«Травести»

Вступление

Путешествие по ночному городу закончилась. Всего и осталось — пересечь парк, да подняться на третий этаж своей «хрущевки».

Однако именно здесь ее и поджидало главное испытание. Маленький, уютный парк с разбросанными между деревьев в художственном беспорядке качелями и беседками, сейчас показался Оле дремучим лесом. Но окончательно добил ее гололед. Шпильки каблуков безбожно скользили по ледяной корке, разъезжались, норовили обломиться в любую секунду.

«Зря, конечно, я так вырядилась, — подумала Оля, и даже фыркнула от смущения — Куда деться,.. артистка. Никто и внимания не обратил. Даже Зинка. Вот и ковыляй теперь в темноте по кочкам, ворона.

Увлекшись самоедством, Оля даже забыла о своих глупых тревогах.

Охнула, едва не подвернув ногу на особо коварной ледышке и подвела итог: «В двадцать лет ума нет…»

«Может, стоило Петьке позвонить? — запоздало пожалела Оля, и решительно отмела глупую идею: — Ну, нет. Лучше уж сама. Тетя Маша, стерва та еще. И углядит, и унюхает, а потом и всем растрезвонит. Не вахтерша, а Голос Америки…»

Олин муж, выпускник факультета журналистики, в отличие от нее, отыскать работу по специальности не сумел. Он тянул пиво в соседней с их съемной квартирой кафешке, в душе крепко завидуя супруге.

— Ясное дело — повезло. — Щуря глаза, улыбались подружки и лишь вздыхали в ответ на Олины заверения о стечении обстоятельств. А вышло все и вправду случайно.

Актриса, бессменно игравшая в областном ТЮЗе роли травести неожиданно угодила в «ситуацию». Кому–то из ассистентов попалось резюме выпускницы театрального училища…

— Эй, крошка, пивка не желаешь? — услышала Оля голос из темноты беседки. Невинное, вроде бы, предложение прозвучало, словно пушечный выстрел. Ойкнула, чувствуя расползающийся в животе холод, и, уже не думая о целости каблуков, рванулась прочь. Но гололед сыграл недобрую шутку. Каблук заскользил по ледяному зеркалу, и Оля рухнула на колени. Голос прозвучал у самого уха: — Помочь, подружка?

Грубые руки подхватили ее и подняли с асфальта. Дернулась, зажатая парой одетых в темные куртки парней.

— Смотри, Череп, девка с перепугу, поди, уделалась. — Радостно проорал один из них. А второй, стриженый на лысо бугай, с вожделением уставился на симпатичную мордашку.

Ничего не соображая от страха, попыталась завизжать, но жесткая ладонь ударила по лицу, вбивая крик. А еще раз, по затылку. Умелый, поставленный удар, взорвал в голове миллион искр…

Очнулась от холода. Собралась с силами, попыталась шевельнуть головой. Лицо зажгло болью, как будто плеснули кислотой. Онемелыми пальцами коснулась губ, стирая застывшую кровь.

Хотела заплакать и не смогла. Хрипло закашлялась. Поднялась не замечая разодранные в клочья колготки, попыталась сделать шаг. Дрожь пробила, словно ухватилась за высоковольтный провод. Неловко подвернув ногу спустилась с залитых чем–то бурым, досок беседки. Оглянулась. В блеклом мареве рассвета разглядела укрытые инеем клены.

И тут кольнуло непонятное удивление: «Где я? Почему все так болит?»

Попыталась выйти на дорожку, но опять подвел коварный каблук. Сухо стукнула головой о едва припорошенный снегом камень. Но боли не почувствовала. Закружились в водовороте ветки… и все исчезло.

Глава 1

Белые, горящие пронзительным светом трубки над головой. Смотрела долго, до боли в веках, пока не сообразила — вспомнить, как называются это, эти… светящиеся штуковины не может. Вертелось, правда, на языке короткое, мягкое словечко, и только. Закрыла глаза, спасаясь от мелькающих в зрачках темных мошек. Поморгала, цепляясь ресницами обо что–то шершавое, мягкое. И вновь поразила чистота в мыслях.

«Не чистота. Пустота», — пришло на ум подходящее словцо.

И в наказание за усилие, пришла усталость. Глаза начали слипаться.

Проснулась среди ночи. Вновь уставилась в едва различимый силуэт на потолке…

«Лампа, — обрадовалась Оля. — Это же лампа. Как я сразу–то не вспомнила? Господи, что со мной? Где я?»

Повернула голову. Ряды кроватей, свет фонаря за окном, укрытые одеялами силуэты, тумбочки. Неуверенно предположила: «Больница?»

И вновь в памяти не отозвалось ничего.

«Чисто в голове. Накрыло ее пушистым снегом. Белоснежным, как кружева. Какие кружева? Не вспомнить… А кто я? Как звать? Имя? — да, точно, имя. Как же меня…? Мама звала…» — Но вместо этого увидела разноцветные лампочки–гирлянды на колючих, пахнущих хвоей, лапах стоящей в углу елки…

Заломило висок. Почудилось, как с хрустом, пронзая кожу, вонзилась в мозг ржавая игла.

Сцепила зубы, из последних сил удерживая крик, не смогла. Вопль разбудил обитателей палаты.

— Ну и чего я сделаю? — Сонно пробурчала заспанная медсестра. — Начальство с наркотой борется. Вот и терпите. Может сама угомониться?

Но этого Оля не слышала. Боль достигла предела, и, долбанув напоследок, выключила сознание.

До утра ее соседкам удалось проспать без помех. Больная лежала тихо.

Очнулась, когда подошел кто–то в белом.

Человек за глянул в ее зрачки, рассеяно провел ладонью по кустикам неровно остриженных волос, торчащих из под повязки. Негромко спросил о чем–то медсестру и распорядился: — В случае нового приступа колите «трамал», я оставлю ампулу…

Участливо, внятно, произнес: — Вы помните, как вас зовут? Нет? А фамилию? Возраст? Какой сейчас год? «Что такое год? — Оля захлопала ресницами и жалобно улыбнулась.

— Ничего, ничего. Все будет нормально. Через пару дней память должна начать восстанавливаться, — Однако бодрость в голосе показалась Оле несколько преувеличенной.

— Полис есть? — негромко спросил доктор. — Ах, да, она–же с улицы. Ладно, отметьте, после обеда пусть свозят к гинекологу, и проследите, чтобы ее внесли в сводку для УВД. Отправили? Ну и ладушки. Девочка вроде ухоженная. Может, родных отыщут… — Врач повернулся к старухе.

После кольнувшего комариком укола Оля проспала весь день. А среди ночи вернулась ржавая игла. Пронзила из виска в висок, вновь выжигая мозг белоснежным, кружевным огнем. Терпела, сколько могла. Мертво сжав зубами угол одеяла. Под конец не выдержала, застонала.

Пожилая соседка, сварливо выругалась, протопала в коридор, вызывать дежурную.

Медсестра, недовольно вздыхая, вынула ампулу, украдкой глянула на спящих соседей, и незаметно уронила стеклянный цилиндр в кармашек крахмального халата. — Куда же я его? Ага, вот. — Укол безобидной глюкозы помог мало. Спас ее от ставшей нестерпимой боли, привычный омут беспамятства.

Третью ночь ждала обреченно. Бездумно глядя в узоры трещин на потолке.

«Ожидание хуже самой смерти, — вынырнули вдруг затертые слова. — Смерть? Это хорошо. Это когда ничего. Ни ржавой иглы, ни кружевной белизны. Ничего».

Ждала долго. Но боль не пришла. Голова тихо кружилась, подташнивало, но игла не появлялась. Задремала Оля под утро, когда послышалось бормотание уборщицы.

Разбудил ее все тот же доктор. — Ну–с, как мы себя чувствуем? — присел эскулап возле кровати. — Э… милочка, — потянул он носом. — Маша, а что, она утку не просила? Ну, вы, голубушка, проследите. Ладно, ладно, знаю, что некому… Склонился к пациентке. Вкусно пахнуло французским одеколоном.

Улыбнулась, несмотря на стягивающую губы повязку, прошептала: — У вас хороший вкус.

Он поднял брови: — Ай?

Оля пояснила: — Хороший одеколон.

Доктор удовлетворенно закивал: — Привык, знаешь ли… Ага, так ты значит ожила, вспомнила? Умничка, — он вновь погладил неровный ежик волос. Ты блондинка?

Она захлопала ресницами: — Каштановые, это как?

Хирург улыбнулся: — Шатенка? Хм… Странно. А как сегодня голова? Болит?

— Нет, сегодня не болела, — и добавила, опасаясь забыть: — Доктор, а что со мной?

— Вовсе здорово, — Повторил эскулап. Выслушал пульс.

— Что гинекология? — Поинтересовался он у сестры. —

Та глянула карточку: — Разрывы, но заживают, назначили процедуры.

— А на пластику возили? Хотя… — доктор махнул рукой. — Ладно, потом. Если вернется, всегда успеем. А нет, и так сойдет.

— Ну, поправляйся, милая, — кивнул, вынимая из толстой стопки новую историю болезни.

В обед выпила стакан противного компота и сжевала кусок черствого хлеба. Задремала ближе к вечеру. И снова блеск мишуры. Яркие, зеленые, красные, мелькающие огоньки гирлянды на душистых елочных ветках. Красавица замерла в углу возле старого телевизора, накрытого кружевной салфеткой. И родной мамин голос: «Оленька, ты вырезала снежинки?»

Проснулась со звучащими в голове словами:

«Оля, Оленька». Повернула счастливое, сырое под повязкой, лицо к соседке в смешном капоре:

— Меня Олей зовут.

Старуха сжала тонкие губы и отвернулась. Но Оля не обратила на вредную соседку никакого внимания. Она лихорадочно попыталась припомнить, что–нибудь еще. Увы.

Ночь прошла спокойно. Игла не вернулась. Помаячила где–то вдалеке, кольнула, предупреждая о себе, но не страшно, скорее тревожно.

Снов не было. А утром без стука, в небрежно накинутом на потертую меховую куртку халате, в палату зашел милиционер. Молниеносно ткнул воздух бордовой корочкой, достал бланк и принялся задавать ей стандартные вопросы установочной формы. Однако ответить смогла только на один.

Опер озадачено покрутил ручку: — Написано, что у вас на лице имеются множественные порезы. Вы можете пояснить их происхождение?

Дубовость канцелярского оборота вызвала слабую улыбку. Оля даже не сразу сообразила, что речь идет о ней.

— Не знаю. Я не помню. — Оля провела по бинтам рукой, — вы о чем?

— Так и запишем: «Причину пояснить отказалась». А не возникало у вас желания покончить с собой? — Причина дебильных, на первый взгляд, вопросов объяснялась просто:

Начальник розыскного отдела послал оперативника в больницу с категоричным приказом: получить от потерпевшей «отказную».

— Малолетка? Поди, из дома свинтила. «Момента» нанюхалась, об лед головой и долбанулась. А рожу сама порезала, в приходе. Следы насилия? Ну и что. Да мало ли чего они там под кайфом творят… Короче, Петров. Тебе «глухарей» мало? И так две «мокрухи» висят, по срокам вылетаем. Короче, или под конем, или на щите, — удачно, как ему показалось, сострил капитан.

Дураков в розыске, как правило, не держат. Лентяи, откровенные сволочи, да, встречаются. А вот дураки редко. Поэтому грамотно составленные оперативником вопросы незаметно, однако неумолимо подводили допрос к единственно приемлемому для милицейского начальства итогу. Отказу в возбуждении дела.

Оля вспомнила пронзившую висок иглу, нескончаемо долгую ночь, и задумчиво произнесла: — Да. Вы знаете, было так больно, что мелькнула даже такая мысль.

— Вот и хорошо, — застрочил ручкой оперативник. — Значит, суицидальные наклонности подтверждаете.

Кивнула, не слыша вопросов. Голова плыла. Начало действовать снотворное. Оля осторожно зевнула и рассеяно посмотрела на неопрятного посетителя.

— Вот и все. — Здесь, пожалуйста, поставьте подпись. — Оперативник, тонко чувствуя настроение потерпевшей торопливо заполнил форму опроса:

Оля занесла над исписанным листком ручку. Голова была занята решением непростой задачи: «Подпись? Что–то знакомое».

Наконец решилась. Вывела крупную «О», добавила завиток и закончила коротким «ля».

Старлей хмыкнул, однако бережно уложил листки в папку и куда доброжелательней глянул на безалаберную «малолетку».

«Надо же, и чего этим дурам не хватает? — вдруг отметил он блеснувшие в марлевом разрезе глаза и замер, разглядывая неровные кустики белоснежных волос торчащие из под повязки. — Симпатичная, наверно? Дура, одно слово». Однако долго забивать голову чужими делами затурканный текучкой сотрудник милиции себе позволить не мог. Дежурно посоветовал выздоравливать и удалился, оставив на полу куски серой грязи.

Отказ в возбуждении уголовного дела прокурор «заштамповал» в тот же день. А Олин паспорт, вместе с прочей, не заслуживающей внимания ерундой, предусмотрительно подобранный одним из «чернокурточников», навсегда сгинул в ближайшем мусорном баке.

Коллеги по театру, конечно же, волновались. Еще бы, вертихвостка едва не сорвала два спектакля. Однако администратора, отправленного на дом к прогульщице встретил ее супруг. Петька, третий день «идущий в пурге», решив вдруг, что жена в очередной раз устроила ему скандал и сбежала к подружке, матерно пояснил, что эта «шалава» наверняка, как обычно шляется по мужикам, а следить за ее легкомысленным поведением он не намерен.

Оформить прогул и вывесить на доске объявлений приказ — дело нехитрое.

«Хорошо, что сразу проявила сущность, — рассудил кадровик, внеся в Олину трудовую короткую запись. — Вернется, получит, а нет, так и суда нет. С нас и спрос небольшой».

Прошла неделя. Оля притерпелась к казенной похлебке, начала потихоньку вставать. Сначала от кровати к кровати, потом по стеночке, а потом и вовсе уверенно, пошла. Первый визит в туалет оставил неизгладимое впечатление. Она, почему–то была твердо уверена, что разбитому, заклеенному скотчем, унитазу в нейрохирургии не место. Про душевую, заглянув в покрытую толстым слоем плесени каморку, больше старалась не вспоминать.

Незаметно пришло время снимать швы. Оля конечно запомнила неосторожно вырвавшуюся фразу милицейского дознавателя, но почему–то совсем не беспокоилась: «Ну, порезалась? Подумаешь. Заживет».

Из разговоров с врачами поняла, что попала в больницу после неприятного инцидента. Было это насилием или все случилось почти по обоюдному согласию, врачи не выясняли. Общеизвестно, частичная амнезия, как правило, вышибает именно критические, травмирующие психику, воспоминания, цепляя по ходу и остальное. Тем более, что, как выяснилось, у девчонки, несмотря на малолетство, оказалась вполне активная взрослая жизнь.

«Ну, знать, сама выбрала. Дело хозяйское, — рассудили привычные ко всякому «аварийщики тысячекойки». — А раз уж менты криминала не нашли, то наше дело десятое. Меньше бумажек. Только заикнись, так потом адвокаты, следователи экспертизами и объяснительными замордуют».

Придя на процедуру Оля терпеливо дождалась своей очереди и вошла. Сестра глянула в книжку, умело срезала подсохшие бинты. Но кожа лица, стянутая, как думала Оля, марлей, почему–то не почувствовала облегчения. Нитки вынимала не так ловко, но тоже быстро. Несколько раз прилично дернуло болью, но Оля стерпела.

И как? — поинтересовалась у сестры пациентка.

— Нормально, — глядя в угол, отозвалась, сжав губы, медичка. — Все зажило, нагноений нет. Вы свободны.

Олю удивила сухостью ответа. Однако, решила не обращать внимания. Выйдя в коридор присела на стоящий рядом диванчик. И услышала, как за дверью прозвучал отчетливый голос медички. Видимо телефон в кабинете не отличался качеством, поэтому сказанное можно было расслышать даже не напрягаясь.

- .. Каждое ночное дежурство пьяный. Только и называется, что хирург! Да козел он… Вечно, нажрется и под халат лезет. Отбиваться замучилась. Так он еще и девчонку изуродовал. К нам с «травмы» попала. Изнасиловали, и лицо бритвой порезали. Жаль девочку. Ей еще жить да жить, а этот коновал даже края заровнять поленился, сволочь очкастая. Кому она теперь такая…

Дальше Оля не слушала. Незряче натыкаясь на пациентов и врачей, побрела в палату.

Вошла, и тут же повисла тишина. Так же тихо было, когда умерла тетя Маша, та самая старуха, Олина соседка.

Охнула и мгновенно уставилась в окно поступившая с бытовухой, девчонка. Вильнув взглядом, уткнулась в кроссворд лежащая у окна толстуха.

Оля оглянулась. Наконец увидела маленькое, круглое, стоящее на непрочной проволочной ножке, зеркальце.

Петровна дернулась, чтобы перехватить, но не успела. Оля поднесла стеклянный кружок к глазам, и охнула. В потрескавшейся амальгаме отразилось не лицо. Изорванная рваными шрамами рожа не могла быть лицом. Одна губа, хищно разрезанная пополам, открывала ряд зубов, зато другой уголок, свернутый в узел, заставил содрогнуться в отвращении.

…Звякнуло, разлетаясь на куски, зеркало. Но и увиденного хватило.

Она лежала, уткнувшись лицом в подушку. Мыслей не было.

«Надеяться, что кто–то будет исправлять беспаспортной бродяжке врачебный брак было глупо?» А вот холодная решимость, впервые возникшая в ту ночь, теперь сложилась в твердую уверенность: «Это нетрудно. И это выход. Не страшно» …Ей, и правда, было совсем не страшно.

«Страшно, когда что–то теряешь. А когда нечего… Ничуть», — Оля выдохнула, и стало легче. — «Пусть отворачиваются, пусть хрюкают за спиной. Пусть шепчутся. Меня уже нет. «Мертвые сраму не имут», — выплыло воспоминание слышанной где–то истины. Но не обрадовало. Просто приняла к сведению.

