а потому не располагали ни достаточной широтой ума, ни малоприятным основанием взглянуть на себя со стороны. Их занимали иные предметы, вызывающие иные вопросы и иные суждения, — например, пределы удачи и мизерность таланта их друзей. К тому же оба пребывали в той фазе молодости и в том состоянии упований и чаяний, когда на «удачу» ссылаются чрезвычайно часто, верят в нее слепо и пользуются сим изящным эвфемизмом для слова «деньги» — в особенности те, кто столь же утончен, сколь и беден. Она была всего-навсего девицей из пригорода в шляпке-матроске, он — молодым человеком, лишенным, строго говоря, возможности приобрести что-либо порядочное вроде цилиндра. Зато оба чувствовали, что город если и не одарит их ничем иным, то, уж во всяком случае, одарит их духом свободы — и с невиданным размахом. Иногда, кляня свои профессиональные обязанности, они совершали вылазки в далекие от Стрэнда места и возвращались, как правило, с еще сильнее разыгравшимся к нему интересом, ибо Стрэнд — разве только в еще большей степени Флит-стрит — означал для них Прессу, а Пресса заполняла, грубо говоря, все их мысли до самых краев.

Ежедневные газеты играли для них ту же роль, что скрытое на раскачивающейся ветке гнездышко для чадолюбивых птиц, рыщущих в воздухе за пропитанием для своих птенцов. Она, то бишь Пресса, была в глазах наших героев хранилищем, возникшим благодаря чутью, даже более значительному, каковым они считали журналистское, — интуиции, присущей наивысшим образом организованному животному, копилкой, куда всечасно, не переводя дыхания, делают и делают взносы: то да се, по мелочи, по зернышку, все годное в дело, все так или иначе перевариваемое и перемалываемое, все, что успевал схватить проворнейший клюв, а смертельно усталые крылышки доставить. Не будь Прессы, не было бы и наших друзей, тех, о ком пойдет здесь речь, случайных собратьев по перу, простодушных и замотанных, но зорких до прозорливости, не стеснявшихся в преддверии оплаты беспечно заказанных и уже опорожненных кружек пива перевернуть их и, отставив тарелки, водрузить локти на стол. Мод Блэнди пила пиво — и на здоровье, как говорится; и еще курила сигареты, правда не на публике; и на этом подводила черту, льстя себя мыслью, что как журналистка знает, где ее подвести, чтобы не преступить приличий. Мод была целиком и полностью созданием сегодняшнего дня и могла бы, подобно некоему сильно воспаленному насекомому, рождаться каждым утром заново, чтобы кончить свой век к завтрашнему. Прошлое явно не оставило на ней следа, в будущее она вряд ли вписывалась; она была сама по себе — во всяком случае, в том, что относилось к ее великой профессии, — отдельным явлением, «экстренным выпуском», тиснутым для распродажи в бойкий час и проживающим самый короткий срок под шарканье подошв, стук колес и выкрики газетчиков — ровно такой, какой нужен, чтобы волнующая новость, разглашаемая и распространяемая в той дозе, какую определяло ей переменчивое настроение на Флит-стрит, способна пощипать нервы нации. Короче, Мод была эпатажем в юбке — везде: на улице, в клубе, в пригородном поезде, в своем скромном жилище, хотя, честно говоря, следует добавить, что суть ее «юбкой» не исчерпывалась. И по этой причине среди прочих — в век эмансипации у нее были верные и несомненные шансы на счастливую судьбу, чего сама она, при всей ее кажущейся непосредственности, полностью оценить не могла; а то, что она естественно походила на молодого холостяка, избавляло ее от необходимости уродовать себя еще больше, нарочито шагая широким шагом или вовсю работая локтями. Она бесспорно нравилась бы меньше или, если угодно, раздражала бы больше, если бы кто-нибудь внушил или подсказал ей мысль утверждать — сомнений нет, безуспешно, — будто она выше всего женского и женственности. Природа, организм, обстоятельства — называйте это как угодно — избавили ее от такого рода забот; борьба за существование, соперничество с мужчинами, нынешние вкусы, сиюминутная мода и впрямь поставили ее выше этой проблемы или, по крайней мере, сделали к ней равнодушной, и Мод без труда отстаивала эту свою позицию. Задача же состояла в том, чтобы, предельно сгладив свою личность, точно направив шаг и упростив мотивировки — причем все это тихо и незаметно, — без женской фации, слабости, непоследовательности, не пользуясь случайными намеками, исподволь пробиваться к успеху. И не будет преувеличением сказать, что успех — при простоватости девицы ее типа — главный успех, сколь поразительно это ни покажется, сулили нашей юной леди как раз те минуты, которые она проводила с Говардом Байтом. Ибо сей молодой человек, чьи черты, в отличие от особенностей его новой приятельницы, отнюдь не свидетельствовали о восхождении по ступеням эволюции, обнаруживал нрав недостаточно свирепый, или не настолько мужской, чтобы Мод Блэнди держалась от него на значительном расстоянии.

По правде сказать, она после того, как они несколько раз поболтали вдвоем, мгновенно нарекла его красной девицей. И естественно, потом уже не скупилась на жесты, интонации, выражения и сравнения, от которых он предпочитал воздерживаться — то ли чувствуя ее превосходство, то ли потому, что, полагая многое само собой разумеющимся, таил все это про себя. Мягкий, чувствительный, вряд ли страдавший от сытости и обреченный — возможно, из-за неуверенности в результатах своих усилий — без конца мотаться туда-сюда, он относился с неприязнью к очень многим вещам и к еще большим с брезгливостью, а потому даже и не пытался строить из себя лихого малого. К этой маске он прибегал лишь в той мере, в какой требовалось, чтобы не остаться без обеда, и очень редко проявлял напористость, выуживая крупицы информации, ловя витающие в воздухе песчинки новостей, от которых зависел его обед. Будь у него чуть больше времени для размышлений, он непременно пришел бы к выводу, что Мод Блэнди нравится ему своей бойкостью: казалось, она многое для него могла бы сделать; мысль о том, что́ она может сделать для себя, даже не мелькала у него в голове. Более того, положительная перспектива представлялась ему тут весьма туманно; но она существовала — то есть существовала в настоящий момент и лишь как доказательство того, что, вопреки отсутствию поддержки со стороны, молодой человек способен сам держаться и продвигаться собственным ходом. Мод, решил он, его единственная, по сути, поддержка и действует только личным примером: никаких наставлений, прямо скажем, не слетало с ее уст, речи ее были свободны, суждения искрометны, хотя ударения в словах иногда хромали. Она чувствовала себя с ним на удивление легко, он же держался сдержанно до изысканности и был внимателен до аристократичности. А поскольку она ни первым, ни вторым не обладала, такие качества, разумеется, не делали в его глазах мужчину настоящим мужчиной; она всякий раз нетерпеливо понукала Байта, требуя от него быстрых ответов, и тем самым создавала своим нетерпением защитный заслон, который позволял ее собеседнику выжидать. Впрочем, спешу добавить, выжидание было для обоих в порядке вещей, так как и он, и она одинаково считали период своего ученичества непомерно затянувшимся, а ступени лестницы, по которым предстояло подняться, чересчур крутыми. Она, эта лестница, стояла прислоненной к необъятной каменной стене общественного мнения, к опорной массе, уходящей куда-то в верхние слои атмосферы, где, видимо, находилось ее, этой массы, лицо, расплывшееся, недовольное, лишенное собственного выражения, — физиономия, наделенная глазами, ушами, вздернутым носом и широко разинутым ртом, вполне устраивающая тех, кому удавалось до нее дотянуться. Но лестница скрипела, прогибалась, шаталась под грузом карабкавшихся тел, облепивших ее ступень за ступенью, от верхних и средних до нижних, где вместе с другими неофитами теснились и наши друзья, и все те, кто закрывал им вид на вожделенный верх. Говарду Байту с его вывернутыми понятиями — он и сам был такой, — однако, казалось, что мисс Блэнди стоит на ступеньку выше.

Сама она, напротив, полагала, что превосходит его лишь более цепкой хваткой и более четкой целью; она считала, она верила — в минуты душевного подъема, — что газета — ее призвание; она сознавала, что в семье она одиннадцатый ребенок, к тому же — младший, а пресловутой женственности в ней ни на грош, ей вполне подошло бы имя Джон. Но прежде всего она сознавала, что им — ей и Байту — незачем пускаться в объяснения: это ни к чему бы не привело, разве только лишний раз убедило, что Говарду сравнительно везет. На его предложения многие отвечали согласием, и, уж во всяком случае, отвечали, почти всегда, можно сказать, с готовностью, даже с жадной готовностью, — и поэтому он, охотясь на покупателей, всегда имел кого-то на крючке. Образцов человеческой алчности — алчущих и жаждущих быть на виду, бросаться на приманку известности — он собрал такое множество, что мог бы открыть музей, наполнив ими несколько залов. Главный экспонат, редчайший экземпляр для будущего музея, уже имелся: некая новоиспеченная знаменитость одна целиком заняла бы большую стеклянную витрину, осмотрев которую, посетитель отходил бы потрясенный тем, кого там увидел. Сэр А. Б. В. Бидел-Маффет, кавалер ордена Бани, член парламента, был выставлен напоказ в натуральную величину благодаря, скажем прямо, более или менее близкому знакомству с Говардом Байтом, и присутствие в коллекции сего джентльмена было полностью и несомненно оправдано. Изо дня в день, из года в год его поминали под кричащими заголовками едва ли не на каждой странице каждого издания; он стал такой же непременной принадлежностью всякого уважающего себя листка, как заголовок, дата и платные объявления. Он всегда делал или собирался делать что-то такое, о чем требовалось известить читателей, и в результате неизбежно оказывался предметом ложных сообщений, в которых одна половина репортажа вступала в прямое противоречие с другой. Его деятельность — хотя тут лучше подошло бы слово «бездеятельность» — не знала себе равных по части мелькания перед глазами публики, и никто иной не удостаивался чести так редко и на такой короткий срок исчезать со страниц газет. И все-таки у ежедневной хроники его жизни была своя внутренняя и своя внешняя сторона, анализировать которые не составляло труда тому, кто располагал всеми подробностями. А так как Говард Байт круглый год почти ежедневно, положив обе руки на стол, разбирал и собирал эту жизнь вновь и вновь, шутливый обзор сведений по данному предмету нередко составлял пикантный соус к его беседам с мисс Мод. Они, эти двое молодых да ранних, полагали, что знают множество секретов, но, как с удовольствием отмечали, не знали ничего скандальнее тех средств — назовем их так, — с помощью которых сей славный джентльмен поддерживал свою славу.

Всем, кто соприкасался с Прессой, с пишущим братством, включавшим и сестер, бесспорно известно, что оно в высшей степени заинтересовано — его в конечном счете, разумеется, интересует хлеб насущный, и с кусочком масла, — заинтересовано скрывать подступы к Оракулу, не выносить сор из Храма. Они все без исключения кормились за счет величия, святости Оракула, а потому приезды и отъезды, деятельность и бездеятельность, расчеты и отчеты сэра А. Б. В. Бидел-Маффета, кавалера ордена Бани, члена парламента, входили некой частью в это величие. При внешней многоликости Пресса — эта взятая во всех ее ипостасях слава века — была, по сути, единым целым, и любое откровение в том смысле, что ей подсовывают или можно подсунуть для публикации факт, который на деле оказывается «уткой», закономерно подорвало бы доверие ко всей структуре — от ее периферии, где подобное откровение появилось бы скорее всего, до самого центра. И уж настолько-то наши суровые неофиты, как и тысячи других, были в этом осведомлены, все же какая-то особенность их ума, какой его оделила природа, или состояние нервов, каким оно грозило стать, усиливало почти до злорадства наслаждение, которое они испытывали, смакуя столь искусное подражание голосу славы. Ибо слава эта была только голосом, как они, чье ухо не отрывалось от разговорной трубки, могли засвидетельствовать; и пусть слагаемые отличались каждое неимоверной вульгарностью, в сумме они воспринимались как триумф — один из величайших в нашем веке — усердия и прозорливости. В конце концов, разве правильно считать, будто человек, который добрый десяток лет питал, направлял и распределял зыбкие источники гласности, так-таки ничего не делал? Он по-своему трудился не хуже, чем землекоп, и, можно сказать, орудуя из ночи в ночь лопатой, честно заработал вознаграждение в несколько прославляющих его строк. Именно с этой точки зрения даже заметка о том, что неверно, будто сэр А. Б. В. Бидел-Маффет, кавалер ордена Бани, член парламента, отбывает с визитом к султану Самаркандскому 23-го числа, верно же, что он отбывает 29-го, вносила свою лепту по части привлечения к его особе общественного внимания, соединяя вымысел с фактом, миф с реальностью, исходную невинную ошибку с последующей и неопровержимой правдой; и при этом, в итоге, не исключалось, что в дальнейшем последует информация об отмене визита вследствие других необходимых дел. И таким образом — о чем и следовало тщательно заботиться — вода в газетных каналах не иссякала.

Однажды в декабре, отобедав, наш молодой человек придвинул своей сотрапезнице вечернюю газету, поместив большой палец у абзаца, на который она взглянула без особого интереса. Судя по ее виду, мисс Блэнди, видимо, интуитивно уже знала, о чем там речь.

— Так! — воскликнула она с ноткой пресыщенности в голосе. — Теперь он и этих взял в оборот!

— Да, если он за кого взялся, держись! К тому времени, когда эта новость облетит мир, наготове будет уже следующая. «Мы уполномочены заявить, что бракосочетание мисс Бидел-Маффет с капитаном Гаем Деверо из пятидесятого стрелкового полка не состоится». Уполномочены заявить — как же! Чтобы механизм работал, пружины нужно заводить снова и снова. Они каждый день в году уполномочены что-то заявить. Теперь и его дочерей, раз уж они, бедняжки, понадобились — а их у него хватает, — тоже пустят в ход, когда недостанет других сюжетцев. Какое удовольствие обнаружить, что тебя, словно мяч для игры в гольф на загородной лужайке, запустила в воздух папенькина рука! Впрочем, я вовсе не думаю, что им это не нравится, — с чего бы мне так думать! — В представлении Говарда Байта всеобщая тяга к рекламе приобрела сейчас особенную силу; и он, и его коллега — оба полагали, что они сами и их занятия заслуживают живейшей благодарности, в которой только самые нищие духом способны им отказать. — Люди, как я посмотрю, предпочитают, чтобы о них говорили любую мерзость, чем не говорили ничего; всякий раз, когда их об этом спрашивают — по крайней мере, когда я спрашивал, — я в этом убеждался. Они не только, словно проголодавшаяся рыбья стая, стоит протянуть лишь кончик, бросаются на наживку, но прямо тысячами выпрыгивают из воды и, колотясь, разевая пасть, выпучивая глаза, лезут к вам в сачок. Недаром у французов есть выражение des yeux de carpe[35]. По-моему, оно как раз о том, какими глазами мы, журналисты, смотрим вокруг, и мне, право, иногда думается: если хватает мужества не отводить глаза, позолота с имбирного пряника иллюзий сходит слоями. «Все так поступают», — поют у нас с эстрады, и надо не удивляться, а мотать себе на ус. Ты выросла с мыслью, что есть возвышенные души, которые так не поступают, — то есть не станут брать Оракула в оборот, не шевельнут для этого и пальцем. Блажен, кто верует. Но дай им шанс, и среди самых великих найдешь самых алчущих. Клянусь тебе в этом. У меня уже не осталось и капли веры ни в одно человеческое существо. Исключая, конечно, — добавил молодой человек, — такое замечательное, как ты, и тот трезвый, спокойный, рассудительный джентльмен, которому ты не оказываешь в приятельских отношениях. Мы смотрим правде в глаза. Мы видим, мы понимаем — мы знаем, что надо жить и как жить. В этом, по крайней мере, мы берем интеллектуальный реванш, мы избавлены от недовольства собой — мол, дураки и возимся с дураками. Возможно, будь мы дураками, нам жилось бы легче. Но тут уж ничего не поделаешь. Такого дара нам не дано — то есть дара ничего не видеть. И мы приносим посильный вред в размере гонорара.

— Ты, несомненно, приносишь посильный вред, — выдержав паузу, откликнулась мисс Блэнди. — Особенно когда сидишь здесь, сочиняя свои безответственные статейки, и убиваешь во мне всякое рвение. А мне, знаешь ли, нужна вера — как рабочая гипотеза. Если не родился дураком, куда побежишь?

— Да уж! — беспечно вздохнул ее собеседник. — Только от меня не беги, прошу тебя.

Они обменялись взглядами над тщательно, до последней крошки вычищенными тарелками, и хотя ни в нем, ни в ней, ни в атмосфере вокруг не прорезывалось и проблеска романтических отношений, их ощущение поглощенности друг другом заявляло о себе достаточно явно. Он, этот несколько язвительный молодой человек, чувствовал бы свое одиночество куда острее, не сложись у него впечатление — из невольного страха он не решался его проверить, — что эта суховатая молодая особа сберегает себя для него, и гнет отсутствующих возможностей, которому как нельзя лучше отвечала ее благоразумная сдержанность, становился на гран-два легче при мысли, что в ее глазах он чего-нибудь да стоит. Речь шла не о шиллингах — такие траты его не тяготили, тут было другое: как человек, знающий все ходы и выходы, каким он любил себя аттестовать, он непрестанно втягивал ее в дело, как если бы места хватало обоим. Он ничего от нее не скрывал, посвящал во все секреты. Рассказывал и рассказывал, и она нередко чувствовала себя убогой и скованной, лишенной таланта или мастерства, но при всем том наделенной достаточным слухом, чтобы ей играл — то почему-то умиляясь, то вдруг впадая в ярость — превосходный скрипач. Он был ее скрипачом и гением, хотя ни в своем вкусе, ни в его музыке она не была уверена, а так как ничего сделать для него не могла, то по крайней мере держала футляр, пока он водил смычком. Они ни разу и словом не обмолвились о том, что могли бы стать ближе друг другу, они и так были близки, близки в полное свое удовольствие, как могут быть близки только два молодых чистых существа, у которых нет никого ближе — ни у того, ни у другого. Увы, все известные им радости жизни были от них сейчас бесконечно далеки. Они плыли в одной лодке, хрупкой скорлупке, носимой по бурному безбрежному океану, и, чтобы удержаться на плаву, от них требовались не только такие движения, какие допускала шаткость их положения, но и согласованность и взаимное доверие. Их беседы над сомнительной белизны столешницами, которые, орудуя влажными серыми тряпками, беспрестанно протирали молодые особы в черных халатах, с туго стянутым на затылке узелком; их словопрения, нередко продолжавшиеся в отделанных гранитолем зальцах среди устрашающих прейскурантов и пирамид из ячменных хлеб-цов, — давали им повод побездельничать — «посушить весла», тем паче что оба были накоротке со всем племенем дешевых, дотируемых правительством закусочных, с каждой из этой бесчисленной и малоразличимой категории, которые они посещали в относительно изысканные часы, самые ранние или самые поздние, когда вялые официанты, притомившись, посиживали вперемешку с унылыми посетителями на красных скамьях. Случалось, они вновь обретали взаимопонимание, о чем давали знать друг другу совсем не по-светски и как можно реже, чтобы избежать внимания посторонних. Мод Блэнди вовсе не требовалось посылать Говарду Байту воздушный поцелуй в знак того, что она с ним согласна; более того, воздушных поцелуев не было у нее в заводе: она в жизни никому ни одного не послала, а ее собеседник такого жеста с ее стороны и представить бы себе не мог. Его роман с ней был каким-то серым — даже и не роман вовсе, а сплошная реальность, обыденность, без подходов, оттенков, утонченных форм. Если бы он заболел или попал в беду, она приняла бы его — не будь другого выхода — на свои руки. Но носил бы этот порыв вряд ли даже материнский, романтический характер? Отнюдь нет. Как бы там ни было, но в данный момент она решила высказаться по главному вопросу:

— Кто о чем, а я о Бидел-Маффете. Великолепный экземпляр — очень мне нравится! Я к нему испытываю особое чувство: все время жду, чем вся эта история закончится. Ну разве не гениально! Выйти в знаменитости, ничего не имея за душой. Осуществить свою мечту всему вопреки — мечту стать знаменитым. Он же ничего собой не представляет. Ну что он такого сделал?

— Что? Да все, милый мой вояка. Он ничего не упустил. Он во всем, за всем, у всего, подо всем и надо всем, что происходило за последние двадцать лет. Он неизменно на месте, и, если сам никаких речей не произносит, нет такой речи, где бы его не упомянули! Пусть этому не такая большая цена, но дела идут, о чем и разговор. И пока, — наставительно заявил молодой человек, — чтобы по любому поводу «быть на виду», он использует положительно все, потому что Пресса — это все, и даже больше. Она и существует для таких, как он, хотя, сомнений нет, он из тех, кто умеет взять от нее все, что можно. Вот я беру газету, из наших крупнейших, и просматриваю от начала до конца — захватывающее занятие! — а вдруг его там хоть раз да не будет. Куда там. В последней колонке на последней странице — реклама, прости, не в счет! — тут как тут: пятиэтажными буквами, не вырубишь топором. Но в конце концов, это уже некоторым образом получается само собой, никуда от него не деться. Он сам собой туда входит, вламывается, буквы под пальцами наборщиков сами собой, по привычке складываются в его имя — в любой связи, в любом контексте, какой ни на есть, и ветер, который он поначалу сам поднял, теперь дует напропалую и постоянно в его сторону. А загвоздка на самом деле в том — разве не ясно? — как выйти из этой игры. Это-то — если он сумеет себя вытащить — и будет, по-моему, величайшим фактом его биографии.

Мод со все возрастающим вниманием следила за разворачиваемой перед ней картиной.

— Нет, не сумеет. Они в ней с головой. — И замолчала: она думала. — Такая у меня мысль.

— Мысль? Мысль — это всегда прекрасно! И что ты за нее хочешь?

Она все еще раздумывала, словно оценивая свою идею.

— Ну, кое-что из этого, пожалуй, можно сделать — только потребуется напрячь воображение.

Он с удивлением уставился на нее, а ее удивляло, что он не понимает.

— Сюжет для «кирпича»?

— Нет, для «кирпича» чересчур хорошо, а на рассказ не тянет.

— Значит, тянет на роман? — съязвил он.

— По-моему, я разобралась, — сказал Мод. — Из этого много что можно выжать. Но главное, по-моему, не в том, что ты или я могли бы сделать, а что ему самому, бедняге, удастся. Это-то я и имела в виду, — пояснила она, — когда сказала: меня тревожит, чем все это кончится. Мысль, которая мне уже, и не раз, приходила на ум. Но тогда, — заключила она, — мы столкнемся с живой жизнью, с сюжетом во плоти.

— А знаешь, у тебя бездны воображения! — Говард Байт, слушавший с большим интересом, наконец-то уловил ее мысль.

— Он представляется мне человеком, у которого есть причина, и весьма веская, постараться исчезнуть, залечь поглубже, затаиться, — человеком, находящимся «в розыске», но в то же время под лучом яркого света, который он сам и зажег, да еще и поддерживал, и чудовище, им же порожденное, его буквально (как в «Франкенштейне», конечно) сжирает.

— И впрямь бездны! — Молодой человек даже зарделся, всем своим видом удостоверяя, явно, как художник, нечто такое, что на мгновение открылось его глазам. — Только тут придется порядком потрудиться.

— Не нам, — отрезала Мод. — Он сам все сделает.

— Важно как! — Говарду воистину было важно — как. — Вся штука в том, чтобы сделал он это и для нас. Я имею в виду — с нашей помощью.

— О, с «нашей», — горько вздохнула его собеседница.

— А как же. Чтобы попасть в газету, он не прибегает к нам?

Мод Блэнди пристально на него посмотрела:

— То есть к тебе. Прекрасно знаешь, что ко мне пока еще никто не прибегал.

— Для почина я, если угодно, сам к нему прибежал. Заявился года три назад, чтобы изобразить его «в домашней обстановке», — о чем наверняка тебе уже рассказывал. Ему, думается, понравилось — он ведь ничего себе, забавный старый осел, — понравилось, как я его расписал. Запомнил мое имя, адрес взял, а потом раза три-четыре жаловал собственноручными посланиями: не буду ли я столь любезен, чтобы, воспользовавшись моими тесными (он надеется!) связями с ежедневной печатью, опровергнуть слухи, будто он отменил свое решение поставить одеяла в лазарет при работном доме в Дудл-Гудле. Он вообще никогда своих решений не отменял — и сообщает об этом исключительно в интересах исторической правды, не притязая более на мое бесценное время. Впрочем, информацию такого рода, он полагает, я смогу, благодаря моим «связям», реализовать за несколько шиллингов.

— Так-таки сможешь?

— И за несколько пенсов не могу. Все имеет свои расценки, а этот джентльмен котируется низко — видимо, идет по ставке, которая не имеет выражения в денежных знаках. Нет, берут его всегда охотно, только платят не всегда. Но какая у него память! Каждого из нас в отдельности держит в голове и уж не спутает, кому написал, что того-сего не делал, а кому — что делал. Погоди, он еще ко мне обратится, скажем, с тем, какую позицию занял по поводу даты для очередного школьного праздника в Челсинском доме призрения для кебменов. Ну а я подыщу рынок сбыта для столь бесценной новости, и это нас опять соединит. Так что, если те осложнения, которые ты интуитивно почуяла, и впрямь возникнут — а хорошо бы! — он, не исключено, снова обо мне вспомнит. Представляешь — приходит и говорит: «Что вы, голубчик, могли бы для меня теперь сделать?»

И Байт мысленно погрузился в эту счастливую картину, которая вполне удовлетворяла столь лелеемое им сознание «иронии судьбы» — столь лелеемое, что он не мог написать и десяти строк, не воткнув туда эту свою «иронию».

Однако тут Мод вставила свое мнение, к которому, по-видимому, услышав о такой возможности, только что пришла:

— Не сомневаюсь, так оно и будет — непременно будет. Не может быть иначе. Единственный финал. Сам он этого не знает, да и никто не знает — колпаки они все. А вот мы знаем — ты и я. Только, помяни мое слово, приятного в этом деле будет мало.

— Так-таки ничего забавного?

— Ничего, одно досадное. У него должна быть причина.

— Чтобы заявиться ко мне? — Молодой человек взвешивал все обстоятельства. — Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду… Более или менее. Ну что ж! Для нас это сюжет для «кирпича». Всего-навсего, и не более того. Какая у него причина — его дело. Наше же — использовать его смятение, беспомощность, то, что он — в кольце огня, который нечем и некому тушить, и что, охваченный пламенем, он тянется к нам за ведром воды.

Она помрачнела:

— Жизнь делает нас жестокими. То есть тебя. Из-за нашего ремесла.

— Да уж… Я столько всякого вижу. Впрочем, готов все это бросить.

— Зато я не готова, — вдруг заявила она. — Хотя мне как раз, надо полагать, и придется. Я слишком мало вижу. Недостаточно. Так что при всем том…

Она отодвинула стул и поискала взглядом зонтик.

— Что с тобой? — осведомился Байт преувеличенно безучастным тоном.

— Ничего. В другой раз.

Она посмотрела на него в упор и, не отводя глаз, принялась натягивать старые коричневые перчатки. Он продолжал сидеть как сидел — чуть развалясь, вполне довольный, а ею вновь овладело смятение.

— Мало видишь? Недостаточно? Вот уж не сказал бы! А кто сейчас так ясно разглядел, какая судьба ждет Бидел-Маффета? Разве не ты?

— Бидел-Маффет не моя забота. Твоя. Ты — его человек, или один из. К тебе он и прибегнет. К тому же тут особый случай, и, как уже сказано, мне твоего Бидела очень жаль.

— Лишнее доказательство тому, как отменно ты видишь.

Она промолчала, словно соглашаясь, хотя явно держалась другого мнения, высказывать которое не стала.

— Значит, не вижу того, что хочу, что мне нужно видеть. А что до твоего Бидела, — добавила она, — то придет он к тебе при причине ужасно серьезной. Потому и серьезной, что ужасной.

— Думаешь, он что-нибудь натворит?

— Несомненно. Хотя все, может, и останется шито-крыто, если он сумеет испариться со страниц газет и отсидеться в темноте. Ты, конечно, влезешь в его дела — не сможешь удержаться. Ну, а я не хочу ничего об этом знать ни за какие блага.

С этими словами она поднялась, а он продолжал сидеть, глядя на нее — из-за ее подчеркнутого тона — с особым интересом, но поспешил встать, желая обратить все в шутку:

— Ну, раз ты такая чистоплюйка, ни слова тебе о нем не скажу.

2

Спустя несколько дней они встретились снова в восточной, не слишком аристократической части Чаринг-Кросс, где в последнее время чаще всего и происходили их встречи. Мод выкроила часок на дневной спектакль по финской пьесе, который уже несколько суббот подряд давали в маленьком, душном, пропыленном театрике, где над огромными дамскими шляпами с пышной отделкой и перьями нависал такой же густой воздух, как над флорой и фауной тропического леса, — и по окончании очередного действия, выбравшись из кресла в последнем ряду партера, она присоединилась к кучке независимых критиков и корреспондентов — зрителям с собственными взглядами и густо исписанными манжетами, все они сошлись в фойе для обмена мнениями — от «несусветная чушь» до «весьма мило». Отзывы подобного толка гудели и вспыхивали, так что наша юная леди, захваченная дискуссией, как-то и не заметила, что джентльмен, стоящий с другого бока образовавшейся группы — правда, несколько поодаль, — не спускает с нее глаз по какой-то необычной, но, надо полагать, вполне благовидной причине. Он дожидался, когда она узнает его, и, как только завладел ее вниманием, приблизился с истовым поклоном. Она уже вспомнила, кто он, — вспомнила самый гладкий, прошедший без сучка без задоринки, ничем не омраченный случай среди тех попыток, какие она предпринимала в профессиональной практике; она узнала его, и тут же ее пронзила боль, которую дружеское приветствие лишь обострило. У нее были основания почувствовать себя неловко при виде этого розового, сияющего, благожелательного, но явно чем-то озабоченного джентльмена, к которому некоторое время тому назад она наведалась по собственному почину — вызвавшему немедленный отклик — за интервью «в домашней обстановке» и приятные черты которого, чиппендейл, фото- и автопортреты на стенах квартиры в Эрлз-Корте запечатлела в самой что ни на есть живейшей прозе, на какую только была способна. Она с юмором описала его любимого мопса, поведала — с любезного разрешения хозяина — о любимой модели «Кодака», коснулась излюбленного времяпрепровождения и вырвала робкое признание в том, что приключенческий роман он, откровенно говоря, предпочитает тонкостям психологического. Вот почему теперь ее особенно смущало то трогательное обстоятельство, что он, несомненно, искал ее общества без всякого заднего умысла и даже в мыслях не имел заводить разговор о предмете, которому у нее вряд ли нашлось бы изящное объяснение.

По первому взгляду он показался ей — она сразу же стала инстинктивно во всем подыгрывать ему — баловнем фортуны, и впечатление от его «домашней обстановки», в которой он так охотно давал ей интервью, породило в ней зависть более острую, чувство неравенства судьбы более нестерпимое, чем все иные обуревавшие ее писательскую совесть, с которой, полагая ее справедливой, она не могла не считаться. Он, должно быть, был богат, богат по ее меркам: во всяком случае, в его распоряжении было все, а в ее ничего — ничего, кроме пошлой необходимости предлагать ему и в его интересах хвалиться — если ей за это заплатят — своей счастливой долей. Никаких денег она, откровенно говоря, за свой опус так и не получила и никуда его не пристроила, что явилось практическим комментарием, достаточно острым, к тем заверениям, какие она давала — с ненужным, в чем скоро пришлось убедиться, пафосом, как это для нее «важно», чтобы люди ее до себя допускали. Но этой безвестной знаменитости ее резоны были ни к чему; он не только позволил ей, как она выразилась, опробовать свои силы, но и сам лихорадочно опробовал на ней свои — с единственным результатом: показал, что среди находящихся за бортом есть и достойнее, чем она. Да, он мог бы выложить деньги, мог бы напечататься — получить две колонки, как это называется, за собственный счет, но в том-то и состояла его весьма раздражающая роскошь, что он на это не шел: он хотел вкусить сладкого, но не хотел идти кривыми путями. Он хотел золотое яблоко прямо с дерева, откуда оно просто так, в силу собственного веса, к нему в руки упасть не могло. Он поведал ей свою заветную тайну: вдохновение посещало его, ему хорошо работалось только тогда, когда он чувствовал, что нравится, что его труд так или иначе оценен по достоинству. Художнику — существу неизбежно ранимому — нельзя без похвал, без сознания и постоянного подтверждения, что его ценят, пусть даже немного, хотя бы настолько, чтобы не поскупиться на крошечную, совсем крошечную похвалу. Они поговорили об этом предмете, после чего он полностью, пользуясь словами Мод, отдался в ее руки. И не преминул шепнуть ей на ухо: пусть это недопустимая слабость и каприз, но он положительно не может быть самим собой, неспособен что-либо делать, тем более творить, не ощущая на себе дыхания доброжелательства. Да, он любит внимание, особенно похвалу, — вот так. А когда тобой постоянно пренебрегают — это, скажем прямо, режет под корень. Он боялся, она подумает, что он чересчур разоткровенничался, но она, напротив, дала ему полную волю, а кое-что даже попросила повторить. Они условились, она упомянет — так, мимоходом, — что ему приятно доброе слово, а как она это выразит, тут он, разумеется, может довериться ее вкусу.

Она обещала прислать верстку, но дальше машинописного экземпляра дело не продвинулось. Если бы она владела квартирой в Эрлз-Корт-Роуд, украшенной — только в гостиной — восьмьюдесятью тремя фотографиями, все как одна в плюшевых рамках, и была бы розовой и сияющей, налитой и по горло сытой, если бы выглядела по всем статьям — как не упускала случая вставить, когда хотела, не впадая в вульгарность, определить кого-нибудь занимающего завидное место в социальной пирамиде, — «неоспоримо благородной», если бы на ее счету числились все эти достижения, она была бы совершенно равнодушна к любым прочим сладостям жизни, сидела как можно крепче на своем месте, сколько бы ни мотало весь окружающий мир, а по воскресеньям молча благодарила бы свою звезду и не тщилась различать модели «Кодака» или отличать «почерк» одного романиста от другого. Короче, за исключением нечестивого зуда, ее «герой» вполне отвечал тому разряду, в который она сама с удовольствием бы вошла, а последним штрихом к его характеристике было то, как он сейчас заговорил с ней — словно единственной его целью было услышать ее мнение об этой «загадочной финской душе». Он посетил все спектакли — их дали четыре, по субботам, — тогда как ей, для которой они являлись хлебом насущным, пришлось ждать, когда ее облагодетельствуют бесплатным билетом на «слепое» место. Не суть важно, почему он эти спектакли посещал — возможно, чтобы увидеть свое имя в каком-нибудь репортаже, где его назовут «на редкость верным посетителем» интересных утренников; важно было другое: он легко простил ей неудачу со статьей о нем и, несмотря ни на что, с беспокойством смотрел на нее голодными — при его-то сытости! — молящими глазами, которые теперь отнюдь не казались ей умными; хотя это тоже не имело значения. А пока она разбиралась в своих впечатлениях, появился Говард Байт, и ее уже подмывало увернуться от своего благодетеля. Другой ее приятель — тот, что только что прибыл и, видимо, дожидался момента, когда удобно будет с ней заговорить, мог послужить предлогом, чтобы прервать беседу с любезным джентльменом, прежде чем тот разразится попреками — ах, как она его подвела! Но себя она не в пример больше подвела, и на языке у нее вертелся ответ — не ему бы жаловаться. К счастью, звонок возвестил конец антракта, и она облегченно вздохнула. Публика хлынула в зал, и ее camarade — как она при каждом удобном случае величала Говарда — исхитрился, переместив нескольких зрителей, усесться с ней рядом. От него исходил дух кипучей деятельности: поспешая с одного делового свидания на другое, он смог выкроить время лишь на один акт. Остальные он уже посмотрел по отдельности и сейчас заскочил на третий, сглотнув прежде четвертый, чем лишний раз показал ей, какой настоящей жизнью он живет. Ее — была лишь тусклой подделкой. При всем том он не преминул поинтересоваться: «Кто этот твой жирный кавалер?» — и тем самым открыто признал, что застал ее при попытке сделать свою жизнь поярче.

— Мортимер Маршал? — повторил он эхом, когда она несколько сухо удовлетворила его любопытство. — Впервые слышу.

— Этого я ему не передам, — сказала она. — Только ты слышал. Я рассказывала тебе о своем визите к нему.

Говард задумался — что-то забрезжило.

— Ну, как же. Ты еще показала мне, что тогда соорудила. Помнится, у тебя прелестно получилось.

— Получилось? Да ничего ты не помнишь, — заявила она еще суше. — Я не показывала тебе, что соорудила. Ничего я не соорудила. Ничего ты не видел, и никто не видел. И не увидит.

Она говорила вибрирующим полушепотом, хотя действие еще не началось, и он невольно уставился на нее, что еще сильнее ее задело.

— Кто не увидит?

— Никто ничего. Ни одна душа во веки веков. Ничего не увидят. Он — безнадежен, вернее, не он, а я. Бездарь. И он это знает.

— Ох-ох-ох! — добродушно, но не слишком решительно запротестовал молодой человек. — И об этом он как раз сейчас вел речь?

— Нет, конечно. И это хуже всего. Он до невозможности благовоспитан. И считает, что я что-то могу.

— Зачем же ты говоришь, будто он знает, что ты не можешь?

Ей надоело, и она отрезала:

— Не знаю, что он знает… разве только, что хочет быть любимым.

— То есть? Любимым тобою?

— Любимым необъятным сердцем публики… говорить с ней через ее естественный рупор. Ему хочется быть на месте… скажем, Бидел-Маффета.

— Надеюсь, нет! — угрюмо усмехнулся Байт.

Его тон насторожил Мод.

— Что ты хочешь сказать? На Бидел-Маффета уже надвигается? Ну, то, о чем мы говорили? — И так как он лишь уклончиво взглянул на нее, любопытство ее разгорелось: — Уже? Да? Что-нибудь случилось?

— Да, предурацкая история — нарочно не придумаешь… после того, как мы виделись с тобой в последний раз. Все-таки мы с тобой молодцы: мы видим. И то, что видим, сбывается в течение недели. Кому сказать — не поверят. Да и не надо. И без того удовольствие высокого класса.

— Значит, и впрямь началось? Ты это имеешь в виду?

Но он имел в виду только то, что сказал.

— Он снова мне написал: хочет встретиться. Договорились на понедельник.

— А это не прежние его игры?

— Нет, не прежние. Ему нужно выудить из меня — поскольку я уже бывал ему полезен, — нельзя ли что-нибудь сделать? On a souvent besoin d’un plus petit que soi[36]. Ты пока ни гугу, и мы еще не такое увидим.

С этим она была согласна; только от манеры, в которой он свою мысль выразил, на нее, видимо, повеяло холодом.

— Надеюсь, — сказала она, — ты, по крайней мере, будешь вести себя с ним пристойно.

— Предоставлю судить тебе. Сделать ведь ничего нельзя — время безвозвратно упущено. Я, конечно, не стану его обманывать, разве, пожалуй, чуть-чуть развлекусь на его счет.

Скрипки еще звучали, и Мод, немного помедлив, шепнула:

— Все-таки ты им кормился. То есть ты ими кормишься — им и ему подобными.

— Совершенно верно… а потому терпеть их не могу.

Она снова помедлила:

— Знаешь, не надо бросаться хлебом своим насущным, да еще с маслом.

Он вперил в нее взгляд, будто словил на намеренном и малоприятном, мягко говоря, назидательстве:

— Вот уж чего я ни в каких обстоятельствах не делаю. Но если хлеб наш насущный — пробивать дорогу всем и каждому, то в наших же интересах не давать им вертеть собой. Не им толкать меня туда-сюда, сегодня так, завтра этак. Попался — сам пусть и выкручивается. А для меня удовольствие — смотреть, сумеет ли.

— А не в том, чтобы ему, бедняге, помочь?

Но Байт был совершенно непреклонен:

— Черта лысого ему поможешь. Он с первого своего младенческого писка признает лишь один вид помощи — чтобы о нем эффектно — словцо-то какое, пропади оно пропадом — сообщали публике, а другая помощь ему ни к чему. Так что прикажешь делать теперь, когда нужно все это, напротив, прекратить, когда нужен особого рода эффект — вроде люка в пантомиме, куда наш голубчик исчезнет, когда потребуется. Сообщить, что он не хочет, чтобы о нем сообщали, — не надо, не надо, пожалуйста, не надо? Ты представляешь себе, как великолепно это будет выглядеть в наших газетах? А в заголовках американских газет? Нет, пусть умрет так, как жил — Газетным Кумиром на Час.

— Ах, — вздохнула она, — все это безобразно. — И без всякого перехода: — Что же, по-твоему, с ним случилось?

— Что, собственно, ты хочешь знать? Какие безобразные подробности тебя интересуют?

— Я только хотела бы знать: по-твоему, он и впрямь попал в большую беду?

Молодой человек задумался:

— Вряд ли все сразу у него пошло прахом — нет. Пожалуй, дама, на которой он собрался жениться, к нему переменилась — не более того.

— Как? Я думала — при той куче детей, вокруг которых столько шума, — он уже познал брачные узы.

— Естественно, иначе как бы он мог устроить такой бум вокруг болезни, смерти и похорон этой бедной леди, своей жены. Разве ты не помнишь? Два года назад. «Как нам дали понять, сэр А. Б. В. Бидел-Маффет, кавалер ордена Бани, член парламента, настоятельно просит не посылать цветы на гроб его покойной супруги, досточтимой леди Бидел-Маффет». И тут же, на следующий день: «Мы уполномочены заявить, что повсеместно господствующее мнение, будто сэр А. Б. В. Бидел-Маффет возражает против возложения цветов во время погребального обряда при захоронении его покойной супруги, досточтимой леди Бидел-Маффет, зиждется на неверном истолковании личных взглядов сэра Бидел-Маффета. Многочисленные и разнообразные цветы и венки, доставленные на Куинз-Гейт-Гарденс, явились неоценимым источником удовлетворения, насколько это возможно в его обстоятельствах, для убитого горем джентльмена». И новый виток на следующей неделе: несколько неизбежных строк под соответствующим заголовком — замечания убитого горем джентльмена на тему о цветах на похоронах как обычае и прочем, высказанные им под сильным давлением, быть может, не всегда уместным, со стороны молодого растущего журналиста, всегда жадного до правдивого слова.

— Догадываюсь, о каком молодом и растущем речь, — после секундной паузы обронила Мод. — Так это ты его подбил?

— Что ты, дорогая. Я пыхтел в самом хвосте.

— До чего же ты циничен, — бросила она. — Дьявольски циничен.

— Да, циничен. На чем и поставим точку. — И тут же вернулся к оставленному было предмету: — Ты собиралась мне поведать, чем он известен, этот Мортимер Маршал.

Но она не поддержала его: ее любопытство к другой затронутой в их беседе теме еще не было утолено.

— Ты точно знаешь, что он снова женится, этот убитый горем джентльмен?

Вопрос вызвал у него раздражение.

— Ты что же, голубушка, ослепла? Все это нам уже преподносили три месяца назад, потом перестали, потом преподнесли вновь, а теперь никто не знает, с чем мы имеем дело. Только я ничего не исключаю. Забыл, как эту особу зовут, но она, возможно, богата и, возможно, добропорядочна. И вполне возможно, поставила ему условие, чтобы духу его не было на той арене, где он единственно сумел обосноваться.

— В газетах?

— В ужасных, грязных, вульгарных газетах. Она, может, потребовала — не в полный голос, но четко и ясно, и я такой возможности не исключаю, — чтобы сначала он расстался с газетами, а уж потом состоится разговор, потом она скажет «да», потом он получит ее деньги. Вот это я вижу — уж яснее некуда: ему нужны деньги, необходимы, отчаянно, позарез; нужда в деньгах, пожалуй, и загнала его сейчас в яму. Он должен что-то предпринять — он и пытается. Вот тот побудительный мотив, которого недоставало в нарисованной нами позавчера картине.

Мод Блэнди внимательно все выслушала, но эти рассуждения ее, по всей видимости, не убедили.

— Нет, случилось что-то другое, и худшее. Ты это так толкуешь, чтобы твоя беспощадность в практических делах — а тебе этого от меня не скрыть — выглядела не столь уж бесчеловечной.

— Ничего я не толкую, и мне совершенно все равно, что там с ним случилось. С меня достаточно той поразительной — великолепной — «иронии», которая тут заключена. А вот ты, я вижу, напротив, порываешься истолковать его дела в смысле — как ты выразилась? — «худшее». Из-за своего романтизма. Ты видишь все в мрачном свете. Но ведь и без того ясно — он свою распрекрасную невесту потеряет.

— Ты уверен, что потеряет?

— Этого требуют высшая справедливость и мои интересы, которые тут замешаны.

Но Мод продолжала гнуть свое:

— Ты, если не ошибаюсь, никого не считаешь добропорядочным. Так где же, помилуй, отыскать женщину, которая ставит подобное условие?

— Согласен, такую найти нелегко. — Молодой человек помолчал, соображая. — И если он нашел, ему очень повезло. Но в том-то и трагизм его положения: она может спасти его от разорения, но вот, поди ж ты, оказалась из тех странных созданий, чье нутро не все переваривает. Надо нам все-таки сохранять искру — я имею в виду искру порядочности, — и, кто знает, может, она и тлеет в сем сосуде скудельном.

— Ясно. Только зачем столь редкостному женскому сосуду признавать себя сходным со столь заурядным мужским? Он же — сплошная самореклама, и для нее куда естественнее испытывать к нему отвращение. Разве не так?

— Вот уж нет. Что-то не знаю никого, кто испытывал бы к нему отвращение.

— Ты первый, — заявила Мод. — Убить его готов.

Он повернулся к ней пылающей щекой, и она поняла, что коснулась чего-то очень сокровенного.

— Да, мы можем довести до смерти. — Он принужденно улыбнулся. — И вся прелесть этой ситуации в том, что можем сделать это совершенно прямым путем. Подвести к ней вплотную. Кстати, ты когда-нибудь его видела, Бидел-Маффета?

— Помилуй, сколько раз тебе говорить, что я никого и ничего не вижу.

— Жаль, тогда бы поняла.

— Ты хочешь сказать, он такой обаятельный?

— О, он великолепен! И вовсе не «сплошная самореклама», во всяком случае, отнюдь не выглядит напористым и навязчивым, на чем и зиждется его успех. Я еще посмотрю, голубушка, как ты на него клюнешь.

— Мне, когда я о нем думаю, от души хочется его пожалеть.

— Вот-вот. Что у женщины означает — без всякой меры и даже поступаясь добродетелью.

— А я не женщина, — вздохнула Мод Блэнди, — к сожалению.

— Ну, в том, что касается жалости, — продолжал он, — ты тоже переступишь через добродетель и, слово даю, сама даже не заметишь. Кстати, что, Мортимер Маршал так уж и не видит в тебе женщину?

— Об этом ты у него спроси. Я в таких вещах не разбираюсь, — отрезала она и тут же возвратилась к Бидел-Маффету: — Если ты встречаешься с ним в понедельник, значит, верно, сумеешь раскопать все до дна.

— Не скрою — сумею, и уже предвкушаю, какое удовольствие получу. Но тебе ничего, решительно ничего из того, что раскопаю, не выложу, — заявил Байт. — Ты чересчур впечатлительна и, коли дела его плохи — я имею в виду ту причину, что лежит в основе всего, — непременно ринешься его спасать.

— Разве ты не твердишь ему, что такова и твоя цель?

— Ну-ну, — почти рассердился молодой человек, — полагаю, ты и в самом деле придумаешь для него что-нибудь спасительное.

— Охотно, если б только могла! — сказала Мод и на этом закрыла тему. — А вот и мой жирный кавалер! — вдруг воскликнула она, заметив Мортимера Маршала, который, сидя на много рядов впереди, крутился в своем узком кресле, выворачивая шею, с явной целью не потерять Мод из виду.

— Прямое доказательство, что он видит в тебе женщину, — заметил ее собеседник. — А он, часом, не графоман, творящий «изящную литературу»?

— Еще какой! Написал пьеску «Корисанда» — сплошная литературщина. Ты, верно, помнишь: она шла здесь на утренниках с Беатрис Боумонт в главной роли и не удостоилась даже брани. У всех, кто был к ней причастен — начиная с самой Беатрис и кончая матушками и бабушками грошовых статисток, даже билетершами, — у всех до и после спектакля брались интервью, и он тут же свое изделие опубликовал, признав справедливым обвинение в «литературности» — мол, такова его позиция, что должно было стать отправной точкой для дискуссии.

Байт слушал с удивлением.

— Какой дискуссии?

— Той, которую он тщетно ждал. Но разумеется, никакой дискуссии не последовало и не последует, как он ее ни жаждет, как по ней ни томится. Критики ее не начинают, что бы о пьеске ни говорилось; и я сильно сомневаюсь, что о ней вообще что-либо говорится. А ему по его душевному состоянию непременно нужно хоть что-то, с чего начать спор, хоть две-три строки из кого-нибудь вытянуть. Нужен шум, понимаешь? Чтобы сделаться известным, чтобы продолжать быть известным, ему нужны враги, которых он будет сокрушать. Нужно, чтобы на его «Корисанду» нападали за ее «литературность», а без этого у нас ничего не получается. Но вызвать нападки — гигантский труд. Мы ночами сидим — стараемся, но так и не сдвинулись с места. Внимание публики, видимо, как и природа, не терпит пустоты.

— Понятно, — прокомментировал Байт. — Значит, сидим в луже.

— Если бы. Сидим там, где осела «Корисанда», — на этой вот сцене и в театральных уборных. Там и завязли. Дальше ни тпру, ни ну, никак не сдвинуться с места — вернее, никакими усилиями не сдвинуть. Ждем.

— Ну, если он ждет с тобой!.. — дружелюбно съязвил Байт.

— То может ждать вечность?

— Нет, но с тихой покорностью. Ты поможешь ему забыть обидное пренебреженье.

— Ах, я не из той породы, да и помочь ему можно, лишь обеспечив признание. А я уверена: это невозможно. Один случай, видишь ли, не похож на другой, они совсем разные, эта прямая противоположность твоему Бидел-Маффету.

Говард Байт сердито гмыкнул.

— Какая же противоположность, когда тебе его тоже жаль. Голову даю, — продолжал он, — ты и этого бросишься спасать.

Но она покачала головой:

— Не брошусь. Правда, случай такой же прозрачный. Знаешь, что он сделал?

— Сделал? Вся трудность, насколько могу судить, в том и состоит, что он ничего не способен сделать. Ему надо бить в одну точку. Пусть накропает вторую пьеску.

— Зачем? Для него главное — быть известным, а он уже известен. И теперь для него главное — это стать клиентом тридцати семи пресс-агентств Англии и Америки и, подписав с ними договор, сидеть дома в ожидании результатов и прислушиваться, не стучит ли почтальон. Вот тут и начинается трагедия — нет результатов. Не стучится почтальон к Мортимеру Маршалу. А когда тридцать семь пресс-агентств в необозримом англоязычном мире тщетно листают миллионы газет — на что идет солидный кус личного состояния мистера Маршала, — такая «ирония» жестоко бьет по его нервам; он уже смотрит на каждого как на виноватого и взглядом, от которого бросает в дрожь. Самые большие надежды он, разумеется, возлагал на американцев, и они-то сильнее всего его подвели. Молчат как могила, и с каждым днем все глубже и безнадежнее, если молчание могилы может быть глубже и безнадежнее. Он не верит, что эти тридцать семь агентств ищут с должной тщательностью, с должным упорством, и пишет им, полагаю, сердитые письма, вопрошая, за что, так их и эдак, он, по их мнению, платит им свои кровные. Ну а им, беднягам, что прикажешь делать?

— Что? Опубликовать его сердитые письма. Этим они, по крайней мере, нарушат молчание, что будет ему приятнее, чем ничего.

Вот это да! Мод, видимо, была поражена.

— И в самом деле приятнее, честное слово, — согласилась она, но тут же, подумав, добавила: — Нет, они побоятся. Они же каждому клиенту гарантируют что-нибудь о нем найти. Заявляют — и в этом их сила — всегда что-то найдется. Признать, что дали маху, они не захотят.

— Ну, в таком случае, — пожал плечами молодой человек, — если он не исхитрится разбить где-нибудь окно…

— Вот-вот. Тут он как раз рассчитывал на меня. И мне, по правде сказать, казалось, я сумею, иначе не стала бы напрашиваться на встречу. Думала, кривая вывезет. Но вот нет от меня никакого проку. Роковая неудачница. Не обладаю я легкой рукой, ничего не умею пробивать.

Она произнесла это с такой простодушной искренностью, что ее собеседник мгновенно отозвался.

— Вот те на! — чуть слышно пробормотал он. — Что за тайная печаль тебя гложет, а?

— Да, тайная печаль.

И она замкнулась, напряженная и помрачневшая, не желая, чтобы ее сокровенное обсуждалось в игриво-легкомысленном тоне. Тем временем над освещенной сценой наконец поднялся занавес.

3

Позже она была откровеннее на этот счет: произошло несколько коснувшихся ее событий. И среди прочих прежде всего то, что Байт досидел с нею до конца финской пьесы, в результате чего, когда они вышли в фойе, она не могла не познакомить его с мистером Мортимером Маршалом. Сей джентльмен явно ее поджидал, как и явно догадался, что ее спутник принадлежит к Прессе, к газетам — газетчик с головы до пят, и это каким-то образом подвигло его любезно пригласить их на чашку чаю, предлагая ее выпить где-нибудь поблизости. Они не видели причины для отказа — развлечение не хуже других, и Маршал повез их, наняв кеб, в маленький, но изысканный клуб, находившийся в той части города, которая примыкает к району Пикадилли, — в место, где они могли появиться, не умаляя исключительности своего журналистского статуса. Приглашение это, как они вскоре почувствовали, было, собственно, данью их профессиональным связям, тем, которые бросали в краску и трепет, томили мукой и надеждой их гостеприимного хозяина. Мод Блэнди теперь уже окончательно убедилась, что тщетно даже пытаться вывести его из заблуждения, будто она, неделями недоедавшая и нигде не печатавшаяся, а сейчас, в эти мгновения, когда ей совали взятку, осознавшая, что напрочь лишена способности кого бы то ни было пробивать, может быть полезна ему по части газет, — заблуждения, которое, по ее меркам, превосходило любую глупость, вызванную чрезмерной восторженностью. Чайная зала была выдержана в бледно-зеленых, эстетских тонах; налитые доверху хрупкие чашки дымились густым крепким янтарем, ломтики хлеба с маслом были тоненькими и золотистыми, а сдобные булочки открыли Мод, как зверски она голодна. За соседними столиками сидели леди со своими джентльменами — леди в боа из длинных перьев и в шляпах совсем иного фасона, чем ее матроска, а джентльмены носили прямые воротнички вдвое выше и косые проборы много ниже, чем Говард Байт. Беседа велась вполголоса, с паузами — не от смущения, а чтобы показать сугубую серьезность ее содержания, и вся атмосфера — атмосфера избранности и уединенности — казалась, на взгляд нашей юной леди, насыщенной чем-то утонченным, что разумелось само собой. Не будь с нею Байта, она чувствовала бы себя почти испуганной — так много, казалось, ей предлагали за то, чего исполнить она никак не могла. В памяти у нее застряла фраза Байта о разбитом окне, и теперь, пока они втроем сидели за столиком, она мысленно оглядывалась, нет ли вблизи ее локтя какой-нибудь хрупкой поверхности. Ей даже пришлось напомнить себе, что ее локоть, вопреки характеру его обладательницы, ни на что здесь не нацелен, и именно по этой причине условия, которые, как она сейчас осознала, по-видимому предлагаемые ей за возможные услуги, нагоняли на нее страх. Что это были за услуги — как нельзя яснее читалось в молчаливо-настойчивых глазах мистера Мортимера Маршала, которые, казалось, не переставая, говорили: «Вы же понимаете, что я хочу сказать, вы же видите мою сверхутонченность — не могу объясниться прямо. Поймите: во мне что-то есть — есть! — и при ваших возможностях, ваших каналах, право же, ничего не стоит всего лишь… ну, чуточку поблагодарить меня за внимание».