То, что не выжгла ржавая игла, задавила сама. Чувства, опережая события, умерли. Она научилась не отводить глаза в ответ на испуганные, опасливые взгляды посетителей, не впускала в душу неумелые слова участия соседок по палате. — «Нет ничего, да теперь и не будет».

Вот только исполнять задуманное здесь ей не хотелось. Она представила вдруг, как будет лежать ее тело с обезображенным, страшным лицом, на мерзлом полу холодильника…(Оле пришлось однажды оказаться в местном пункте конечного назначения). Ну уж нет. Гораздо лучше сделать все так, чтобы никто и никогда больше не смог увидеть ее. И она знала как.

Точеная фигурка и платиновые волосы девчонки привлекали внимание, заставляли мужчин автоматически оборачиваться вслед, но стоило случайному гостю увидеть лицо обладательницы редкостной красоты шевелюры, как наваждение уступало место испуганному вздоху и гримасе, скрыть которую удавалось не всем.

Все когда–то заканчивается, подошла к концу и нудная больничная жизнь. В один из дней ноября заведующий отделением вызвал ее в ординаторскую.

— Не обижайся, но держать дольше не могу. Прости. Справку, конечно, дам. Попробуй сходить в милицию, написать заявление. Не знаю, как там нужно. А лицо, это ведь не главное. Живут ведь люди… А может и память вернется. Должна… — Чувствуя крайнюю неловкость из–за того, что не может заставить себя взглянуть в лицо девушки, врач болезненно поморщился, в сердцах выругался.. — Ну я что, виноват, что у нас законы такие, сучьи?..

— Олег Петрович. Да не расстраивайтесь вы так. Я все понимаю. — Оля растянула губы в жуткую гримасу, изобразив улыбку, — Все верно она не закончила, а вместо этого негромко пропела строчку из старой комедии:

«… а людей у нас хороших

больше, чем плохих»…

— Доктор удивленно уставился в обрамленное неземными, пепельно белыми волосами, и от того еще более страшное лицо.

«Сучья жизнь, — мысленно повторил он. — А голос–то у девочки превосходный, и на пятнадцать она только выглядит. Может, стоит попытаться, как–то помочь…»

Додумать не успел, в кабинет заглянула сестра: — Простите, там тяжелого привезли, вас зовут…

— Да, да, иду. — Заторопился врач. И облегченно выдохнул, проходя коридором мимо вставленного в красивую рамочку текста, сдуру или по недомыслию названного кем–то, клятвой.

Вещи для несуразной пацанки собирали всей палатой. Кто–то принес почти новые джинсы, из которых выросли дети, кто–то отдал старую кофту. Поэтому на откровенную бомжиху Оля не походила. Скорее, на девчонку–подростка из не слишком состоятельной семьи.

Набрали и денег. Немного, но все же лучше, чем ничего.

Оля благодарила. Деньги взяла: «Хотя и не пригодятся, но не обижать же людей, от чистого сердца».

Морозный воздух обжег легкие, заставил поперхнуться, закашляться. Поддернула замок пуховика, глянула в затянутое серыми шинельными тучами небо, накинула свалившийся с головы капюшон и уверенно, даже не обернувшись на бывших соседок, глядящих ей в след из окна палаты, двинулась к скрипящим от резких порывов холодного ветра, воротам.

«Раз есть река, есть и мост. Вот и весь расклад. Лед? А что лед? Лед это там, за городом. Сейчас, в нынешнее испорченное цивилизацией время, когда ТЭЦ имеется в каждом уважающем себя городишке, вода, сливаемая из котлов не даст ему вставать и в самые крепкие морозы…» — откуда она могла это знать, Оля не заморачивалась. Знала и все.

Мост нашла. Не сразу, но отыскала. Громадный, километровый, с широкими арками, он подходил как нельзя лучше.

Узенький тротуар у самых перил на продуваемом бешеным ветром мосту — место для прогулок не самое подходящее, и потому Оля не опасалась случайных прохожих. Она скинула капюшон, выбросила далеко в сторону дурацкую шапку. Задумчиво проследила, как та, долго, невероятно долго, кувыркаясь по пути от порывов ветра, летит к парящей воде. Остановилась на середине. Мимо, сплошным потоком летели машины.

«Хороший мост. Надежный». — Оля нерекинула ноги через перила и замерла, сидя на холодных перилах. Качнулась, чтобы толкнуться как можно сильнее…

Глава 2

Непонятная сила рванула назад и сжала в стальном захвате. Попыталась освободиться. Без результата. С таким же успехом могла бороться с экскаватором. Держало вмертвую. Однако в душе ничего не ворохнулось, только легкая досада на неожиданную помеху. Секунда, две, наконец захват стал слабее. Оля обернулась, и, несмотря на ситуацию, удивленно хмыкнула. Обладатель железной хватки оказался щупленьким, наряженным в кургузую шубейку, дедком. Пегая, неопрятная бороденка, кустистые брови. А рядом, у обочины тарахтит потрепанный, непонятного цвета «Жигуленок», такой же невзрачный как и его хозяин.

— Так и будешь держать? — Спросила Оля, с легким злораством представив какую оторопь испытывает сейчас, при виде ее лица, непрошеный спаситель.

Вторая странность кольнула сознание. Дед не отвел глаза. Он казалось и не заметил ее уродства.

— Не люблю в пробках стоять. — Огорошил старик. — Здесь место людное. Увидит кто твой полет, в милицию сообшит. Они тело искать начнут. А мне скоро здесь назад ехать… Я ж в пробке до вечера простою.

Объяснение вышло логичным, но покоробила чрезмерная приземленность.

— Ладно, дед, отпусти. — Оля скривила губы в презрительной улыбке. — Полчаса я, так и быть, могу подождать. Только холодно здесь. Ты уж поторопись, а то замерзну.

— Ого, серьезная девочка. — Дед приподнял мохнатую бровь, глянул на ее тоненькую куртку. — Вот что, садись–ка ты в машину. Со мной прокатишься, а на обратном пути я тебя здесь высажу. Так и мне спешить не придется, и ты не замерзнешь, дожидая. Идет?

— Ладно, — нехотя согласилась Оля. — Все равно ведь не дашь спокойно закончить.

Он отпустил ее и двинулся к машине. Пошел уверенно, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, идет ли девчонка следом. Но Оля и не думала обманывать. Сейчас, или чуть позже, какая разница?

Перепрыгнула на проезжую часть, уселась на заднее сидение. Старик дисциплинированно пристегнул ремень безопасности, расправил прижатую им к груди бороденку и вдруг, ловко угадав момент, когда в потоке машин возник секундный просвет, неожиданно шустро для старой колымаги, вписал ее в движение. Мост проскочили за считанные секунды. Побрякивая худым глушителем, машина покатила вдоль широкой набережной. Неожиданно дедок свернул раритетный аппарат к обочине и вырубил двигатель.

— Движок греется, — пробурчал он, — постоим чуток, — и тут же без перехода спросил: — Твердо решила? Не бойся, отговаривать не собираюсь. Мне просто интересно.

Не видя смысла скрывать, кивнула.

— А причина? — нарушил обещание любопытный пенсионер.

— Много, — скупо обронила Оля, глядя в окно на свинцовые волны.

— А все же?

— Память потеряла, документы, лицо — Гаумплен позавидует,.. — вырвалось у нее вдруг.

— Что, и все? — дед состроил смешную гримасу.

— Ну, дома еще нет. Денег. Ничего нет.

— И только? — Старик всмотрелся в парящее зеркало мутной воды за оградой парапета.

— Да пошел ты!.. — Рявкнула так, что задрожали стекла. — «Этого мало? Ты сдурел, дед? Что ты понимаешь? Я актриса была. А теперь…

— Ай, молодца, — залился смехом, согнав морщины на переносицу, старикан. — Я думал, совсем замерзла душа–то, а вот смотри, пробилась. Чего ж ты, девонька, такую душу топить собралась? А если скажу, что все твои проблемы — ерунда на постном масле, поверишь?

— Не поверю. — Безразлично отозвалась Оля. Дав выход злости, она внезапно успокоилась.

— Дело в том,.. — будто и не расслышав ее слов, задумчиво произнес дедок. — Вот здесь, — он ткнул скрюченым пальцем себе в голову. — В правой височной доле у тебя гематома. Небольшая, но этого хватило. Может врач не заметил, или кровь до конца откачать поленился, только есть. Потому и амнезия. Потеря памяти в таком случае — обычная вещь. Идем дальше, — дед легонько коснулся пальцем страшного шрама на ее лице. Вышло это так просто и естественно, что Оля даже не отдернула головы.

— Знакомо. Бритвой работали, а может ножом «бабочкой». Лезвие тонкое, острое. Опять же — это детали. А вот характер ударов говорит о многом. — Дед помялся, подбирая слова, но передумал и рубанул: «Извини, если что не так, но я привык вещи своими именами называть. Да, согласен, случилась беда. Беда он всегда внезапно приходит. И страх был, и боль… Не сказать смертная, но с большой буквы боль. Но ведь не одна ты такая, не первая. Всяко случается в жизни. И поверь, бывает куда страшнее. Но ведь живут люди. А почему?

Он оборвал монолог, а закончил уже куда более спокойно: — Главная причина, по которой ты сюда, на мост, пришла не в том, о чем прежде сказала. Главное — ты веру в людей потеряла…

Дед вновь собрал вокруг глаз морщины и захихикал. — Хочешь, скажу, как твои проблемы решаются? Оговорюсь сразу, а то ты меня ненароком за жулика примешь. Теоретически решаются. Слово–то знакомое?

Оля согласно кивнула, поймавшись на элементарную уловку.

— Первое дело тебе нужно денег добыть. — Собеседник поднял вверх палец. — Как? А, вот к примеру, банк ограбить. Боязно? Конечно. Но, имея решимость расстаться с жизнью, не трудно. Когда терять нечего, когда голова холодная и смерть не страшна, шансов на успех гораздо больше, чем в если просто, за наживой, идешь. Ну не вышло, положим, так это тоже вариант. Прыгать не надо. Стрельнет охрана в голову, и закрыт вопрос. Согласна — выход?

— Во–от, — дед улыбнулся словно добрый сказочник, нажал сухой ладошкой в клаксон, спугнув сидящую на перилах ворону. — Ладно. Это я в шутку. Про банк. Ограбить, положим, не каждому дано. Тут сноровка нужна. Ну так не один десяток более простых способов деньги достать имеется. Найти их, при желании, легко. А уж с деньгами ты и лицо выправишь, и домом обзаведешься…

— Как у тебя, дед, просто выходит. Раз два, и готово. Слова это все. — съязвила Оля.

— Не надо вот только про сложности. — Досадливо отмахнулся старик. — Самая любимая отговорка трусов и лентяев. Еще и не пробовала, а заныла. А откуда ты знаешь, что труднее? Ты может думаешь вниз шагнуть это легче? Ох, огорчу тебя, девка. Там, на подлете, а лететь будешь долго, пять раз пожалеть, передумать успеешь. Ответственно заявляю. Благим матом орать и, прости за пошлость, кипятком писать, будешь, чтоб назад все исправить. Да поздно будет.

Странное дело. Но от слов–ли старика, или еще по какой причине, но Олина решимость ослабла. Мысли заметались. Выход, казавшиеся таким простым, теперь стал казаться куда менее верным. Понимая, что выполнить задуманное сейчас не хватит сил, растеряно, почти жалобно шмыгнула носом: — И что мне теперь делать?.. На вокзал, с бомжами?

— Как звать тебя? — Дед развел губы в усмешке. — Оля? Хорошее имя, доброе. А я Михаил Степанович. Фамилия моя Степанов. Вот и познакомились.

— Как это говорится: «Мы в ответе за тех, кого не убили…», — пробормотал он вдруг еле слышно и повернул ключ в замке зажигания.

— Откуда ты все это знаешь, про гематомы? — нехотя буркнула Оля. — Ты кто, дед?

— Кто? — старик помолчал, ища ответ. — Человек, надеюсь на это, по крайней мере. А что до деталей, так ничего тут сложного нет. Я ведь не колдун, не экстрасенс какой. Жизнь она длинная, всякое бывало. — Он вдруг оборвал себя и уставился на раскисший снег летящий из под колес идущей впереди машины.

— Куда едем–то? — Нарушила Оля молчание.

Старик вздрогнул, стряхнул с себя непонятное наваждение: — Едем мы, милая барышня, ко мне домой. Ты, надеюсь, не считаешь меня, прости за слово, педофилом, желающим воспользоваться твоим состоянием?.. — Обстоятельно пояснил водитель, не забывая, впрочем, поглядывать на дорогу.

— А не боитесь меня к себе везти? — Съязвила Оля, которой надоело слушать бормотание старика. — Супруга вам остатки волос не повыдергает за такую самодеятельность?

— Проживаю я, в некотором роде, отшельником. Люди ко мне нечасто заходят. Устраивает такой ответ? Ну и славно, — ничуть не смутившись, захихикал старик. — Изба у меня просторная. Места хватит. Переночуй, подумай над словами моими, ну а утром и решай. Ну а если все–же соберешься обратно на мост, удерживать не стану, вот тебе крест. Да и зачем?

Город закончился, мелькнул за окном футуристический «ужастик» Промзоны, и вот по сторонам дороги раскинулись заснеженные поля.

Притормозив возле заметного одному ему поворота, старик вывернул руль, и машина, переваливаясь на снежных колдобинах, выползла на проселочную дорогу. Непрестанно «крякая» на ухабах и опасно пробуксовывая, старенький Жигуленок тем не менее, настырно пополз вперед.

— Редко здесь ездят, — обронил дед. — Иногда и по неделе никого нет, если запуржит, сижу, бывает, как Робинзон… А так ничего.

Оля молчала, по сторонам не смотрела. Небольшой всплеск эмоций уступил место привычной апатии. Накатилась новая волна мрачной решимости.

— Ты это, девонька, — серьезно, оставив шутовское балагурство на трассе, произнес старик. — Давай об одном договоримся. Пока ты здесь, глупости на время оставь. Тебе все едино, где счеты сводить, а меня, ежели чего потом Власти затаскают, допросами замучают. Ты погоди, ладно? Решишься, скажи, в тот же день назад в город и свезу.

Оля подняла бровь, отметив, что старик не собирается выгонять ее из дома на следующее утро, как сказал раньше, но промолчала. Удивляться, да и просто думать ни о чем не хотелось.

Похоже, что ответа старик и не дожидался: — Вот и хорошо. Будем считать, договорились. — Превратившись на миг в доброго сказочного гнома, произнес он.

Последнюю сотню метров машина еле ползла. Наконец, жалобно скрипнув стертыми до железа тормозами, остановилась возле высокой ограды. Старик сноровисто выскочил из салона и потрусил к воротам, смешно загребая полами шубейки снег.

Оля повернула голову ожидая увидеть ветхую, покосившуюся бревенчатую избушку, однако сквозь взгляду открылся двухэтажный, с высоким крыльцом и верандой, дом.

— Крепче ограда — лучше соседи. А еще лучше, когда и без них… — причитая вполголоса, старик загнал машину во двор, и двинулся к сарайчику, видимо, играющему в усадьбе роль гаража.

«Зачем я здесь?» — отстранено подумалось Оле. Она вздрогнула, высвобождаясь от непонятной магии обаяния старика, оглянулась, прикидывая возможности для исполнения задуманного. Внезапно вспомнилась просьба: «А дедок вроде неплохой,.. может и правда, не стоит подводить?.. Ладно, завтра будет видно. Не отвезет, и хрен с ним, пусть тогда сам расхлебывает», — приняла Оля решение и глянула по сторонам с большим интересом.

Громадный, сошедший с картин о старой жизни, двор. Банька со штабелем березовых чурок вдоль стены. Крытый черепицей сарай. Удивило, что двор вымощен булыжником. Не галькой, а настоящей брусчаткой, подогнанной одна к одной и без единой снежной проплешины.

«Хозяйственный старикан, — хмыкнула Оля чуть презрительно. — Одной ногой в могиле, а все туда–же. Суетится, хлопочет…»

Вернулся хозяин. Глянул на пассажирку, пытаясь что–то прочесть в ее лице. — Ну и то ладно, — хмыкнул непонятно. — Завтра, так завтра. А впрочем, все будет… Ты уж мне поверь.

Дед улыбнулся, и потеплело в сердце. Смогла вздохнуть полной грудью.

— Пойдем, гостья, дом покажу, познакомлю… — Михаил Степанович прихлопнул сухими ладошками. На звук подбежал большой, похожий на плюшевого мишку, пес. Водолаз обошел гостью, чавкнул, облизав нос, и шумно втянул морозный воздух.

— Смотри, признал тебя барбос мой. Минькой его зовут. Вениамином, то есть, — дед почесал лохматое, большое, как лопух, собачье ухо. — Ну, давай, познакомься с гостьей.

Пес пригнул лобастую голову и сунул ее под Олину ладонь, толкнул легонько.

— Погладь, погладь, — усмехнулся Михаил Степанович. — Я–то не любитель, а ему поласкаться хочется.

Провела по гладкой шерсти и услышала, как пес чуть слышно вздохнул.

«Надо же? — скупо улыбнулась Оля. — Поздоровался».

Но внутреннее убранство дома заставило удивиться. Вместо ожидаемой паутины, сумрака и крашеных полов деревенской избы встретил неяркий свет софитов и буржуйский, вощеный паркет.

Скинув обувь, прошла по теплым плиткам широкого, впору идти вдвоем, коридору, в гостиную. Матовая панель метрового телевизора, диван, поблескивающий кремовой гладкой кожей. А самое главное, кресло–качалка с небрежно брошенным на нее клетчатым пледом у громадного, в пол стены, камина. Старинные, часы на каминной полке и позеленевшие от времени канделябры с оплывшими свечами.