Тот факт, что он, возможно, каждый день точно с таким же трепетным волнением и такой же сверхделикатностью оказывал чуточку внимания в надежде на чуточку благодарности, этот факт, сам по себе, не принес ей, считавшей себя, да и его самого безнадежными неудачниками, никакого облегчения. Он всячески обихаживал — где только мог изловить — «умную молодежь», а умная молодежь в подавляющем большинстве не брезговала кормиться из его рук и тут же о нем забывала. Мод не забыла о нем, очень его жалела, и себя тоже, ей всех было жаль, и с каждым днем все сильнее, — только как сказать ему, что, собственно, она ничего не может для него сделать? И сюда ей, конечно, не следовало приходить, и она не пошла бы, если бы не ее спутник. А он, ее спутник, держался крайне саркастически — в той манере, какую в последнее время она все чаще у него наблюдала, — и, нимало не стесняясь, принимал предложенную дань, придя сюда, как она знала, как чувствовала по всей его повадке, исключительно чтобы разыгрывать роль и мистифицировать. Он — а не она — был причастен к Прессе и входил в число ее представителей, и их несколько ошалелый амфитрион знал это без единого намека с ее стороны или вульгарной ссылки из уст самого молодого человека. Об этом даже не заикались, о сути дела не проронили ни слова; говорили словно на светском приеме, о клубах, булочках, дневных спектаклях, о воздействии финской души на аппетит. Однако истинный дух их беседы меньше всего подходил к светскому приему — так, по крайней мере, ей по простоте душевной казалось, и Байт ничего не делал, хотя и мог, чтобы оставаться в рамках дозволенного. Когда мистер Маршал вперял в него немой намекающий взгляд, он отвечал ему тем же — точно таким же молчаливым, но еще более пронзительным и, можно сказать, недобрым, каким-то подчеркнуто буравящим и, если угодно, злобным взглядом. Байт ни разу не улыбнулся — в знак сочувствия, возможно намеренно воздерживаясь его высказывать, чтобы придать своим обещаниям больший вес: и потому, когда подобие улыбки появлялось у него на губах, она не могла — так ее коробило! — не хотела встречаться с ним глазами и малодушно их отводила, старательно разглядывая «приметы» этого недоступного простым смертным места — дамские шляпы, многоцветные ковры, расставленные островками столы и стулья — все в высшей степени чиппендейл! — самих гостей и официанток им под стать. В первый момент она подумала: «Раз я избрала его в домашней обстановке, теперь, само собой, надо подать его в клубе». Но вдохновенный порыв тут же стукнулся о ее роковую судьбу, как оказавшаяся в четырех стенах бабочка об оконное стекло. Нет, она не могла обрисовать его в клубе, не испросив разрешения, а такая просьба сразу открыла бы ему, как слабы ее усики — слабы, потому что она заранее ждала отказа. Ей даже легче было, отчаявшись, выложить ему начистоту все, что она о нем думает, лишь бы вновь не выставлять напоказ, до чего сама она неудачлива, просто ничто. И единственное, в чем за истекшие полчаса она находила утешение, было сознание, что Маршал, видимо, полностью околдован ее спутником, так что, когда они стали прощаться, чуть ли не кинулся к ней с благодарностями за бесценную услугу, которую она на этот раз ему оказала, — явный знак того, насколько бедняга потерял голову. Он, без сомнения, видел в Байте не только чрезвычайно умного, но и благожелательного человека, хотя тот почти не разжимал рта и лишь таращил на него глаза с видом, который при желании можно было принять за оторопь от почтительности. С тем же успехом бедный джентльмен мог увидеть в нем и идиота. Но бедному джентльмену в каждом встречном и поперечном виделась «рука», и разве только крайнее нахальство могло бы склонить его к мысли, что она, угрызаясь за прошлое, привела к нему вовсе не искусника по части нужных ему дел. О, как теперь он будет прислушиваться к стуку почтальона!

Все это предприятие вклинилось в кучу дел, которые по горло занятому Байту требовалось переделать до того, как на Флит-стрит разведут пары, и, выйдя на улицу, наша пара тут же должна была расстаться и только при следующей встрече — в субботу — смогла, к обоюдному удовольствию, обменяться впечатлениями, что составляло для обоих главную сласть, пусть даже с привкусом желчи, в повседневном самоутверждении. Воздух был напоен величественным спокойствием весны, дыхание которой чувствовалось задолго до того, как представал взору ее лик, и, словно подгоняемые желанием встретить ее на пути, они отправились на велосипедах, бок о бок, в Ричмонд-парк. Они — по возможности — свято блюли субботу, посвящая ее не Прессе, а предместьям — возможность же зависела от того, удастся ли Мод завладеть порядком заезженными семейными колесами. За них шла постоянная борьба между целым выводком сестер, которые, яростно нажимая на педали, гоняли общее достояние в самых различных направлениях. В Ричмонд-парк наша молодая пара ездила, если не вникать глубже, отдохнуть — отыскать тихий уголок в глубине парка, где, прислонив велосипеды к одной стороне какого-нибудь могучего дерева, привалившись рядом к другой, можно было наслаждаться праздностью. Но обоих охватывало словно разлитое в воздухе волнение, опалявшее сильнее жаркого пламени, а на этот раз Мод, вдруг сорвавшись, раздула его еще пуще. Хорошо ему, Говарду, заявила она, быть умным за счет всеобщей «алчности к славе»; он смотрит на «алчущих» сквозь призму собственного чрезвычайного везения, а вот она видит лишь всеобщее безучастие к тем, кто, предоставленный сам себе, умирает с голоду в своей норе. К концу пятой минуты этого крика души ее спутник побелел, принимая большую его часть на свой счет. Это воистину был крик души, исповедь — прежде всего по той причине, что ей явно стоило усилий побороть свою гордость, не раз ее удерживавшую, к тому же такое признание выставляло ее продувной бестией, живущей на фуфу. Впрочем, в этот миг она и сама вряд ли могла бы сказать, на что жила, но сейчас вовсе не собиралась ему жаловаться на испытываемые ею лишения и разочарования. Она вывернула перед ним душу с единственной целью — показать, что вместе идти они не могут: слишком широко он шагает. Люди в мире делятся на две совершенно различные категории. Если на его наживку клюют все подряд — на ее не клюет никто; и эта жестокая правда о ее положении — прямое доказательство, по самому малому счету, тому, что одним везет, другим не везет. И это две разные судьбы, две разные повести о человеческом тщеславии, и совместить их нельзя.

— Из всех, кому я писала, — подвела она краткий итог, — только один человек удосужился хотя бы ответить на мое письмо.

— Один?..

— Да, тот попавшийся на удочку джентльмен, который пригласил нас на чай. Только он… он клюнул.

— Ну вот, сама видишь, те, кто клюет, попадаются на удочку. Иными словами — ослы вислоухие.

— Я другое вижу: не на тех я ставлю, да и нет у меня твоей безжалостности к людям, а если и есть толика, так у нее другая основа. Скажешь, не за теми гоняюсь, но это не так. Видит Бог — да и Мортимер Маршал тому свидетель, — я не мечу высоко. И я его выбрала, выбрала после молитвы и поста — как самого что ни на есть подходящего — не какая-нибудь важная персона, но и не полный ноль, и благодаря стечению обстоятельств попала в точку. Потом я выбирала других — по всей видимости, не менее годных, молилась и постилась, а в ответ ни звука. Но я преодолевала в себе обиду, — продолжала она, слегка запинаясь, — хотя поначалу очень злилась: я считала, раз это мой хлеб насущный, они не имеют права не пойти мне навстречу, это их долг, для того их и вынесло наверх — дать мне интервью. Чтобы я могла жить и работать, а я всегда готова сделать для них столько, сколько они для меня.

Байт выслушал ее монолог, но ответил не сразу.

— Ты так им и написала? — спросил он. — То есть напрямую заявляла: вот та капелька, которая у меня для вас есть?

— Ну, не в лоб — я знаю, как такое сказать. На все своя манера. Я намекаю, как это «важно» — ровно настолько, чтобы они прониклись важностью этого дела. Им, разумеется, это вовсе не важно. И на их месте, — продолжала Мод, — я тоже не стала бы отвечать. И не подумала бы. Вот и выходит: в мире правят две судьбы, и моя доля — от рождения — натыкаться на тех, от кого получаешь одни щелчки. А ты рожден с чутьем на других. Зато я терпимее.

— Терпимее? К чему? — осведомился Байт.

— К тому, что ты только что мне назвал. И так честил и облаивал.

— Крайне благодарен за это «мне» назвал. И так честил и облаивал.

— Крайне благодарен за это «мне», — рассмеялся Байт.

— Не стоит благодарности. Разве ты не этим живешь и кормишься?

— Кормлюсь? Не так уж шикарно — и ты это прекрасно видишь, — как вытекает из твоей классификации. Какой там шик, когда на девять десятых меня от всего этого выворачивает. Да и род людской я ни во что не ставлю — ни за кого не дам и гроша. Слишком их много, будь они прокляты, — право, не вижу, откуда в этих толпах взяться особям с таким высоким уделом, о которых ты говоришь. А мне просто везло, — заметил он. — Без отказов, правда, и у меня не обошлось, но они, право, были иногда такие дурацкие, дальше некуда. Впрочем, я из этой игры выхожу, — решительно заявил он. — Один Бог знает, как мне хочется ее бросить. — И, не переводя дыхания, добавил: — А тебе мой совет: сиди, где сидишь, и не рыпайся. В море всегда есть рыба…

Она помолчала.

— Тебя выворачивает, и ты выходишь из игры, иными словами, она недостаточно хороша для тебя, а для меня, значит, хороша. Почему мне надо сидеть, не рыпаясь, когда ты сидишь, развалясь?

— Потому что оно придет — то, чего ты жаждешь, не может не прийти. Тогда, со временем, ты тоже скажешь — баста. Но уже, как и я, вкусив этой кухни и изведав, чем она хороша.

— Что, не пойму, ты называешь хорошим, если тебя от нее воротит? — спросила она.

— Две вещи. Первая — она дает хлеб насущный. И второе — удовольствие. Еще раз: сиди, не рыпайся.

— В чем же удовольствие? — снова спросила она. — Научиться презирать род людской?

— Увидишь. Все в свое время. Оно само к тебе придет. И тогда каждый день будет приносить тебе что-то новое. Сиди, не рыпайся.

Его слова звучали так уверенно, что она, пожалуй, не меньше минуты взвешивала их про себя.

— Хорошо, ты выходишь из этой игры. А что будешь делать?

— Писать. Что-нибудь художественное. Работа в газете, по крайней мере, научила меня видеть. Благодаря ей я многое познал.

Она снова помолчала.

— Я тоже — благодаря моему опыту — многое познала.

— Да? Что именно?

— Я уже говорила — сострадание. Я стала гораздо участливее к людям, мне очень их жаль — всех этих рвущихся к известности, пыхтящих, задыхающихся, словно рыба, выброшенная из воды. Ужасно жаль.

Он с удивлением взглянул на нее:

— Мне казалось, это никак не вытекает из твоего опыта.

— О, в таком случае будем считать, — возразила она с раздражением, — все интересное я познаю исключительно из твоего. Только меня занимает другое. Я хочу этих людей спасать.

— Вот как, — отозвался молодой человек таким тоном, будто эта мысль и его не миновала. — Можно и спасать. Вопрос в том, будут ли тебе за это платить.

— Бидел-Маффет мне заплатит, — вдруг заявила Мод.

— В точку, — засмеялся ее собеседник. — Я как раз ожидаю, что он не сегодня, так завтра — прямо или косвенно — уделит мне что-нибудь от щедрот своих.

— И ты возьмешь у него деньги, чтобы утопить беднягу поглубже? Ты ведь прекрасно знаешь, что губишь его. Ты не хочешь его спасать, а потому потеряешь.

— Ну, а ты что стала бы в данном случае за эти деньги делать? — спросил Байт.

Мод надолго задумалась.

— Напросилась бы на встречу с ним — должна же я сначала, как говорит английская пословица, поймать того зайца, которого собираюсь зажарить. А потом села бы писать. Необычайный по смелости, созданный рукою вдохновенного мастера рассказ о том, в какой переплет попал мой герой и как жаждет из него выбраться, умоляя оставить его в покое. Я так это представлю, чтобы и подумать нельзя было иначе. А потом разослала бы экземпляры по всем редакциям. Остальное произошло бы само собой. Ты, конечно, не можешь действовать подобным образом — ты будешь бить на другое. Правда, я допускаю, что на мое послание, поскольку оно мое, могут и вовсе не взглянуть или, взглянув, отправить в мусорную корзину. Но мне надо довести дело до конца, и я сделаю это уже тем, что коснусь его, а коснувшись, разорву порочный круг. Вот такая у меня линия: я пресекаю безобразие тем, что его касаюсь.

Ее приятель, вытянув во всю длину ноги и закинув сцепленные в пальцах руки за голову, снисходительно слушал.

— Так-так. Может, чем мне возиться с Бидел-Маффетом, лучше сразу устроить тебе свидание с ним?

— Не раньше, чем ты пошлешь его на все четыре стороны.

— Значит, ты хочешь сначала с ним встретиться?

— Это единственный путь… что-то для него сделать. Тебе следовало бы, если уж на то пошло, отбить ему телеграмму: пусть, пока со мной не встретится, не раскрывает рта.

— Что ж, отобью, — проговорил наконец Байт. — Только, знаешь, мы лишимся великолепного зрелища — его борьбы, совершенно тщетной, с собственной судьбой. Потрясающий спектакль! Второго такого не было и не будет! — Он слегка повернулся, опираясь на локоть, — молодой человек на лоне природы, велосипедист из ближайшего пригорода. Он вполне мог бы сойти за меланхолика Жака, обозревающего далекую лесную поляну, тогда как Мод, в шляпке-матроске и в новой — элегантности ради — батистовой блузке, длинноногая, длиннорукая, с угловатыми движениями, в высшей степени напоминала мальчишескую по виду Розалинду. Обратив к ней лицо, он почти просительно обронил: — Ты и впрямь хочешь, чтобы я пожертвовал Бидел-Маффетом?

— Конечно. Все лучше, чем принести в жертву его.

Он ничего не сказал на это; приподнявшись на локте, целиком ушел в созерцание парка. И вдруг, вновь обернувшись к ней, спросил:

— Пойдешь за меня?

— За тебя?..

— Ну да: будь моей доброй женушкой-женой. На радость и на горе. Я, честное слово, — с неподдельной искренностью объяснил он, — не знал, что тебя так прижало.

— Со мной вовсе не так уж скверно, — ответила Мод.

— Не так скверно, чтобы связать свою жизнь с моей?

— Не так скверно, чтобы докладывать тебе об этом, — тем более что и ни к чему.

Он откинулся, опустил голову, улегся поудобнее:

— Слишком ты гордая — гордость тебя заела, вот в чем беда, — ну а я слишком глуп.

— Вот уж нет, — угрюмо возразила она. — Ты не глупый.

— Только жестокий, хитрый, коварный, злой, подлый? — Он проскандировал каждое слово, словно перечислял одни достоинства.

— Я ведь тоже не глупа, — продолжала Мод. — Просто такие уж мы злосчастные — знаем, что есть что.

— Да, не спорю, знаем. Почему же ты хочешь, чтобы мы усыпляли себя чепухой? Жили, словно ничего не знаем.

Она не сразу нашлась с ответом. Потом сказала:

— Неплохо, когда и нас знают.

— Опять не спорю. На свете много всего — одно лучше другого. Потому-то, — добавил молодой человек, — я и спросил тебя о том самом.

— Не потому. Ты спросил, потому что считаешь: я чувствую себя никчемной неудачницей.

— Вот как? И при этом не перестаю уверять тебя, что стоит немного подождать, и все придет к тебе в мгновение ока? Мне обидно за тебя! Да, обидно, — продолжал приводить свои неопровержимые аргументы Байт. — Разве это доказывает, что я действую из низких побуждений или тебе во вред?

Мод пропустила его вопрос мимо ушей и тут же задала свой:

— Ты ведь считаешь, мы вправе жить за счет других?

— Тех, кто попадается на нашу удочку? Да, дружище, пока не сумеем выплыть.

— В таком случае, — заявила она после секундной паузы, — я, если мы поженимся, свяжу тебя по рукам и ногам. Ты и шагу не сможешь ступить. Все твои дела рассыплются в прах. А так как сама я ничего такого не умею, куда мы с тобой залетим?

— Ну, разве непременно надо залетать в крайности и прибегать к вывертам?

— Так ты и сам вывернутый, — парировала она. — У тебя и самого — впрочем, как у всей вашей братии, — только «удовольствия» на уме.

— И что с того? — возразил он. — Удовольствие — это успех, а успех — удовольствие.

— Какой афоризм! Вставь куда-нибудь. Только если это так, — добавила она, — я рада, что я неудачница.

Долгое время они сидели рядом в молчании — молчании, которое прервал он:

— Кстати, о Мортимере Маршале… а его как ты предполагаешь спасать?

Этой переменой предмета беседы, которую он совершил необыкновенно легко, словно речь шла о чем-то постороннем, Говард, видимо, стремился развеять то последнее, что, возможно, еще оставалось от его предложения руки и сердца. Предложение это, однако, прозвучало чересчур фамильярно, чтобы запомниться надолго, и вместе с тем не настолько вульгарно, чтобы совсем забыться. В нем не было должной формы, и, пожалуй, именно поэтому от него тем паче сохранялся в дружеской атмосфере слабый отзвук, который, несомненно, сказался на том, как сочла нужным ответить Мод:

— Знаешь, по-моему, он будет вовсе не таким уж плохим другом. Я хочу сказать, при его неуемном аппетите что-то все-таки можно сделать. А ко мне он не питает зла — скорее наоборот.

— Ох, дорогая! — воскликнул Говард. — Не опускайся на этот уровень! Ради всего святого.

Но она не унималась:

— Он льнет ко мне. Ты же видел. И ведь кошмар — то, как он способен «подать» себя.

Байт не шелохнулся; потом, словно в памяти всплыл обставленный сплошным чиппендейлом клуб, проговорил:

— Да, «подать» себя так, как может он, я не могу. Ну, а если у тебя не выйдет?..

— Почему он все-таки льнет ко мне? Потому что для него я все равно потенциально Пресса. Ближе к ней у него, во всяком случае, никого нет. К тому же я обладаю кое-чем еще.

— Понятно.

— Я неотразимо привлекательна, — заявила Мод Блэнди.

С этими словами она поднялась, встряхнула юбку, взглянула на отдыхающий у ствола велосипед, прикинув мысленно расстояние, которое ей, возможно, предстояло преодолеть. Ее спутник медлил, но к моменту, когда она уже в полной готовности его ожидала, наконец встал с мрачноватым, но спокойным видом, служившим иллюстрацией к ее последней реплике. Он стоял, следя за ней глазами, а она, развивая эту реплику, добавила:

— Знаешь, мне и впрямь его жаль.

Вот такая, почти женская изощренность! Взгляды их снова встретились.

— О, ты с этим справишься!

И молодой человек двинулся к своему двухколесному коню.

4

Минуло пять дней, прежде чем они встретились вновь, и за эти пять дней много чего произошло. Мод Блэнди с воодушевлением — в той части, которая ее касалась, — воспринимала и остро сознавала происходившее; и хотя отзывавшееся горечью воскресенье, которое она провела с Говардом Байтом, ничего не внесло в ее внутреннюю жизнь, оно неожиданно повернуло течение ее судьбы. Поворот этот вряд ли произошел потому, что Говард заговорил с ней о браке, — она до самого позднего часа, когда они расстались, так ничего определенного ему и не сказала; для нее самой чувство перемены началось с того момента, когда ее внезапно, пока в полной темноте она катила к себе в Килбурнию, пронзила счастливая мысль. И эта мысль заставила ее, невзирая на усталость, весь остаток пути сильнее крутить педали, а наутро стала главной пружиной дальнейших действий. Но решающий шаг, определивший суть всех последующих событий, был сделан чуть ли не сам собой еще до того, как она отправилась спать, — в тот же вечер она сразу, с места в карьер, написала длинное, полное размышлений письмо. Она писала его при свете оплывшей свечи, дожидавшейся ее на обеденном столе в застойном воздухе от остатков семейного ужина, без нее состоявшегося, — остатков, с резкими запахами которых не совладал бы и сквозняк, а потому отбивших у нее охоту даже заглянуть в буфет. Она было собралась, говоря ее языком, «махнуть» на улицу, чтобы, перейдя на другую сторону, бросить конверт в почтовый ящик, чья яркая пасть, разинутая в непроглядную лондонскую ночь, уже поглотила великое множество ее бесплодных попыток. Однако передумала, решив подождать и убедиться — утро вечера мудренее! — что порыв ее не угас, и в итоге, едва встав с постели, опустила свое послание в щель недрогнувшей рукой. Позднее она занялась делами или, по крайней мере, попытками оных в местах, которые приучили себя считать злачными для журналистов. Однако ни в понедельник, ни в последующие дни она нигде не обнаружила своего приятеля, которого перемена ряда обстоятельств, каковые она сейчас не бралась рассмотреть, позволила бы ей с должной уверенностью и должной скромностью возвести в ранг сердечного друга. Кем бы он ни был, но прежде ей и в голову не приходило, что на Стрэнде можно чувствовать себя одинокой. А это, если угодно, показывало, насколько тесно они в последнее время сошлись, — факт, на который, пожалуй, следовало взглянуть в новом, более ровном свете. И еще это показывало, что ее собрат по перу, вероятно, затеял что-то несусветное, и в связи с этим она, буквально затаив дыхание, не переставала думать о Бидел-Маффете, уверенная, что именно он и его дела повинны в непонятном отсутствии — где его только носит? — Говарда Байта.

Всегда помня, что в карманах у нее не густо, она тем не менее неизменно оставляла пенс или по крайней мере полпенса на покупку газеты, и те, которые сейчас пробежала, убедили ее, что там все обстоит как обычно. Сэр А. Б. В. Бидел-Маффет, кавалер ордена Бани, член парламента, в понедельник вернулся из Андертоуна, где лорд и леди Шепоты принимали в высшей степени избранное общество, собравшееся у них с вечера прошлой пятницы; сэр А. Б. В. Бидел-Маффет, кавалер ордена Бани, член парламента, во вторник намерен присутствовать на еженедельном заседании Общества друзей отдыха; сэр А. Б. В. Бидел-Маффет любезно согласился председательствовать в среду на открытии в Доме самаритян распродажи изделий, сработанных миддлсенскими инвалидами. Эти привычные сообщения не утолили, однако, ее любопытства — напротив, только сильнее раздразнили; она прочитывала в них мистические смыслы, какие ни разу не прочитывала прежде. Правда, полет ее мысли в этом направлении был ограничен, поскольку уже в понедельник на собственном ее горизонте забрезжили новые возможности, а во вторник… ах, разве этот вторник, когда все озарилось вспышкой живого интереса, достигающего степени откровения, разве этот самый вторник не стал знаменательнейшим днем в ее жизни? Да, именно такими словами, очевидно, следовало бы обозначить утро этого дня, если бы ближе к вечеру она — во исполнение своего плана и под воздействием охватившего ее, кстати, как раз с утра, волнения — не отправилась на Чаринг-Кросский вокзал. Там, в книжном киоске, она накупила ворох газет — все, какие были выставлены; и там, развернув одну из них наугад, в толпе под фонарями, она поняла, поняла в тот же миг с особой отчетливостью, насколько ее сознание обогащает заметка «Беглый взгляд (номер девяносто три) — Беседа с новым драматургом», которая не нуждалась ни в стоявших в конце инициалах «Г. Б.», ни в тексте, обильно уснащенном огромными, как на афишах, Мортимерами Маршалами, почти вытеснившими все остальное, чтобы помочь ей найти объяснение, на что потратил свое время ее приятель. К тому же, как ей вскоре стало ясно, потратил весьма экономно, чем вызвал у нее удивление, равно как и восхищение: помянутый «Взгляд» запечатлел не что иное, как «чашку чая», которой в прошлую субботу их потчевал бесхитростный честолюбец, со всеми заурядными подробностями и бледными впечатлениями от Чиппендейл-клуба, вошедшими в состряпанную Байтом картинку.

Байт не стал ходатайствовать о новом интервью — не такой он был дурак! Потому что при ее уме Мод сразу смекнула, какого дурака он свалял бы, и повторная встреча только бы все испортила. Он, как она увидела, — а увидев, от восхищения просияла, — поступил иначе, выказав себя журналистом высочайшего класса: состряпал колонку из ничего, приготовил яичницу, не разбив и двух-трех яиц, без которых ее, как ни старайся, не приготовишь. Единственное яйцо, которое на нее пошло, — рассуждения милого джентльмена о месте, куда он любил приходить на файф-о-клок, — было разбито с легким треском, и этот звук, разнесшийся по свету, был для него сладчайшим. Чем и было автору наполнить статейку, о герое которой он и впрямь ничего не знал! Тем не менее Байт умудрился заполнить ее именно тем, что как нельзя лучше служило его цели! Будь у нее больше досуга, она могла бы еще раз подивиться подобным целям, но поразило ее другое — как без материала, без мыслей, без повода, без единого факта и притом без чрезмерного вранья он сумел прозвучать с такой силой, словно бил на балаганном помосте в барабан. И при всем том не выказал излишней предвзятости, ничем не досадил ей, ничего и никого не назвал и так ловко подбросил Чиппендейл-клуб, что тот перышком влетел в сторону за много миль от истинного своего местоположения. Тридцать семь пресс-агентств уже выслали своему клиенту тридцать семь вырезок, чтобы, разложив тридцать семь вырезок, их клиент мог разослать их по знакомым и родственникам, по крайней мере оправдав тем самым понесенные затраты. Однако это никак не объясняло, зачем ее приятелю понадобилось брать на себя лишние хлопоты — потому что хлопот с этой статейкой было немало; зачем, прежде всего, он урывал у себя время, которого ему и так явно недоставало. Вот в чем ей предстояло немедленно разобраться, меж тем как все это было лишь частью нервного напряжения, вызванного большим, чем когда-либо прежде, числом причин. И напряжение это длилось и длилось, хотя ряд дел, с ним не связанных, почти так же плотно ее обступил, и потому минула без малого неделя, прежде чем пришло облегчение — пришло в виде написанной кодом открытки. Под открыткой, как и под бесценным «Взглядом», стояли инициалы «Г. Б.», Мод назначалось время — обычное для чаепития — и место, хорошо ей знакомое, ближайшей встречи, а в конце были приписаны многозначительные слова: «Жаворонки прилетели!»

В назначенный Байтом час она ждала его за их начищенным, как палуба, столиком, наедине с горчичницей и меню и с сознанием, что ей, пожалуй, предстоит, хочет она того или нет, столько же выслушать от него, сколько сказать самой. Поначалу казалось, так оно, скорее всего, и произойдет, так как вопросы, которые между ними возникли, не успел он усесться, были преимущественно именно те, на каких он сам всегда настаивал: «Что он сделал, что уже и что осталось еще?» — вот такому дознанию, негромкому, но решительному, он и подвергся, как только опустился на стул, что не вызвало у него, однако, ни малейшего отклика. Немного погодя она почувствовала, что его молчания и позы с нее хватит, а если их мало, то уж его выразительный взгляд, буравящий ее, как никогда прежде, ей совершенно нестерпим. Он смотрел на нее жестко, так жестко — дальше некуда, словно хотел сказать: «Вот-вот! Доигралась!» — что, по сути, равнялось осуждению, и весьма резкому, про части интересующего их предмета. А предмет этот был, ясное дело, нешуточный, и за последнее время ее приятель, усердно им занимаясь, явно осунулся и похудел. Но потрясла ее, кроме всего прочего, одна вещь: он проявлялся именно так, как бы ей хотелось, прими их союз ту форму, до которой они в своих обсуждениях-рассуждениях еще не дошли, — чтобы он, усталый, возвращался к ней после тьмы дел, мечтая о шлепанцах и чашке чая, ею уже приготовленных и ждущих в положенном месте, а она, в свою очередь, встречала его с уверенностью, что это даст ей радость. Сейчас же он был возбужден, все отвергал и еще больше утвердился в своем неприятии, когда она выложила ему новости — начав, по правде сказать, с вопроса, который первым подвернулся на язык:

— С чего это тебе понадобилось расписывать этого тютю Мортимера Маршала? Не то что бы он не был на седьмом небе…

— Он таки на седьмом небе! — поспешил вставить Байт. — И крови моей не жаждет. Или не так?

— Разве ты расписал его ради него? Впрочем, блестяще. Как ты это сумел… только по одному эпизоду!

— Одному эпизоду? — пожал плечами Говард Байт. — Зато какой эпизод! Все отдай, да мало. В этом одном эпизоде — тома, кипы, бездны.

Он сказал это в таком тоне, что она несколько растерялась:

— О, бездны тебе и не требуются.

— Да, чтобы наплести такое, не очень. Там ведь нет и грана из того, что я увидел. А что я увидел — мое дело. Бездны я припасу для себя. Сохраню в уме — когда-нибудь пригодятся. Так, сей монстр тебе написал? — осведомился он.

— А как же! В тот же вечер! Я уже наутро получила письмо, в котором он изливался в благодарностях и спрашивал, где можно со мной увидеться. Ну, я и пошла с ним увидеться, — сообщила Мод.

— Снова у него?

— Снова у него. Мечта моей жизни, чтобы люди принимали меня у себя.

— Да, ради материала. Но когда ты уже достаточно его набрала — а о нем ты уже набрала целый кузов.

— Бывает, знаешь ли, набирается еще. К тому же он рад был дать мне все, что я в силах взять. — Ей захотелось спросить Байта, уж не ревнует ли он, но она предпочла повернуть разговор в другую плоскость: — Мы с ним долго беседовали, частично о тебе. Он восхищен.

— Мною?

— Мною, в первую голову, думается. Тем паче что теперь оценили — представь себе — мое то интервью, отвергнутое и разруганное, в его первоначальном варианте, и он об этом знает. Я снова предложила мои заметки в «Мыслитель» — в тот же вечер, как вышла твоя колонка, отослала вместе с ней, чтобы их раззадорить. Они немедленно за них ухватились — в среду увидишь в печати. И если наш голубчик не умрет — от нетерпения! — в среду я с ним пирую: пригласил меня на ленч.

— Понятно, — сказал Байт. — Вот за этим мне и понадобилось его пропечатать. Прямое доказательство, как я был прав.

Они скрестили взгляды над грубым фаянсом, и глаза их сказали больше любых слов — и к тому же говорили и вопрошали о многом другом.

— Он полон всяческих надежд. И считает, мне нужно продолжать.

— Принимать его приглашения на ленч? Каждую среду?

— О, он на это готов, и не только на это. Ты был прав, когда в прошлое воскресенье сказал: «Сиди не рыпайся!» Хороша бы я теперь была, если бы сорвалась. Вдруг, понимаешь, стало вытанцовываться. Нет, я очень тебе обязана.

— Да, ты совсем другая, — буркнул он. — Настолько другая, что, боюсь, я упустил свой шанс. Да? Твой змий-искуситель меня мало волнует, но тут есть еще кое-что, о чем ты мне не говоришь. — Молодой человек, уперев плечо в стену, а рукою перебирая ножи, вилки и ложки, отрешенный, опустошенный, словно без видимой цели, ронял фразу за фразой: — У тебя появилось что-то еще. Ты вся сияешь! Нет, не вся, потому что тебе не удается довести меня до белого каления. Никак не получается распалить до того накала, до которого хочется. Нет, ты сначала обвенчайся со мной, а потом испытывай на прочность. И впрямь, почему бы тебе не продолжать? Я имею в виду — украшать его ленч? — Тон вопросов был шутливый, словно он задавал их просто так, да и ответа на них он ни секунды не ждал, хотя у нее, скорее всего, нашелся бы мгновенный ответ, не будь шутливый тон не совсем то, чего она от него ждала. — Он пригласил тебя туда, куда он нас тогда водил?

— Нет, зачем же… Мы завтракали у него на квартире, где я уже была. В среду ты все прочтешь в «Мыслителе». По-моему, я ничего не смазала — там, право, все изображено. На этот раз он мне все показал: ванную, холодильник, пресс для брюк. У него их девять, и все в ходу.

— Девять? — угрюмо переспросил Байт.

— Девять.

— Девять пар?

— Девять прессов, а сколько брюк, не знаю.

— Ай-ай-ай, — сказал он, — это большое упущение. Недостаток информации читатель сразу почувствует и вряд ли одобрит. Ну и как, тебя эти приманки достаточно прельстили? — поинтересовался он и тут же, так как она ничего не ответила, не сдержавшись, спросил с какой-то беспомощной искренностью: — Скажи, он и в самом деле рвется тебя заполучить?

Она отвечала так, словно тон вопроса допускал забавную шутку:

— А как же. Вне всякого сомнения. Он ведь принимает меня за такую особу, которая круглый год заправляет всем и вся. То есть в его представлении я принадлежу вовсе не к тем, кто сам непосредственно пишет о «нашем доме» — благо свой у меня есть, — а к тем, кто благодаря тому, что вхож в Органы Общественного мнения, поставляет (в чем ты дал ему случай убедиться) пишущих. И он не видит, почему и ему — если я хоть вполовину порядочная — не зреть свое имя в печати каждый день на неделе. Он для того вполне годится и вполне готов. А кто, скажи на милость, подойдет для такого дела лучше, чем та, что разделит с ним кров. Все равно что завести сифон, эту роскошь бедняков, и изготавливать содовую дома — собственную содовую. Дешево и сердито и всегда стоит на буфете. «Vichy chez soi»[37]. Свой репортер у себя на дому.

Ее собеседник помедлил с ответом:

— Э, нет, шалишь! Твое место у меня на буфете — такую шипучку днем с огнем не сыщешь! Значит, он, худо-бедно, метит на место Бидел-Маффета!

— Именно, — подтвердила Мод. — Спит и видит.

Сейчас она, как никогда, была уверена, что эта реплика не останется без последствий.

— Неплохое начало, — откликнулся Байт, но больше не проронил ни слова: казалось, как ни распирало его от желания излить душу, Мод увела его мысли в сторону.

Тогда заговорила она:

— Что ты с ним делаешь, с беднягой Биделом? Что, скажи на милость, ты из него делаешь? Ведь стало еще хуже.

— Разумеется, еще хуже.

— От него просто прохода нет: он кувыркается на каждой крыше, выскакивает из-за каждого куста. — В тоне ее прозвучала тревога. — Небось твоих рук дело?

— Если ты имеешь в виду, что я с ним встречаюсь, — да, встречаюсь. С ним одним. Не сомневайся — на него не жалеют краски.

— Но ведь ты работаешь на него?

Байт помолчал.

— Добрых полтысячи человек работает на него, только дело за малым — в том, что он называет «эти адовы силы рекламы», под которыми разумеет десять тысяч других, что работают против него. Нас всех, по сути, привлекли… чтобы отвлекать публику от всего такого, ну, вот наши усилия и создают этот оглушительный шум. Всегда и везде, в любой связи и по любому поводу сэр А. Б. В. Бидел-Маффет, кавалер ордена Бани, член парламента, объявляет публике, что не желает, чтобы его имя везде упоминали, а в результате оказывается, что это его желание прямиком способствует тому, что оно появляется во сто крат чаще или, несомненно и самым поразительным образом, ниоткуда не исчезает. Машина умолчания ревет, как зоосад в часы кормления зверей. Он не может исчезнуть; он слишком мало весил, чтобы уйти на дно; а ныряльщик всегда обнаруживает себя плеском. Тебе угодно знать, что я при сем делаю? — развертывал Байт свою метафору. — Удерживаю его под водой. Только мы с ним — на середине пруда, а берега осаждают толпы любопытных. Того гляди, не сегодня-завтра поставят турникеты и начнут взимать плату. Вот так обстоят дела, — устало улыбнулся он. И, переходя на какой-то странный тон, добавил: — Впрочем, думаю, завтра ты сама все узнаешь.

Он наконец-то ее пронял; она разволновалась:

— Что узнаю?

— Завтра все выйдет наружу.

— Почему ты сейчас мне не скажешь?

— Скажу, — проговорил молодой человек. — Он и впрямь исчез. Исчез как таковой. То есть нет его. Нигде нет. И лучше этого, знаешь ли, чтобы стать повсеместно известным, не придумаешь. Завтра он прогремит по всей Англии. А пропал он во вторник, с вечера — вечером его видели в клубе последний раз. С тех пор от него ни звука, ни знака. Только разве может исчезнуть человек, который так поступает? Это же все равно — как ты сказала? — что кувыркаться на крыше. Правда, публике об этом станет известно лишь завтра.

— А ты когда об этому узнал?

— Сегодня. В три часа дня. Но пока держу про себя. И еще… немного… попридержу.

Она не понимала зачем; на нее напал страх.

— Что ты рассчитываешь на этом заработать?

— Ничего… в особенности если ты испортишь мне всю коммерцию. А ты, по-моему, не прочь…

Она словно не слышала, занятая своими мыслями.

— Скажи, почему в твоей депеше, которую ты послал мне три дня назад, стояли загадочные слова?

— Загадочные?

— Что значит «Жаворонки прилетели»?

— А, помню. Так они и в самом деле прилетают. Я это своими глазами вижу, то есть вижу, что случилось. Я был уверен, что так оно неминуемо и случится.

— Что же тут плохого?

Байт улыбнулся:

— Как что? Я ведь тебе сказал: он исчез.

— Куда исчез?

— Просто сбежал в неизвестном направлении. В том-то и дело, что никто не знает куда — никто из его присных, из тех, кто, по крайней мере, тоже может или мог бы знать.

— И почему — тоже?

— И почему — тоже.

— Один ты и можешь что-то сказать?

— Ну-у, — замялся Байт, — я могу сказать о том, что последнее время бросалось мне в глаза, что наваливалось на меня во всей своей нелепости: ему требовалось, чтобы газеты сами раструбили о его желании уйти в тень. С этим он ко мне и пришел, — вдруг прибавил Байт. — Не я к нему, а он ко мне.

— Он доверял тебе, — вставила Мод.

— Пусть так. Но ты же видишь, что я за это ему отдал — самый цвет моего таланта. Куда уж больше? Я выпотрошен, выжат, измочален. А от его мерзкой паники меня мутит. Сыт по горло!

Но глаза Мод смотрели по-прежнему жестко.

— Он до конца искренен?

— Бог мой! Конечно, нет. Да и откуда? Только пробует — как кошка, когда прыгает на гладкую стенку. Прыгнет, и тут же назад.

— Значит, паника у него настоящая?

— Как и он сам.

— А его бегство?.. — допытывалась Мод.

— Поживем, увидим.

— Может, для него тут разумный выход? — продолжала она.

— Ах, — рассмеялся он. — Опять ты пальцем в небо?

Но это ее не отпугнуло: у нее уже появилась другая мысль.

— Может, он и вправду свихнулся?

— Свихнулся? О да. Но вряд ли, думается, вправду. У него ничего не бывает вправду, у нашего милейшего Бидел-Маффета.

— У твоего милейшего, — возразила, чуть помедлив, Мод. — Только что тебе мило, то мне гнило. — И тут же: — Когда ты видел его в последний раз?

— Во вторник, в шесть, радость моя. Я был одним из последних.

— И, полагаю, также одним из вреднейших. — И она высказала засевшую у нее в голове мысль: — Ведь это ты подбил его.

— Я доложил ему, — сказал Байт, — об успехах. Сообщил, как подвигаются дела.

— О, я вижу тебя насквозь! И если он мертв…

— Что — если?.. — ласково спросил Байт.

— Его кровь на твоих руках.

Секунду Байт внимательно разглядывал свои руки.

— Да, они порядком замараны из-за него. А теперь, дорогая, будь добра, покажи мне свои.

— Сначала ответь, что с ним, по-твоему, произошло, — настаивала она. — Это самоубийство?

— По-моему, это та версия, которой нам надо держаться. Пока какая-нибудь бестия не придумает что-нибудь еще. — Он всем своим видом показал готовность обсасывать эту тему. — Тут хватит сенсаций на несколько недель.

Он подался вперед, ближе к ней, и, тронутый ее глубокой озабоченностью, не меняя позы, не снимая локтей со стола, слегка потрепал пальцем ее подбородок. Она, все такая же озабоченная, отпрянула назад, не принимая его ласки, но минуту-другую они сидели лицом к лицу, почти касаясь друг друга.

— Мне даже жалко тебя не будет, — обронила она наконец.

— Что же так? Всех жалко, кроме меня?

— Я имею в виду, — пояснила она, — если тебе и впрямь придется себя проклинать.

— Не премину. — И тотчас, чтобы показать, как мало придает всему этому значения, сказал: — Я ведь, знаешь, всерьез с тобой говорил тогда, в Ричмонде.

— Я не пойду за тебя, если ты его убил, — мгновенно откликнулась она.

— Значит, решишь в пользу девятки? — И так как этот намек при всей его подчеркнутой игривости оставил ее равнодушной, продолжил: — Хочешь поносить все имеющиеся у него брюки?

— Ты заслуживаешь, чтобы я выбрала его, — сказала она и, вступая в игру, добавила: — А какая у него квартира!

Он ответил выпадом на выпад:

— Цифра девять, надо думать, тебе по сердцу — число муз.

Но эта краткая пикировка со всей ее колкостью, как ни странно, снова их сблизила; они пришли к согласию: Мод сидела, опершись локтями о стол, а ее приятель, слегка откинувшись на спинку стула, словно замер, приготовившись слушать. И первой начала она:

— Я уже трижды виделась с миссис Чёрнер. В тот же вечер, когда мы были в Ричмонде, я отослала ей письмо с просьбой о встрече. Набралась наглости, какой себе ни разу не позволяла. Я заверила мадам, что публика мечтает услышать из ее уст несколько слов «по случаю ее помолвки».

— По-твоему, это наглость? — Байт был явно доволен. — Ну и как? Небось она сразу клюнула?

— Нет, не сразу, но клюнула. Помнишь, ты говорил тогда… в парке. Так оно и произошло. Она согласилась меня принять, так что в этом отношении ты оказался прав. Только знаешь, зачем она на это пошла?

— Чтобы показать тебе свою квартиру, свою ванную, свои нижние юбки? Так?

— У нее не квартира, а собственный дом, притом великолепный, и не где-нибудь, а на Грин-стрит, в Парк-Лейне. И ванную ее — не ванна, а мечта, из мрамора и серебра, прямо экспонат из коллекции Уоллеса — не скрою, я тоже видела; а уж нижние юбки — в первую очередь; и это такие юбки, которые тем, кто их носит, показать не стыдно: есть на что посмотреть. И деньгами — судя по ее дому и обстановке, да и по внешности, из-за которой у нее, бедняжки, бездна хлопот, — Бог ее, без сомнения, не обидел.

— Косоглазая? — с сочувствием спросил Байт.

— Страшна, как смертный грех; ей просто необходимо быть богатой; меньше чем при пяти тысячах фунтов такого уродства себе позволить нельзя. Ну а она, в чем я убедилась, может себе что угодно позволить, даже вот такой носище. Впрочем, она вполне-вполне: симпатична, любезна, остроумна — словом, великолепная женщина, без всяких скидок. И они вовсе не помолвлены.

— Она сама тебе так сказала? Ну и дела!

— Это как посмотреть, — продолжала Мод. — Ты и не подозреваешь, о чем речь. А я, между прочим, знаю: с какой стороны посмотреть.

— Значит, тем более — ну и дела! Это же золотая жила.

— Пожалуй. Только не в том смысле, какой ты сюда вкладываешь. Кстати, никакого интервью она давать мне не стала — совсем не ради того меня приняла. А ради того, что куда важнее.

Байт без труда догадался, о чем речь:

— Того, к чему я причастен?

— Чтобы выяснить, что можно сделать. Ей претит его дешевая популярность.

У Байта просветлело лицо.

— Она так и сказала?

— Она приняла меня, чтобы мне это сказать.

— И ты еще не веришь мне, что «жаворонки прилетели». Чего еще тебе нужно?

— Ничего мне не нужно — к тому, что есть; ничего, кроме одного: помочь ей. Мы с ней подружились. Она понравилась мне, а я — ей, — заявила Мод Блэнди.

— Прямо как с Мортимером Маршалом.

— Нет, совсем не как с Мортимером Маршалом. Я с ходу схватила, какая мысль у нее возникла. У нее возникла мысль, что я могу помочь ей — помочь в том, чтобы заставить их замолчать о Биделе, и для этой цели — так ей, видимо, кажется — я к ней просто с неба свалилась.

Говард Байт слушал, но, помедлив, вставил:

— Кого их?

— Как кого? Мерзкие газетенки — твою разлюбезную прессу, о которой мы с тобой все время толкуем. Она хочет, чтобы его имя немедленно исчезло с газетных страниц — немедленно.

— И она тоже? — удивился Байт. — Значит, и ее трясет от страха?

— Нет, не от страха, — вернее, не тогда, когда я последний раз ее видела. От отвращения. Она считает, что все это слишком далеко зашло, и хотела, чтобы я — женщина честная, порядочная и по уши, как она полагает, сидящая в газетном деле — прониклась ее чувствами. И теперь, при наших с ней отношениях, я таки прониклась, и думается, если удастся здесь что-то исправить, мне это будет не в укор. А ты мешаешь исправить и тем самым режешь меня без ножа.

— Не бойся, дорогая, — отвечал он, — кровью я тебе истечь не дам и до смерти не зарежу. — И тут же изобразил, как сказанное искренне его поразило. — Значит, по-твоему, она вряд ли знает?..

— Что знает?

— Ну, о том, что и до нее могло дойти. О его бегстве.

— Нет, она не знала… наверняка не знала.

— И ни о чем таком, что делало бы его бегство вероятным?

— То есть о том, что ты назвал непонятной причиной? Нет, ничего такого она не говорила. Зато упомянула, и в полный голос, что он сам в ужасе — или делает вид, будто так, — от того, как ежедневно треплют его имя.

— Это ее слова, — спросил Байт, — что он делает вид?..

Мод уточнила:

— Она чувствует в нем — так сама мне сказала — что-то смешное. Вот такое у нее чувство, и, честное слово, мне как раз это в ней и нравится. В общем, она не вытерпела и поставила условие. «Заткните им рот, — сказала она, — тогда поговорим». Она дала ему три месяца, но готова ждать все шесть. И вот тем временем — когда он приходит к тебе — ты помогаешь им орать во всю глотку.

— Пресса, детка, — сказал Байт, — сторожевой пес цивилизации, а на сторожевых псов — тут уж ничего не поделаешь, — бывает, находят приступы бешенства. Легко сказать: «Заткните им глотки»; бегущего зверя окриком не остановишь. Ну, а миссис Чёрнер, — добавил он, — и впрямь персонаж из сказки.

— А что я сказала тебе на днях, когда ты, пытаясь найти обоснование его поступкам, выдвинул предположение — чистая гипотеза! — что дело в такой женщине, какой она, по-твоему, должна быть? Гипотеза претворилась в жизнь, с одной только поправкой — в жизни все оказалось сложней. Впрочем, не в том суть. — Она искренне отдавала ему должное. — В тебе говорило вдохновение.

— Прозрение гения! — Как-никак, а он догадался первым, но тут еще кое-что оставалось невыясненным. — Когда ты виделась с нею в последний раз?

— Четыре дня назад. Наша третья встреча.

— И даже тогда она не знала всей правды?

— Я же не знаю, что ты называешь всей правдой, — отвечала Мод.

— То, что он — уже тогда — стоял на перепутье. Этого вполне достаточно.

— Не думаю. — Мод проверяла себя. — Знай она это, она была бы очень расстроена. Не могла не быть. А она не была. И сейчас вовсе не выглядит огорченной. Но она — женщина своеобычная.

— М-да, ей, бедняжке, без этого не обойтись.

— Своеобычности?

— Нет, огорчений. И своеобычности тоже. Разве только она даст отбой. — Он осекся, но тут было еще о чем поговорить. — Как же она, видя, какой он непроходимый осел, все же согласна?

— Об этом «согласна» я и спрашивала тебя месяц назад, — напомнила Мод. — Как она могла согласиться?

Он совсем забыл, попытался вспомнить:

— И что же я сказал тогда?

— В общем и целом, что женщины — дуры, ну и еще, помнится, что он неотразимо красив.

— О да, он и впрямь неотразимо красив, бедненький, только красота нынче в загоне.

— Вот видишь, — сказала Мод.

И оба встали, словно подводя итог диалогу, но задержались у столика, пока Говард ждал сдачу.

— Если это выйдет наружу, — обронила Мод, — он спасен. Она — как я ее вижу, — узнав о его позоре, выйдет за него замуж, потому что он уже не будет смешон. И я ее понимаю.

Байт посмотрел на нее с восхищением — он даже забыл пересчитать сдачу, которую опустил в карман.

— О вы, женщины…

— Идиотки, не так ли?

Этого вопроса Байт словно не услышал, хотя все еще пожирал ее глазами.

— Тебе, верно, очень хочется, чтобы он покрыл себя позором.

— Никоим образом. Я не могу хотеть его смерти — а иначе ему не извлечь из этого дела пользы.

Байт еще несколько мгновений смотрел на нее.

— А не извлечь ли тебе из этого дела пользы?

Но она уже направилась к выходу; он пошел за ней, и, как только они очутились за дверью в тупичке — тихой заводи в потоках Стрэнда, между ними завязался острый разговор. Они были одни, улочка оказалась пуста, они на миг почувствовали, что самое интимное еще не высказано, и Байт немедленно воспользовался благой возможностью.

— Небось этот тип опять пригласил тебя на ленч к себе на квартиру.

— А как же. На среду, без четверти два.

— Сделай милость, откажись.

— Тебе это не нравится?

— Сделай милость, окажи мне уважение.

— А ему неуважение?

— Порви с ним. Мы запустили его. И хватит.

Но Мод желала быть справедливой:

— Это ты его запустил; ты, не спорю, с ним поквитался.

— Моя заметка запустила и тебя — после нее «Мыслитель» пошел на попятный; вы оба мои должники. Ему, так и быть, я долг отпускаю, а за тобой держу. И у тебя только одно средство его оплатить… — и, так как она стояла, уставив взгляд на ревущий Стрэнд, закончил: — Благоговейным послушанием.

Помедлив, она посмотрела на него в упор, но тут случилось нечто такое, от чего у обоих слова замерли на губах. Только сейчас до их ушей донеслись выкрики — выкрики мальчишек-газетчиков, оравших на всю огромную магистраль — «Экстренный выпуск» вперемежку с самой сенсационной новостью, которая обоих бросила в трепет. И он, и она изменились в лице, прислушиваясь к разносившимся в воздухе словам «таинственное исчезновение…», которые тут же поглощались уличным шумом. Конец фразы, однако, было легко восстановить, и Байт завершил ее сам:

— Бидел-Маффета. Чтоб им было пусто!..

— Уже? — Мод явно побледнела.

— Первыми разнюхали. Прах их побери!

Байт коротко рассмеялся — отдал дань чужому пронырству, но она быстро коснулась ладонью его локтя, призывая прислушаться. Да, вот оно, это известие, оно вырывалось из луженых глоток; там, за один пенс, под фонарями, в густом людском потоке, глазеющем, проплывающем мимо и тут же выбрасывающем это из головы. Теперь они уловили все до конца — «Известный общественный деятель!». Что-то зловещее и жестокое было в том, как преподносилась эта новость среди сверкающей огнями ночи, среди разлива перекрывающих друг друга звуков, среди равнодушных — по большей части — ушей и глаз, которые тем не менее на лондонских тротуарах были достаточно широко открыты, чтобы утолять цинический интерес. Да, он был, этот бедняга Бидел, известен и был общественным деятелем, но в восприятии Мод это не было в нем главным, по крайней мере сейчас, когда его во весь голос обрекали на небытие.

— Если его нет, я погорела.

— Его, безусловно, нет — сейчас.

— Я имела в виду — если он умер.

— Может, и не умер. Я понял, что ты имеешь ввиду, — добавил Байт. — Если он умер, тебе не придется его убивать.

— Он нужен ей живой, — отрезала Мод.

— Ну да. Иначе как же она ему откажет от дома?

Эту реплику Мод, как ни была она взволнована и заинтригована, оставила пока без ответа.

— Вот так — прощайте, миссис Чёрнер. А все ты.

— Ах, радость моя! — уклонился он.

— Да-да, это ты довел его, а раз так, это полностью возмещает то, что ты сделал для меня.

— Ты хочешь сказать — сделал тебе во вред? Право, не знал, что ты примешь это так близко к сердцу.

И снова, пока он говорил, до них донеслось: «Таинственное исчезновение известного общественного деятеля!» И пока они вслушивались, это, казалось, разрастаясь, заполнило все вокруг; Мод вздрогнула.

— Мне это нестерпимо, — сказала она и, повернувшись к нему спиной, направилась к Стрэнду.

Он тотчас оказался с нею рядом и, прежде чем она скрылась в толпе, успел на мгновение ее задержать:

— Так нестерпимо, что ты решительно не пойдешь за меня?

Вопрос был, что называется, поставлен ребром, и она ответила соответственно:

— Если он умер, нет.

— А если нет, то да?

Она бросила на него жесткий взгляд:

— Значит, ты знаешь?

— Если бы… я был бы наверху блаженства.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Ладно, — сказала она, поколебавшись, — если она не порвет со мной…

— Это твердо?

Но она опять ушла от прямого ответа:

— Сначала предъяви его живым и невредимым.

Так они стояли, выясняя отношения, и долгий взгляд, которым они обменялись, окончательно закрепил заключенный между ними договор.

— Я предъявлю его, — сказал Говард Байт.

5

Не будь исчезновение Бидел-Маффета — его прыжок в неизвестность — катастрофой, оно было бы грандиозным успехом, такое огромное пространство этот известный общественный деятель занимал на страницах газет в течение нескольких дней, так сильно, сильнее, чем когда-либо, потеснил другие темы. Вопрос о его местонахождении, его прошлая жизнь, его привычки, возможные причины бегства, вероятные или невероятные затруднения — все это ежедневно и ежечасно шквалом обрушивалось на Стрэнд, превращая его для наших друзей в нестерпимо неистовое и жестоко орущее многоголосье. Они немедля встретились вновь в самой гуще этого столпотворения, и вряд ли нашлась бы пара глаз, с большей жадностью пробегавшая текущие сообщения и суждения, чем глаза Мод, — разве только ее спутника. Сообщения и суждения состязались в фантастичности и носили такой характер, что лишь обостряли смятение, охватившее нашу пару, которая чувствовала себя принадлежащей к «посвященным». Даже Мод было не чуждо это сознание, и она с улыбкой отметала дикие газетные домыслы; она внушила себе, что знает куда больше, чем знала, в особенности потому, что, раз обжегшись, избегала, вполне тактично, теребить или допрашивать Байта. Она лишь поглядывала на него, словно говоря: «Видишь, как великодушно я щажу тебя, пока длится шум-бум», и на эту ее бережность вовсе не влияло отнюдь не беспристрастное обещание, которое он дал ей. Байт, без сомнения, знал больше, чем сказал, хотя клялся и в том, что вряд ли было ему известно. Короче, часть нитей, по мнению Мод, он держал в руках, остальные же упустил, и состояние его души, насколько она могла в ней читать, проявлялось в равной мере как в заверениях, ничем не подкрепленных, так и в беспокойстве, никому не поверяемом. Он хотел бы — из цинических соображений, а то и просто чтобы покрасоваться — выглядеть человеком, верящим, что герой дня всего лишь отколол очередное коленце, чтобы затем предстать перед публикой в ореоле славы или по крайней мере обновленной известности; но, зная, каким ослом из ослов всегда и во всем проявлял себя этот джентльмен, Байт имел вполне солидную почву для страхов, и они обильно на ней разрастались. Иными словами, если Бидел был достаточно упрям и глуп, чтобы, с большой долей вероятности, справиться с ситуацией, он в силу тех же своих данных был достаточно упрям и глуп, чтобы утратить над ней контроль, совершить что-нибудь столь несуразное, из чего его не вытащило бы даже его дурацкое счастье. Вот что высекало искру сомнения, которая, то и дело вспыхивая, лишала молодого человека покоя и, как знала Мод, к тому же кое-что проясняла.