— Это гостиная, а твоя спальня будет наверху. Не холодно в доме? Автомат на двадцать четыре градуса выставлен, но если тебе будет прохладно, ты скажи, — хозяин поднядся на второй этаж, повернул витую ручку двери, пропуская гостью вперед.

Добротная деревянная кровать, с гнутой спинкой, застеленная шерстяным покрывалом, ковер, огромное окно во всю стену, закрытое тяжелыми портьерами. Небольшой телевизор–панель.

— Располагайся, — шагнул дед к выходу. — Надумаешь помыться, дверь в душ слева. Халат, полотенце — в шкафу. Да вот еще… барахло свое лучше не одевай. Сегодня уж как нибудь обойдешься, ну а утром подберем чего–нибудь. — А я в кухню, поужинать там чего на скорую руку. Ну, а ежели есть не захочешь, кофе сварю.

Старик аккуратно притворил дверь, оставив Олю одну.

Гостья осмотрелась, нерешительно присела на мягкий край кровати, озадаченно почесала колючий ежик. И тут ей страшно, мучительно захотелось смыть с себя всю больничную грязь. Избавиться от преследующего ее запаха хлорки и еще чего–то. Отыскав на полке махровый халат в целлофановой упаковке, отворила покрытую березовым шпоном верь в ванну. Душевая кабина за матовым стеклом поразила обилием непонятных ручек. Однако разобралась. Долго стояла под горячими струями. А накинув мягкий, до самого пола, халат, нечаянно глянула в запотевшее зеркало. Отшатнулась. И в то же мгновенье наваждение исчезло. Сдавило сердце.

Пересилив себя закончила туалет, и спустилась по высоким ступеням на первый этаж. Кухню нашла с третьей попытки. Обычная по европейским меркам столовая, отделенная от кухни небольшой стойкой, в затерянной среди леса избе смотрелась неожиданно. Веер блестящих нержавейкой ножей, керамика продвинутой плиты. А за полукруглым, аккуратно сервированом столиком, сидел хозяин.

— Ужинать будешь? — попросту осведомился он прихлебывая чай. — А есть не хочешь- так я тебе кофе заварил.

Кофе оказался хорош. Так же, как и чашка из невесомого фарфора с тоненькой золотой полоской по краю.

Дед прищурился, разглядывая ежик Олиных волос.

— Это бывает, — непонятно пробормотал и вновь уткнулся в тарелку.

— Что? — повелась девчонка.

— Пигмент. Болевой шок сжигает вырабатывающие красящий пигмент клетки. Придется теперь тебе жить с такими. Но это ничего.

— Потерплю. Недолго.

— Вот, значит?.. — Михаил Степанович аккуратно вытер тарелку кусочком хлеба и отодвинул на край стола. — Спасибо, — поблагодарил неизвестно кого странный пенсионер. — Ну, хозяин–барин, — он пожевал губу. — Завтра с утречка, коли захочешь, отвезу, куда скажешь. Договорились?

Оля допила кофе, кивнула, приняв к сведению, и отправилась в спальню.

Разбудил ее нахальный, отыскавший лазейку в складке портьер, солнечный лучик. Уперся прямо в глаз и разбудил. Она потянулась, чувствуя себя маленькой и беззащитной. И внезапно скупо улыбнулась этому нахалу. Луч сдвинулся и пропал. А вот потянутая от гримасы кожа вернула к действительности. Исчезло наваждение покоя и беззаботности. Поднялась и отправилась в душ. «К хорошему привыкаешь быстро», — мелькнула избитая фраза. Стараясь не встретиться глазами с отражением, умылась. И тут поняла, что зеркало исчезло: «Вот это да? Он что мысли читает?»

Подумала и, плюнув на все, залезла под душ. «Положено чистым на смерть выходить морякам…» — откуда это? Песня? Кажется», — вспоминать не пыталась.

В комнате, пока она плескалась, произошли изменения. На кровати стояло несколько огромных, блестящих глянцевыми боками, пакетов. Феретти, Гуччи, Прада… Что–то страшно знакомое? Оказалось, одежда. Поискала свою, брошенную у шкафа, не нашла и, принялась вытаскивать обновки. Отвлек стук. Дедок заглянул в комнату: — Доброе утро. Извини, зашел без спросу. Барахло твое выбросил. Не обессудь. Сгонял вчера в сельпо, прикупил кое–что. Если не по размеру, обещали поменять.

— Не забыл, мы с утра с тобой собирались?..

— А как–же. — Михаил Степанович поскреб затылок- Непременно. Тольео по пути… не откажи старику в любезности, заедем по пути в одно местечко, а после уж как будет угодно.

— Хорошо, — она не стала спорить. — Если не долго…

Старик вышел, а Оля принялась разбирать пакеты. В первом оказалась короткая куртка из мягкой дубленой замши, с шоколадно–серебристой меховой изнанкой.

« Как же он называется? Смешное что–то вертится. Ах, да…норка?» — Оля провела пальцами по прохладному шелковистому меху, попыталась понять, отчего вдруг забилось сердце, но не смогла. Убрав пижонскую куртку вытянула из пакета другую вещь.

Джинсы с вышитыми на заднем кармашке золотыми колечками, оказались впору, так–же как и мягкий свитер с белоснежными оленями на груди.

А вот обувь слегка удивила. Ботинки с жесткой подошвой и низеньким прочным каблуком, но зато с длинным шнурованным голенищем, они мало подходили к остальному наряду. Однако и с их размером дед почти угадал. Выручили толстые хлопчатые носки. Оля примерила обновки и не сдержалась, поискала взглядом зеркало: «Увы. А впрочем, может, и к лучшему».

В последнем пакетике отыскалось несколько пар разномастных, с блестящими камешками на оправе, солнцезащитных очков. Не выбирая, наугад сунула в карман одни, побольше, и отправилась в столовую.

— Ну как, все подошло? — окинул старик ее наряд внимательным взглядом. — Я так Зинке и сказал: «Ежели с размером не угадаешь, больше не приду». Расстаралась. Хотя, я этакий ковбойский стиль, как–то не очень понимаю. Но там, куда мы собираемся, он в самый раз будет. А тебе, так понял и без разницы.

Оля молча и нетерпеливо глянула на часы. От завтрака отказалась. Не сумела удержаться от чашечки ароматного кофе, заваренного в хитро пыхтящем агрегате.

— С богом, — наконец поднялся из–за стола хозяин, вытирая губы белоснежной салфеткой. — Эх, грехи наши тяжкие. Как никак на тот свет провожаю, а язык, что твое помело.

Прогретый автомобиль уже стоял возле крыльца. Выскочил Минька. Обежал вокруг, признал и потыкался в ногу, здороваясь.

— Некогда нам, Веньямин, после, — остановил собаку строгий голос старика. Михаил Степанович похожий в своей потертой кацавейке на едущего в собес пенсионера, спустился с крыльца.

Пес вздохнул и нехотя отправился назад. Возле порога остановился, помахивая громадным хвостом, коротко гавкнул.

— Сам такой, — беззлобно отозвался на высказанную обиду из машины Михаил Степанович. — Садись, Оля. Здесь недалеко.

Десяток минут по шоссе, и снова сверток. Уже на бетонку. Остановились возле крашеного зеленым забора. Из будки выглянул солдат в камуфляжной куртке.

— Здравия желаю. — Часовой махнул рукой к шапке с кокардой, и нажал кнопку, поднимая шлагбаум.

Машина протарахтела вдоль одинаковых домиков, миновала расчерченный плац, и выскочила на выложенное бетонными плитами, поле.

«Аэродром? — удивилась Оля, когда их тарантас остановился возле маленького, похожего на замершего перед прыжком кузнечика, двукрылого самолетика. — Как же ?..»

— «Кукурузник», — словно отвечая на невысказанный вопрос, пояснил дед. — Не смотря на то, что как Никиту «Кукурузником» кличут, но машинка надежная.

Он выскочил из нагретого салона «Жигулей» и подошел к летчику: — Привет, Петрович. Все нормально?

— Ага, по плану, — отозвался пилот. — А у тебя?

— Тоже. С комполка согласовал, за горючку денежку внес, можно трогать.

— Тогда поехали, — буднично обронил пилот и шагнул на ступеньку лесенки. В проеме люка обернулся. — Аппараты я сам, как ты и просил, отобрал. На чехлах лежат. Проверенные, не с мороза.

— Ну, значит, поехали. — Дед махнул, выманивая Ольгу из машины.

— Оля, вот это и есть для тебя возможность решить все разом. Без пошлой беготни по мостам. Прыгнуть с парашютом. Если твердо решила сделать то, что задумала… Тогда все сразу и кончится. Без мороки… а нет, есть возможность передумать. Согласна, или слабо?

Не обращая внимания на легкую усмешку, которая, как показалось, прозвучала в последних словах деда прислушалась к себе, коснулась теплыми пальцами затвердевшего на морозце шрама, задумалась: «А что, действительно — выход. Не надо никуда ехать, тащиться по продуваемому всеми ветрами мосту»… — Согласна. — твердо сказала Оля и шагнула в полукруг дверей. Парашют, защитного цвета рюкзак, с переплетением непонятных лямок помог надеть летчик. Забравшийся следом дед осмотрел снаряжение, умело подтянул ремни, и защелкнул на груди тугой карабин.

— Готово, — крикнул он, сноровисто повторяя ритуал облачения. — А я, пожалуй, тоже прыгну, разомну косточки. Тряхну, хе–хе, стариной, — мелко засмеялся Михаил Степанович. Перетянутую брезентовыми ремнями шубейка и натянутая на лицо белая маска под облезлым треухом выглядели настолько дико, что, несмотря на всю трагичность момента, не сдержалась, хрюкнула.

— А это еще зачем? — ткнула пальцем в маскарадное облачение.

— Наверху холодрыга, ветер, а я крем от морщин не захватил, — глухо отозвался старик с невероятной серьезностью. — Тебе–то поди наплевать, а мне еще обратно, домой ехать, Миньку кормить.

Невольно вспомнив черный нос пуговицу, ткнувшуюся ей в руку Оля ощутила вдруг чувство какой–то неправильности всего происходящего, даже легкой обиды. Еще несколько минут и ее совсем не будет, а старый хрыч беспокоится о какой–то ерунде. Однако взяла себя в руки, сжала зубы, гоня секундную слабость.

Глухо хлопнул закрывшийся люк, отсекая солнечный свет. Самолетик зарычал двигателем, дрогнул и вдруг сноровисто побежал вперед, ощутимо подпрыгивая на неровных стыках бетонки. Мелькнул в иллюминаторе полосатый скворечник вышки. Внезапно тряска прекратилась, звук выровнялся, а самолетик задрал нос и полез вверх, взбираясь по крутой горке. Совсем рядом с крылом пронеслись верхушки деревьев, показался и исчез где–то внизу игрушечным домик, разрезав бесконечное белое поле убежала вдаль нитка дороги.

Проткнув случайное молочно кисейное облачко, самолетик набрал высоту, выровнялся. Ослепил, ударив в глаза, нестерпимо яркий свет солнца. Оля зажмурилась. И тут коротко пискнул сигнал.

— Готова? — крикнул дедок, перекрывая шум, поднялся с брезентового стула–лавочки.

— Ну, что, Иваныч, как твоя–то? — поинтересовался он у вышедшего из кабины пилотов мужичка в меховой куртке.

— Спасибо, Михаил Степанович. Все нормально. Выздоравливает, привет передает. Кланяться велела. В гости зовет.

— Ну вот славно, зайду как ни будь. — Кивнул безликой маской дед.

— Пора, что ль? — глянул он в полукруг иллюминатора. Военный уперся в рычаг и потянул дверь. Засвистел пронизывающий ветер.

— Сколько? — поинтересовался дедок у выпускающего.

— Восемьсот, — отозвался летчик.

— Оля, вот эта ерундовина называется «кольцо». Обхвати. Так, нормально. Если передумаешь на тот свет, тяни на себя, нет — не тяни. Видишь, все просто.

— Ну, с богом, — он посторонился, уступая дорогу даме.

Оля задержалась на миг и решительно шагнула в бездну.

— Ого, — уважительно крякнул механик.

— А то?.. — горделиво пробормотал старик и рыбкой, на лету группируясь, сиганул следом за спутницей.

Подхваченная бешеным потоком, крутанулась через голову и вдруг увидела, как удаляется зеленый профиль крыла. Обожгло понимание: «Все это всерьез. Солнце, ветер, небо. Они будут. А я?» — заметались испуганной стаей суматошные мысли. Обвалилось куда–то вниз сердце. Вышибая слезы и тут же унося их, резал лицо ледяной ветер. Распахнула глаза и в размытых очертаниях увидела землю. Она росла, невероятно быстро приближаясь.

И тут, ломая все доводы рассудка, захлестнул сердце страх.

«Жить, на хрен… жить», — рука сама собой рванула кольцо. И не было в мире силы, способной удержать ее в этот миг. Но ничего не случилось. Свободное падение продолжалось.

А в сердце заметалась паника, бесконтрольная, животная. Она вновь попыталась дернуть болтающийся тросик. И тут рвануло. Но боль принесла такое счастье, что она заорала. Закричала так, что сбилось дыхание. Полет замедлился, перешел в парение, вдруг мимо пронеслось что–то большое, черное. Глянула вслед и сообразила, это летит ее спутник: «А он? Что же?»

И тут только пришло понимание, как быстро летела она на встречу с землей. Но вспыхнул белоснежный цветок, и внизу распустился еще один купол. Оля подняла голову. В разрывы шелкового шатра виднелось небо.

— Аве Мария, — неожиданно вырвалось у нее. Голос было не слышно, но на сердце стало так же легко и чисто, как в этом небе.

Земля начала расти, различимы стали пятна сугробов на заснеженном поле. Удар согнул ноги и повалил набок. Потянул за собой купол. Откуда–то сбоку выскочил старик. Погасил громадный шелковый кокон, помог подняться.

Оля стояла посреди снежной пустыни. Мыслей не было. Только счастье. Она жива. И тут из глаз хлынули слезы. Не те, выбитые ударами ледяного ветра, а сладкие, приносящие покой и радость, слезы. Размазывая соленые ручейки рукавом мягкой замши, повернулась к деду.

— Поехали, Оля, — он кивнул на стоящую неподалеку «копейку». Из машины выбрался кто–то в комбинезоне и начал сноровисто убирать свернутые парашюты. Тепло салона, журчание двигателя навеяли сон. Оля вдруг вздрогнула: — А если бы не дернула? — спросила она, глядя на невозмутимо рулящего Михаил Степановича.

Он хмыкнул: — Cо мной бы спускаться пришлось, делов–то. Неужто, я б не поймал. Хм, чтоб у Степаныча курсант разбился? Да это позор на весь округ. Спустились бы, — он замолчал. Молчала и Ольга. Закрыла глаза, вспоминая мелькание облаков. И тут что–то щелкнуло. В голове пронеслись, пусть говорят, что не бывает, но за долю секунды промелькнули сотни, тысячи кадров. Садик, ободранный паровозик на участке. Березка с обломанными ветками. Парты и доска с надписью мелом. Колченогое уютное кресло, и мама в нем, с неизменным вязанием в руках.

Она распахнула глаза. И прошептала хрипло: — Я вспомнила. Степаныч, я вспомнила…

Дедок горделиво улыбнулся и повертел головой: — А то?.. Ну и умница. То и ладно…

Глава 3

Утро принесло новые заботы. Позавтракали и, как по молчаливому уговору, двинулись в гостиную. Сели у камина.

— Михаил Степанович, а что дальше? — Ольга оторвала взгляд от багровых сполохов:

Дед вынырнул из старческой дремоты: — Ась? Дальше–то? Так жить надо… Да не хмурься ты, понял я вопрос твой. Давно жду, когда спросишь.

— Скажу сразу. Про банк и прочую ерунду это я так сказал, чтобы тебя от глупых мыслей отвлечь. Баловство это, — он махнул рукой, не считая нужным продолжать.

— Прежде всего, решить должна, для себя. Хочешь все назад вернуть или…

Она дернула головой, отвергая саму возможность обсуждения…

— Отомстить хочу. Сильной стать, мразь эту не бояться. Жить без страха, — добавила чуть тише: — Всю жизнь чего–то боюсь. В детстве — одной оставаться. Потом — боли, насмешек. А теперь — это. Надоело. А назад в театр не вернусь. И к Петьке тоже. Сгорело все.

— Буду сильной, смогу себя защитить, отпор дать.

— Ясное дело, против лома нет приема, — захихикал старик. И добавил ехидно: — Окромя другого лома.

— Дедушка. Ну и для чего так жить, бояться всего? А еще с этим, уродством, — она кивнула на отражение в стекле.

— Далось тебе… — с досадой вздохнул старик. — Это как раз самое простое. Я о душе спросил… Ну, да понял уже, — он замолчал, подумал и, привстав с кресла, ткнул ее в локоть: — Вот смотри. Легонько, кажется, да? А попробуй руку поднять. Не выходит? То–то. Сила, она разная бывает.

Михаил Степанович провел ладонью, нажал на запястье: — Видишь, отпустило. Потому и говорю: — Чего больше, желания отомстить, или себя изменить, чтоб не бояться?..

— Я, вот, жизнь, считай, прожил. Хлебнул всякого, — он вынул из шкафа небольшую шкатулку. — Тут все, что нажил, и потерял — тоже.

Отложил стопку орденских книжек и достал несколько фотографий: — Это жена моя, сын. Внучка на тебя, кстати, похожа. Да не хватайся ты за лицо. Я знаю, похожа.

Оля разглядывала чужие счастливые лица, думая о своем.

«А я, кто есть у меня? Петька? Да, наверное, даже искать не стал. Работа? Ерунда. Ничего нет. Ни дома, ни документов. Даже лица нет».

Старик выудил простенький телефончик, обмотанный для прочности синенькой изолентой. Сощурился, тыкая в кнопки.

— Ванюша? Узнал? Ну, так… Живу, чего мне. Новость у меня, Иван. Внучка нашлась. Пять лет искал, а вот отыскалась. Это история длинная. Такое дело,.. документов у нее так и нету. Метрики там разные. Не до того ей. Сам понимаешь. Выбери время, заскочи к старику. Я бумажки отдам, выправи, чего надо. А я уж… Все, молчу, молчу, знаю, и так выручишь. Когда? Ну, этак через пару неделек нормально будет.