В срочном порядке были взяты в оборот, взяты в осаду семья и знакомые; однако Байт при всей срочности этого дела держался подчеркнуто в стороне: он и без того, как нетрудно догадаться, уже принял деятельное участие в этой игре. Кому, как не ему, было бы естественно броситься в осиротевший дом, на озадаченных близких, взбудораженный клуб, друзей, последними говоривших со знаменитой пропажей, официанта из зала для избранных, подававшего ему чашку чая, швейцара с августейшей Пэлл-Мэлл, который нанял ему последний кеб, кебмена, которому выпала честь последнему отвезти его… Куда? «Последний кеб» — такой заголовок, отметила про себя Мод, особенно придется по душе ее другу и особенно созвучен его таланту; и она еще крепче прикусила язык, чтобы не спросить ненароком, как он перед этим искушением устоял. Нет, она не задала такого вопроса, а про себя отметила заголовок «Последний кеб» в числе тех, которые в любом случае исключит из собственного репертуара, и, по мере того как шли дни, а специальные и экстренные выпуски текли потоком, в отношениях между нашей парой копилось и копилось невысказанное. Как для нее, так и для него это многое определяло — и в первую голову, например, стоит ли Мод вновь искать встречи с миссис Чёрнер. Встретиться с миссис Чёрнер в нынешних обстоятельствах означало, пожалуй, помочь ей, бедняжке, поверить в Мод. Поверив в Мод, она непременно захочет ее отблагодарить, и Мод в ее теперешнем расположении духа чувствовала себя в силах эту благодарность заслужить. Из всех возможностей для данного случая, которые витали в воздухе, заманчивее других позвякивало прибылью предложение заткнуть газетам пасть. Но эти — пользуясь сравнением Байта — цепные псы лаяли не на жизнь, а на смерть и вряд ли годились как повод для визита к особе, предлагавшей вознаграждение за молчание. Молчала, как было сказано, только Мод, не обмолвившаяся своему приятелю и словом о волновавших ее в связи с миссис Чёрнер трудностях. Миссис Чёрнер очень ей понравилась — знакомство, пришедшееся ей по вкусу, как никакое другое из завязавшихся по ее профессиональным надобностям, и при мысли, что эту чудесную женщину сейчас мучают, тянут из нее душу, слова «Вот видишь, что ты наделал!» буквально были у Мод на устах.

С лица Байта не сходило выражение — он не умел его устранить, — будто он видит их воочию, и именно по этой причине, среди прочих, она не попрекала его за причиненное ей зло. Он понимал ее без слов, и это входило частью в остальное невысказанное; о миссис Чёрнер он не заговаривал, боясь услышать в самой резкой форме: «Вот уж кто у тебя на совести!» Меньше всего его молчание на этот счет было вызвано сознанием того, что он сказал тогда, когда известие об исчезновении Бидела впервые достигло их ушей. Обещание «представить» беглеца отнюдь не ушло в забвение, но перспектива его выполнить с каждым днем уменьшалась. А так как от этого зависело ее обещание относительно другой особы, Байт, естественно, не спешил касаться больного вопроса. Вот почему они только читали газеты и поглядывали друг на друга. Мод, честно говоря, чувствовала, что листки эти мало чего стоят, что ни она, ни ее приятель — какова бы ни была мера их прежних обязательств — вовсе не так уж к ним привязаны. Газеты помогали им ждать, и тем успешнее тайна оставалась неразгаданной. Она с каждым днем разрасталась, увеличиваясь в объеме и обогащаясь новыми чертами, и маячила, преогромная, сквозь кучу писем, сообщений, предложений, предположений, соображений, распиравших ее до предела. Версии и объяснения, посеянные вечером, утром давали пышные всходы, а к полудню поглощались густыми зарослями, чтобы к ночи превратиться в непроходимые тропические леса. По их зеленым прогалинам и блуждала наша молодая пара.

Под влиянием поразившего ее известия Мод в тот же вечер отправила Мортимеру Маршалу письмо с извинениями: на ленч она не придет — шаг, о котором поспешила доложить Байту в знак честной игры. Он оценил ее поступок, без сомнения, должным образом, но у нее также не вызывало сомнения, что теперь его это очень мало заботит. Его мысли были заняты человеком, на чьей повышенной возбудимости он так ловко и бездушно сыграл; на фоне разразившейся катастрофы, о которой им, вероятно, далеко не все еще было известно, тщеславные потуги совсем уже ничтожных недоумков, их первоклассные квартиры с удобствами, воспоминания о чаях, распиваемых в Чиппендейл-клубах, утратили значение или, по крайней мере, отошли на задний план. В положенную среду в «Мыслителе» появилось ее замшелое интервью, подчищенное и обновленное, но она отказала себе в удовольствии получить личную признательность от его героя — она лишь еще раз удовлетворилась зрелищем того, какими кипами он закупает и рассылает бесценный номер. Зрелище это, однако, ни у Байта, ни у нее не вызвало улыбки. Оно забавляло на слишком жалком уровне по сравнению с другим занимавшим их спектаклем. Но этот последний продолжал занимать их уже десять дней, да так, что у них вытянулись лица, и тогда выяснилось: прославленный в «Мыслителе» бедный джентльмен, не обинуясь, умеет дать понять, что не так-то легко будет сбросить его со счетов. Теперь он явно желал, отметила про себя Мод, ждать под гром литавр и, как она заключила по нескольким нотам, которыми он через короткие промежутки ее угощал, с нетерпением ждет повторных гимнов, каковых пока почему-то не обнаруживает. Его надежда на плоды от того, что сделала для него наша юная пара, не вызвала бы ничего, кроме жалости, у юной пары с меньшим чувством юмора и, конечно же, послужила бы поводом для веселого смеха у юной пары, менее сосредоточенной на другой драме. Отчаявшись залучить Мод к себе домой, автор «Корисанды» назначал ей одно свидание за другим, но в данный момент она не желала — и с каждым разом все откровеннее — принимать его приглашения; дело дошло до того, что, увидев его на неминуемом Стрэнде, Мод тотчас же подавила в себе — благо он ее не заметил — инстинктивный порыв к нему подойти. Он шел в толпе перед ней в том же направлении, и, когда задержался у витрины, она мгновенно остановилась, чтобы не оказаться с ним рядом, и, вернувшись, пошла в обратную сторону, уверенная, более того, убежденная, что он рыщет по Стрэнду, охотясь за ней.

Она и сама, злополучное создание — как мысленно себя обозвала, — она и сама бесстыдно рыскала по Стрэнду, правда, не для того, чтобы из самоуважения раздувать свою личность и собирать нечаянный урожай. Она рыскала, чтобы собирать сведения о Бидел-Маффете, чтобы находиться вблизи «специальных» и «экстренных», и еще — нет, она не закрывала на это глаза — лелеять дарованную обстоятельствами близость с Говардом Байтом. Благословенный случай закрывать глаза выпадал ей не часто — она прекрасно понимала, какое место, при теперешнем ее отношении к сему молодому человеку, тот занимает в ее жизни и что она просто не может его не видеть. Она, разумеется, покончила с ним, если он виновен в смерти Бидела, а с каждым часом общее мнение все больше склонялось в пользу предположения о какой-то страшной, пока еще не раскрытой катастрофе, разразившейся в мрачных безднах, — хотя и, возможно, как писали в газетах, «по мотивам», которые ни теоретики, высказывавшиеся на страницах прессы, ни умные головы, полемизировавшие в клубах, где сейчас вовсю заключались пари, не умели установить. Да, Мод покончила с ним — несомненно, но — и тут тоже не могло быть сомнений — еще не покончила с необходимостью доказать, как решительно она с ним покончила. Иными словами, подходя с другого конца, она приберегала свои сокровища, оставляла их на черный день. К тому же она сдерживалась — быть может, полусознательно — в силу еще одного соображения: ее отношения с Мортимером Маршалом приняли несколько угрожающий оборот; она, краснея, спрашивала себя, какое впечатление тот вынес из общения с ней, и в итоге пришла к тягостному заключению, что, даже если этот честолюбец верит им, необходимо поставить предел его вере, о чем она и сообщила своему другу. Он все-таки был ее другом — что бы там ни произошло; и существует много такого, чего, даже когда речь идет о столь путаном характере, она не может позволить ему предположить. Нелегкое это дело, скажем прямо, задавать себе вопрос: а не выглядишь ли ты, Мод Блэнди, в глазах здравомыслящих людей девицей, заигрывающей с мужчинами?

При мысли об этом она увидела себя словно отраженной в каком-то гротескном рефлекторе, в огромном кривом зеркале, искажавшем и обесцвечивающем. Оно превращало ее — горе-обольстительницу — в откровенное посмешище, и она, девушка честная и чистая, не испытывала к себе и фана жалости, которая сняла бы привкус горечи, усушила бы на дюйм округлости лица, от чего оно только выиграло бы, прибавило дюйм в тех местах, где это было бы весьма кстати. Короче говоря, не питая никаких иллюзий на собственный счет, свободная от них до такой степени свободы, что полностью все сознавала, хотя и не знала, как себе помочь, поскольку шляпки, юбки и ботинки ее не украшают, как и нос, рот, цвет лица, а главное, фигура, без малейшего намека на пикантность, — она краснела, пронзенная мыслью, что ее молодой человек мог подумать, будто она козыряла перед ним своей победой. Что до ухаживаний ее другого молодого человека, так разве его ненасытная жажда относилась к ней, а не к ее связям, о которых он составил себе ложное представление? Теперь она была готова оправдываться тем, что хвалилась перед Байтом в шутку — хотя, конечно, глупо разуверять его как раз в тот момент, когда ей, как никогда, выгодно, чтобы он думал об этом, что ему угодно. Единственное, чего ей не хотелось, — чтобы он думал, будто Мортимер Маршал, или кто другой на свете, считает, что ей присуще «вечно женственное». Меньше всего ей хотелось быть вынужденной спросить Байта в лоб: «Значит, по-твоему, я, если дойдет до…» — и нетрудно понять почему. Зачем, чтобы он думал, будто она считает себя способной обольщать или поддаваться обольщению, — правда, пока длится их размолвка, он вряд ли станет предаваться подобным размышлениям. И уж наверное, не стоит напоминать ему, что она лишь хотела его подразнить, потому что это, прежде всего, опять-таки навело бы его на мысль, будто она пытается (вопреки тому, что говорит зеркало) прибегать к женским уловкам — возможно даже, пускала их в ход, завтракая в шикарных апартаментах со всякими напористыми особами, и потому что, во-вторых, это выглядело бы так, будто она провоцирует его возобновить свое предложение.

Далее и более всего ее одолевало одно сомнение, которое уже само по себе взывало к осмотрительности, из-за чего она, в ее нынешнем смятенном состоянии, чувствовала себя крайне неуютно: теперь, задним числом, она испугалась, не вела ли она себя глупо. Не присутствовал ли в ее разговорах с Байтом о Маршале этакий налет уверенности в открывающихся перед ней возможностях, этакая бурная восторженность? Не доставляло ли ей удовольствие думать, что этот оболтус Мортимер и впрямь к ней льнет, и не имела ли она на него — в мыслях — кое-какие виды, заполняя будущее картинами забавных с ним отношений? Она, конечно же, считала все это забавным, но разве таким уж невозможным, немыслимым? Немыслимым это стало теперь, и в глубине души она понимала, каков механизм происшедшей с ней перемены. Он был непростым, этот механизм, — но что есть, то есть; оболтус стал ей нестерпим именно потому, что она ожесточилась против Байта. Байт не был оболтусом, и тем досаднее, что он воздвиг между ними стену. В эту стену она и утыкалась все эти дни. И она никуда не девалась, эта стена, — Мод не могла дать себе ясный отчет почему, не могла объяснить, что же такого ее сотоварищ сделал дурного и по какой шкале он поступил дурно, очень дурно — как ни верти, она не могла через это перешагнуть, что, впрочем, лишь доказывало, как сильно она, спотыкаясь, старалась. И этим ее усилиям был принесен в жертву автор «Корисанды» — на чем мы, пожалуй, можем остановиться. Но не бедняжка Мод. Ее поражала, поражала и неизменно притягивала таинственность и двусмысленность в проявлении некоторых ее импульсов — непроглядная тьма, окружавшая их слияния, противостояния, непоследовательность, непредсказуемость. Она даже, страшно сказать, поступилась своей прямолинейностью — отличавшей ее, она чувствовала, не меньше, чем Эджвер-Род и Мейда-Вейл,[38] — и вела себя с недопустимой непоследовательностью — и это на неистовом Стрэнде, где, как ни в одном другом месте, надо под угрозой копыт и колес мгновенно решать, переходить или нет. У нее бывали минуты, когда, стоя перед витриной и не видя ее, она чувствовала, как невысказанное наваливается на нее тяжким грузом. Однажды она сказала Говарду, что ей всех жаль, и в эти минуты, волнуясь и беспокоясь за Байта, жалела его: он жил в страшном напряжении, которому не видно было конца.

Все до крайности смешалось и перепуталось — каждый обретался в своем углу, каждый со своей неразрешимой бедой. Она — в своей Килбурнии, ее приятель — где его только не носило? — везде и всюду; миссис Чёрнер, при всех своих нижних юбках и мраморных ваннах, в собственном доме на краю Парк-Лейн; а что касается Бидел-Маффета, одному Богу известно, где. И это делало всю историю совершенно непостижимой: бедняга, надо полагать, был готов прозакладывать собственную голову, если только она еще оставалась у него на плечах, чтобы найти щель, где бы он мог затаиться; он, как нетрудно догадаться, рыскал по Европе в поисках такой щели, недоступной для прессы, и где он, возможно, уже отдал Богу душу — что еще к этому времени оставалось предположить? — обретя в смерти единственную возможность не видеть, не слышать, не знать, а еще лучше, чтобы о нем не знали, не видели его и не слышали. Ну, а пока он пребывал где-то там, упокоенный единственным упокоением, в Лондоне крутился Мортимер Маршал, не ведавший ни страха, ни сомнений, ни реальной жизни и столь сильно жаждавший быть упомянутым в тех же или иных ежедневных листках, в том же или несколько меньшем масштабе, что, напрочь ослепленный этим желанием, был совершенно не в состоянии извлечь нагляднейшего урока и рвался усесться в ладью, где кормчим был остерегающий призрак. Именно эта полная слепота, кроме всего прочего, и превращала его домогательства в мрачный фарс, во что Байт не замедлил ткнуть пальцем, назвав автора «Корисанды» кандидатом на роль премьера в следующей комедии, сиречь трагедии. Но не полюбоваться этим зрелищем было просто невозможно, и Мод не отказала себе в удовольствии насладиться им до конца.

Прошло уже две недели с момента исчезновения Бидела, и тут некоторым образом повторились обстоятельства, сопровождавшие утренник, на котором давали финскую драму, — то есть повторились по части места и времени действия и кое-кого из актеров; что же до зрителей, то они, по понятным причинам, собрались в обновленном составе. Некая леди, весьма высокопоставленная, желая еще повысить свой социальный статус на ниве гласной помощи сценическому искусству, сняла театр под ряд спектаклей, предполагая, освятив их своим присутствием, привлечь как можно больше внимания к своей особе. Она не слишком в этом преуспела, и уже к третьему, много, к четвертому утреннику интерес публики сильно поубавился, и пришлось принять меры, дабы его оживить, с каковой целью было роздано такое число бесплатных билетов, что один из них достался даже нашей юной героине. Она сообщила об этом даре Байту, которого, без сомнения, билетом не обошли, и, предложив пойти в театр вместе, назначила местом встречи портик у входа. Там они и встретились, и по неспокойному выражению его лица — отдадим должное ее проницательности! — Мод сразу поняла: он что-то знает, и, прежде чем войти, задержалась и спросила его напрямик.

— Знаю об этом махровом идиоте? — Он покачал головой с добродушной улыбкой, хотя, подумалось Мод, добродушие это никого не обманывало. — Да пропади он пропадом. Мне не до него.

— Я говорю, — несколько неуверенно пояснила она, — о бедняге Бидел-Маффете.

— И я тоже. Как и все. Сейчас все только о нем и говорят. Ни о чем и ни о ком другом. Но оно как-то ускользнуло от меня — это интересное дело. Я льстил себя мыслью, что оно у меня в какой-то степени в руках, но оказалось, что это не так. Я отступаюсь. Non comprenny?[39] Кончаю с этим делом.

Она не отводила от него жесткого взгляда:

— У тебя что-то происходит?

— Да, если угодно, именно так — происходит: как человек разумный, я понимаю, мне «крышка», а ты своим тоном меня окончательно прихлопываешь. Или, если иными словами, я, может, как раз тем и вызываю интерес, а при той жизни, какую мы ведем, и в век, в который живем, с такими, как я, всегда что-то происходит — не может не происходить: от досады, отвращения, изумления ни один человек, даже очень опытный, не застрахован. Сознание, что снова продан и предан, — хочешь не хочешь, а отражается на физиономии. Вот так обстоят дела.

Он мог бы вновь и вновь, пока они курсировали в проходе, повторять это свое «так обстоят дела», что вряд ли прояснило бы ей, как обстоят ее дела. Она пребывала все там же — с ним и все же сама по себе, вслушиваясь в каждое его слово, и все его речи казались ей чрезвычайно характерными для него, хотя и крайне неуместными, но более всего ее мучило сознание, что в такой момент ею владеет лишь одна мысль — до чего же он мил, а в момент, когда он очень мягко (о любом другом она сказала бы — очень нагло) уклонялся от прямого ответа, требовалось сохранять достоинство. Кругом толпились и толкались, их теснили и прерывали, но ее более всего терзало, что, так и не найдя нужных слов, чтобы возразить ему, она тем самым уронила свое достоинство — уронила на пол, под ноги толпе, шуршащей программками и контрамарками, и, когда Байт любезно подставил ей руку в знак того, что пора кончать и возвращаться в зал, ей показалось, он предлагает ей поступиться своим достоинством — пусть его топчут.

Они отсидели в своих креслах еще два действия, не выходя в антрактах, но к концу четвертого — всего их было не менее пяти — потянулись, вслед за доброй половиной зала, на свежий воздух. Говарду захотелось курить, Мод вызвалась сопровождать его в портик, и, как только они очутились за порогом, обоим им мгновенно пришло на ум, что именно здесь, на замусоренном, запакощенном Стрэнде, сыром, но накаленном, уродливом, но красочном, до оскомины знакомом, но всегда новом, и была настоящая жизнь, в стократ более осязаемая, наглядная, возможная, чем в той пьеске, не блиставшей ни сценичностью, ни соразмерностью частей, с которой они только что сбежали. Они сразу почувствовали это различие, особенно когда с улицы на них налетел влажный ветерок, который они глубоко в себя вдохнули, получив куда большее удовольствие, чем от спектакля, и который донес до них хор голосов, нестройный и невнятный. А затем они, конечно, различили хриплые выкрики газетчиков, на этот раз не слишком надрывавшихся, и при этом привычном звуке обменялись взглядом. Ни одного продавца поблизости не было.

— Что они кричат?

— А кто их знает. Не интересуюсь, — сказал Байт, чиркая спичкой.

Но едва он успел закурить, как уединение их было нарушено. С одной стороны к ним приближалась Пресса в лице мальчишки-газетчика, вопившего во весь голос: «Победитель», «Победитель», правда, не известно, кого или чего, а с другой, в тот же момент, когда они убедились в исполнении своего желания, они также убедились в присутствии Мортимера Маршала.

Ни малейшей неловкости он не испытывал:

— Я так и знал, что найду вас здесь.

— Но в театре вас не было? — спросил Байт.

— На сегодняшнем спектакле нет. Я решил его пропустить. Но все предыдущие посмотрел, — сообщил Мортимер.

— Да, вы завзятый театрал, — сказал Байт, чья отменная учтивость, явно рассчитанная на Мод, не уступала беспредельной назойливости злополучного любителя сценических искусств. Он отсидел три спектакля в надежде встретить Мод хотя бы на одном действии и, уже отчаявшись, все же не переставал упорствовать и ждать. Кто теперь осмелился бы заявить, что он не был вознагражден. Набрести на спутника Мод, а в придачу еще и на нее саму было — насколько она могла судить по выражению, разлившемуся по необычайно широкой, плоской, но и благодушной, вполне симпатичной и встревоженной физиономии этого заблуждающегося на ее счет господина — вознаграждение высшего порядка. Она с ужасом подумала, что видит перед собой некое физическое тело — электрическая лампочка в конце улицы беспощадно его освещала, — которое в дрянные свои минуты рассматривала как сопричастное себе на всю оставшуюся жизнь. И теперь, досадуя, спрашивала себя, что же оно ей напоминает, — пожалуй, больше всего расписанное мелким узором китайское блюдо, свисавшее, на беду неосторожным головам, с потолка посреди какой-нибудь гостиной. Напряжение этих дней, несомненно, пошло ей на пользу, и теперь она каждый день чему-то училась — оно, казалось, расширяло ее кругозор, формировало вкус, обогащало даже воображение. И при этом следует добавить, несмотря на усиленную работу воображения, она не переставала с удивлением наблюдать за поведением своего дорогого собрата по перу. Байт держался так, будто его и впрямь необычайно радовало «признание» со стороны этого навязавшегося им «третьего лишнего». Он был с Мортимером, как говорится, сама любезность, словно его общество вдруг необычайно ему полюбилось, и это казалось Мод весьма странным, пока она не поняла его игры, а поняв, чуть-чуть испугалась. Она уже уловила, что этот честный простак действует ее другу на нервы, и раздражение, которое он вызывал, выливается у Байта в опасное чистосердечие, в свою очередь поощряя к чистосердечию его жертву. У нее сохранились к бедняге остатки жалости, у Байта же не было никакой, и ей вовсе не хотелось, чтобы этот злосчастный расплатился в итоге своей жизнью.

Однако спустя несколько минут стало ясно, что он вполне на это готов, и, сраженная его всесокрушительным самодовольством, она ничем не могла ему помочь. Он был такой — из тех, кому непременно надо попробовать и неизбежно с треском провалиться, короче, из тех, кто всегда терпит поражение и никогда этого не замечает. Он ни на кого не сердился, не метал громы и молнии — просто был неспособен, да и не посмел бы, потому что: а вдруг неприступная крепость пала бы от его атаки, нет, он будет ходить кругом да около, умоляя каждого встречного и поперечного объяснить ему, как туда попадают. И все будут потешаться над ним, выставляя дураком, — хотя вряд ли кто-нибудь превзойдет в этом Байта, — и ничем он в жизни не отличится, разве только мягкостью своего нрава, своим портным, своей благовоспитанностью и своей посредственностью. Он явно был в восторге, что счастливый случай снова свел его с Байтом, и, не теряя времени, предложил снова отметить встречу чашкой чая. По пути Байт, доведенный уже до белого каления, выдвинул встречное предложение, от которого ей стало несколько не по себе: он заявил, что на этот раз сам угостит мистера Маршала.

— Боюсь только, при моем тощем кошельке я могу пригласить вас разве что в пивнушку, куда ходим мы, нищие журналисты.

— Вот куда я с удовольствием пойду — мне там будет чрезвычайно интересно. Я иногда, набравшись смелости, в такие места заглядывал, но, признаться, чувствовал себя там очень неуютно и неспокойно среди людей, которых совсем не знаю. Но пойти туда с вами!.. — И он перевел с Байта на Мод, а потом с Мод на Байта такой восторженный взгляд, что у нее не осталось сомнений — его уже ничто не спасет.

6

Байт — вот дьявол! — немедленно заявил, что с удовольствием разъяснит ему, кто есть кто, и ей еще яснее открылось коварство ее приятеля, когда, выказав полное безразличие к тому, чем кончится спектакль, с последнего акта которого они как раз ушли, он предложил и вовсе поступиться им ради другого зрелища. Ему не терпелось приняться за свою жертву, и Мод гадала про себя, что он из этого Маршала сделает. Самое большее, что он мог, — это разыграть его, изобретя, как только они усядутся за столик, всякие завлекательные имена и наделив ими оказавшихся рядом нудных завсегдатаев. Ни один из тех, кто посещал их любимое пристанище, ничего собой не представлял. Незначительность была сутью их существования, непременным условием, приняв которое — ей тоже приходилось ему следовать — они не испытывали даже интереса друг к другу, не говоря уже о зависти или благоговении. Вот почему Мод хотелось вмешаться и предостеречь этого навязавшегося им «третьего лишнего», но они уже миновали Стрэнд, свернув в ближайшую поперечную улицу, а она не обронила и слова. Байт, она чувствовала, из себя выходил, чтобы не дать ей заговорить; изощряясь в непринужденной болтовне, он вел своего агнца на заклание. Беседа перешла на злосчастного Бидела — в русло, куда ее, улучив нужный момент, вопреки естественному течению, направил, к ее ужасу, Байт, чтобы тем самым зажать ей рот. Люди, среди которых она жила, не вызывали у нее интереса, но Байт, несомненно, составлял исключение. И она молчала, не переставая гадать, чего он добивается, хотя по тому, как вел себя их гость, почти безошибочно могла сказать, что Говард уже всего добился. Иными словами, он — а вместе с ним и она — уже имел полную картину того, что делает с человеком исступленная страсть — ведь Маршал, конечно же, потому безоглядно ухватился за брошенное ему коварным Байтом предложение, что, в каком бы ящике или тесном склепе сейчас ни обретался Бидел, он так или иначе приковал к себе внимание публики. Вот таким ловким и немудреным ходом Байт добился своего! Не помню и, право, никогда не видел, чтобы публика (а я ведь по долгу своего ремесла наблюдаю за ней день и ночь) проявляла такой всепоглощающий интерес! Об этом-то феномене — о всепоглощающем интересе, проявляемом публикой, — они и беседовали за скромной трапезой в обстановке, совсем не похожей на ту, что окружала их в прекрасном Чиппендейл-клубе (еще одна струна, на которой с должным эффектом играл Байт), и, пожалуй, трудно сказать, чему в первые минуты сильнее поддался его гость — «чарам», которыми опутала город «великая пропажа», или очарованию, исходившему от суровых скатертей, необычных по форме солонок и того факта, что в обозримом ему пространстве, на другом конце зала, перед ним собственной персоной представал — в лице маленького человечка в синих очках и явном парике — величайший в Лондоне знаток внутреннего мира преступных классов. Тем не менее Бидел возник снова и никуда уже не исчезал, — впрочем, в случае нужды Байт сумел бы эту тему поддержать, и Мод теперь ясно видела, что вся эта игра ведется для нее. Только зачем? Не для того же, чтобы показать ей, чего стоит их гость? Что нового могла она в нем открыть — особенно в минуты, когда ей столько открывалось в Байте? В конце концов она решила — тем паче что вид Байта это подтверждал, — что этот неожиданный взрыв лишь форма снедающей его лихорадки. А лихорадка, по ее теории, терзала его потому, что совесть у него нечиста. Мрачная тайна, окружавшая Бидела, стала невыносимой — да, это скоро даст себя знать. А пока Байт находился в той фазе, когда пытаются заглушить укоры совести, и именно поэтому они терзали неотвратимо.

— Вы имеете в виду, что тоже заплатите жизнью?

Байт обращался к гостю через стол, очень дружески — дружески, но с сухим блеском в глазах.

— Как вам сказать… — Лицо гостя прямо-таки озарилось. — Тут есть одна тонкость. Разумеется, кому не хочется слышать неистовый шум вокруг собственного имени, быть там, где оно постоянно звучит, чтобы чувствовать себя в центре внимания и, не скрою, наслаждаться — тем, что великий город, великая империя, весь мир буквально прикованы к твоей личности и вздрагивают в тревожном ожидании, когда произносят твое имя. Неповторимое ощущение! — И мистер Маршал виновато улыбнулся. — А мертвому, разумеется, ничем таким насладиться не дано. Для этого надо воскреснуть.