— Не обидел? — глянул старик на Олю. — Тебе сейчас документ нужен, а пока сама сделаешь. О–го–го, намучаешься, ты же не местная? Пока внучкой моей будешь числиться, а переделать не трудно.

— Михал Степаныч, да зачем вам проблемы эти? — попыталась отговориться смущенная девчонка.

Старик предостерегающе поднял палец. Он успел набрать другой номер и ждал ответа.

— Семен Игнатьевич, — другим, совсем не старческим, голосом обратился дед к абоненту.

— Михаил Степанович это. Как дела? Нормально? …Да тоже ничего… Ладно, знаю, ты человек занятой, сразу к делу. У тебя «лицевик» в госпитале кто лучший? Ага. Нужно мне тут личико подправить. Ну, ты скажешь… Стар я для этого. Девочке одной. В беду попала, а хирург напортил.

— Кто делал? — переспросил старик. — Да ладно. С ним я сам, потом. Сейчас главное — исправить.

Выслушал рокочущий в трубке, голос: — В госпиталь? Хорошо. Значит, завтра с утречка и подъедем… — Все, до связи, — коротко простился он.

Вот и вторая проблема, считай, решилась.

— Вы о чем? — она уже догадалась, что старик вел речь об операции, но не могла связать дорогостоящую процедуру с мимоходной легкостью разговора. Возникло вдруг странное, двойственное чувство. С одной стороны, испытала благодарность к нежданному помощнику, а с другой, укололо понимание — бесплатных пирожных не бывает. А чем она может отплатить?

— Завтра, с утра, едем в гарнизонный госпиталь. Есть там один майор. Фамилия — Степанов. Из Москвы к нему приезжают. Мастер от бога, — дед прервался. — Ты и не рада, вроде?

— Спасибо, вам конечно, за все, Михаил Степанович. я ведь ничем… Может не стоит? — произнесла Оля, старательно, чтобы не обидеть старика, подбирая слова.

— Цыц, — дед свел брови к переносице и даже топнул ногой, обутой в шерстяной носок. — Ишь ты…

— Хотя, может ты и права. Со стороны это все странно выглядит. Наверное стоит объяснить кое–что. — Он прервался, перевел дух.

— Они у меня самое дорогое были, — коснулся старик фотографий. — Так вышло, сына на Кавказ служить отправили, он тогда капитаном был. Жена с дочкой с ним поехала… а мать в гости напросилась.

— А тут как раз это и началось. Их и… Просто, зашли в городок среди ночи. Их… одной гранатой. — Дед замолчал. — В голосе не было ни злости, ни боли, ничего. Просто рассказывал.

— Тела на опознание в Ростов привезли. Всех, кроме внучкиного. Я, как узнал, рванулся ее искать. Но,.. не вышло. — Старик вдруг оборвал себя, а закончил совсем другим, задушенным голосом. — Да ладно, чего уж самому себе врать. Мог. Даже если бы не пустили, мог. Только не бросил. На самом верху обещали… Послушал. А они не пробовали даже. Вот тогда и ушел. Квартиру в Москве продал, сюда приехал. Живу теперь. с этим… Ведро орденов, душевное спасибо Родины и… они, — дед поправил стопку фотографий. — Так, может, и не тебе, в первую очередь, я помогаю, себе. Себе я помочь пытаюсь.

Михаил Степанович глянул в окно, шевельнул беззвучно губами, закончил едва слышно: Лет пять прошло. Жил себе, жил, и тут вдруг на мосту вижу — Оля моя. Внучка. Умом понимаю, не может того быть, за столько лет, а вот… Не выдержал, остановился. Ну, дальше ты знаешь.

— Так что не забивай голову. Ничего ты мне не должна. Лучше пойдем, усадьбу покажу.

Они прошли по толстому ковру к расположенной в конце коридора двери.

— А здесь у меня уголок для отдыха, — Михаил Степанович отворил неприметную дверь. Оля с любопытством заглянула в довольно большую комнату. Бросилось в глаза обилие разномастных тренажеров, стопка гимнастических матов в углу. Громадная боксерская груша висящая посредине.

— Сам–то давно эти глупости забросил. Так, иной раз, со скуки, приезжают ребятишки. Кому что. Помогаю. И мне не скучно. — Пояснил хозяин и повернулся, собираясь продолжить экскурсию.

Оля заинтересованно глянула на инвентарь: — А меня научить можете?..

— Ты опять? Ну, как еще объяснять? Кому что дано, тому то и дано. Ты — женщина. Хоть пять лет тебе удар ставь, все одно, мужик, ежели хоть немного тренирован, перешибет. «Никита» и прочие — это киношное. А если и бывают такие, что с мужиками на равных работают, так, прости, не женщины они, а мужебабы. Природа сотни тысяч лет гены подбирала. А мы хотим ее враз переломать. Я ведь тебе говорил. — Укоризненно, как маленькой, повторил дед.

— Выходит мне теперь так и жить, зная… захочет кто–то об меня ноги вытереть, и все опять повторится? И подонки те, и пьяный мясник?.. А я отомстить хочу. Страшно. Что–б запомнили! Навсегда! — С ненавистью прокричала Оля, и заплакала.

— Жизнь — штука несправедливая,.. — пробормотал старик, нерешительно погладив ее по коротким волосам. — Но тебе эта сентенция сейчас не поможет, — решительно закончил он и повысил голос. Все, все, не плач. Давай так, — он вновь достал телефончик. Потыкал в кнопки, дождался ответа.

— Геннадьевич? Привет, Миша тебя… — Ну, ясно, ты мой номер видишь, это я по стариковской привычке. Не могу привыкнуть, что высвечивается. Никакой, понимаешь, конспирации. — Нужны твои ребятки. Человека три, четыре. — Произнес он в трубку, когда абонент отозвался.

— Кто? Да, без разницы. От них ничего и не потребуется. Так… постоять, посветить мордой.

— Есть? Тогда через часок пусть к тысячной больнице подъедут и ждут у входа.

— …На чем? Да все на той же. Сам знаешь, не люблю я эти «Мерседесы» разные. На своем Росинанте и буду. — Дед выключил телефон, закончив беседу, повернулся к насторожившейся Оле. — Одевайся. Съездим, пообщаемся с этим коновалом. — Нет, сейчас. Никак в другое время нельзя, — отмел он слабые попытки перенести встречу. — Я и людей позвал. Неудобно.

Ольга огорченно вздохнула, но отправилась одеваться.

Модная стрижка, белоснежные волосы, стильная куртка, джинсы не самой простой фирмы. Чуть портил общее впечатление громадный шарф, укутывающий лицо, однако рассматривать внимательно пассажирку было некому. «Жигуленок» неторопливо протарахтел по заснеженным улицам города и наконец возле центрального входа в городскую больницу.

Михаил Степанович выключил двигатель, и коротко надавил на сигнал. Тут же синхронно распахнулись дверцы огромного черного джипа, стоящего в сторонке. Четверо мужчин, в одинаковых костюмах и белоснежных рубашках, выбрались из салона заморского автомонстра.

Оля c интересом уставилась на «бодигардов», решив было, что сейчас должен появится сам объект столь шикарной охраны. Но «люди в черном» захлопнули дверцы, неторопливо двинулись прямо к автомобилю Михаила Степановича.

— Привет, дядя Миша, — поздоровался один из них, когда здоровяки приблизились.

— Здравствуй, Славик, — Старик выбрался из салона и нисколько не смущаясь наряда, продолжил. — Задача вам, сынки, следующая. Есть тут, в больничке, один врач, хе–хе, как говаривали в старые годы, космополит–вредитель. Мне с ним по душам поговорить надо. А ваша задача настроить на серьезный лад. Чтобы проникся… Фамилия эскулапия… — дед почесал бровь, припоминая. — Ага, Потапкин. Вот этот, Тапкин, мне и нужен.

— Сотым?

— Бог с тобой, Славик, что ж я, тать, что ль? Ни какого членовредительства, я просто поговорить хочу. — Простецки подмигнул дед. Ты не смотри, что я на бармалея похож. В душе–то я может белый и пушистый.

— Да я чего… — совсем по–детски смутился Вячеслав. — Я так просто.

— Такя просто, — охотно согласился дед: — Ты пошутил, я посмеялся… — Ну, вперед, — он открыл дверцу, помог Оле выбраться из машины. — Пойдем, Оленька,

— Внучка моя, Олей звать, — не оборачиваясь, представил он девчонку заинтересованно рассматривающим хрупкую фигурку телохранителям. — Прошу, как говорится, любить и жаловать. — Ничего, вроде, такого не сказал старик, но взгляды бойцов дернулись, уперлись в спину возглавляющего движение пенсионера.

Едва Оля, под руку с Михаилом Михаил Степановичем вошли в здание, как охрана неуловимо перестроилась, взяв опекаемых в «коробочку». Они едва успели миновать фойе, а старший группы, неведомо каким образом успев выяснить, где в настоящий момент находится врач, двинулся к нужному кабинету. Возле дверей с кривовато висящей на ней табличкой ожидали приема несколько пациентов в больничных халатах.

--

Мужчина в порядком измятом белом халате, раздраженно поднял голову, суетливо прикрыв тумбу стола: — Нет приема. Рано еще. — В голосе звучало раздражение. Легкий запашок спирта в воздухе подсказывал, что опохмелка была в самом разгаре.

По мере того, как кабинет наполнялся людьми, круглая физиономия с косо сидящими на носу позолоченными очками изменилась. Раздражение сменилось легкой тревогой. В два быстрых, неуловимых для глаза шага, преодолев пространство до стоящего у окна стола, охранники сдернули врача со стула, уложили на пол, ткнув лицом в пыльный линолеум. Сверху на лежащего ничком эскулапа посыпались какие–то мелочи. Сувениры, календарики, баночки с карандашами.

Михаил Степанович пропустил Ольгу вперед и, прикрыл за собой дверь.

Пораженная сценой Оля застыла у порога.

— Присаживайся, — Указал дед на застеленное клеенкой кресло. Кивнул охране, предлагая вернуть объект в вертикальное положение.

— Тапкин? — коротко поинтересовался он у толстяка.

— Па–па–та–пкин, — закивал головой врач. Попытался дернуться: — А, в–в чем, собственно?..

— Дело, молодой человек, в том, что примерно месяц назад к вам поступила пациентка. Беда случилась. Порезали ей лицо какие–то сволочи… Ну, об этом после. А дежурил в больнице, в ту ночь, хирург, который, свято исполняя клятву, оказывал ей первую помощь. Оля, будь добра, покажи гражданину результат работы.

Оля сжала губы стараясь сохранить спокойствие, помедлила, а потом откинула шарф. Даже опытные, видавшие виды профи, на мгновение отвели взгляды от ее лица.

Врач рыскнул глазами, часто–часто заморгал рыжеватыми ресницами. На лбу у него высыпали крупные капли пота.

— Согласитесь, назвать выполненную этим, с позволения сказать, специалистом работу успешной нельзя. — Продолжил старик. — А врач этот — вы.

Голос Михаила Степановича неуловимо изменился, стал жестким. — Если обкурившийся наркоты нелюдь, посмевший поднять на нее руку, пока еще ходит на свободе, то вот с мерзавца, который поленился исполнить ту малость, которую обязан был сделать, хотя–бы из простого человеческого участия, мы имеем возможность спросить полной мерой.

Скажите, в чем причина такого варварского отношения? — Старик болезненно поморщился, — поверьте, я не издеваюсь над вами. Мне действительно необходимо понять, вы просто тварь по жизни, или этому есть хоть какие–то объяснения.

Потапкин икнул,,торопливо, рассыпая термины, старательно избегая смотреть на Олино лицо, залепетал что–то про некачественный инструмент, плохую антисептику… отсутствие кадров.

— Все ясно, — сделал вывод старик. — Не в инструменте дело, мил человек. — Совесть ты пропил. Если была она у тебя. Вместо, чтоб дело делать, спирт казенный жрал, да… — старик повернулся к девушке, — Оля, заткни уши, — медсестер, пользуясь властью, трахал. Только вот знай. За все платить нужно.

Хирург, уловив знакомое слово, облегченно затряс головой : — Конечно, конечно. Я, я заплачу, сколько скажете, заплачу…

Дед вновь укоризненно поморщился: — Перебивать старших не хорошо. — И… неужели, ты, тварь, всерьез думаешь, что мы твои поганые деньги возьмем? Нет? Знаешь пословицу: «Зуб за зуб, око за око»? Вот, я считаю, такой расчет будет справедливым. Она по твоей милости хотела себя жизни лишить — значит и тебе такая же участь. Не обессудь.

Он коротко, незаметно дернул рукой. Из рукава потертого полушубка вынырнул на ладонь короткий клинок. Хищное, обоюдоострой заточки лезвие блеснуло в свете неоновой лампы: — На, Оля. Ты ведь хотела отомстить. Это месть. Святое. Бить нужно вот сюда, под левый нагрудный карман. Тогда крови будет меньше, уйдет тихо. — Спокойно, как–то обыденно, произнес старик.

Врач дернулся, но, осознав тщетность попыток освободиться, раскрыл было рот, собираясь закричать, и тут же получил короткий тычок в грудь. Дыхание сбилось, он закашлялся и внезапно заплакал.

Она с недоумением уставилась на рукоять протянутого ей ножа, перевела взгляд на врача. Вид текущих по блинообразному лицу слез вызвал у Оли неловкость и отвращение.

— Я, я не могу… Не надо, — она отвернулась, закрыв лицо ладонями…

— Оля. Ты, кажется, забыла? Всего три дня назад ты была готова решить все разом…по его вине в том числе. Как же так? Ладно, проехали. Человек, если он настоящий, тем и отличается от таких вот, Тапкиных, что не может им тем же ответить. Они это инстинктивно, на подсознательном уровне, чувствуют, потому ничего не боятся.

— Ты думаешь, если сейчас отпустить, он перестанет творить, то, что творит? Возможно, на какое–то время, да. Но — на время…

Дед повернулся к едва стоящему на ногах врачу: — Ладно, гражданин Тапкин. Она тебя прощает. Но, все же, считаю, воспитательный процесс должен быть завершен. Причина твоего отношения к делу, к людям — в воспитании… и в водке. Ну, с первым я ничего не могу поделать, взрослый уже, а вот с пьянкой… Пожалуй, — он поднял ладонь, коснулся лысоватой головы доктора. Легонько провел по лбу, нажал пальцем на точку чуть выше линии волос. Легкий щелчок, будто раздавили блоху.

— Теперь при каждом употреблении спиртного у вас будет проявляться стойкий рвотный эффект, — голосом лектора сообщил старик. — Причем, извини, я все же не нарколог, тяга к спиртному останется, также как и похмельный синдром. И эти, поверь, не самые приятные реакции, навсегда. Поэтому бегать по специалистам, по разным там кодировщикам, бесполезно. Только зря тратить деньги. Все. Свободен.

Михаил Степанович брезгливо вытер пальцы салфеткой, кивнул сопровождающим, взял Ольгу под руку и вышел из кабинета.

— Доктору сейчас нехорошо. Но он немного оклемается, начнет прием, — вежливо пояснил старик обеспокоенным пациентам.

Прошла минута, другая. Врач ожил, вытер трясущейся ладонью лицо, попытался застегнуть пуговицы халата. Не сумел и, выдыхая сквозь зубы воздух, потянулся к заветной тумбе. Махнул приличную дозу разбавленного спирта и едва успел подхватить с пола корзину.

Когда уставшие ожидать начала приема пациенты заглянули в кабинет, то увидели странную картину. Врач сидел за испачканным рвотой столом, и тихо плакал.

Глава 4

Раннее утро, тишина. Тихо, будто нет в мире ничего, кроме этой комнаты. Тройной стеклопакет надежно отсекает все звуки. Ни завывания ветра ни скрипа качающихся сосен.

Снег начал сыпать когда они еще возвращались домой, а к ночи уже мело вовсю.

Оля лежала в кровати, пыталаясь привести мысли в порядок. Вспомнилось потная физиономия врача, холодный блеск стального клинка, и без какой–либо связи, грязно серая вода текущей под мостом реки.

«А все таки, кто он, этот старик?» — спросила себя Оля. Задать этот вопрос самому Михаилу Степановичу она вчера так и не решилась.

Обратно ехали в тишине. Оля, не зная как ей начать беседу, молчала, а старик вел машину аккуратно, не обращая внимания на обгоняющие тарантас иномарки. Держался он так, словно ничего не случилось. Ни безобразной сцены в кабинете, ни размазанных по жирному лицу врача слез, ничего.

— Извини за глупый спектакль. — Вдруг произнес Михаил Степанович, на секунду оторвав взгляд от дороги. — Но так было нужно. А слова не помогут, ты должна была убедиться сама… Пойми, Оля, в жизни много грязи и зла. Такова действительность. Не мы придумали. Но относиться к подлецам так, как относятся к людям они, нельзя. Парадокс, но если опуститься на один уровень с ними, непременно станешь таким же. Наказать, предотвратить преступление — да. И даже уничтожить негодяя, если другие способы не помогают…

Оля покосилась на старика: — Скажи, а что, фокус,.. с водкой, он правда, сработает? Я понимаю, это звучит дико, — она замолчала, подыскивая слово. — Ты…

— Да говори прямо. Не колдун ли я? Нет, Оля. Вынужден огорчить. Но… Есть такая лженаука, Биоэнергетика. Изучает она то, чего вроде как и нет. Однако энергии эти работают и весьма эффективно, порой радикально».

— Я читала про это… — отозвалась Оля, без особого, впрочем, интереса. — Но думала, что это все шарлатанство.

— Хочешь — считай так. Хотя, нет здесь никакой мистики. А ежели будет проще, то можешь назвать это обычным гипнозом. Скажем…воздействием на рецепторы головного мозга объекта, посредством внушения. Хотя это немного не так.

— Есть много вещей, которыми люди пользуются, не имея особого представления о механизме работы. Взять хотя бы электричество… Ну да не суть. Главное, что этот человек теперь будет вести исключительно трезвый образ жизни. Наказание для него и благо для тех, кого он уже не сможет изуродовать…

Старик оборвал монолог, и осторожно коснулся прохладной ладонью ее изуродованой щеки. — Все будет хорошо. — Пробормотал он едва слышно.

Оля промолчала, лишь недоверчиво дернула уголком губ.

Наверное дали знать растрепанные последними собыиями нервы, однако зевать начала еще в пути. А едва добралась до кровати, то тут–же провалилась в сон.

— Карлсон,.. а как же собака? — Оле снилось, что она стоит на знакомой, родной сцене ТЭЗа. Старательно хлопает ресницами, изображая обиду, и заглядывает в кулисы. Взгляд упирается в сонную физиономию пожарника. Тот тихонько переговаривается с реквизитором, обсуждая вчерашний футбол.

Исполняющий роль добродушного весельчака Григорий, вечно похмельный, воняющий дешевым одеколоном так, что слышно, наверное, даже в первых рядах, подпрыгивает, придерживая накладной животик, изображает растерянность.

— Ты чо, малыш? А я? Я, ить, лучше, — Гришкину дикцию не сумели исправить ни годы учебы, ни сотни репетиций и спектаклей; в его исполнении Карлсон больше смахивает на мелкотравчатого хулигана–гопника. Мучимый жестоким похмельем, он даже не пытается играть, торопливо проговаривает текст.

— А где варенье? — он тычет в кнопку, включая электромоторчик, который крутит привязанный к спине пропеллер. Тот трещит, проворачивается пару раз и глохнет.

— От, блин, — вполголоса чертыхается актер. — Пирог где.

И, в ожидании ответной реплики, трагически сопит перегаром.

— Не в пирогах счастье, — вздыхает Оля, и думает: «Вот шуба, как у Зинки, это счастье»,

— …Собаку мне не купили.

Григорий, прикалываясь, бормочет бессмертную фразу Василия Алибабаевича: — Так то бензин, а то… дети.

Оля фыркает и, делая страшные глаза, переходит к следующей мизансцене.

Сон оборвался так же внезапно, как начался. Еще в полусне, в полудреме, выплыл короткий, пугающий вопрос: «Сможет–ли она теперь вернуться в ту, прежнюю жизнь после всего, что случилось? Это не искусство, даже не ремесло. Пошлость, грязь интриг, нет».

Но тут Оля сообразила, что за окном совсем светло.

«Операция», — вспомнила она и проснулась окончательно.

Наскоро умывшись и перекусив вышла во двор. Зажмурилась от сверкающего белизной снега, поежилась на холодном ветру.

Минька приятельски облаял Олю, предлагая побегать по свежему снегу, но, поняв, что гостья торопится, обижено отошел в сторону.

— Скучно Вениамину, — пробормотал старик обметая лобовое стекло гусиным крылышком. — Ну, ничего, вот с делами закончим… — Машина тихонько тронулась со двора.

Госпиталь встретил деловой суетой, серыми халатами короткостриженых пациентов, запахами.

Оля сидела в откинувшись в хитром кресле, зажмурив глаза от направленного в лицо, слепящего света мощной лампы.

— Ничего особенно страшного я не наблюдаю. Собирайте анализы, мы вас подштопаем. Будете краше прежнего, — подвел итог осмотру врач. Поправил выглядывающий из выреза белоснежного халата зеленый форменный галстук, склонился к столу, заполняя бланки. — Когда будет готово, вам позвонят, назначат дату…

Михаил Степанович, до этого старательно изучавший плакаты и в беседе участия не принимавший, отвлекся от наглядной агитации:

— Майор. Вы не поняли. Задача вам поставлена иная. Операцию необходимо выполнить в кратчайшие сроки. Вернее, сегодня. Сейчас вы заполните карту, дадите распоряжение готовить операционную, до обеда проведете пациентку по всем пунктам предоперационной диагностики. Анализы, прочее. А после обеда на стол. Ясно?

Майор глянул на нелепую фигурку старика: — Папаша, я так понимаю, вы родственник?..

Михаил Степанович внимательно посмотрел на врача, укоризненно вздохнул.

— Взрослый человек. Офицер. Ну что вы, право… Все приходится разъяснять. Вот приказ начальника госпиталя. — Дед протянул сложенный вдвое листок. Положил на стол перед хирургом, давая возможность рассмотреть. По мере чтения лицо врача неуловимо подобралось, посерьезнело:  - Виноват, я не сообразил,.. конечно, мы постараемся.

— Вот и хорошо, — дед спрятал бумагу, доброжелательно закончил: — Пожалуйста, отнеситесь к задаче серьезно. Да, вот еще…

Он оглянулся на сидящую с закрытыми глазами Олю, неуловимым жестом фокусника вынул из кармана стопку фотографий, протянул врачу. — Это оригинал. Необходимо максимальное сходство.

— Э… — майор озадачено уставился на фото. — Да, кнечно, у нас есть программа, позволяющая добиться нужного результата. Но для использования этой аппаратуры мне нужен дополнительный приказ руководства. Понимаете — лазер еще недостаточно хорошо опробован… А самое главное куда более тщательное обследование.

— Хорошо. Даю вам еще сутки. Приказ на применение экспериментального оборудования вам передадут. Выполняйте. — Отрезал Михаил Степанович, погладил Олю по рукаву, шепнул: — Ты не теряйся. Все будет хорошо.

Подготовка к операции заняла весь день и вечер этого дня. Измотанная переходами из одного кабинета в другой Оля, тем не менее, не могла не поразиться тому, с какой быстротой и точностью работали военные врачи. Ни отпросившегося в «собес» окулиста, ни очереди в рентген–кабинет. Она попыталась сообразить, что должно быть написано в дедовом документе, заставившем закрутиться столь громоздкую медицинскую машину с этакой слаженностью. Особенное впечатление произвела установка похожая на выполненные в миниатюре звездные врата из какого–то фантастического фильма. Аппарат, которым врач просканировал ее лицо, был подключен к некоему подобию лазерного принтера, однако печатал не фотографии, а объемные макеты один к одному повторяющие формы Олиных губ, носа, бровей…

А уже на следующее утро пациентку переодели в длинную, с веселенькими цветочками, распашонку, уложили на на каталку и повезли в операционную.

В лицо ударил яркий свет лампы, глуховатый голос распорядился: — Считайте до десяти.

Она начала счет и, уплывая в сумрак, успела подумать: «Так просто?»

Глава 5

« …А самые ревностные праведники — завязавшие алкоголики и ушедшие на покой проститутки». — Истина грубая, но справедливая»… — Задумавшись Михаил Степанович даже не заметил, что произнес это вслух. Он сидел в любимом кресле, возле камина, почесывая ухо лежащего у ног пса, и размышлял разворошил догорающий угли.

— Вроде не соврал, когда рассказывал о причинах своей помощи, да только и правды всей не сказал. — Добавил старик.

Внезапно пес насторожил уши, внимательно глянул на сидящего у огня хозяина. Коротко гавкнул.

«Никак едет кто?», — Михаил Степанович легко поднялся, выглянул в окно. По дороге, едва пробивая мощным бампером снежные наносы, полз громадный, похожий на лакированного жука, лимузин. За ним плелся антрацитовый «Геленваген».

« Он то здесь что забыл? — искренне удивился хозяин, рассмотрев нули на номере статусного авто. Машина принадлежала одному из крупнейших предпринимателей, а по совместительству еще и главе всего региона.

Губернатор вел жизнь светскую, разъезжал больше по брифингам, премьерам, тусовкам, и оказаться в затерянном среди леса уголке не мог по определению. «Алюминиевый папа», как за глаза окрестили ушлого бизнесмена злые языки, на княжении сидел крепко. Московские власти рассудили: лучше прогнозируемый и вменяемый «щипач», чем нахальный, непредсказуемый новичок, жрущий в три горла. А потому на мелкие шалости «Губера» с законом смотрели сквозь пальцы. Полпред президента, тоже особенно не обижался. Доход от участия в парочке хлебных проектов «папы» примирил его с хозяином как нельзя лучше.

Будь нужна «папе» обычная консультация, что маловероятно, он назначил бы встречу на нейтральной территории и, всяко, сделал это не лично, а через одного из многочисленных референтов.

Михаил Степан нажал кнопку сигнализации, отворяя ворота, неспешно спустился по ступеням.

Машина влиятельного лица вальяжно вползла во двор. Крепыш из охраны внимательно оглядел окрестности, приоткрыл тяжелую, дверь бронированного «Мерседеса», замер.

«Ага, спасет тебя эта жестянка», — отстранено усмехнулся Михаил Степанович, невольно припомнив недавний случай с «папиным» коллегой, неплохим артистом, влезшим по глупости не в свои сани, а вскорости угодивший в ДТП с летальным исходом на ровной и пустой трассе.

Глава региона неторопливо выбрался из авто, и видя, что хоозяин не спешит навстречу, двинулся к стоящему у ворот пенсионеру.

— Здравствуй, Михаил Степанович, — первым поприветствовал гость хозяина.

— Здрав будь, боярин, — цепляя привычную маску кондового, слегка не от мира сего, старца, которую он успешно применял для внешнего пользования, склонился в поклоне Михаил Степанович.

— Да что ты, право, — разве что не смутился Виктор Петрович, как звали в миру алюминиевого короля. Ощерился в голливудской улыбке, демонстрируя ровный ряд искусственных зубов. (Свои, как точно знал Михаил Степанович, тот потерял еще в застойные советские времена, когда, будучи обычным хозяйственником, загремел на казенный кошт, «попутав» вагон с рубероидом).

— Мы, к сожалению, раньше не встречались, — начал исполнение обязательной программы Губернатор, — но слышал я о тебе много. Извини, что тыкаю, но мы ведь почти ровесники, — невзначай обозначил он знание возраста собеседника.

Фраза заставила насторожиться: «Не прост ты, парень. Ох, не прост». — Михаил Степанович захихикал, продолжая «исполнять номер», отмахнулся: — Разве в возрасте дело? Ты в силе, на виду, тебе сам Господь велел молодиться, а я пенсионер, отставник, одно слово — старая перечница. Куда мне форсить?

— Извини, что без приглашения… В дом не прошусь, в кабинете насиделся, а тут у тебя хорошо, тихо, кислород опять же. — Прогуляемся? — Посчитав, что обязательная программа откатана, губернатор перешел к цели визита.

— Дело у меня небольшое, но чрезвычайно интересное, — негромко произнес «Папа». — Тебе ведь мой референт уже звонил…

— Ах, это… Так он больше намеками. Я и запамятовал. — Дед шумно высморкался, вытер бороду рукавицей. — Дела все. То дров нарубить, то спину ломит. Радикулит проклятый замучал. Так чему обязан? — отыграл свою реплику хозяин, когда они удалились от машин на приличное расстояние.

— Ох, брось ты на себя наговривать, Михаил Степанович. Вот странно, кого ни спрошу: «Чем наш пенсионер занимался?» Никто толком не отвечает. А я ведь не на рынке спрашивал, — отвлекся на миг Виктор Петрович, давая понять, что прибедняться не проскочит, продолжил: Госимущество выставляет не продажу акции одного завода. Небольшой, скорее, даже совсем небольшой, заводик, а вот, как ты, всем нужный оказался. Одна загвоздка, лицензированный заводик. А лицензию ту ох как непросто получить. А вот твой фонд, я уж не знаю, почему, но имеет право с такими предприятиями работать.

Вот потому есть у меня к тебе выгодное предложение — его купить. Конечно будет аукцион, но купишь ты. Это мы обеспечим. И денег на покупку дадим. Только с одним условием. — Губернатор, хотя всеми силами старался не показывать волнения, не сдержался, закашлялся.

— Что за условие? — помог Михаил Степанович.

Через полгодика ты акции нам продашь. Вдвое за них заплатим.

— Только–то.

— А что еще? — Теперь пришел черед изобразить удивление губернатору. — Завод эти полгода твой будет, ничей больше. Управленцами я тебе помогу, с налогообложением посодействую… Заказов от области подкину. Все продумано. Ни одна сволочь не подкопается. Ни КРУ, ни Степашинские крючкотворы. Дело чистое. А?

— Кто заказчик? — коротко уронил Михаил Степанович, начавший догадываться, откуда дует ветер. — Пожалуйста, только не говори о своем интересе… А то, я ведь могу решить, что издеваешься.

«Губер» прижал губу. Мелькнула в глубине пятнистых глазах тень опаски.

— Не подумай, не эти… Наши граждане. Чистые. У них интерес… — нехотя обронил он после долгой паузы.

« Тоже мне, бином Ньютона. — Усмехнулся в душе Михаил Степанович, однако, предположение озвучивать не стал. Еще во время первой, разведочной, беседы с лощеным помощником Самого, возникло нехорошее предчувствие. Поэтому сказал не то, что думал: — Ха–арошее дело. Но почему я? Иль в городе больше людей нет?

— Михаил Степанович, ну что ты опять? — Губернатор катнул желваками, сдерживая себя, но пояснил предельно вежливо. — Тебя выбрали, потому, что знают. Вам в Москве не откажут? Еще и рады будут, что человек ожил, чем–то занялся. Вы мне поможете, я вам. А те деньги, что вам дадут, так это такая мелочь супротив прибыли.

Михаил Степанович, собираясь в три коротких слова определить свое отношение к предложенной сделке, вдруг почувствовал, как кольнуло в уголке рта.

«Резать начали», — подумал вдруг он, живо, на уровне ощущений, представив–почувствовав, как аккуратными, неровными рывками ползет по щеке, повторяя движение скальпеля хирурга, легкая судорога.

— Мне нужно подумать, — свернул он разговор. — Извините, сейчас не готов. Ответ дам позже.

Сановный гость замер с открытым ртом. Он не ожидал подобного обращения.

— Ну, глядите Михаил Степанович. После, так после. Не тяни только… Что–б не пожалеть потом. Об упущенной возможности.

Губернатор скомкано попрощался, быстро вернулся к машине и чуть сильнее, чем требовалось, долбанул дверцей лимузина.

«Вот тебе и Юрьев день. Забрался, называтся под корягу… — огорченно сплюнул хозяин, закрывая ворота.

Глава 6

А Оле снился дом. Старый, с рассохшимися ставнями, с голубями под кровлей и большим жестяным флюгером на коньке, который страшно скрипел, когда дул ветер.

Но вдруг все исчезло и ярко, в цвете, переживала то, что старалась не вспоминать никогда:

Она вновь сидит на скамье у привокзального киоска, пересчитывая остатки наличности.

«Yesterday, all my troubles seemed so far away…» — льется тягучая мелодия из киоска, торгующего кассетами.

«Двести двадцать пять… Как же так, ведь еще вчера было пятьсот? — провела по дну сумочки, ощупав неровную изнанку: — Нету».

Огромный, чужой город, Пыльные окна, ободранная лепнина фасадов. Витрины, отражающие смешную провинциалку».

В детстве Оля твердо верила в свою звезду. В школьном театре, в кружке пения… Везде и всегда она была первой. Но город живет по другим законам. Не важно, что у тебя трехоктавный диапазон. Ежели ты дочь скотницы, то ни к чему мельтешить под ногами у тех, кто рожден с правом на достойную жизнь.

« Поезд в восемь. Следующий — послезавтра. А ночевать? На вокзал не пустят». — Мысли вновь вернулись к недостающей для покупки билета сумме.

Вновь зазвучала мелодия положенного на битловский хит «инструментала».

. — Господи, ну помоги, мне всего–то нужно двести восемьдесят рублей», — Оля сжала губы, успокаивая предательски вздрагивающий подбородок

— Все брошу, ни ноты не спою. Господи помоги… — пробормотала, понимая дурость заклинания.

Представила, как откроет калитку и увидит родной, с тусклыми огоньками васильков и ромашек, двор. Полотенца и фартуки, сохнущие на проволоке. Хохлаток, гребущих золу у забора.

— Будь что будет… Пусть смеются. Только уехать». — Выдохнула, усмиряя застучавшее сердце.

Она дождалась, когда прозвучат вступительные аккорды «закольцованной» мелодии, и прошептала первые слова шлягера. Бросила на скамью берет и запела.

Но люди шли мимо. Никто не тыкал пальцем, не крутил у виска, но и не спешил расстаться с купюрой.

Поднялась и, включив диафрагму, прошла самый сложный момент композиции.

Первую десятку бросил седоватый мужчина с сумкой ноутбука на плече. Задерживаться не стал и через пару секунд исчез в провале метро.

Следующей бумажки пришлось ждать долго. Окончилась мелодия, пауза, и вновь зазвучал бессмертный шлягер, но денег в копилке не прибавлялось. Однако полтинник, опущенный на стартовую десятку, стал неожиданностью. Женщина расправила купюру, смущенно, точно совершая какую–то нелепость, сунула деньги и поспешила влиться в поток пешеходов.

Блестящая иномарка припарковалась в двух шагах от скамьи.

Дверца распахнулась, из полумрака дорогого салона показалась затянутая в эластин ножка, а следом появилась и сама пассажирка. Холеная, в переливчатой норке, с умело наложенным макияжем на неподвижно–красивом лице, она выплыла из машины и, не оборачиваясь, хлопнула дверцей. Ее спутник, в пальто из добротного кашемира, поправил разлетающиеся концы узорчатого кашне.

— Послушай, — мужчина тронул спутницу за рукав, кивнул в сторону скамьи.

— Колхозный рок, — дама брезгливо скривила губы. — Понаехали тут, проходу нет. — С внезапной злостью вырвалось у нее.