— Естественно, — подтвердил Байт, — мертвому это не дано. Тут уж либо одно, либо другое, впрочем, вопрос в том, — добродушно пояснил он, — готовы ли вы ради, как вы выразились, неистового шума расстаться с жизнью в таинственных обстоятельствах.

— Готов ли я? — с полной серьезностью отозвался гость.

— Мистера Маршала удивляет, — вмешалась Мод, — как это ты — журналист, заинтересованный в том, чтобы создавать ему имя, предлагаешь выбор.

Говард перевел на нее ласково-недоумевающий взгляд, и она с удивлением поняла: он не услышал в ее реплике шутки. Он улыбнулся — он все время улыбался, хотя улыбка не скрывала его возбуждения, и вновь повернулся к их собеседнику.

— Вы имеете в виду… э… когда знаешь, как это будет воспринято? — спросил тот.

— Пожалуй. Назовем это так. Сознание, что ваше необъяснимое исчезновение — при условии, конечно, что вы занимаете положение в обществе, — затронет за живое, не сможет не затронуть миллионы и миллионы людей, вопрос, собственно, в том — и признаю, вы правы, тут есть одна тонкость — считаете ли вы, что стоит заплатить такую цену, чтобы произвести впечатление. Естественно — только чтобы произвести впечатление. Потому что вам ничего не достанется. Ничего. Только уверенность — по части впечатления. — Байт заканчивал. — И я спросил вас об этом единственно потому, что вам, не будем греха таить, хочется признания.

Мистер Маршал оторопел, правда, не настолько, чтобы не быть в состоянии пусть несколько смущенно, но вполне браво подтвердить — да, хочется. Мод, которая не отрывала глаз от своего подопечного, вдруг подумалось, что он выглядит пухлым глупеньким зверьком, этаким розовоглазым кроликом или гладкошерстной морской свинкой, замершей перед змеей в блестящей чешуе. Ну а Байт, этот змей-искуситель, блистал сейчас, как никогда, и с завидной изощренностью — часть неповторимого блеска — находил нужную меру серьезности. Он держался легко, но не настолько, чтобы его предложение утратило привлекательность, и в то же время солидно, но не настолько, чтобы заподозрить его в розыгрыше. Вполне можно было подумать, что он, как устроитель судеб неудачливых искателей славы, возьмет и выложит своему гостю практичный и исполнимый план. Казалось, он и впрямь готов гарантировать ему «неистовый шум», если мистер Маршал не постоит за ценой. А ценой будет не только существование мистера Маршала. Вот так, по крайней мере, — если, конечно, мистер Маршал найдет в себе желание и силы. И самое удивительное: мистер Маршал их находил — желание и силы, хотя явно, как и следовало ожидать, на определенных условиях.

— Вы положительно считаете, — спросил он, — что этим можно вызвать к себе сочувственный интерес?

— Вы говорите об атмосфере напряженности из-за Бидела? — На лице Байта появилось глубокомысленное выражение. — Тут многое зависит от того, что это за человек.

Человек этот, то есть мистер Маршал, снова повернулся к Мод, и глаза его, казалось, призывали ее вступить в разговор вместо него с ожидаемой репликой. Так, подумалось ей, он простил, что она неизвестно почему его бросила, а теперь молит не оставлять одного на поле боя. Однако камнем преткновения для нее тут было то обстоятельство, что, поддержи она его так, как ему хотелось, ее вмешательство его же выставило бы в комическом виде; она ответила жестким взглядом, и ему ничего не оставалось, как справляться самому.

— О, — сказал он с почтительной завистью, в которой присутствовало что-то комичное, — конечно, не каждый может равняться с Биделом.

— Вот то-то и оно. Мы говорим только о людях с весом.

Бедняга совсем растерялся. Воцарилось глухое молчание. Прошла добрая минута, прежде чем он, набравшись духа, спросил:

— А я… я, по-вашему… в этом смысле… достаточно вешу?

Для Байта это был мед, и он взялся за ложку:

— А это в немалой мере зависит от того — не правда ли? — как вы проявили бы себя или, иначе, как бы себя показали, приключись с вами большая беда — катастрофа.

Мистер Маршал побледнел, но обходительности не утратил:

— Мне нравится, как вы говорите об этом, — и он бросил взгляд в сторону Мод, — о катастрофах!

Байт не преминул отдать своему гостю должное:

— Ну, это прежде всего потому, что мы сейчас являемся свидетелями такой катастрофы. Бидел показывает нам пример того, что и катастрофу настоящий человек обращает себе на пользу. Своим отсутствием он в два, в четыре раза расширил свое присутствие.

— Да, да! Именно. — Мистер Маршал всем сердцем был на стороне Байта. — Что может быть замечательнее этого всеобъемлющего присутствия! И все-таки ужасно, что самого его тут нет! — Мистера Маршала крайне угнетало это прискорбное обстоятельство: невозможность совместить несовместимое. — Если, — добавил он, — его и в самом деле нет!..

— Конечно, нет, — отрезал Байт, — раз он мертв.

— Мертв! Так вы считаете, никаких сомнений уже быть не может?

Он выдавил это из себя, запинаясь, словно из недр переполненной души. С одной стороны, он не ждал для себя ничего хорошего — будущее виделось во мраке, но с другой — ему вроде как очищали место. С исчезновением Бидела, пожалуй, открывались новые возможности, и теперь он, очевидно, решал вопрос, как сделать так, чтобы числиться в мертвых, но оставаться в живых. Одно, во всяком случае, он уже совершил: своим вопросом побудил Байта перевести взгляд на Мод. Она тоже взглянула на него, глаза их встретились, но на этот раз она ничего у него не спрашивала, ни о чем не просила. Она не понимала его, а то, что он проделывал с их гостем, только вбивало между ними клин. И если даже Байт остановил на ней взгляд в надежде, что она поможет найти правильный ответ, ей нечего было ему подсказать. Так ничего и не дождавшись, он ответил сам:

— Я поставил на нем крест.

Маршал обомлел, потом, придя в себя, сказал:

— В таком случае ему надо поскорее объявиться. То есть, — пояснил он, — вернуться и решать самому… на основе собственного впечатления.

— От шумихи, которую он поднял? О да, — Байт мысленно оценивал ситуацию, — это было бы идеально.

— А его возвращение, — чуть робея, продолжал Маршал, — еще добавило бы… э… какое словцо вы употребили?.. к «шумихе».

— Да, но это невозможно!

— Невозможно? Потому, вы считаете, что и так уже шум до небес?

— Нет, черт возьми. — Байт звучал почти резко. — Невозможно, чтобы вернулся. Мертвые не возвращаются!

— Нет, то есть да… если человек на самом деле умер.

— О том и речь.

Мод из жалости протянула бедняге соломинку:

— По-моему, мистер Маршал ведет речь о том случае, когда человек на самом деле не умер.

Маршал бросил на нее благодарный взгляд, и это ее подстегнуло:

— Пока не все еще кончено, можно вернуться.

— И застать шум-бум в полном разгаре, — сказал Байт.

— Да-да. Прежде чем, — подхватил Маршал, — иссякнет интерес. И тогда он, естественно, уж наверняка… наверняка… не спадет.

— Не спадет, — подтвердил Байт, — если к тому времени, постепенно затухая — потому что наш герой слишком долго медлил, — уже полностью не угаснет.

— О, конечно, — согласился гость, — слишком долго медлить нельзя. — Перед ним явно открылась некая перспектива, куда влек за собой предмет разговора. Но прежде чем сделать следующий шаг, он выдержал паузу. — А как долго, по-вашему… можно?

Тут Байту необходимо было поразмыслить.

— Я бы сказал, Бидел сильно перехватил, — сказал он после паузы.

Бедный джентльмен уставился на него в изумлении:

— Но если он ничего не может поделать?..

— Разумеется. А если может… — хмыкнул Байт.

Мод вмешалась вновь, а поскольку она держала сторону гостя, тот весь обратился в слух.

— Ты считаешь, что Бидел перехватил? — спросила она.

Байт снова углубился в раздумье. Его позиция, однако, выглядела крайне неясно.

— Полагаю, нам тут трудно сказать… разве только ему пришлось. Но полагаю, это не так… сам ведь я не в курсе, а судя по особым обстоятельствам данного случая, он должен был сообразить, как все это будет воспринято. С одной стороны, он, может, испортил себе всю игру, а с другой — может, набрал столько очков, как никогда.

— А может, — вставила Мод, — как раз и сделает себе имя.

— Без сомнения, — воодушевился Маршал, — тут для этого все возможности!

— Тем обиднее, — засмеялся Байт, — что некому ими воспользоваться! Я имею в виду — воспользоваться тем светом, который эта история прольет на законы — таинственные, странные, завлекательные, — что направляют потоки общественного внимания. Они вовсе не так уж капризны, непредсказуемы и сумбурны; в них есть своя особая логика, свои скрытые мотивы — если бы только их распознать! Тот, кому это удастся — и кто сумеет промолчать о таком открытии, — озолотит себя, а заодно еще и с десяток других. Это, по сути, наша область, наше дело — мисс Блэнди и мое — охотиться за непознаваемым, изучать огромные силы, заключенные в рекламе. Конечно, надо помнить, — продолжал Байт, — что для такого случая, о котором мы говорим, когда кто-то, как сейчас Бидел, исчезает, вытесняя из печати все остальные темы, у него должен оставаться на месте свой человек — человек, который будет подливать масла в огонь и действовать с умом, блюдя интересы нашего героя, чтобы тот мог снять все пенки, когда объявится. Ну и, конечно, ничего серого и пресного, иначе ничего не получится.

— Да-да, ничего серого и пресного! — Маршала даже передернуло. А поскольку его радушный хозяин очень ясно дал понять, какой это непростительный грех, выказал жгучий интерес: — Но Биделу это не грозит… когда он объявится.

— Не грозит. Ни в коем случае. Думаю, я могу это взять на себя. — И, взяв на себя, Байт откинулся на спинку стула, заложил пальцы в проймы жилета и высоко поднял голову. — Единственное — Биделу это ни к чему. Не в коня корм, так сказать. Жаль, не подворачивается никто другой.

— Другой… — Гость ловил каждое слово.

— Кто сумел бы лучше разыграть партию — с добрым выигрышем, так сказать. Уж если поднял ветер, сумей оседлать бурю. Лови момент.

Маршал слушал, затаив дыхание, хотя не все понимал.

— Вы имеете в виду момент, когда исчезнувший объявится? Ну да. Но тот, кто объявится, будет тем же, кто пропадал? Ведь так? Нет, я что-то недослышал? Но тогда не годится — нехорошо, так ведь? — чтобы вдруг выдвинулся кто-то другой.

Байт с интересом взвешивал это возражение: оно открывало великолепные возможности.

— Почему не годится? Скажем, этот другой выдвинется с известиями о пропавшем.

— Какими?

— Такими, которые бросят свет — и чем ярче, тем лучше — на темные пятна. С фактами, скажем, о том, почему и как тот исчез.

Теперь уже Маршал откинулся на стуле.

— Но откуда он их возьмет?

— О, — сказал Байт, мгновенно принимая остерегающе-важный вид. — Факты всегда найдутся.

Это было чересчур для его уже покорной к этому времени жертвы, которая лишь обратила к Мод свою пылающую щеку и расширенный глаз.

— Мистер Маршал, — не выдержала она, — мистер Маршал хотел бы быть этим другим.

Ее рука лежала на столе, и в порыве чувств, вызванных ее заступничеством, он, прежде чем нашелся с должным ответом, благоговейно, но красноречиво накрыл ее пальцы своими.

— Вы разумеете, — прерывисто выдохнул он, обернувшись к Байту, — что среди всеобщей невнятицы, когда нет и надежды что-то выяснить, у вас есть факты?

— У меня всегда есть факты.

Физиономия бедного джентльмена расплылась в улыбке.

— И… как бы это выразить… достоверные? Или, как принято называть их у вас, умных людей, «проверенные» факты?

— Если я берусь за такое дело, о котором речь, я, разумеется, берусь за него только при том обстоятельстве, что мои факты будут… скажем так, достойны его. И для этого, — в свою очередь Байт растянул губы в скромной улыбке, — не пожалею усилий.

Это решило дело.

— И не пожалели бы их для меня?

Байт окинул его твердым взглядом:

— Желаете выдвинуться?

— О, «выдвинуться»! — пролепетал Маршал.

— Я могу, мистер Маршал, считать это серьезным предложением? Иными словами, вы готовы?..

В глазах мистера Маршала появилось страдальческое выражение — сомнение и желание одолевали его.

— И вы готовы для меня?..

— Готовы ли вы для меня — так стоит вопрос, — рассмеялся Байт, — чтобы я был готов для вас?

С минуту они изучающе вглядывались друг в друга, пока до Маршала не дошла суть дела.

— Не знаю, чего вы от меня ждете: что я должен сказать, что должен чувствовать. Когда оказываешься с людьми, понаторевшими в таких делах, — и он, словно сознавая свою обреченность, попеременно бросил на собеседников испытующий взгляд — взгляд, подобный мольбе о пощаде, — чувствуешь: впору спасаться от самого себя. Потому что глупо, смею сказать, носиться с жалкой мечтой…

— Ничего себе жалкая мечта, дорогой мой сэр, — прервал его Байт, — желать, чтобы о тебе заговорил весь мир! Вы желаете того, чего желают все возвышенные души.

— Спасибо на добром слове, — мистер Маршал весь просиял, — да, я не хотел бы — пусть это слабость или тщеславие — прожить жизнь и остаться никому не известным. И если вы спрашиваете: понимаю ли я, что вы, так сказать, говорите как профессионал…

— Так вы понимаете меня?

Байт отодвинул стул.

— О да! Превосходно! Я же видел, что вы можете. И вряд ли есть необходимость говорить, что, увидев, не стану торговаться.

— Зато я стану, — улыбнулся Байт. — Речь о Прессе. Доходы пополам.

— Доходы? — Гость говорил как-то неопределенно.

— Нашему другу, — пояснила Байту Мод, — нужны не деньги, а положение.

Байт сердито взглянул на Маршала:

— Пусть берет то, что дают.

— Но вы и дадите мне положение, — поспешил удостоверить его их общий друг.

— Да, несомненно. Но я должен оговорить условия! Разумеется, я не выпущу вас на полосу, — продолжал он, — не подготовив. Но если уж выпущу, так не даром.

— И вы получите за меня хороший куш? — с дрожью в голосе поинтересовался Маршал.

— Полагаю, я смогу получить столько, сколько запрошу. Чем и поделимся. — И Байт быстро поднялся.

Маршал тоже поднялся, и, пока, ошеломленный головокружительной перспективой, он приходил в себя, держась обеими руками за спинку стула, они стояли и смотрели друг на друга через стол.

— О, просто не верится!

— А вы не боитесь?

Он посмотрел на меню, висевшее на стене в рамке и начинавшееся словом «Супы». Он посмотрел на Мод — она сидела не шевелясь.

— Не знаю. Может быть. Надо посмотреть. Если мне чего и бояться, так это его возвращения.

— Бидела? Тогда вы погорите. Но поскольку сие невозможно…

— Я отдаю себя в ваши руки, — сказал Маршал.

Мод все еще сидела, уставившись на скатерть.

С улицы до нее донесся негромкий резкий выкрик, который мужчины явно не услышали, и, инстинктивно насторожившись, она ждала, когда он повторится. Это был голос Стрэнда, это были последние новости о пропавшем без вести, и сообщалось что-то важное. Она пребывала в нерешительности: даже сейчас, чувствуя на себе пристальный взгляд Маршала, она невольно вздрагивала. Нет, его невозможно было спасти от самого себя, а вот от Байта все же можно было спасти, хотя сумеет ли она остеречь беднягу, зависело во многом от того, каковы будут последние новости. Пока ее кавалеры снимали с вешалки пальто, она сосредоточенно думала, но к тому моменту, когда они натянули их на себя, была уже на ногах.

— Я не хочу, чтобы вы погорели, — сказала она.

— Этого не может быть, — успокоил ее Маршал.

— Но что-то надвигается!

— Надвигается?.. — воскликнули оба в один голос.

Они остановились, где стояли, и Мод снова уловила далекий голос.

— Послушайте! Послушайте, что там кричат!

Все трое замерли в ожидании, и оно надвинулось — надвинулось внезапным порывом, словно минуя их островок. Это на Стрэнде кричал газетчик, спеша к окликнувшему его покупателю и на ходу надрывая глотку: «Экстренное сообщение! Смерть Бидел-Маффета!»

У всех троих занялось дыхание, и Мод, не сводившая глаз с Байта, увидела — что в первую минуту доставило ей удовлетворение, — как он побледнел. Зато его гость упивался этой новостью.

— Если это правда, — повернулся он к ней, торжествуя, — я не погорю.

Но она не слышала его. Она впилась жестким взглядом в Байта, который при этом известии, казалось, совершенно сник и, более того, мгновенно остыл к затеянной им беспокойной игре.

— Это правда? — строго спросила она.

— Это правда, — выдохнули губы на белом, как полотно, лице.

7

Прежде всего — после того, как все трое, отдав каждый по пенсу, уткнулись в неразрезанные «Вести», — нашей паре стало ясно, в какой степени они тяготятся присутствием свидетеля их возбужденного состояния, тем паче что Байту все равно предстояло выполнить взятую на себя по отношению к нему роль, чему немало способствовало последнее известие, наполнившее ветром паруса мистера Маршала. С известием о смерти Бидела возможности бедного джентльмена, при соблюдении оговоренных условий, весьма и весьма расширялись, и нашей паре казалось, они видят, как, охваченный душевным подъемом, их гость тут же бросается на освободившееся место в уже оснащенной лодке, нимало не заботясь овладеть хотя бы начатками судовождения, прежде чем отдаться на волю лихого ветерка. Начаткам этим, согласно договоренности, должен был при первом же досуге обучать его Байт, и ничто не могло лучше свидетельствовать о доверии бедного джентльмена к молодому журналисту, как полная готовность, им поспешно выраженная, предоставить это дело полностью на его усмотрение. Тем более что на данный момент они располагали лишь одним содержательным и прискорбным фактом — яркой вспышкой, озарившей благодаря некоему Агентству кроваво-красным светом запертый номер в захудалой гостинице во Франкфурте-на-Одере, который наконец вскрыли в присутствии полиции. Однако и этого материала было достаточно, чтобы подвергнуть его тщательному исследованию — исследованию, которое, когда им занялась наша молодая пара, превратилось в длительный, скрупулезный, повторяемый процесс, повторяемый без конца, так что, пожалуй, подстегиваемый именно этим выражением скепсиса, мистер Маршал, не выдержав, потерял терпение. Во всяком случае, он испарился, пока его покровители, крепко завязшие в боковой улице, куда свернули со Стрэнда, молча стояли, недоступные общению, прячась за столбцами развернутых газет. И только после того, как Маршал ушел, Байт — то ли намеренно, то ли по чистой случайности — чуть опустил края листка и перевел взгляд на Мод. Глаза их встретились. И Мод Блэнди почувствовала, что в ее жизни происходит нечто чрезвычайно важное — не менее важное, чем самоубийство бедняги Бидела, которое, как мы помним, она в свое время решительно сбрасывала со счета.

Теперь, когда они оказались перед трагедией, оказались в далеком Франкфурте, хотя и стояли у дверей знакомой до оскомины закусочной в гуще лондонской суеты, логика всей ситуации повелевала ей немедленно порвать с Байтом. Он был насмерть напуган тем, что сделал, — в его глазах застыл такой испуг, что она почти как по писаному читала в них смятенный вопрос: в какой мере, учитывая все известные факты, можно привлечь его — и не только по суду нравственному — к ответу? Смятение это было столь явным, что ей не требовалось его признания в содеянном даже в той степени, в какой он на это шел, чтобы позволить себе расширить пределы допустимого послабления. В конце концов, его смятение и испуг давали ей на это право — да-да, полное право, а так как она, естественно, только этого и ждала, все, что сейчас при обоюдном молчании происходило между ними, имело одно неотъемлемое достоинство — их отношения сразу упростились. Их час пробил — час, пережив который она ни за что не должна была Байта простить. Но случилось иначе, и если, смею заметить, в конце пятой минуты она и впрямь сделала решительное движение, то не от него, а, вопреки всякой логике, к нему. В эти чрезвычайные мгновения он представлялся ей запятнанным кровью и загнанным, а вопли газетчиков, повторявших и повторявших расходившуюся эхом новость, претворялись в мольбу о жизни, его жизни, и, глядя на бурлящий Стрэнд, запруженный пешеходами и мелькавшими там и сям констеблями, она задавала себе лишь один вопрос: что лучше — затесаться с ним в толпу, где на них вряд ли станут обращать внимание, или пройти тихим, пустым в этот час Ковент-Гарденом, где полицейские непременно заинтересуются что-то скрывающей парой и где в безмолвном воздухе крики газетчиков будут преследовать их по пятам и звучать, как глас самого правосудия? Именно эта последняя мысль обожгла ее паническим ужасом, и она мгновенно приняла решение — приняла из желания защитить, в котором, несомненно, была доля жалости, но не было и толики нежности. Так или иначе, но вопрос, бросить ли ей Байта, был решен; она не могла его бросить в такой момент и в таких обстоятельствах, она должна была, по крайней мере, убедиться, что он оправился от постигшего его удара.

То, как он принял его, этот удар, наново подтвердило ей, до чего неверно он, сам на грани беды, вел или пытался вести свою игру с Маршалом, чтобы усыпить его страхи, обойти его скованность. Он убеждал свою жертву в истине, с которой теперь ему пришлось столкнуться, но тогда убеждал лишь потому, что не верил в нее сам. По словам Байта выходило, что Бидел притаился и тем самым освободил его от всех обязательств. Но теперь они возникли вновь, и Мод спрашивала себя, не был ли этот преждевременный отказ от старых обязательств, при том, что злосчастный честолюбец продолжал отплясывать свой фантастический танец, своеобразным ходом, помогавшим заглушить боль раскаяния. Вот такими мыслями была она занята, хотя не только мыслями — стоя перед Байтом, она взяла из его рук «Экстренный выпуск», тщательно сложила, присоединив к своему, разгладила и затем скатала оба листка в тугой шарик, чтобы зашвырнуть подальше, не делая при этом вида — ни в коем случае! — будто пытается легко и просто опровергнуть страшную весть или закрыть на нее глаза. Обмякший и беспомощный, Говард Байт, ни словом не выдавая своего отношения к смерти Бидела, предоставил ей поступать по собственному усмотрению и впервые со дня их знакомства позволил вдеть свою ладонь в ее подставленную калачиком руку, словно он был больной или она ловила его в силок. Так ведя его и поддерживая, она предприняла следующий шаг — решительно повернула с ним туда, где их потрясение разделялось бы и испытывалось многими, она повела его, ограждая и охраняя, по людным улицам, сквозь огромные устремляющиеся на запад потоки, пока наконец, добравшись до моста Ватерлоо и спустившись по гранитным ступеням, не усадила на набережной. И все это время в глазах у нее стояла сцена, которую оба обходили молчанием, — сцена в далеком немецком городке: разломанная дверь, леденящий ужас, кучка любопытствующих, ошеломленных людей, англичанин, джентльмен, лежащий среди разбросанных в неубранной комнате личных вещей, часть которых уже перечислена в газетах, — злосчастный джентльмен, загнанный и затаившийся, принявший смерть из-за радостей, которые всегда хотел иметь, а теперь лежал распростертый на полу с изящным маленьким револьвером в руке и струйкой вытекшей из раны крови, с выражением бесповоротной решимости на лице, отчаянным и жутким.

Она побрела с Байтом дальше, теперь уже на восток, вдоль Темзы, и оба они, шагая в полном молчании, казалось, видели перед собой одну и ту же материально зримую картину. Но вдруг Мод Блэнди остановилась — внезапная мысль, вызванная воображаемой сценой, заставила ее замереть на месте. Ей пришло на ум, пронзив с необоримой силой, что сама эта трагедия со всеми ее непредсказуемыми последствиями просто ложится на репортерское перо ее приятеля; и, конечно же, трудно поверить, но так оно было — стоило ей вновь остановить на нем укоризненно-участливый взгляд, как она проникалась сочувствием к нему — какой шанс он упускал! — и желала ему этой нечаянной удачи и, более того, еле удерживалась, чтобы не высказать ему своих соображений. «Как же это ты, милый мой, не там, не на месте происшествия?» — так и вертелось у нее на языке, но вопрос этот, произнесенный вслух, прозвучал бы подстрекательством: «Мчись туда, не теряя минуты!» Вот такие чувства обуревали в эту минуту Мод в силу привычки, уже укоренившейся, сверять время только по циферблату Прессы. Она восхищалась Байтом как образцом истинного журналиста, к каковым себя не относила, — правда, это не было главным, чем она в нем восхищалась, и сейчас ее, пожалуй, прельщала возможность подвергнуть истинного журналиста испытанию. Она уже порывалась сказать: «Дело требует, чтобы ты ехал туда немедленно, в чем стоишь, опережая остальных, — ведь тебе тут и карты в руки», и в следующий миг, когда они остановились для передышки, готова была оглянуться назад, пытаясь различить сквозь речной туман, который час показывают стрелки на смутном циферблате Биг-Бена. Однако удержалась у опасной черты, частично, скажем прямо, потому, что у нее достало сообразительности понять: последнее, о чем в эту минуту Байт способен думать — даже получи он прямое задание, — так это об открывшемся ему шансе, о поезде, пароме, несомненной форе, которую не упустил бы ни один истинный журналист. Но истинный журналист кончился у нее на глазах; она словно воочию видела, как он линял, все равно что видела, как он снимает с себя пальто, шляпу, вынимает содержимое карманов и раскладывает на парапете, прежде чем броситься в Темзу. В нем произошла разительная перемена — без единого слова, без внешнего знака, полностью преобразив того человека, которого она доселе знала. И конечно же, ничто не могло раскрыть ей полнее, в каком он смятении. И по этой причине она не могла обращаться к нему с такого рода вопросами, которые лишь усугубили бы его состояние, а она меньше всего хотела его усугублять, она хотела быть чуткой, великодушной. И когда наконец заговорила, то повела речь о другом — о том, что его не подавляло:

— Я все думаю о ней — бедняжке. Не могу не думать. Каково ей сейчас — узнать из «Листка» — да еще когда такую новость выкрикивают у нее под окнами.

И с этими словами, которые помогли ей воздержаться от рискованных высказываний и вместе с тем облегчить душу, она предложила ему продолжать путь.

— Это ты о миссис Чёрнер? — спросил он, помешкав. И вдруг, услышав в ответ быстрое: «Конечно… О ком же еще», сказал нечто такое, чего она от него не ожидала: — Естественно, она прежде всего приходит на ум. Только сама виновата. Она и довела его, я имею в виду… — Но что он имел в виду, Байт так и не договорил, захваченный новой идеей, которая тут же приковала их к месту. — А почему бы тебе, кстати, не проведать ее?

— Ее? Сейчас?

— «Сейчас или никогда» — ради нее и себя. Пробил ваш час.

— Но каким образом ради нее? Сейчас, в разгаре…

— Именно в разгаре. Сегодня вечером она выложит тебе то, о чем потом никогда даже не заикнется. Сегодня она будет беспредельно щедра.

У Мод прервалось дыхание.

— Ты хочешь, чтобы я, в такую минуту, зашла…

— Да, и оставила свою карточку, написав на ней несколько слов — разумеется, таких, какие нужно…

— А какие, по-твоему, нужно? — осведомилась Мод.

— Скажем: «Мир жаждет услышать вас». Это, как правило, действует безотказно. Я почти не знаю случая, когда бы эта фраза, даже при большем горе, чем можно здесь предположить, не дала должного эффекта. Как бы то ни было, попытка не пытка.

На Мод это произвело впечатление.

— То есть, — с изумлением посмотрела она на него, — ты хочешь, чтобы я добилась у нее разрешения объясниться за нее.

— Совершенно верно. Ты хватаешь на лету. Напиши на карточке, если угодно… «Позвольте мне объяснить». А уж она захочет объяснить.

Мод посмотрела на него с еще большим недоумением: каким-то образом он перекладывал все на ее плечи.