Мужчина смущенно хмыкнул. Однако не сумел удержаться: — Зря… Приличный голос, и чувство ритма есть, хороший английский. — Ты, если не в голосе, куда хуже звучишь, — не подумав, ляпнул случайный защитник. Глаза, в обрамлении невероятно длинных ресниц, полыхнули огнем: — Ты… ты меня с кем сравнил? Я Фрида, у меня три альбома, и Фан–клуб, и… А эта, шалава, ей три рубля цена. — Громко, стараясь перекричать поющую, произнесла норковладелица. А продолжила уже совсем непотребно.

Оля сжалась, но продолжала петь. Ей было стыдно поднять глаза на эту, красивую, как супермодель, женщину, выплевывающую забористую, матерно–похабную ругань.

Истерика уже начала привлекать внимание идущих мимо людей. Но остановиться дама не могла. Она подскочила к замарашке и плюнула в берет: — На, сука,.. заработала!

Оля замолчала и посмотрела на лежащую в пыли шапку. По щекам потекли слезы. Она развернулась и медленно пошла прочь. Дальше от выезжающей со стоянки машины, от скамьи, от хриплого саксофона. Пустота в мыслях, красные от стыда и обиды щеки, соленые на вкус губы.

— Эй, а ну, стой, — голос догнал у самого поворота. Здоровый мужик в кожаном жилете, с невероятно толстой золотой цепью на шее, потянул ее за рукав. Рванулась, но выдернуть ткань из громадной ладони не сумела.

— Да погоди, — мужик не зло усмехнулся. — Он выпустил руку, порылся в кармане. — На, — сунул в маленькую ладонь «пятисотку»: — Спасибо. Здорово ты эту… умыла.

Хозяин киоска развернулся и двинулся назад, а Оля побрела дальше, сжимая в руке заветную бумажку.

Она сидела на крыльце, задумчиво обняв кудлатую голову лопоухой дворняги. Счастливый пес преданно глядел на хозяйку и пытался лизнуть в щеку. Вечерний ветерок раскачивал сохнущие фартуки, а с реки, с дебаркадера, доносился звук модного «инструментала».

Оля прижала к груди морду лохматого приятеля и прошептала чуть слышно: — Спасибо. Я помню. Никогда, слышишь, никогда.

Однако все проходит, минул год, потускнела горечь обиды, вернулась прежняя уверенность в себе, и она вновь отправилась поступать на актерский факультет.

А через пять лет оказалась в труппе Театра Юного Зрителя большого сибирского города…

Сон оставил двойственное чувство. Как летняя гроза, внезапная, но короткая. Промочившая до нитки случайных прохожих, но и смывшая пыль и грязь с задохнувшихся от июльского зноя улиц.

Проснулась Оля от страха. Всмотрелась в потолок с моргающей лампой и сеткой мельчайших трещин на пыльном плафоне. Почудилось на миг, что все это ей тоже приснилось. И мост, и старик, и пес со смешной кличкой… Что она все так же лежит в вонючей палате городской травмы.

Слабыми пальцами провела по лицу. Маска. Но морок уже исчез: «Было. Все было. И палата эта совсем другая, и врачи».

Повернулась и увидела сидящего возле кровати Михаила Степановича.

— Ну, вот Оленька и проснулась. — Старик расцвел в улыбке, выдохнул. — Все в порядке. А я тут тебе подарок… Потом глянешь, — дед ткнул заскорузлым пальцем в коробочку. — Ты, это, отдыхай. Если что захочется — в холодильнике, а вот телефон. Звони. Кнопка один. Ясно? Пару дней еще здесь придется полежать, а потом и заберу. Минька привет передает, — старик погладил ее короткие волосы.

— Спасибо. — Отвернулась, пряча повлажневшие глаза.

— Ну, побежал я, а то меня и пускать не хотели. Пришлось вот… — Он смутился, развел ладони, тонущие в рукавах громадного ему халата. — На секунду позволили.

Михаил Степанович вышел из корпуса, неторопливо зашагал по утоптанной дорожке. Мысли вернулись к странному визиту местного олигарха. Закрутились в мозгу обрывки недавней беседы. Он сложил обрывки известной ему информации со сказанным его нежданным гостем.

«А ведь, похоже, влип ты, Михал Степанович. За такие деньги они любого, кто может хоть как–то помешать прикопают. А уж исполнителя непременно. А на покойника все и спишут». — Дед тяжко вздохнул, вытирая испарину. — «Если они даже купили даже Губернатора значит, играют по крупному. А скорее и не купили. Взяли за жабры, вот он жизнь и отрабатывает».

Дед присел на усыпанную снегом скамейку: «Итак. То, что подошли, не проверив досконально биографию, говорит либо о глупости, либо о чрезмерной уверенности в своих силах. А что, собственно, меняет, знай они всю мою подноготную? C другой стороны, их понять можно. Действительно. Людей имеющих допуск на подобный аукцион, здесь, в городе, почти нет. А те, кто есть, слишком на виду, их интерес и последующее устранение, непременно вызовет целую череду вопросов. Так? Похоже. Вот и получается. Просчитали они все правильно. Отступать им некуда. И будут они гнуть меня как липку–березку».

«Стоп. А не может ли так случиться?.. — Михаил Степанович даже похолодел. Ему страшно расхотелось заниматься анализом ситуации. Но пересилил. — Ладно, скрипя зубами, предположим, что девочку специально подвели… В жизни и не такое случается, что тогда»?

«Нет. Не должно. Слишком уж тонко. Даже для них тонко… — Михаил Степанович тяжело засопел. — Ну или я совсем из ума выжил, и в мире все с ног на голову перевернулось…»

Оля разглядывала бархатный футляр. Наконец, не сумев сдержать любопытство, нажала кнопку. На бархатной подушечке лежало колечко. Маленькое, но изумительно элегантное, с камешками. Вокруг небольшого изумруда сияло пять бриллиантов. Даже если не знать, что камни чистой воды, такого блеска и манящей прозрачности она не встречала. Удивительное колечко пришлось точно по безымянному пальцу. Покрутила.

«Даже странно. А с другой стороны. Она никому ничего не обещала. Ну что теперь, отказаться? — поняла, что вернуть безделушку сможет только с пальцем. — Казалось бы, много ли нужно?..» — она задремала, чувствуя касание колечка.

Михаил Степанович вел машину в глубокой задумчивости. Ситуация казалась патовой: «Тут, как говорится, не до выбора. «Пищи да лезь». А может и правда. Бог с ним. Закрыть глаза, получить денежку. Пока вскроется, пять раз успею… Да куда ты успеешь с Земли–то? Найдут. Ты ведь не паршивого олигарха кинешь. Ты государство «поиметь» собираешься».

Задумчивость и подвела: его мирно плетущийся в первом ряду автомобиль нахально подрезал перламутровый «паркетник». То, что джип не включал поворот, никого из окружающих не извиняло.

И если водитель машины, идущей по второму ряду, успел благоразумно прижать тормоз, то Михаил Степанович опоздал. Жигуль легонько ткнулся в заднее крыло пляжника. Картонный металл японца смяло в гармошку, тогда как бампер «славного представителя советского автопрома» даже не поцарапало. Дед тряхнул головой, отгоняя заботы, и озадаченно посмотрел на пижонскую мыльницу.

— Эй ты, пенек, — Михаил Степанович вздрогнул. — В заиндевелое стекло него грозно смотрела расфуфыренная соплюха. Макияж на лице и неприлично длинных размеров когти, окрашеные в ядовито фиолетовый колер навеяли неприятное воспоминание о давней командировке в одну африканскую страну, где ему пришлось общаться с редкой, но крайне зловредной разновидностью земноводных.

— Чего молчишь, помер, со страху? — вопрос был задан девицей скорее, с предвкушающением развлечения, чем с угрозой.

Михаил Степанович неспешно выбрался из–за баранки. Обошел место аварии, заглянул под крыло своего авто.

— А я, в принципе, особых претензий не имею, — он почесал шапку. — Разве что… Да ладно. Ты, только, вперед аккуратней будь. А то ведь…

— @ля, охренел? — девица выплюнула такое хитро оформленное выражение, что он удивленно покачал головой.

— Ну, это ты как–то сложно… Сама–то хоть поняла, что сказала? — наконец, Михаил Степанович сообразил, что его пошлым образом пытаются загрузить на деньги.

— Девочка. Или я чего не понимаю, или все в этом мире встало с ног на голову? — он показал на место аварии. — Это ведь ты, сама, нарушив все что можно, из третьего ряда поворачивала, и меня подрезала.

— Дед, сейчас подъедут люди, они тебе быстро объяснят, кто кого подрезал, и чего ты …., старый …., в… нарушил, — выплюнуло дитя времени угрозу, добавив парочку малоприличных эпитетов.

«А что, это идея. Сейчас подлетят торпеды. Стоит сказать слово против, и, если все удачно пойдет, то гарантировано уложат на недельку в травму. — «Ну, извините, какой из меня аукционер — покупатель с гипсом да сотрясением?»

«Нет, не пойдет. Какой — никакой, а характер я здесь, в городе, засветил, и убедить умных людей в том, что «деда» могли «загрузить» обычные дорожный гопники, не получится. Сразу поймут, что играю. А раз так, значит, что–то подозреваю. Зачистят слабое звено влет, на всякий случай. Для пущей страховки».

Михаил Степанович вновь посмотрел на исходящую криком девицу: «А может и правда, отдать ей эту несчастную десятку баксов? И пусть катится? — но этот вариант тоже не грел: Все равно возникнут вопросы: " Пойдут разговоры. Почему это Михаил Степанович не послал наглую дуру, куда ей и положено, а откупился? — Снова нехорошо». Да и просто противно.

Он даже слегка разозлился. Ему крайне не хотелось устраивать пошлую разборку на дороге.

Тем временем, вызванная девицей подмога наконец прибыла. с Парочка плотных мордоворотов на довольно потрепанном джипе. Заглушив двигатель пассажиры статусного автохлама дружно распахнули дверцы «землеройки», выбрались наружу.

«Не бойцы даже, а как сейчас принято говорить «Авторитетные предприниматели». Триста грамм турецкого золота на двоих, кожаный прикид от мерзачче. А если по существу, то весь их бизнес- это пара ларьков у обочины, да может еще авторазборка на выезде, ну, при самых крутых раскладах, еще баня с девками. Дожились», — Расстроено вздохнул дед, оценив расклад противостоящих ему сил. — Кому скажи, засмеют».

Однако разговор мордатые парламентарии начали на удивление мирно. Авторитет номер один, как для удобства определил для себя Михаил Степанович, осмотрел повреждения, сочувственно покачал головой и мимоходом поинтересовался жилищными условиями владельца «Жигулей».

« Cловно опять девяностые вернулись», — ностальгически улябнулся Михаил Степанович, нацепил посконную ухмылку и переспросил: — Ась, милок? Чего? Домой подвезти? Не стоит, я уж как нибудь сам доберусь.

— Да ты, дед, похоже кривой? Точно, пьяный в дупель…

— Хлебни еще, дед. Мордан — два вынул початую бутылку паршивой водки. — Поправь здоровье. А то со страху еще коньки откинешь, — уговорщик попытался прижать старика к машине, явно собираясь влить ему в рот пойло силой.

Михаил Степанович качнулся в бок, перехватил, слегка прижал локоть амбала. Кольнуло в большой палец: — «Есть. Cам виноват».

— Милок, а ты как одной рукой с этакой махиной управляешься? — поинтересовался он простодушно хлопнув редкими ресницами.

Бутыль выпала из онемевшей ладони и скользнула по грязному снегу под капот дедовой машины.

— Чего–то у меня руку прихватило, — озадачено охнул отморозок и обернулся к приятелю. — Витек, подержи этого пока я пузырь отыщу. Влить надо по быстрому. А то сейчас ГАИшники подвалят.

— Ты чего кобенишься, отец? — подступил с другой стороны напарник. — Тебе люди по хорошему предлагают. Выпей.

И тут Михаил Степанович решился: «Нужно соглашаться с предложенным. Как ни обставляй отказ, стоящие за местным царьком люди оставлять в живых возможного свидетеля не станут а закопав, отыщут кого–нибудь другого. А если все же попробовать? Но тогда главное грамотно ввести в игру»…

Из раздумий вывел рывок и предельно матерное восклицание вымогателя:

— Ребятки, вы чего? Не надо… Давайте миром решим. С деньгами у меня правда, не густо. Но…Есть у меня человечек. Товарищ можно сказать. Он все оплатит. Сейчас прямо позвоню. Он подъедет и внесет… Сколько сказал? — Десять? Ну, десять, так десять. Сейчас, сынки… Я ведь с пониманием, машина, у вашей, этой… прости господи, подруги, дорогущая… Ох, ты, горе какое… — чуть слышно причитая Михаил Степанович выудил из кармана дохи мобильник и затыкал в кнопки не обращая внимания на презрительные, насмешливые взгляды амбалов.

— Виктор Петрович? Я это… Узнал? Ну и славно. Слушай. Подумал я на досуге. А ведь твоя правда. Дело–то хорошее затеяли. А я и не сообразил сразу. Конечно, согласен я. Ну, так… понимаю, что выгодно, — он хитро глянул на нетерпеливо переступающих громил и едва заметно подмигнул старшему: — Да, вот еще что… Тут проблемка у меня образовалась. На дороге. Машинку чужую нечаянно стукнул. Хозяева за урон десять тысяч энтих, долларов требуют. Иначе, мол… кранты. Ну а откуда у меня, у старика такие деньги? Помоги? Боязно мне. Такие грозные ребята у вас в городе. Беда прямо.

Губернатор озабоченно молчал. Он никак не мог взять в толк, что имеет в виду собеседник.

— Погоди, какие еще десять тысяч? — наконец переспросил он, какие ребята?

Парняга, которому надоело изображать массовку, вытянул из безвольной ладони «старого пердуна» допотопный телефон. Брезгливо поднес трубку к уху: — Слышь, ты, кочет. Кореш твой нам тачку в хлам разнес. Ремонту на десять штук, баксов. Ты как, впишешься за него? Или нам его на хату выставить?

«Губер» крякнул, поперхнувшись от неожиданности.

«Ох, не стоило вам с ним так–то говорить, ребятки…» — с трудом сумел скрыть усмешку старик. Как успел выяснить по своим каналам Михаил Степанович, вынужденая отсидка далась Виктору Петровичу весьма и весьма не просто, поэтому птичье сравнение не забывшему тюремных реалий предпринимателю точно не понравится».

Но губернатор не стал устраивать глупую ругань по телефону. Он лишь коротко уточнил, где случилось происшествие, и с едва скрываемым злорадством пообещал в срочном порядке решить вопрос к общему удовольствию.

Прибыла машина ГАИ. После недолгой, но содержательной беседы с авторитетными бизнесменами, сотрудники принялись за составление протокола. Выполнению заказа, к сожалению, очень мешало отсутствие светофора и невозможность повесить на деда управление в нетрезвом виде, но при умелом подходе и этот вопрос был вполне решаем.

Михаил Степанович принялся наблюдать как один из оппонентов безуспешно пытаясь поднять висящую плетью конечность объясняет что–то приятелю:   - Прямо тут прихватило…

Три черных «Мерседеса» личной гвардии Губернатора вылетели на площадь с поистине голливудским эффектом. С воем сирен, с мигалками. Одна из машин, крутанувшись в лихом полицейском развороте перегородила пути отступления провинциальным бандитам, остальные замерли рядом с местом ДТП. Из машин посыпались бойцы в пятнистом камуфляже.

— Лежать, работает ОМОН! — Разнеслась над дорогой веселая скороговорка, усиленная специальным, подавляющим волю, громкоговорителем. Не успев среагировать на изменение ситуации, вымогатели, с ходу получив по жизненно важным органам прикладами и стволами коротких автоматов, дружно улеглись в разъезженный, мокрый снег. Из подъехавшего последним джипа выбрался, пряча ухмылку, начальник службы. Он с ходу врубился в ситуацию и теперь тихо веселился, от души развлекаясь: «Ну, не захотел дед марать руки, его право. Так не грех и помочь уважаемому человеку».

Получившие недвусмысленный приказ хозяина, ОМОНовцы отрывались по полной программе. Крепче всего досталось машине разводящих. Кованые каблуки оставили на дверях и капоте джипа глубокие отметины, хрустнула, осыпаясь в снег вырванная с корнем фара.

— А нехер поперек дороги тачки бросать… — хмыкнул командир, подавая команду.

Старший группы ГАИшников оказался человеком неглупым. Поэтому, когда его, вежливо отряхнув от снега, спросили, в чем суть проблемы, он, тяжело сглотнув пережеванный протокол четко пояснил, что подвергся угрозам и шантажу со стороны отдыхающих сейчас на дороге бандитов. О чем прямо сейчас готов подать соответствующий рапорт.

Дожидаться окончания шоу Михаил Степанович не стал. Завел свою таратайку, и неторопливо двинул ее в направлении выезда из города, сопровождаемый почетным эскортом осознавших свою вину ГАИшников.

Прошло несколько дней. Олю выписали из госпиталя.

А вот сам хозяин в доме почти не появлялся. Уезжал рано утром, а возвращался затемно.

— Дела, Оленька. Суета. Все кручусь, кручусь, и о душе и подумать некогда. А ты не стесняйся, сама хозяйничай. Если что понадобится, звони. — Уклончиво отвечал он на вопросы гостьи.

Он даже внешне изменился. Движения стали точнее и даже глаза не казались выцветшими. В библиотеке, где он последнее время разве что не ночевал, скопилась громадная стопка разномастных книг. Оля ради интереса глянула одну: «Методика диффузного синтеза алюминиево–магниевых сплавов»… Неужели кому–то может быть это интересно? Хотя, я ведь так до сих пор и не знаю кто он по специальности, — задумалась она. — А с другой стороны. Это его жизнь, зачем лезть», — она осторожно положила толстенный фолиант обратно и тихонько вышла.

Наконец наступил день, которого Оля так ждала и в тоже время боялась. Врач осмотрел пациентку, проверил пульс, зачем–то глянул в глаза, и весело сообщил, что можно снимать повязку. Несложная операция прошла на удивление безболезненно. Прикрепив несколько пластырей доктор вежливо посоветовал не снимать их еще несколько дней.

— Опухоль сошла, но синяки и кровоподтеки еще остались. — Сказал он. — Не пугайтесь, это скоро пройдет. Шрамов практически не заметно. И кость мне, собственно даже и трогать не пришлось. — Офицер вытащил из кармана стопку фото. — Все забываю. Если не трудно, отдайте Михаилу Степановичу. Нам больше не нужны.

Он поднес руку к форменной шапке, и вышел.

Оля вернулась в свою комнату, собрала в пакет остатки бинтов и марли, и только тогда, мимоходом, бросила взгляд на фотографии. Странно, с глянцевой поверхности на нее смотрело совсем чужое лицо. Похожее, но чужое.

Она глянула в зеркало. Шрамов не было видно, однако опухшее, бесформенное лицо было все равно далеко от совершенства.

— Ничего странного, — успокоила она себя. Вгляделась в зеркальное отражение. Да, ее лицо не стало прежним. Исчезла детскость, которая так помогала ей в театральном амплуа, проступил жесткий прищур в уголках глаз, пара складок очертила плотно сжатые губы. Блондинка была лишь отдаленно похожа на прежнюю Ольгу, не более. А если быть уж совсем точной, то сейчас на нее смотрело совсем чужое лицо, лицо с фотографии.

Оля повертела головой, пробуя разглядеть профиль. — Ничего не понимаю, зачем. Но симпатичная…»

Понемногу исчезли и последние следы операции. Кожа стала гладкой, приобрела матовый оттенок. Неизвестно, от прогулок на свежем воздухе, от покоя, или была еще какая–то причина, но однажды она заметила, что серые раньше глаза ее приобрели странный голубоватый цвет. Она заметила это случайно. Глянула и удивилась. Чуть смугловатое отзимнего загара, миловидное лицо. И блестящие, притягивающие взгляд, голубые глаза.

Мирная, размеренная жизнь в тишине дедовой усадьбы оборвалась внезапно. В один день. И начался день необычно.

Она еще нежилась в своей постели, когда в дверь спальни осторожно постучал Михаил Степанович.

— Оля, извини, если разбудил, но имей в виду. У нас гости. Если не хочешь, можешь не выходить. Но, если надоело сидеть в одиночестве, могу познакомить. — Негромко сообщил он, и неслышно спустился вниз.

Она выбралась из постели и выглянула в окно. На площадке перед домом, на месте дедовой развалюхи, стоял блестящий черным лаком, длинный лимузин.

Оля глянула в зеркало, с явным удовольствием рассмотрела свою новую внешность. — А почему, собственно нет?»

Когда через несколько минут, приняв ванну и едва причесав отросшие волосы, спустилась в гостиную, увидела двух незнакомых мужчин. Дед сидел не в кресле, а на жестком, с прямой спинкой, стуле. Тогда как гостям предложил расположиться в глубоком, располагающем к уюту и спокойному времяпрепровождению, диване. Солидные, в дорогих строгих костюмах мужчины явно чувствовали себя в объятиях этого громадного предмета мебели несколько неловко.

— Доброе утро, Оля! Проходи, знакомься с моими гостями. — Ласково улыбнулся увидев ее Михаил Степанович.

Гости неловко выбрались из диванной ловушки, и уставились на нее с интересом.

— Моя внучка. Звать Олей. А это Виктор Михаил Степанович. Так сказать глава и властитель нашей губернии.

Слегка поплывший в контурах лица мужчина с нарочитой старательностью замахал на старика ладонью, однако ничуть не смутился, а церемонно протянул холеную ладонь Оле: — Да будет вам наговаривать. Какой там властитель. Простой Губернатор. По сути — обычный управленец.

— Не скромничайте. Ваша работа наверняка подразумевает не только власть, но и громадную ответственность, — сама не ожидая от себя этакой светскости, улыбнулась в ответ Оля. — Очень приятно!

«Губер» расплылся в самодовольной улыбке: — Рад, весьма рад знакомству. Михаил Степанович, а ты и не рассказывал о внучке. И мы не знаем? — он почему–то укоризненно глянул на стоящего поодаль спутника с бесцветным лицом: — Кстати, мой помощник. Андрей Васильевич, — спохватился Губернатор и представил Оле своего молчаливого спутника. Мужчина вежливо склонил голову, но рта так и не раскрыл.

— Кофе? — С готовностью поднялся со стула старик.

— Ой, дед, после. Я пробегусь, а потом выпью. Тем более, что у вас дела. Так что на меня можете внимания не обращать.

Она прошла на кухню.

— Как же так? А мы ни сном ни духом? — губернатор изумленно уставился на старика. Дед досадливо отмахнулся: — Не отвлекайся, Виктор Петрович. Давай с делами закончил, потом и… — дед потянул руку к листкам. — А Оля ко мне насовсем приехала, успеем еще поговорить.

— Слушай, — Губернатор все не мог успокоиться, — а хочешь, мы твою Олю в к нам, в Управу устроим? Она кто по специальности? Да, впрочем, какая разница? Девочка, я вижу, неглупая. Поставим приличную зарплату. Будет заниматься чем нибудь. Чего ей тут, в глуши, сидеть? Она где раньше жила?

Дед покачал головой: — Да слышал ты Виктор Петрович, о ней. Наверняка. Просто запамятовал. Потом, у референта, если интересно спросишь. А что до работы, то она у меня человечек самостоятельный. Пусть сама решает. Хотя лично я — против. Столько лет ее не видел. Думал — не свидимся… Да вот услышал Господь, вернулась. А на косметику я ей, как–нибудь, и сам наскребу.

— Да я и сам уже сообразил… — хитро усмехнулся Губернатор. — Мне в том месяце супруга все уши прожужжала. Колечко она у меня клянчила, да я никак собраться не мог. Все же триста тысяч, не один рубль. А тут пришла домой как черкес злая.

— Дождался, говорит, паразит. Продали. Заскочил, мол, какой–то хрыч… Прости, Михаил Степанович, сам виноват. Так вот, говорят: «Заскочил и хапнул…» Я тогда еще удивился. Зачем, думаю, Степанычу брюлики, теперь понял. И всецело одобряю. Внучка твоя колечку этому соответствует.

— Ты это, Петрович… — дед вроде не изменил выражения лица, но помощник губернатора опасливо вздрогнул. Имей в виду… Внучка у меня единственная. И… говорить, думаю, излишне. Я для нее ничего не пожалею. И никого, — дед добродушно глянул на собеседника, собрав морщинки в уголках глаз, но всю игривость сановного собеседника словно смыло.

— Да понял я, бог с тобой. Давай лучше о деле. — Поспешил он свернуть со скользкой темы.

Глава 7

Приезд местного хозяина сюрпризом для Михаила Степановича не стал. Готовые к подписанию бумаги требовалось просмотреть и одобрить.

Михаил Степанович теперь обладал куда более полной информацией, чем кто–либо из контрагентов.

«Задумка, простая и незамысловатая выглядела весьма импозантно. Необходимость в этом заводе оказалась не прихотью конкретного разработчика, — дед перебрал в памяти собранную информацию: —

Началось все в середине девяностых. Завод, производивший комплектующие для нужд авиационно–ракетной техники, умирал. История не новая, в чем–то похожая на тысячи других маленьких трагедий пост перестроечной эпохи. Сократив количество рабочих с пятнадцати до двух тысяч человек, администрация начала тихонько собирать барахло, чтобы соскочить с подножки летящего под откос предприятия. Выжить было невозможно. По пустым цехам гуляли сквозняки. По громадной заводской территории, поделенной на части бригадами мародеров–металлистов, шныряли неприметные тени. Казалось, заводу предстоит пополнить перечень тысяч бывших монстров ВПК, ставших впоследствии торговыми центрами, площадками для складов стройматериалов или просто свалками. Но вдруг кому–то из тогдашних глав администрации области взбрело в голову поиметь с этой агонии еще чуть–чуть денег, но из государственного кармана. Молниеносно состряпанное решение — выкупить контрольный пакет акций за счет областных средств — проскочило одобрение карманной думы и в итоге привело к обналичке нескольких сот тысяч долларов. А выписка из реестра легла в архив бухгалтерии областной администрации. Баксы новые владельцы благополучно «попилили», на заводе поставили большой жирный крест, и начали искать источники новой прибыли.

Но, случилось чудо. Завод не захотел умирать. Перебиваясь случайными, дикими порой, заказами. От урн для мусора и биотуалетов до парковых скамеек. Скамейки, к слову, заводские умельцы спроворили из отходов высокотехнологичного титанового сплава. Ну, а куда еще деть неликвиды списанного на производство стратегического сырья? Как металл не возьмут. Себе дороже. Но выход нашелся. Из дармового сырья сварили лавки. При стоимости скамьи на реализацию в пять тысяч рублей, себестоимость составила максимум тысячу, за работу. Скамейки, к слову, исчезли с улиц города в рекордно короткие сроки. Один из сообразительных родственников главы города просто выкупил их у Комунхоза по остаточной стоимости в триста рублей, и, пользуясь связями, пихнул в Литву. Заработав с каждой не менее двадцати тысяч рублей.

Копеечный на фоне прочих афер, эпизод с дворовым бизнесом не вызвал у Михаила Степановича даже усмешки.

Однако завод жил. И, чудом переборов дефолт, возродился. Появились заказы. А когда гигантская Госкорпорация, разрабатывавшая тактические ракеты для авиационного применения, начала модернизацию своей лучшей разработки, то вынужденно обратила взоры на завод. Увы, остальные производители оказались в ближнем, по определению, зарубежье и в контрагенты подходили еще меньше.

Заводское руководство, в свою очередь, с радостью кинулось в объятия к монстру. Включение в элитный клуб семнадцати счастливцев, участников холдинга, сулило не только стабильное финансирование, но и решение всех проблем. Стать в один ряд с производителями прославленных «Шквалов» и «Оводов» стоило дорогого.

Соглашение оказалось выгодно всем. Боссы корпорации, пользуясь чуть большей «равноудаленностью» от власти, мигом пробили постановление, согласно которого в собственность корпорации должно было войти двадцать процентов акций Завода. Тогда, в соответствии с уставом корпорации, завод стал бы дочерним предприятием холдинга.

Комичность ситуации оказалась в том, что акции эти фактически были приватизированы одним из многочисленных губернаторов, который, чувствуя скорую посадку, мел все подчистую. И внеся триста миллионов не деноминированных рублей в августе девяносто восьмого, через полгода скинул их за ту же сумму, но без приставки «де». Прежний владелец благополучно сел, совсем по другим мотивам. Но акции, поменяв нескольких хозяев, осели в кармане добросовестных правообладателей. Поэтому, выдернуть их, опираясь на кодекс, было весьма затруднительно. И тут, как говорится, возможны варианты. Ре приватизация по–российски многолика. И как бы ребятам не проститься с активами вместе с жизнью. Ну не покупать же свое за живые деньги. Однако собственники оказались неуступчивыми, хотя и сообразительными, — они готовы были избавиться от права на аукционе».

«Что–то мне подсказывает, из этого дельца торчат уши нынешнего главы региона, — Михаил Степанович ничуть не сомневался в том, что прямого выхода, конечно, нет: — Но это как суслик… «Его не видно, а он есть», — припомнил дед любимую присказку.

«Но вернемся к нашим баранам, — вздохнул исследователь. — Итак, решение есть, а акций нет. Однако ситуация тихо накалялась. Получив твердое подтверждение вхождения Завода в холдинг, Корпорация засветила новый проект».

Михаил Степанович сдвинул очки на нос: «Все просто и понятно. Грошовая и не стоящая выеденного яйца сделка, стала пробным шаром. Оборонэкспорт, естественно, с подачи властей, дернул за усы звездно–полосатого «котяру». А сидящие на самом верху кукловоды, последить за реакцией».

«Так что–же они здесь затевают. Для чего весь маскарад? — дед, не сумев отыскать правильного ответа раздраженно сорвал с носа неудобные очки. — Новые что ли купить, все время сползают. Не перебарщиваю ли я с образом?» — Михаил Степанович понимал, что злится от бессилия.

Глава 8

Трещат березовые поленья в камине, нагоняет хандру завывающий в дымоходе ветер. А впрочем, после суетного, наполненного событиями дня, вечер — самое спокойное время.

Оля сидела у огня задумчиво следя, как высыхает, и рассыпая искры вспыхивает смола на березовых чурках, как тянется, уползая верх сизый дымок. Лежащий возле ног Минька лениво шевельнул ухом, приоткрыл глаз, шумно вздохнул.

Михаил Степанович вернулся поздно. Рассеяно скинул с плеч шубейку и не сказав ни слова прошел в столовую. Это поразило. Обычно аккуратный и вежливо благожелательный хозяин сегодня был мало похож на себя. Оля удивленно, легонько толкнула ступней, обутой в теплый, толстой ручной вязки носок, пса, предупреждая о необходимости соблюдать порядок и отправляться в вольер.

Оля сделала вид, что ничему не удивилась, аккуратно повесила полушубок на плечики и ушла в столовую ставить на плиту чайник, разогревать ужин.

И вот теперь сумерничали. Свет, приглушенный умной автоматикой, едва разгонял полутьму, и только завывание в каминной трубе крадет тишину.

— Дед, не таи. Что–то случилось? Могу помочь? — Не выдержала Оля, и выжидательно уставилась на старика:

— Ведь вот как… Убежал от всего. На край света. Думал, все списано. Расплатился. Ан нет. — Михаил Степанович невесело усмехнулся:

— Ну, это прелюдия. А суть? — Она провела ладонью по шелковистому ворсу ковра.

— Я и в молодости не очень любил на чужие плечи свое вешать, а уж к старости даже как–то и неловко. Но по всему выходит… что не просто так встретились мы на том мосту, видно, суждено было. Рассказать? А смысл? Хотя, чего уж себе вру–то. Тяни, не тяни, а видно придется.

Он выдохнул, и неожиданно поинтересовался: — Вот ты как к политике относишься?

— Да никак. Мне она фиолетово. — беззаботно фыркнула Оля. — Где я, а где политика?

— Ответ засчитан. — Михаил Степанович попытался ответно улыбнутся, но не сумел. — Увы, Оля. Хорошо, кабы всегда так. Но бывают ситуации, когда, независимо от цвета нашего к ней отношения, эта зараза иной раз входит и в повседневную жизнь. И порой, неожиданно, и непредсказуемо.

— Раньше, когда служил, был грех, порой даже считал, о могу что–то в ней изменить. Порой через людей перешагивая ради этой цели, через судьбы. А вот когда сам в ее жернова попал — проклял. За гордыню, за все грехи получил. Полной мерой. Не меня, а родных она забрала.

Короче, ходить вокруг — смысла нет. История, если не углубляться в детали, простая:   - Сделали мне недавно предложение, от которого отказаться не смог. Выступить в качестве свадебного генерала. Купить завод. Так, мелочь заводишко, но производит он компоненты для ракет, которые наша страна планирует поставлять в Латинскую Америку. Но это не главное. Как мне кажется, эти люди хотят чтобы сделка не состоялась. И сделать это они намерены чужими руками.

Я, в свое время, имел довольно серьезные связи, да что кривить душой, и теперь еще кое–кто меня помнит. И если я выступлю покупателем этого завода, все будут знать, что фирма эта…, скажем так, не воткнет нож в спину власти. На то и рассчитывают пришедшие ко мне люди.

Оля непонимающе посмотрела на ссутулившегося собеседника: — А почему отказаться нельзя?

— Убьют. А потом еще и в грязь втопчут. — Ты последние слова, это, не слушай, так, придурь старческая… не забивай голову.

— А если бороться? Неужели так сильны?

— Сильны? Да, пожалуй. Там все настолько перемешано, что не разобрать и с бутылкой, и без. Фактически, завод — это так, мелочь, как говорится, вершина айсберга. Или осколок.

— Я, честно, ничего не понимаю… — Оля протянула руку к догоревшим углям. — Но это, в принципе, неважно. — У тебя есть план?

— Есть, Оля. Оказался между молотом и наковальней, значит нужно стать частью того или другого. И тогда есть возможность уцелеть. И мне более по нраву стать на сторону власти. Хотя бы потому, что… Ну, не важно. Они надеются использовать меня в качестве болвана. У болвана в карточном раскладе есть еще одна роль. И как бы им не столкнуться с джокером.

— Операция с приобретением завода — дело нудное, у нас с тобой будет время обсудить все детали. Но это только в том случае, если ты согласна в этом участвовать. Я тебя не уговариваю. Ты можешь вернуть свое настоящее имя и исчезнуть. Денег я дам. Авось и не отыщут. Осядешь где–нибудь и забудешь все, как страшный сон.

— Михаил Степанович, ты это оставь. К чему это все? Я с тобой. И закончили. Хорошо? — Оля хитро улыбнулась, смахнула с пальцев золу.

— Вот этого я и боялся. Да, я понимаю, что жить по–прежнему ты не сможешь. И знал, что ответишь именно так. Ладно, пойдем пить чай, — приземленно усмехнулся дед. — Нельзя относиться ко всему через чур серьезно. Так можно и с катушек съехать.

И под конец чаепития, без перехода, как о чем–то малозначительном, обмолвился: — Оля, с утра нам нужно съездить в одно место…

— Ну–у… — Оля расстроенно вздохнула. — А я только собралась в лес сходить. И куда это?

— Так документ твой получать… — Обронил Михаил Степанович, и выходя, добавил: — Ну и еще одно дельце будет. Узнаешь…

— Что? — спросила не подняв головы от бумаг, женщина, когда Оля заглянула в комнату.

— Паспорт,

— Первый что ли? — оторвалась служащая от бумаг. — Поздновато ты, девочка, другие, вон, сразу бегут, а ты аж до восемнадцати дожидалась…

Хозяйка кабинета отыскала ее «несгибайку». На картонном бланке Оля увидела свое фото.

— Подпиши здесь, — ткнула пальцем регистраторша. — И вот тут.

Поздравляю. — Она протянула Оле пахнущий свежей краской паспорт. Оля с удивлением прочитала чужую фамилию. Однако вывела свою новую подпись «О», две буквы и завиток.