— Вот уж нет. Именно объяснять она и не хочет. И никогда не хотела. Это он, бедняга, всегда рвался…

— Почему она и воздерживалась?.. — Байт вдруг очнулся. — Так то было раньше… до того, как она убила его. А теперь, поверь мне, она заговорит. И еще как — не закрывая рта.

Для его спутницы это прозвучало прямым вызовом.

— Его убила не она… Вот уж что ты, милый мой, прекрасно знаешь.

— Ты хочешь сказать — я? Тогда, детка, в самый раз взять интервью у меня. — И, засунув руки в карманы, явно довольный своей идеей, стоя над серой Темзой под высокими фонарями, он улыбнулся ей какой-то странной, многозначительной улыбкой. — Вот что даст тебе ход!

— Ты хочешь сказать, — ухватилась она за последнюю фразу, — что расскажешь мне обо всем, что знаешь?

— Даже обо всем, что натворил! Но — с одним условием — для Прессы. Только для Прессы!

У нее полезли на лоб глаза.

— То есть ты хочешь, чтобы я толкнула…

— Я ничего от тебя не «хочу», но готов тебе помочь, готов сам толкнуть — молниеносно — твой репортаж, если ты сама этого хочешь.

— Хочу… выдать тебя?

— О, — засмеялся он, — я того вполне стою! Выдавай, не стесняйся! Полностью себя предоставляю. И послужу — пойми и оцени — тебе трамплином.

И впрямь послужит — как не понять! Во всяком случае, сейчас она ему верила. Но от такой полной его капитуляции ее бросило в дрожь. Это не было шуткой — она могла его выдать или, вернее, продать. За деньги, деньги — вот что он предлагал ей, или то, что оценивалось на деньги, а это было одно и то же; вот чем он хотел ее одарить, вот что дать обрести. Она уже давно поняла, что иным путем ей ничего не светит, и в нерешительности сказала:

— Нет уж, я сохраню твою тайну.

Он взглянул на нее исподлобья:

— Тогда я ничего тебе не скажу, — и, поколебавшись, добавил: — Я получу для тебя за это сто фунтов.

— А почему, — откликнулась она, — тебе не взять их самому?

— Что они есть, что их нет. Не нужны мне они, мне нужна ты.

Она снова помолчала.

— То есть тебе нужно, чтобы я вышла за тебя? — И когда в ответ он лишь взглянул на нее, сказала: — Как же я выйду за тебя после того, как так вот с тобой обойдусь?

— А что я теряю, — заявил он, — если в сложившихся обстоятельствах ты все равно, по нашему позавчерашнему уговору, не пойдешь за меня? Тогда, по крайней мере, тебе перепадет что-то другое.

— А тебе что перепадет? — съязвила она.

— Мне ничего не перепадет, у меня отнимется. Уже отнялось. Так что не обо мне речь.

Она остановила на нем взгляд, который мог означать либо что он и впрямь ее не устраивал, либо что его последняя фраза произвела на нее впечатление. Так оно было или иначе, но про себя она решила, что он еще многого стоит. Они снова двинулись в путь и несколько минут молча шагали рядом. Она дрожала, и дрожь не унималась. Предложенное им, если всерьез в это вдуматься, было совершенно ни на что не похоже — ни на что, с чем ей доселе приходилось сталкиваться. Такого предложения — и это ее сразило — ни один мужчина не делал, ни одна женщина не получала, а следственно, оно мгновенно представилось ей неповторимо романтическим, совершенно и, если угодно, полностью, да еще неожиданно, драматичным, неизмеримо более романтическим и драматичным, чем то, какое она ожидала в этот вечер услышать и от которого теперь оказалась так далека. Если он шутил, то это была жалкая шутка, но если говорил всерьез — ничего возвышеннее нельзя себе даже вообразить! А он не шутил. И когда некоторое время спустя он заговорил снова, она — все еще дрожа — слушала его, не вникая, пока слуха ее не коснулось имя миссис Чёрнер.

— Учти, если не ты, явится кто-нибудь другой, много хуже. Ты же говорила: она к тебе расположена.

Мод не знала, что на это ответить, и в растерянности остановилась снова. Да, она с превеликой радостью повидалась бы с миссис Чёрнер, но почему… почему он ее заставляет быть пронырой, когда сам отвергает пронырство? Тут явно проявилась вся возвышенность его отношения — прежде всего к ней, поскольку сам он в любом случае, как бы она ни поступила, несомненно, ничего не выгадывал. И она воспринимала его совет как последнюю услугу, которую он мог ей оказать, — дать ей ход и расстаться с ней. И поэтому он так упорно настаивал:

— Раз она расположена к тебе, значит, ты нужна ей. Ступай к ней как друг.

— Чтобы потом как друг перемывать ей косточки?

— Как друг-журналист, как посланец Прессы — от Прессы и для Прессы, вырвавшийся к ней на полчаса, чтобы затем вернуться к своим обязанностям. Возьми с ней… о, ты это сумеешь, — развивал свою мысль молодой человек, — тон повыше. Вот таким путем… единственно правильный путь. — И, уже почти теряя терпение, в заключение добавил: — Право, тебе давно уже следовало это понять и самой.

В ее душе все еще оставался уголок, подвластный его чарам — тому мастерству, с каким он владел своим адским искусством. Он всегда находил наилучший путь, и, вопреки себе самой, она вбирала его слова как истину. Только не истина была ей сейчас нужна — по крайней мере, не такая истина.

— А если она просто вышвырнет меня — за нахальство — в окошко? Это, право, легко получается, когда «друг» не визжит, не лягается, не цепляется за мебель или подоконник. А я, знаешь ли, не имею обыкновения этого делать, — сказала она, словно в раздумье. — Я всегда прежде всего на всякий случай подготавливаю путь к отступлению и горжусь тем, с какой ловкостью попадала — или не попадала — в дом, и умела, как никто, эффектно его покинуть. Стрелой! Молнией! Впрочем, если ей вздумается, о чем уже говорилось выше, меня вышвырнуть, о мостовую шлепнешься ты.

Его лицо оставалось бесстрастным, ничего не выражая.

— Не ты ли утверждала, что болеешь за нее всей душой? Значит, это твой долг, — только и сказал он, выслушав ее, и, выдержав паузу, как если бы ее упрек произвел должное впечатление, пояснил: — Твой долг, я имею в виду, попытаться. Тут есть известный риск, допускаю, хотя мой собственный опыт говорит — вряд ли. Как бы то ни было, кто не ставит на кон, тот и не выигрывает, и в конце концов, чем бы для тебя дело ни кончилось, это наша повседневная работа. И ставить мы можем лишь на одно, но этого достаточно — на великое «а вдруг».

Внутренне она не соглашалась с ним, хотя и не пропустила ни слова.

— А вдруг она бросится мне на шею?

— Тут либо одно, либо другое, — продолжал он, словно не слыша ее. — Либо она не пустит тебя, либо примет. В последнем случае твоя карьера обеспечена и ты сможешь забирать много выше, чем интервью со всякими заурядными ослами. — Мод уловила намек на Маршала, но сейчас ей было не до того, а Говард не унимался: — Она ничего не утаит. Но и ты должна быть с нею совершенно откровенна.

— Вот как? — пробормотала Мод.

— Иначе между вами не будет доверия.

И, словно чтобы подчеркнуть сказанное, ринулся дальше, не дав ей времени принять решение и на ходу поглядывая на часы, а когда они в своей затянувшейся прогулке, в течение которой их мысли не оставлял и другой вопрос, вышли туда, где ширина улицы, простор каменных мостовых, вольное течение Темзы и затянутые дымкой дали разъединили их, он вновь сделал остановку и еще раз бросил взгляд на панораму города, видимо желая поторопить вступление Мод на предложенный им путь. Однако она колебалась, многие соображения, борясь в душе, удерживали ее, и только когда она довела его до «Темпла» — станции подземной дороги, — решила последовать его совету. Но все же ее не покидала та, другая мысль, под натиском которой в ту минуту она отложила попечение о миссис Чёрнер.

— Ты вправду верил, — спросила она, — что он жив и появится здесь снова?

Еще глубже засунув руки в карманы, он точил ее хмурым взглядом:

— Ну да, появится — прямо сейчас — вместе с твоим Маршалом. Еще чему я, по-твоему, верю?

— Ничему. По-моему. Я давно отступилась от тебя. И отступаюсь впредь. Где уж мне тебя понять! Правда, кое в чем я, кажется, разобралась: ты и сам не знаешь, чего хочешь. Впрочем, сердца на тебя не держу.

— И не держи, — только и сказал он.

Это ее тронуло, вопреки всему, что она могла бы ему высказать, и на минуту она задумалась: ведь он примет за проявление дурных чувств, если она выложит все, что накопилось. Но если она собирается выйти за него, что-то она должна о нем знать — знать такие вещи, владея которыми сумеет облегчить ему раскаяние, не оставляя с собою один на один.

— В какие-то минуты мне даже казалось, ты в переписке с ним. Потом поняла: никакой связи у тебя с ним нет, хотя ты и пускаешь мне пыль в глаза; поняла, что ты сам не свой и поставил на нем крест. Я поняла, — продолжала она, помедлив, — до тебя наконец дошло, что ты завел его слишком круто — ты почувствовал, уж позволь мне сказать, что тебе было бы лучше держаться подальше — подальше от всего этого.

— Позволяю сказать, — буркнул Байт. — Лучше. Было бы.

Она метнула в него короткий взгляд.

— Он значил для тебя больше, чем тебе мнилось.

— Да, больше. А теперь, — Байт устремил глаза на противоположный берег, — с ним кончено.

— И ты чувствуешь — он камнем лежит у тебя на сердце.

— Не знаю где. — Он перевел глаза на нее. — Я должен ждать.

— Новых фактов?

— Не совсем, — проговорил он после паузы. — Вряд ли, пожалуй, «новых», если — исходя из тех, что есть, — это конец. Но мне нужно кое-что обдумать. Я должен подождать, пока не пойму, что я чувствую. Я всегда делал только то, что он хотел. Но мы имели дело со своенравной лошадью, которая в любой момент готова понести — когда ни мне, ни ему не под силу ее сдержать.

— И он оказался тем, кому она своротила шею.

Он ответил горьким взглядом:

— А ты предпочла бы, чтобы это был я.

— Нет, конечно. Но тебе это нравилось — нестись очертя голову; нравилось, пока не обозначился крах. Вот тогда-то ты, чуя, что ждет впереди, разволновался — места себе не находил.

— И сейчас не нахожу, — сказал Байт.

Даже в этой его неожиданной мягкости брезжило что-то, чего она не улавливала, вызывая в ней легкую досаду.

— Я имела в виду: тебе нравилось, что его трясет от страха. Это тебя раззадоривало.

— Не спорю… захватывающая игра! Кстати, по-твоему, сваливать всю вину на меня не значит держать на меня сердце?

— Значит, — честно призналась она. — Но я и не виню тебя. Просто мне обидно, как мало — из того, что все это время стояло за твоими поступками, — ты рассказывал мне. И не нахожу никаких объяснений.

— Объяснений? Чему?

— Его поступку.

— Разве это не объяснение, — в его тоне прозвучало недовольство, — то, что я предложил тебе минуту назад?

Да, конечно, она не забыла.

— Для сенсации?

— Для сенсации.

— И только?

— И только, — отрезал он.

Они постояли еще немного, лицом к лицу, пока она, внезапно отвернувшись, не обронила:

— Я пойду к миссис Чёрнер.

И пошла прочь, а он крикнул ей вслед, чтобы она наняла кеб. И казалось, она сейчас вернется и, раз он так настаивает, возьмет у него деньги на кеб.

8

Если в течение последующих с того утра дней она засела дома, такой линии поведения весьма способствовало — чему она была благодарна — и чудовищное событие, и всеобщий чудовищный ажиотаж, под прикрытием которого происходившее с отдельным лицом утратило всякое значение. Поступить именно так у нее были свои причины; к тому же все эти три дня она была просто не в состоянии, даже если бы захотела, спуститься на Флит-стрит, хотя без конца называла свое поведение подлой трусостью. Она бросила друга на произвол судьбы, но сделала это, потому что поняла: только без него она сможет как-то прийти в себя. В тот вечер, когда до них дошла первая весть, она почувствовала, что совершенно убита, что поддалась своим изначальным представлениям. Представления же ее сводились к тому, что если этот злополучный Бидел, уже порядком взвинченный, каким она упорно его себе рисовала, вынужден будет прибегнуть к трагической мере, Говард Байт не может не быть скомпрометирован, не может не пахнуть кровью несчастной жертвы — пахнуть слишком сильно, чтобы она могла простить и забыть. Во всем этом было, по правде говоря, и немало другого, о чем Байт мог бы сказать в те три минуты передышки на набережной, но тогда речь пошла бы о его адском искусстве, которому она менее всего, даже на время, хотела себя подвергать. Оно принадлежало к вещам того порядка — теперь с безопасной вершины Майда-Хилл она это разглядела, — которые оказались губительными для заплутавшего ума франкфуртского беглеца, лишенного в обступившем его хаосе иного, честного исхода. Байт, молодой человек редкостных качеств, несомненно, не имел дурных намерений. Но это, пожалуй, было даже хуже и, судя здраво, бесчеловечнее, чем исключительно ради упражнения врожденного дара наблюдательности, критического суждения и ради, скажем прямо, раздувания негасимой страсти к иронии стать орудием преступления, орудием беды. Страсть к иронии в окружавшем их мире могла проявиться и как чувство достоинства, приличия, самой жизни, однако в иных случаях оказывалась роковой (и не для тех, кто ею пылал, — тут не о чем было сокрушаться, а для других, пусть несуразных и ничтожных), и тогда голос разума предостерегал: отойди на время и подумай.

Вот какие мысли, пока Пресса надрывалась и ревела, пережевывая брошенный ей свежий кусок мяса, бродили в голове Мод Блэнди, пытавшейся оценить свои поступки, и в результате занятая ею позиция накрепко приковала ее к дому на первой стадии развития печального события. Событие это, как она и предчувствовала, разрасталось с каждым новым фактом, полученным из Франкфурта, с каждым следующим специальным выпуском, неизбежно набирало все большую силу в свете комментариев и корреспонденции. И те, и другие, без сомнения, несколько сникли до катастрофы, зато теперь, при столь ко времени разразившемся потрясении, возродились с невероятным размахом, так что в течение периода, о котором мы ведем речь, бедный джентльмен, по всей видимости, не только не утратил, а, напротив, развил свой прежний дар заполнять собою все ежедневные издания. Они, сиречь газеты, и раньше уделяли ему достаточно внимания, в нынешний же критический момент, не будет преувеличением сказать, сочли нестоящим писать о чем-либо другом; так что нашей юной героине оставалось лишь вздыхать по поводу дурного примера, кружившего головы жаждущим известности. Какое-то случайное мгновение она уделила и Мортимеру Маршалу, который представился ей опьяненным, как она, пожалуй, выразилась бы, от одного прикосновения к вину славы, и она спрашивала себя, какие искусные маневры теперь понадобятся Байту, чтобы обеспечить Маршалу обещанное продвижение. Тайна, окутывавшая ход событий в деле Бидела, все разрасталась и усложнялась, а потому план касательно Маршала требовалось довести до совершенства или же обрести доскональное знание о нем, без единой прорехи или просчета, чтобы, смотря по обстоятельствам, когда восславить, а когда затушевать явления сего героя на публике. Тем не менее она, как ни странно, поймала себя на мысли, что ее прыткий коллега весьма привержен — конечно, во благо своей новой жертве — этой идее; она пошла еще дальше, предположив, что его сейчас — пока иссякает всеобщее любопытство — отчасти поддерживает перспектива позабавиться на Маршалов счет. А отсюда вытекало — в чем она вполне отдавала себе отчет, — какими дьявольскими были его, Байта, забавы, и он, несомненно, позабавился бы в полное свое удовольствие, знай он, как она считала, всю подноготную этого славолюбивого графомана. Байт не преминул бы накачать его ложными понятиями и запустить, вызывая зевоту всего мира. Таким, в свою очередь, рисовался ей тот, из кого Байт собирался извлечь помянутое удовольствие, — нелепый неудачник, заброшенный в поднебесье под вечным страхом, что малейшее соприкосновение с землей, в должное время неизбежное, разрушит в прах его летательный аппарат. Какая комическая карьера! Страшась упасть, но в то же время страдая от холодного воздуха в верхних и все более пустынных слоях атмосферы, он, уменьшаясь и уменьшаясь, постепенно превратится в крохотное, хотя и различимое для человеческих вожделений, пятнышко, которое Байт, как она заключила, держал на примете для будущих своих развлечений.

Однако не о будущем сейчас стоял для них вопрос, а о ближайшем, сиюминутном настоящем, которое виделось ей в пугающем свете неизбежных и нескончаемых расследований. Расследование, которое вели газеты, при всей его обширности и изобретательности, обладало тем спасительным свойством, что не воспринималось ею всерьез. Оно, скажем прямо, изобиловало гипотезами, по большей части довольно зловещими, но не внушало ей опасений касательно того, куда они могут завести, — преимущество, каковым она была обязана воздуху Флит-стрит, которым постоянно дышала. И хотя она вряд ли могла бы определить почему, но почему-то чувствовалось, что не газеты, двигавшиеся от звена к звену, выйдут, злорадствуя, на связь Байта с его последним клиентом. На этот след в итоге нападут в другом месте, и если Байт сейчас был сам не свой, каким, по ее понятиям, ему и надлежало быть, хотя, она надеялась, он таковым не был, так оттого, что боялся оказаться объектом такого правосудия, которое в его глазах было уделом только черни. Пресса вела расследование, но власти, какими она их себе представляла, вели следствие, а это был процесс — даже в делах международных, сложных и хлопотных, между Франкфуртом и Лондоном, где применялась система, ей неизвестная, — куда более чреватый разоблачениями. И конечно, о чем вряд ли нужно упоминать, не от разоблачения Бидела она старательно отводила взор, а от разоблачения того лица, которое извлекало — как, возможно, подтвердило бы случившееся во Франкфурте — пользу из риска, на который Бидел шел, из страхов, которыми Бидел себя терзал, что бы за всем этим ни стояло. И она полностью сознавала, что, если соображения Байта на этот счет совпадают с ее, он в худшем случае — вернее, в лучшем — будет рад с нею встретиться. Она не сомневалась, что это так; тем не менее затаилась, хотя сама же аттестовала свое поведение как трусость; ею руководил инстинкт, повелевавший наблюдать и выжидать, пока не станет ясно, насколько опасность велика. К тому же у нее была еще одна причина, о которой речь впереди. В последнее время все специальные и экстренные выпуски поступали в Килбурнию не позже, чем на Стрэнд; повозки, крашенные во все цвета радуги и запряженные маленькими лошадками, тащившими их вверх с таким креном, что едва не рассыпали груз, никогда еще, по ее наблюдениям, не грохотали по Эджер-Род на столь бешеной скорости. Правда, каждый вечер, когда пламя, исходившее с Флит-стрит, начинало по-настоящему дымить, Мод, в противовес прежнему обыкновению, приходилось себя удерживать; но прошло три дня, и она преодолела этот кризис. На четвертый день вечером она вдруг приняла решение, определилась в ту, а не в другую сторону — частично под воздействием плаката, развевавшегося на дверях лавки, которая помещалась на углу той улицы, где жила Мод. В этом коммерческом заведении торговали пуговицами, булавками, тесьмой и серебряными браслетами. Но услуги, которые особенно ценила Мод, относились к приему телеграмм, продаже марок, писчебумажных принадлежностей и леденцов под названием «Эдинбургские», ублажавших аппетит соседских детей, обитавших через дом. «Тайна Бидел-Маффета. Потрясающие открытия. Казначейство принимает меры» — вот какие слова приковали ее взгляд; и она решилась. Казалось, словно со своего холма, словно с конька крыши, под которым лепилось оконце ее каморки, она увидела на востоке полоску красного света. На этот раз цвет был особый. И Мод двинулась в путь, пока ей не встретился кеб, который она, «несмотря ни на что», наняла, как наняла кеб тогда, распрощавшись с Байтом на набережной Темзы.

— На Флит-стрит, — только и сказала она.

И кеб повез ее — повез, так она это ощущала, обратно в гущу жизни.

Да, она возвращалась в жизнь — горькую, без сомнения, но не утратившую вкуса, и, остановив кеб в Ковент-Гардене, немного не доехав до места, Мод пошла наискосок к расположенной южнее боковой улочке, на углу которой они с Байтом последний раз расстались с Мортимером Маршалом. Свернув за угол, она направилась в их любимую закусочную, послужившую ареной высокого единения Байта с помянутым джентльменом, и остановилась в нерешительности, не зная, где лучше Байта искать. Уверенность в том, что он ищет ее, пока она ехала, только возросла; Говард Байт рыщет вокруг — наверняка. Произошло что-то еще, что-то ужасное (это она усвоила из вечернего выпуска, который пробежала при свете из окошка той маленькой лавки), и ему ли не понять, что она не может в таких обстоятельствах продолжать свою, как он выразился бы, «игру». Они встречались в разных местах, и — хотя все были невдалеке друг от друга — это, конечно, осложняло его поиски. Он, конечно, рыщет вокруг с надвинутой на лоб шляпой, а она, пока он не предстанет ее взору, и сама не знала, какие романтические семена уже запали ей в душу. Тогда вечером у Темзы романтизм коснулся их своим крылом, будто летучая мышь в своем слепом полете, но тогда удар пришелся по нему, меж тем как мысль, что ему надо прийти на помощь, словно русскому анархисту, жертве общества, бедняге, подлежащему экстрадиции, завладела ею лишь в данный момент. Она видела его в надвинутой на лоб шляпе; она видела его в пальто с поднятым воротником; она видела его как гонимого, как героя, лихо представленного в очередном приключенческом романе, который печатается в воскресном приложении, или выведенного в какой-нибудь популярной пьеске, и в результате ее тотчас охватило сладостное чувство — ах, какая же она «аморальная»! Это было романтическое чувство, а все остальное исчезло, вытесненное чрезмерным волнением. Она толком и не знала, что могла бы для него предпринять, но ее воодушевляла надежда — неистовая, как боль, — что она, во всяком случае, разделит нависшую над ним опасность. Что-что, а надежда эта по стечению обстоятельств тут же сбылась: никогда прежде не чувствовала она себя в такой опасности, как теперь, когда, повернувшись к застекленной двери их закусочной, увидела там внутри, прямо за створкой, человека, неподвижного, словно застывшего, и зловещего, вперившего в нее жесткий взгляд. Свет падал на него сзади, и в сумеречном освещении боковой улочки лицо его оставалось затененным, но было ясно, что Мод представляет для него необычайный интерес. И уже в следующее мгновение она, разумеется, поняла — поняла, что представлять интерес, да еще в такой степени, может только для одного человека, и, следовательно, Байт в ней по-прежнему уверен, и в следующее мгновение она, не мешкая, вошла в закусочную, где Байт — а это был он, — отступив на шаг и пропуская, встретил ее в полном молчании. Он и впрямь стоял перед ней в надвинутой на лоб шляпе и с поднятым воротником — видимо, по забывчивости: внутри было тепло.

Именно это молчание завершало его облик — с надвинутой на лоб шляпой и поднятым воротником, — завершало, как ни странно, даже после того, когда он, придав себе надлежащий вид, уселся вместе с Мод за чашкой чая в их постоянном углу пустой залы, если не считать так заинтересовавшего Маршала маленького человечка в явном парике и синих очках — великого специалиста по внутреннему миру преступных классов. Но самым странным, пожалуй, было то, что, хотя сейчас наши друзья, по ощущению Мод, без сомнения, принадлежали к этой категории, они не сознавали опасность такого соседства. Мод жаждала немедленно услышать, откуда Байт «знал», однако он, вряд ли удивив ее этим, предпочел отделаться двумя словами.

— Да, знал, с самого начала, каждый вечер — то есть знал, что ты рвешься сюда, и был здесь каждый вечер, ждал, решив не уходить, пока не увижусь с тобой. Это был лишь вопрос времени. Но сегодня я был уверен… как ни говори, что-то во мне еще осталось. К тому же, к тому же… — Короче, у него был еще один козырь. — Тебе было стыдно… я знал: тебя нет, значит, тебе стыдно. И еще, что это пройдет.

По мнению Мод — так бы она выразилась, — он был тут весь.

— Ты имеешь в виду: мне было стыдно своей трусости?

— Стыдно из-за миссис Чёрнер; то есть из-за меня. Ты же была у нее, я знаю.

— Ты сам у нее побывал?

— За кого ты меня принимаешь? — Казалось, она крайне его удивила. — Зачем я к ней пойду — разве только ради тебя. — И, не давая ей возразить: — Что, она не приняла тебя?

— Приняла. Я, как ты сказал, была «нужна».

— И она бросилась к тебе.

— Бросилась. Исповедовалась целый час.

Он даже вспыхнул — так ему стало интересно, даже развеселился, несмотря ни на что.

— Значит, я был прав. Видишь, я знаю человеческую натуру — до самого донышка.

— До самого донышка. Она приняла мои слова за чистую монету.

— Что публика жаждет ее услышать?

— Что не примет отказа. Вот она и выложила мне все.

— Выплеснула?

— Выговорилась.

— Излила душу?

— Скорее, поняла и использовала свой шанс. Продержала меня до полуночи. Рассказала, употребляя ее слова, все и обо всем.

Они обменялись долгим понимающим взглядом, и, словно ободренный им, Байт дал волю языку:

— Ну и ну! Потрясающе!

— Это ты — потрясающий! — парировала Мод. — Так все сообразить. Ты таки знаешь, что такое люди — до мозга костей.

— Подумаешь, что такого я сообразил!.. — Больше в эту минуту он себе ничего не позволил сказать. — Не будь я полностью уверен, не стал бы я тебя подбивать. Только вот что, если позволишь, я не понимаю: когда ты успела так забрать ее в руки?

— Конечно, не понимаешь, — согласилась Мод и добавила: — Я и сама не совсем понимаю. Но раз уж я забрала ее в свои руки, теперь ни за что на свете не выпущу.

— А ведь ты прикарманила ее, не обижайся, обведя вокруг пальца.

— Вокруг. Потому-то мне и стыдно. Когда я вернулась домой со всей этой исповедью, — продолжала она, — я уж дома всю ночь до самого утра перебирала ее в мыслях, а поняв, в чем дело, решила: не могу… и предпочту краснеть от стыда, не сделав для нее обещанного, чем предать ее признания гласности. Потому что, понимаешь, они были… прямо скажем, были чересчур, — пояснила Мод.

Байт слушал, вникая в каждое слово.

— Они были такие замечательные?

— Бесподобные! Страшно любопытные!

— В самом деле, настолько захватывающие?

— Захватывающие, преинтересные, ужасные. Но главное — совершенно правдивые, и в этом все дело. В них она сама… и он, все о нем. Ни одного фальшивого слова, а только слабая женщина, растаявшая и расчувствовавшаяся сверх всякой меры, но и исходящая гневом — как носик чайника паром, когда в нем закипает вода. Я в жизни не видела ничего подобного. Излила мне все до конца — как ты и предсказал. Так вот, прийти сюда с этим багажом, чтобы торговать им — через тебя ли, как ты любезно предложил, или собственными бесстыдными руками, продав тому, кто даст наивысшую ставку, — занятие не по мне. Не хочу. И если это для меня единственный способ заработать деньги, предпочту умирать с голоду.

— Ясно. — Говарду Байту и впрямь все стало ясно. — Так вот чего тебе стыдно.

Она замялась: она чувствовала вину за как бы невыполненное задание, но в то же время оставалась тверда.

— Я знала: раз я не пришла к тебе, ты догадаешься и, конечно, будешь считать пустой балаболкой — так же, как и она. А я не могла объяснить. Не могу… ей не могу. Получается, — продолжала Мод, — что, промолчав, я совершу — говоря о ее отношении ко мне — нечто более бестактное, более непристойное, чем если выставлю ее напоказ всему миру. Раззадорив и вытянув из нее всю подноготную, я затем отказываюсь выйти с этим на рынок, тем самым разочаровав ее и обманув. Ведь газетчики уже должны были кричать о ней, как лавочники о партии свежей селедки!

— Да, несомненно, так! — Байт был задет за живое. — Ты попала в сложное положение. Сыграла, знаешь ли, не по правилам! Наш кодекс позволяет все, кроме этого.

— Вот именно. И я должна отвечать за последствия. Я себя запятнала, мне и быть в ответе. А ответ тут один — кончать. То есть кончать со всем этим делом. Ну их совсем!

— Кого? Газеты? Прессу? — спросил он так, словно ушам своим не верил.

Но изумление это, она видела, было преувеличено — они обменялись даже слишком откровенным взглядом.

— Да пропади она пропадом, эта Пресса! — воскликнула Мод.

По его лицу сквозь горечь и усталость скользнула сладчайшая улыбка, какой еще на нем ни разу не бывало.

— Ну да, мы, между нами говоря — дай нам только развернуться, — им еще покажем! Прихлопнем! А то, что может дать тебе ход, и отлично дать, ты пустишь по ветру? — спросил он. И, поясняя, добавил: — Ты ведь жаловалась, что тебе не пробиться в печать. И вдруг одним махом проскочила. Значит — лишь затем, чтобы с отвращением сказать: «Я… здесь?» Где же, черт подери, ты хочешь быть?

— Ах, это уже другой вопрос. Во всяком случае, — заявила она, — могу и полы мыть. Тогда, может, смогу возместить миссис Чёрнер обман: вымою у нее полы.

Он только коротко взглянул на нее:

— Она написала тебе?

— Да, и с большой обидой. Мне вменяется проследить за этой публикой из «вырезок», и она полагает увидеть свое имя в газетах самое позднее завтра утром (то есть — позавчера). И хочет знать, каковы мои намерения.

— И что ты ответила?

— Что ей, конечно, трудно будет это понять, но, расставшись с ней, я вдруг почувствовала, слишком она хороша для такого рода дел.

— Тем самым подразумевая, естественно, что и ты тоже?

— Да, если тебе так угодно, тоже. Но она исключительное явление.

У него мелькнула мысль:

— А на «кирпич» она не пойдет?

— О Боже, нет!

— А в «осколки»?

— Пожалуй, — сказала Мод после длительного раздумья.

Он, очевидно, понял смысл затянувшейся паузы и, поняв, сдержался, помедлил мгновение, чтобы затем повести разговор уже совсем о другом:

— Кажется, ты утверждала, они не кусают!..

— Увы, я ошиблась, — сказала она просто. — Стоит им разок отведать крови…

— И они заглотнут, — рассмеялся Байт, — не только наживку с крючком, но и леску с удочкой, и самого простофилю-рыбака? Разве только, — добавил он, — твоя миссис Чёрнер еще не отведала. Но ей явно хочется.

Мод полностью с ним согласилась:

— И она непременно найдет мне замену.

Он ответил не сразу, вперив взгляд в стеклянную дверь на улицу:

— Тогда ей надо поторопиться… пока это еще злоба дня.

— До тебя что-то дошло? — спросила Мод: ее насторожило выражение его лица.

Он будто прислушивался к чему-то, но ничего не улавливал.

— Да нет, просто это носится в воздухе.

— Что носится?

— Ну, что ей надо спешить. Спешить попасть в газеты. И исчезнуть. — С обоими локтями на столе, сцепив пальцы рук, он чуть наклонился вперед, приблизив свое лицо к ее. — Сегодня меня тянет на откровенности! Так вот: ты — молодец!

Она смотрела на него, не отстраняясь.

— Ты все знаешь — неизмеримо больше, чем то, в чем признаешься и о чем сообщаешь мне. Из-за тебя я окончательно запуталась. И смертельно устала.

Это вызвало у него улыбку.

— Нет, ты — молодец, большой молодец, — повторил он. — Все это, право слово, великолепно — все, что ты сделала.

— Все, что я не стала делать, ты хочешь сказать, и никогда не стану, да, — сказала она, отпрянув, — ты, конечно, это видишь. А вот что ты не видишь, так чем это для тебя, с твоими повадками, кончится.

— Ты — молодец, ты — молодец, — еще раз повторил он. — Ты очень мне нравишься. А для меня это будет конец.

Итак, они подбили итог и с минуту молчали, а она мысленно вернулась к тому, что вот уже полчаса больше всего ее волновало.

— Что это за «меры» казначейства, о которых сообщили сегодня вечером?

— О, туда послали чиновника — частично, видимо, по просьбе немецких властей, — чтобы наложить арест.

— Арест на его имущество, ты имеешь в виду?

— Да, и для выполнения формальностей — юридических, административных и прочих. Словом, чтобы взять следствие в свои руки.

— Считая, ты полагаешь, что в его деле кроется что-то больше?..

— Больше, чем на виду, — подтвердил Байт, — именно. Впрочем, ничего такого не выплывет, пока дело не передадут — что сейчас и происходит — сюда. Вот тогда и начнется потеха.

— Потеха? — переспросила Мод.

— Да, премиленькая история!

— Премиленькая? Для тебя?

— А почему бы и нет? Чем больше она разрастается, тем милей.

— Странные у тебя понятия, — сказала она, — о том, что мило. Надеешься, следствие на тебя не выйдет? А ты не думаешь, что тебе придется заговорить?

— Заговорить?

— Если следствие на тебя таки выйдет? Как иначе ты толкуешь факты в вечерних выпусках?

— Ты называешь это фактами?

— Ну эти — «Поразительные открытия»?

— Ты что, читаешь только заголовки? «Ожидаются поразительные открытия» — вот так начинается текст. Тебя это взволновало?

Такое вряд ли можно было считать ответом, и она тоже решила быть предельно краткой.

— Взволновало. Прежде всего то, что я лишилась покоя.

— Я тоже, — отозвался он. — Но какая опасность, ты боишься, мне угрожает?

— То, чего ты и сам боишься. Я же не говорю, что тебе угрожает виселица.

Он посмотрел на нее таким взглядом, что она вдруг поняла: ему не до шуток.

— Но общественный позор, так? За то, что я безжалостно понукал его, заманивал в свои игры. Да, — согласился он с прямотой, какой она от него не ожидала, — я уже думал об этом. Только как это можно доказать?

— Если налагают арест на его имущество, значит, и на его деловые бумаги, а среди них и на твои письма к нему. Разве не так? Разве письма не могут это показать?

— Что это?

— Ну, до какого безрассудства ты его доводил — а тем самым и твою причастность.

— Да, но не этим тупым долдонам.

— А там все долдоны?

— Все как один — когда дело касается столь красивых и тонких материй.

— Красивых и тонких, — еле слышно повторила Мод.

— Красивых и тонких. Мои письма — ювелирные изделия. Бриллианты чистой воды. Я хорошо прикрыт.

Тут уж она дала себе волю, остановив на нем долгий взгляд:

— Ты — неповторим! Но так или иначе, — добавила она, — тебе все это ой как не по душе.

— Вряд ли, — бросил он, что, напротив, явно означало: да, так, и подтверждалось тем, как поспешно он переменил тему: — А ты не хочешь поделиться со мной тем, что рассказала тебе миссис Чёрнер?

О, что касается сего пункта, Мод уже все обдумала и решила.

— Зачем это тебе? Ты знаешь куда больше. То есть куда больше, чем знает даже она.

— Значит, она все-таки знала…

— Приехали! О чем, скажи на милость, ты говоришь?

Ее реплика вновь вызвала у него улыбку, хотя и весьма бледную, и как ни в чем не бывало он продолжал:

— О том, что за этим стояло. За играми, которые я вел. И за всем прочим.

— Ну, я о том же говорю. Нет, не знала и, насколько могу судить, на данный момент не знает. Ее признания не касаются того вопроса. Они касаются совсем другого.

— Чего же, ангел мой?

Однако этого, просто назвав ее ангелом, ему узнать не довелось. Мод не стала жертвовать такой наградой, как интервью с миссис Чёрнер, отдавая лучшую его часть безвозмездно, за так, даже ему.

— Ты знаешь, как мало всегда мне рассказывал, и прекрасно понимаешь, что и сейчас, предлагая ублаготворить тебя, сам ничего не даешь. Ну а я, — она улыбнулась и чуть-чуть порозовела, — за ничего ничего и не даю.

Он сделал вид, что крайне удивлен и что она непоследовательна:

— Ты хочешь от меня то, о чем первоначально сама не желала слышать, — о всяких мерзостях, которые и должны были загнать Бидела в угол. По-твоему, если уж он пожелал уйти в тень, значит, ему есть за что стыдиться, и об этом ты решительно, щадя себя, отказывалась слушать. С тех пор, — улыбнулся Байт, — у тебя прорезался к нему интерес.

— Как у меня, так и у тебя, — возразила Мод. — Теперь, во всяком случае, я не боюсь.

Он помолчал.

— Ты уверена?

— Вполне. Необходимость ясности одержала во мне верх над щепетильностью. Я должна знать, а я не знаю, — она подбирала слова, затрудняясь изложить свою мысль, — не знаю, о чем, собственно, все это время был весь сыр-бор и о чем, следственно, мы с тобой все это время разговаривали.

— А к чему тебе знать? — осведомился молодой человек. — Я понимаю, тебе это нужно, или кому-то нужно, будь мы героями «кирпича» или даже, хотя и в меньшей степени, «осколков». Но поскольку, дорогая моя крошка, мы, увы, толчемся лишь среди веселой кутерьмы, называемой жизнью…

— Тебе пироги и пышки, а мне синяки и шишки? — Мод отодвинула стул, взяла свои старенькие перчатки, но, натягивая их, не забывала ни о своем приятеле, ни о своей обиде. — Я не верю, — проговорила она наконец, — будто там вообще что-то есть или когда-либо было.

— Ой-ой-ой! — рассмеялся Байт.

— Ничего там нет, — добавила она, — «за этим», никаких ужасов.

— Предположим. Значит, ты продолжаешь считать, — сказал Байт, — что учиненное этим беднягой целиком на мне? Да, коли так, плохи мои дела.

Она поднялась и, стоя перед ним, разгладила последние складочки на перчатках.

— И коли так, мы — если взять круг пошире — тоже среди героев пресловутого «кирпича».

— Мы — нет, во всяком случае, в том, в чем это касается нас самих. Мы — зрители. — И он тоже поднялся. — Зрителям надо позаботиться о себе самим.

— Что и говорить. Бедняжки! — вздохнула Мод. И так как он стоял с таким видом, будто ждет от нее еще чего-то, она прояснила свою позицию — а позиция ее теперь заключалась в том, чтобы помучить его чуть-чуть: — Если ты знаешь о нем то, чего она не знает, и я тоже, так она знает — и я тоже — много такого, чего не знаешь ты.

— Конечно, если речь как раз о том, что я пытаюсь извлечь из тебя. Ты что, боишься — я это продам?

Но даже эта шпилька, которую она в полной мере оценила, не произвела на нее впечатления.

— Значит, ты решительно ничего мне не скажешь?

— То есть, если я скажу тебе, ты скажешь мне?

Мод ответила не сразу, соображая:

— Пожалуй… да, но только на этом условии.

— О, тогда тебе не о чем беспокоиться, — заявил Говард Байт. — Я просто не могу, голубчик мой, не могу. И вообще, если это выйдет наружу…

— Вот я и подожду, когда выйдет. Но должна тебя предупредить, — добавила она, — мои факты наружу не выйдут. Ни за что.

Он ответил не сразу, взвешивая:

— Почему же ни за что, если натиск на нее продолжается? Возможно, даже сейчас. Почему, если она принимает и других?

Ах так! Мод тоже успела все хорошенько обдумать.

— Она-то их принимает, да они не способны принять ее. Другие! Они вроде этих твоих — долдонов. Другие не поймут, другие не в счет, они не существуют. — И она направилась к выходу. — Нет никаких других.

И с этими словами Мод открыла дверь, чтобы выйти на улицу, не поведя и бровью, когда Говард, догнавший ее, объявил в ответ, что второй такой, как она, конечно же, во всем свете не сыщешь; но не успели они ступить и шагу, как последнее ее утверждение оказалось полностью опровергнутым. Тот другой, которого они выкинули из памяти, так-таки никуда не делся, и теперь ими напрочь забытый, явно повсюду их разыскивавший и каким-то верхним чутьем разыскавший, в лице Мортимера Маршала, преградил им путь.

9

Он входил, а они выходили, и его «Я так и знал, что где-нибудь на вас наскочу», с невозмутимым простодушием брошенное им в лицо, произвело на них — мгновение спустя — такое впечатление, как если бы перед ними вдруг разостлали огромный пушистый ковер в цветах и узорах, приглашая на него ступить; и в них заговорила совесть. Ответный их возглас вряд ли мог, по ощущению Мод, сойти за радушное приветствие, и, лишь увидев, как это безразличие, в свою очередь, остудило бедного джентльмена, Мод вдруг поняла, до какой степени они с Байтом были все это время поглощены друг другом. И все же физиономия Маршала, пока они, застряв в дверях, уклончиво молчали, не предлагая ему ни вернуться вместе в закусочную, ни отправиться куда-либо в другое место, — физиономия эта, маячившая перед ними в ожидании обещанных Байтом указаний, чем-то похожая на нарядную бонбоньерку, мелковатую и удобную только своей плоскостью, — вызвала в памяти нашей героини сладкие мечты, которые ее спутник навеял бедному джентльмену в их последнюю встречу, и это сразу несколько изменило — в сторону сочувствия при всей его глупости — ее отношение к нему: ведь Байт и на ее счет позволял себе забавляться. На какой-то миг она ощутила себя союзницей их незваного гостя и в порыве добрых чувств, уже не раздумывая, повернулась к Байту.

— А вот и твой неуемный претендент, — сказала она, — на вакансию, которая теперь так кстати открылась.

— Я осмелился, — сразу оживился мистер Маршал, — прийти, чтобы напомнить вам — время не ждет.

Байт окинул его несколько двусмысленным взглядом:

— Боитесь, как бы вам не перебежали дорогу?

— Свято место пусто не бывает.

— Мистер Маршал полагает, — Мод снова выступала его рупором, — что оно, пожалуй, чересчур стремительно освободилось.

Мистер Маршал не замедлил оценить — в свойственной ему широкой открытой манере — помощь, которую она оказала ему своей находчивостью.

— Да, я, знаете ли, хочу попасть на газетную полосу, прежде чем что-нибудь еще произойдет.

— А что, — осведомился Байт, — вы боитесь, может произойти?

— Мало ли что. — Он улыбнулся. — Я сам — разве вы не понимаете? — сам хочу произойти. Первым.

Тут и Мод Блэнди невольно впала, разъясняя своему приятелю, в тот же сладкий полупросительный тон:

— Да уж, произведи его. Что тебе стоит его произвести!

— Пожалуйста! Что вам стоит меня произвести, — подхватил Мортимер Маршал.

Они стояли все вместе там, где остановились, держа свой странный тройственный совет, и из-за его необычного тона и числа участников любому прохожему, слуха которого он коснулся, представлялись, надо полагать, людьми, обсуждающими не только вопросы, подвластные паркам, но и, несомненно, разыгрывающими нечто вроде встречи этих грозных сил. «Произвести-произвести!» — мрачным эхом повторял Байт, словно от этого возгласа зависело нечто судьбоносное. Однако исполнение сего желания было столь же далеко, как и возможность для Байта хоть что-то возразить, так как к его голосу присоединился другой, вначале далекий и еле слышный, и, внеся зловещую ноту, заглушил все остальное. Он прорвался сквозь грохот проезжих улиц, со стороны Флит-стрит, вслушиваясь, наши собеседники обменялись взглядами. Вслед за тем они определили — кричат на Стрэнде, а секунду спустя в вечернем воздухе вновь разнеслось:

— Возвращение Бидел-Маффета! Потрясающая сенсация!

Потрясающая, ничего не скажешь! Настолько потрясающая, что все трое побледнели, как побледнели в тот, другой раз, когда на том же месте услышали ту, другую весть, а теперь, ошеломленные, долго стояли неподвижно и молча в ожидании, прежде чем выкрик, мгновенно размножившийся, снова достиг их слуха.

— Возвращение?..

— Из мертвых — вот те раз! — Бедняга Маршал не мог унять дрожь.

— Значит, он не?.. — запнулась от изумления Мод, вместе с ним адресуясь к Байту.

Но сей гениальный молодой человек явно был столь же сильно поражен.

— Как, он жив? — вырвалось у него чуть ли не с долгим радостным стоном, в котором прозвучавшее в первый миг восхищение пополам с удивлением тут же уступило чувству комического. И Говард Байт безудержно — собеседникам, пожалуй, показалось, даже истерически — расхохотался.

Мод Блэнди и Мортимер Маршал стояли, пяля на него глаза.

— Так кто же мертв? — фистулой взвизгнул Маршал.

— Боюсь, что вы, мистер Маршал, — перестав смеяться, ответил после паузы молодой человек, и это прозвучало так, будто он видит, до какой степени мертв.

Маршал совсем потерялся.

— Но кого-то же убили!..

— Кого-то — несомненно, но Бидел, так или иначе, уцелел.

— Значит, он вел игру?.. — Нет, такое не укладывалось у Маршала в голове.

Но Мод тут интересовало даже не это.

— И ты все время знал? — спросила она Байта.

Он ответил взглядом, который в первый миг ее озадачил, но она тут же поняла, наполовину радуясь, наполовину огорчаясь, что ее гений куда проще, чем ей мнилось.

— Если бы! Я и в самом деле верил.

— С начала и до конца?

— Нет. Но после Франкфурта — верил.

— И сегодня вечером ничего не ведал?

— Разве только по состоянию своих нервов.

— Да, нервное у тебя, должно быть, состояние. — При всем том ей и теперь было жаль его. Откровенно говоря, она скорее испытывала нечто вроде разочарования. — А я, — самодовольно объявила она, — не верила.

— Что бы вам сказать об этом тогда, — бросил ей Маршал. — Вы спасли бы меня от неловкости и…

Но Байт его перебил:

— Да верила она — верила, чтобы разделаться со мной!

— Разделаться с вами?

Мод сделала Байту знак рукой:

— Он же не понимает.

Он, то бишь мистер Маршал, и впрямь имел почти трагический вид.

— Не понимаю. Ни аза не понимаю.

— Никто из нас не понимает, — успокоил его Байт. — Нам надо с этим кончать.

— Вы думаете, и мне непременно надо?

— Вам, сэр, — усмехнулся Байт, — в первую голову. Все места, как видите, плотно заняты.

Его клиент, однако, не унимался:

— А вдруг он снова умрет?

— Если и умрет, то тут же снова оживет. Он никогда не умрет. Это мы умрем. А он — бессмертен.

Байт оглядел его, этого неугомонного вопрошателя, с головы до ног; бедняга прислушивался к газетчикам на Стрэнде, из которых ни один, увы, все еще не добрался до них. И казалось, пришибленный утраченной возможностью, сам уже знал, что не в его силах суметь воспользоваться даже этой желанной помощью. И пожалуй, именно поэтому никак не мог угомониться.

— И это поднимет вокруг него еще больший шум?

— Его возвращение? Колоссальный. Ведь — подумать только! — это как раз то, о чем — помните? — мы с вами говорили как об идеальном варианте. То есть, — улыбнулся Байт, — человека считают пропавшим и в то же время…

— Его обнаруживают, — вожделенно пробормотал, словно в раздумье, Маршал.

— Он становится сенсацией, — продолжал Байт, — благодаря собственному крушению, а он вовсе не настолько сокрушен, чтобы не знать, какой вокруг него поднят шум.

Мод такое положение вещей тоже крайне воодушевляло.

— От всего отказаться и в то же время все иметь.

— О, даже лучше, — сказал ее друг, — иметь куда больше, чем все, и больше того, от чего отказался. Бидел, — не преминул он растолковать «третьему лишнему», — будет теперь иметь много больше.

Мистер Маршал силился это освоить:

— Больше, чем если бы умер?

— Больше, — засмеялся Байт, — чем если бы не умирал. Именно то, чего вы, если я вас понял, желали себе и что так желали иметь. То, что я помог бы вам обрести.

— Кто же в таком случае помогает ему?

— Никто. Его звезда. Его гений.

Мистер Маршал огляделся вокруг, словно в надежде обнаружить подобных помощников и в своей сфере. Она, его сфера, включала и ревущий Стрэнд, но Стрэнд — сплошная мистика и безумие! — ревел: «Бидел! Бидел!» Какой-то газетчик, издалека заприметив беседующую группу, уже поспешал к ним.

— Но как, черт возьми?..

— Вон, познавайте. — И Байт указал ему на приближавшийся источник.

— А вы? Вам они не нужны? — бросился бедняга Маршал к уже удалявшейся паре.

— Газеты? — Они остановились, чтобы ответить. — Нет, с нас хватит. Мы покончили с этим. Мы ставим точку.

— И я больше вас не увижу?

Испуг и последняя надежда вцепиться отразились на лице Маршала, но Мод, мгновенно схватившая все, что хотел выразить ее друг, нашла нужные слова, чтобы оборониться:

— Мы выходим из дела.

С чем, повернувшись, уже в прямом смысле, спиной к Флит-стрит, они и пошли. Они шли вверх по холму, молча, глухие к выкрикам очередного мальчишки-газетчика, пренебрегая очередным «экстренным», шли не останавливаясь, пока несколько минут спустя не очутились в относительной тишине Ковент-Гардена, где еще не стерлись следы недавнего бурного уличного движения, но уже воцарился покой. Рев со стороны Стрэнда умолк, клиент их исчез навсегда, и теперь из открывшегося перед ними пустого пространства они могли, подняв глаза, увидеть звезды. Среди них, конечно, была и счастливая звезда Бидел-Маффета, и мысль, что это так, на мгновение притупила заносчивое чувство победы. Он все еще нависал над ними, он, бессмертный, властвовал над ночью; а они были далеко внизу, и теперь он довлел над их миром. И все же чувство облегчения, спасения, света — пока неугасимого — их доброй старой иронии остановило обоих и поставило лицом к лицу. Теперь между ними было больше, чем прежде, всякого разного, но оно не разделяло, а, напротив, соединяло, подобно глубокому потоку, по которому их несло, заставляя теснее прижаться друг к другу. И все же, все же… что-то точило Мод.

— Значит, все было подстроено?

— Не мною, как перед Богом… с того момента, как я не видел его.

— Так им самим?

— Наверное, так. Ведь все к его услугам. Нет, он для меня непостижим!

— Но ты считал, — напомнила она, — что именно так и будет. О чем-то ты тогда думал.

Байт замялся:

— Я думал, это будет грандиозно, если он сумеет. Он и сумел, и вышло грандиозно, только меня при этом предали. Продали и предали. Вот почему я ухожу.

— Вот почему и я ухожу. Нам нужно заняться чем-то иным, — и Мод улыбнулась ему, — что требует поменьше ухищрений.

— Нам нужно любить друг друга, — сказал Говард Байт.

— А мы на это проживем?

Байт вновь призадумался; потом решительно заявил:

— Да.

— Ах, — прибавила Мод, — нам нужно заняться литературой. Теперь и материал у нас есть.

— Для доброго старого «кирпича»? На звякающие «осколки»? Ах, на них нужен материал получше — хотя и этот годится.

— Да, — подтвердила она, поразмыслив, — годится, только в нем большие прорехи. Кто он — мертвец в запертом номере?

— Я не это имел в виду. Это уже, — сказал Байт, — Бидел в лучшем виде объяснит.

— А как? Где?

— В Прессе. Завтра же.

— Так быстро? — удивилась Мод.

— Если он вернулся нынче вечером — а сейчас еще нет десяти, времени хоть отбавляй. Завтра это будет во всех газетах — вселенная подождет. Он всем нам сядет на голову. В этом его шанс. И это, — добавил молодой человек, — сделает его важной фигурой.

— Важнее, чем прежде?

— Четырехкратно.

Она напряженно слушала и вдруг схватила его за рукав:

— Иди к нему!

Байт нахмурился:

— Идти? К нему?

— Сейчас же! Ты дашь объяснение! Ты!

Он понял, но лишь покачал головой:

— Нет уж, баста. Низкий ему поклон.

Не сразу, но она поняла, и тут же у нее мелькнула еще одна мысль:

— Значит, по-твоему, главная прореха в том, что у него не было никаких оснований, ничто ему не грозило?..

— Хотел бы я знать, — сказал Говард Байт.

— Сделал ли он что-то такое, что могло смутить Прессу?

— Хотел бы я знать, — повторил Байт.

— Я думала, ты знаешь.

— Я тоже думал. Еще я думал, я знаю, что он умер. Вот и это он объяснит, — добавил Байт.

— Завтра?

— Нет… потом; это отдельный сюжет. Скажем, днем позже.

— И тогда, — сказала Мод, — если объяснит!..

— Закроет прореху? Не знаю! — И у него вырвался вздох: он терял терпение; он покончил с этим; еще немного, и прорвется раздражение. Так стремительно они жили. — Впрочем, тут потребуется тьма объяснений, — только и обронил он.

Его сдержанность была логична, но Мод, быстро взглянув на него, определила — внезапная усталость.

— Но остается — помнишь? — миссис Чёрнер.

— О да, миссис Чёрнер. Мы очень удачно ее изобрели.

— Если это она довела его?..

Байт усмехнулся, но не дал себя поймать.

— Вот как? Так это она довела его?..

Мод сразу осеклась, и, хотя улыбалась, оба, настороженные, теперь молча стояли друг против друга.

— Как бы там ни было, — решилась Мод наконец, — теперь она выйдет за него. Так что видишь, как я была права.

Погруженный в свои, все больше терзавшие его мысли, он потерял нить разговора.

— Права?

— Что не продала свое интервью с ней?

— О да, — вспомнил он, — совершенно права. — Но тут же повернул все в другую сторону: — А за кого выйдешь ты?

Вместо ответа она посмотрела на него в упор. Затем огляделась, убедилась, что нет никаких препятствий, и далее, наклонившись, с нежностью, заставившей ее почувствовать себя преображенной, совсем другой — другой, даже, наверное, и на чужой глаз, — она крепко его поцеловала. А потом он взял ее под руку, и они вместе пошли дальше.

— Вот это по крайней мере, — сказала она, — мы поместим в газете. Доверим Прессе.

Примечания

1

Гид (ит.). (Здесь и далее примеч. переводчиков.)

2

С увлечением (ит.).

3

Строка из стихотворения английского поэта А. Теннисона (1809–1882) «Любовь — твои владенья».

4

Я тоже художник! (ит.).

5

Гид (фр.).

6

Имеется в виду путеводитель из популярной серии путеводителей и справочников английского издателя Дж. Марри.

7

Имеется в виду статуя Лоренцо Медичи, герцога Урбинского в капелле Сан-Лоренцо.

8

Главный труд (лат.).

9

Ни дня без строки (лат.).

10

В малых масштабах (фр.).

11

Одноактная пьеса (фр.).

12

Непризнанный гений (фр.).

13

Старый рынок (ит.).

14

Златовласая красавица (фр.).

15

Вот и Серафина! (ит.).

16

Нимфа, которая якобы была советчицей короля Нума Пампилиуса. Отсюда значение ее имени — советчица, вдохновительница политического деятеля, служителя муз и т. п.

17

Всерьез (фр.).

18

Грубость (фр.).

19

Былая красота (фр.).

20

Общественные сады во Флоренции.

21

Иностранец (ит.).

22

Вздернутый (фр.).

23

Элегантный молодой человек (фр.).

24

Хорошенькая женщина (фр.).

25

Прочнее меди (лат.).

26

Побеждает всё (лат.).

27

Сон заменяет еду! (фр.).

28

Пастушка (фр.).

29

Утонченные (фр.).

30

Одно из распространенных в Англии XVI–XVII вв. названий лиц, отступающих от официального вероисповедания.

31

Вагнеровский мемориальный оперный театр в городе Байрейте (Германия), где с 1882 года регулярно проводятся музыкальные фестивали.

32

Не понимаю! (фр.).

33

Официальный отчет британской парламентской комиссии.

34

Становление (нем.).

35

Глаза карпа (фр.).

36

От человека часто требуют больше, чем он есть сам (фр.).

37

Виши у себя дома (фр.).

38

Улицы в северо-западной части Лондона.

39

Не понимаете? (Искаж. фр.)

Content

Генри Джеймс
Мадонна будущего
Повести

Мадонна будущего

Зрелые годы

Коксоновский фонд

Пресса

Примечания