— Замечательно, — глянул на красную корочку Михаил Степанович. — Пошли, внучка,.. — он загадочно улыбнулся в усы, — еще в одно место заскочим и домой. Чур, не смеяться.

Она заинтересованно вскинулась: — Ты так подготавливаешь, куда мы?

— Сейчас узнаешь… ты, кстати, машину водить умеешь?

Оля кивнула: — Ага, у Петьки была. «Королла» старенькая, пропил…

— И ладненько. Главное умеешь. А права мы сейчас заберем.

В ГАИ все произошло невероятно быстро и буднично. В кабинете, где сидел задумчивый капитан, было тихо.

Офицер глянул паспорт и вынул из большого картонного конверта пластиковый квадратик с ее цветной фотографией.

— Михаилу Степановичу привет. И счастливого пути, — привычно попрощался служивый, отдавая Оле права.

Оля ошарашенно показала права ожидающему в коридоре старику: — И все?

Дед усмехнулся: — А ты правила и вождение хотела сдавать? Оля, это все ерунда. Поверь, можно знать правила назубок, ездить как Шумахер, и все равно поймать пьяный «Камаз»…

Он вдруг нахмурился, прислушиваясь к чему–то, и закончил: — А когда пора придет, тогда и на пустой трассе Камаз… Ну, не будем о грустном…

— А вот теперь самое неприятное. Для меня, по крайней мере, — он скривился и вздохнул.

— Неужели к зубному? — Оля глянула на плетущегося позади нее старика.

— Если бы не договор треклятый, ни в жизнь бы не согласился. Ох, эти уж мне условности. , — Михаил Степанович вновь стариковски захекал. — Имидж, понимаешь, будем менять.

Жигуленок отъехал от здания городского ГАИ и, кашляя глушителем, пополз вдоль проспекта. Наконец Дед припарковал машину возле неприметного здания и кивнул спутнице: — Пойдем.

Оля с удивлением прочитала на вывеске: «Fashion for self–made man».

Ей стало интересно: — Михал Степаныч, сюда?

— Сюда, сюда. Чтоб ему…

Навстречу спутникам из глубины элегантно обустроенного помещения вышла не менее стильная дама.

— Желаете что–то посмотреть? — обманутая затрапезным видом старика, она тем не менее отметила, что спутница деда не так проста, как он. И потому вела себя корректно. К тому же давно прошли времена диких девяностых, когда встречали по одежке…

— Жаль, но ничего не поделаешь. — Я хотел бы, так сказать, поменять имидж. Правда, чуть отстал от моды. Но мне этого и не нужно. Подберите все в одном стиле. Пусть будет консервативно, но не из прошлогодней коллекции. Костюм лучше всего серый, от этой цветовой гаммы и будем исходить.

Оля с удивлением наблюдала за преображением. И хотя на фоне торчащих волосиков и пегой бороденки все эти наряды смотрелись несколько дико, она увидела, как начал исчезать старик. Он не горбился. Взгляд приобрел снисходительную вальяжность. Так хороший актер, проведя по лицу рукой, одевает новую маску. И теперь она с удивлением сообразила: «Какой он старик. Подтянутый моложавый джентльмен, а не пенсионер в очках с перемотанной изолентой оправой».

Костюм в английском стиле, голубая сорочка, галстук в тон. Завершало образ мягкое шерстяное пальто.

- Schild Tuch AC, — прочитала она на этикетке. — Швейцария, ого.

Следом на прилавок легли туфли и перчатки, все очень солидных фирм.

Дед протянул продавцу карточку: — Я, пожалуй, переоденусь у вас.

Клиент, потративший двести тысяч рублей, мог позволить себе и не такой каприз.

В салоне модельной стрижки дед чуть было не сорвался. Кхекнул, но выправился. Короткий ежик и гладко выбритые щеки преобразили. А когда вместо старых очков он вынул из замшевой коробочки другие в невсомой позолоченной оправе, Оля восхищенно выдохнула: — Это вы?

— Увы, Оленька. Нет больше деда. Кончился. Эх, кабы не нужда, фиг бы меня в эту сбрую заставили влезть.

Михаил Степанович остановился возле автомобиля, погладил мятое крыло : — Жаль менять».

— Михаил Степанович. Мне даже и неловко спрашивать. А сколько вам лет? — Не удержалась Оля.

— А у тебя в паспорте сколько написано? — Привычно захихикал он, однако, сообразив, что переигрывает, ответил серьезно. — Человеку столько, на какой возраст он себя чувствует.

— Да верю, ну что вы… Я так просто…

Он включил поворотник и тронул машину… И вдруг наперерез Жигулям из потока движения вывернул джип. Машина подрезала «копейку» и встала.

— И что это значит?  - Оля сердито уставилась в тонированное стекло:

— Сейчас узнаем. — Всмотрелся в лицо водителя Михаил Степанович. — Одно из двух, или у человека нет мозгов, или они есть.

Дверь джипа распахнулась, и наружу выбрался плотный паренек. Он неловко прикрыл дверь и шагнул к чуду советского автопрома. Однако агрессии в его действиях не чувствовалось.

— В чем дело, молодой человек? — дружелюбно улыбаясь, спросил Михаил Степанович.

— Ох, ты. Обознался. Человека одного ищу. Жигуль у него похожий.

— Знакомый? — все так же бесстрастно уточнил Михаил Степанович, признав одного из тех здоровяков, которые не так давно пытались вытрясти у него деньги.

— Да нет, поговорить хотел… — придерживая одну руку другой, хмуро отозвался парень. — Извиниться. Рука у меня… Сколько по врачам ни ходил, ничего. Извелся. Даже у гадалки недавно побывал. Вот она и посоветовала. Прощения попросить у всех, кого обидел. Может и отпустит. Вот я и решил…

— Даже так? — удивился Михаил Степанович. — Ох, сомневаюсь я, что от чистого сердца. Ну, да ладно, и то хорошо. Считайте, извинения приняты. Я понимаю, иногда крутизна зашкаливает. Это ничего, по молодости, бывает. — Он протянул руку и нажал пальцами на предплечье собеседника.

— Вот и все. Ты меня тоже извини. Это я погорячился. Но уж больно вы с приятелем нахально себя вели. Ладно, езжай и будь здоров.

Здоровяк удивленно пошевелил ожившей рукой и крикнул в спину уходящему: — А Вальке я фэйс начистил…

Михаил Степанович обернулся: — Вот что. Сейчас идешь в тот магазин. Покупаешь все цветы. И гонишь к подружке. И пока не простит, не уходишь. Все ясно? Вперед.

— А то ведь рука, она опять онеметь может. — С улыбкой закончил он.

Их жигуленок повернул за угол, а незнакомец все стоял возле машины. Он пытался что–то сообразить, но никак не мог уловить, почему так легко на душе? Конечно, пропала тянущая боль в руке, но было что–то еще. Исчезла заноза. И он точно знал, что сейчас цветочный ларек напротив весьма ощутимо поправит свои дела.

Мир спецслужб полон тайн, недосказанности, хитросплетения интриг, и порой самые простые явления и события имеют двойное, а то и тройное дно.

Михаил Степанович, в который раз пытался выстроить алгоритм проработки ситуации и в который раз упирался в недостаток объективной информации и геометрическую прогрессию возможных вариантов.

«Что мы имеем на сегодняшний момент? — решил он зайти с другой стороны:

— Желание и попытку некой группы лиц установить контроль над периферийным заводишком, помимо всего прочего изготавливающим системы наведения для ракет пусть и востребованных, но не являющихся супер секретом и сверхоружием. Обычное тактическое вооружение. И с чего ты взял, что все это затевается с каким–то дальним прицелом? Наличие контракта. Так не будь контракта, не было бы и продукции. Глубокая маскировка? Не такая уж она и глубокая. Тогда что тебе навеяло эти афинские страсти? Интуиция? Дело хорошее, однако штаны не сошьешь.

И умножать сущности можно до бесконечности. Стоит допустить одно неверное предположение, и забредешь в такие дебри…

— Личности участников операци? Это, конечно, довод, однако : — Это не есть факт… Мало ли какая может быть причина?»

«Вот что, — скомкал он очередной листок, исчерченный стрелками и кружками. — А не подергать ли мне тигра за усы? Пусть рявкнет, тогда и послушаем. А вдруг, тигр–то тряпочный? Главное, не переборщить и не раздразнить сверх меры…»

Глава 9

Выполнение задуманного Михаил Степанович решил не откладывать в долгий ящик.

Новенькая «Ауди», не супер, но приличная А6, жалобно кряхтела на раскатанной колее проселочного танкодрома. «Тут тебе не Автобан», — повинился водитель, стараясь объехать совсем уж непролазные ямы.

Дорога по улицам города к зданию Администрации много времени не заняла. Стиль вождения привыкший все делать на совесть Михаил Степанович поменял кардинально. Ездить по старому, значило вызвать нездоровый интерес не только водителей, но и гаишников. Поэтому он скрепя сердце нахально высовывал нос машины, выбираясь на перекрестки и перестраиваясь в пробке.

Грамотный народ пропускал. Себе дороже попасть в «обоюдку» с недешевой иномаркой.

Михаил Степанович толкнул обитую вишневой кожей дверь в приемную Губернатора: — У себя? Сообщите, что Степанов просится, — он сказал это предельно корректно, и в тоже время что–то в его голосе подсказало, что человек, который может позволить себе представиться так, не простой посетитель.

— Какой еще?.. — недоуменный голос хозяина вызвал у гостя легкую улыбку. Очевидно, «Губер» никак не мог спроецировать подшитые валенки юродивого пенсионера на свою роскошную приемную.

Секретарша озадаченно прикусила губу. Она искренне удивилась, что так ошиблась. И другим, отчужденным тоном обратилась к посетителю: — Представьтесь, пожалуйста.

— Ты, дочка, еще добавь «гражданин», — съязвил Михаил Степанович. — Ладно, сам зайду, — и шагнул в кабинет, не слушая слабых протестов охранительницы сановного покоя.

— Ты что же, господин Губернатор, то в гости зовешь, то «какой еще»? Ну как скажешь. Я человек не обидчивый, могу и на прием записаться.

— Степаныч? — недоверчиво уставился на незваного гостя хозяин кабинета. — Не может быть, — он всмотрелся в гладко выбритое лицо, окинул взглядом костюм, тоненькое колечко на безымянном пальце левой руки.

— Михаил Степанович? Тебя и не узнать… — расплылся в улыбке босс.

— Все в порядке. Это ко мне, — успокоил хозяин заглянувшую в дверь секретаршу.

— Вот, на человека стал похож. Совсем другое дело, — никак не мог найти нужный тон глава администрации.

— Бороду даром не сбривают… — шутливо процитировал классиков Михаил Степанович. Непринужденно устроился возле стола для совещаний. Поза, казалось бы приемлемая для посетителя, и в то же время чуть, совсем неуловимо, вызывающая.

— Коньяк? — привычно потянулся к стойке Губернатор. — Или может кофе?

— Чайку, если можно. Гринфилд, Кристмас Мистерии. Люблю, знаешь, с корицей. Если нет, пусть твоя помощница в буфет сходит, а мы пока без чужих ушей поговорим…

— Каким ветром, Михаил Степанович? — не выдержал паузы губернатор.

— Мимо ехал, дай, думаю, загляну. Давно собирался.

Старик невинно улыбнулся, но томить дольше не стал и перешел к цели визита.

— Подумал я на досуге, Виктор Петрович, и вот какая в старческих мозгах родилась идейка. Не купить ли мне этот заводик самому? А чего? Какое–никакое — дело. Связи, слава богу, сохранились, здоровьишко есть пока. Почему не заняться? Нет, я обязательства сдержу. Вы, я же понимаю, аукцион обеспечиваете. Сколько нужно заплачу. Не вопрос.

— Михаил Степанович, ты что? Серьезно? Да зачем тебе полумертвый заводишко? Хочешь делом заняться, так скажи только… У нас в следующем месяце парочка лакомых предприятий намечается. Договора, живые деньги, выход на экспорт, конфетка. Да и я поспособствую. За недорого выйдет.

Михаил Степанович покатал в пальцах массивную зажигалку. Фирменный Ронсон в золотом исполнении тяжело стукнул по столу: — Не нужно мне этого. Я, понимаешь, загорелся. Вижу, как и что сделаю, заказы пробью, модернизации проведу. Не завод будет, песня… Нет, Виктор Петрович, я уж сам. Ты знаешь, решения менять не годится… Так что, не обессудь. А если сомневаешься, что договоренности в точности исполню, так зря. Мое слово кремень. Или вы чего дурное задумали? Уж не криминал–ли какой? Тогда, конечно… Я на старости лет в аферы лезть не хочу.

— Да какой криминал, ты что, Михаил Степанович? Все как в аптеке. Люди не хотели тебе голову забивать. Ну, сам понимаешь, предпринимательство — это же суета и все такое… — глаза хитрована блудливо забегали. — Вот что, я такие вопросы не решаю. Давай возьмем тайм–аут, скажем, на пару дней. Ты еще подумаешь. Ну, лады?

— Ну, давай возьмем. Только я своего решения менять не собираюсь.

— Нет, так нет, — отработал Губернатор, — подождать не трудно?

Михаил Степанович согласно кивнул: — Договорились.

Он вновь катнул по столу маслянисто блестящей безделушкой.

— Совсем забыл. Спасибо тебе, Виктор Петрович, выручил давеча. А то хамы эти, на дороге, чуть было не угробили. Вот, кстати, подарок позволь тебе… Так сказать, в благодарность, презент. — Он протянул дорогую вещицу.

Губернатор поднял со стола зажигалку: — Ого! Золотая?

— А как же? — хохотнул Михаил Степанович. — Возьми, не побрезгуй…

— Спасибо, — расплылся чиновник, с интересом рассматривая вещицу. Однако вспомнил, с чем пришел его собеседник, и вновь поскучнел: — А может, подумаешь? Я б тебе…

— И не уговаривай. Решение мое твердое, — поднялся гость. Глянул на часы: — Ого, засиделся я, бежать пора. — Поклонился и, не дожидаясь ответа, выскользнул за дверь.

— Освободил я вашего губернатора, — улыбнулся он секретарше.

Та удивленно взглянула на странного посетителя.

— А чай? — тряхнула цветастой коробочкой.

— В следующий раз, — извиняясь, развел руками Михаил Степанович, — дела.

Он спустился в фойе, прошел на стоянку и уселся в автомобиль. Двигатель еще не успел остыть, однако водитель не торопился отъезжать. И только, когда в коробочке, лежащей на передней панели, негромко пискнуло, кивнул удовлетворенно, спрятал приборчик и неторопливо вывел «Ауди» на дорогу.

Домой приехал по темноте. Оля только прикрыла веки, давая понять, что в доме все хорошо, и вновь уперлась невидящим взглядом в пространство.

Неторопливо поменял парадный костюм на привычное одеяние и опустился в обитое кожей кресло. Вынул из кармана хитрый приборчик и нажал кнопку.

Тишина, прерываемая тяжелыми вздохами, сменилась шорохом бумаг. Наконец послышался писк тонального набора.

«Номер короткий, это хорошо, — отметил Михаил Степанович. — Расшифровать будет несложно».

Короткая пауза, и вот зазвучал взволнованный голос его недавнего собеседника:

— Это я. Да. Срочно. Ждать не мог… — видимо оправдываясь за неурочный звонок, произнес губернатор. — У меня только что был наш… э теленок. Нет. Сам пришел. Но это не главное. Хуже другое. Он заявил, что хочет купить точку сам. А мне пообещал выполнить, чего скажут. Но сдается, все туфта. Он, точно, нацелился хапнуть единолично. Куда там. Дедок. Видел бы ты этого деда. Один костюм тысяч пятьдесят стоит. Другой человек. Деловой, жесткий. Такого, если что не по его, фиг заставишь сделать.

Виктор Петрович замолчал, слушая абонента: — Да я говорил. Уперся, как танк: «Нет, хочу этот». Планы какие–то строит, проекты… Что сказал? Предложил взять тайм аут. Согласился, но как–то не всерьез. Еще и припугнул. Дескать, аукцион — оно конечно, но и сам, якобы, связи имеет, чтобы решить вопрос положительно.

— А может, пусть его? И денег сэкономим. Решим на уровне исполнителей, с вашим, с главным…

— Молчу, не лезу, но ты, Олег, тоже… Задачу поставил, а что почем — я и не знаю. Сижу, глазами хлопаю, щеки надуваю. С одной стороны, конечно правильно. Меньше знаешь — лучше сон. Только…

Судя по изменившейся интонации губернатора собеседник доходчиво объяснил тому опасность излишней любознательности.

Вновь зазвучал голос губернатора: — Я, да, да, слушаю. Как? Понял. Пугнуть?.. Хорошо. Компромисс? Какой? Он не касается отдела внешней комплектации и цикл испытаний? А как объяснить? Да понимаю я, что ничего серьезного. Мне только странно… Хорошо, я помыслю, как прижать. Все? До свидания.

Стукнул о поверхность стола замолкший телефон. Повисла длинная пауза. Свистнул, отключаясь, приемник.

— Вот и все, — Михаил Степанович откинулся в кресле. — «Плохо мы еще воспитываем нашу молодежь…» — пробормотал он голосом товарища Саахова.

Жучок, исполненый как неровный бугорок на внутренней стороне зажигалки, выплюнув импульс, самоликвидировался, превратясь в оплавленную крупинку.

Примитивный фокус удался, как нельзя лучше. Несмотря на то, что стороны в разговоре никакой особой информации не раскрыли, однако, для анализа хватило. Но прозвучало самое главное… Оговорка губернатора про «Главного». Должностей, содержащих в своем названии слово «Главный», на заводе предостаточно. Однако тут можно рассуждать методом исключения. Искать главного специалиста, связанного с обеими этими подразделениями одновременно. И в то же время имеющего возможность повлиять на них. Ответ напрашивается сам собой. Не главный технолог и энергетик. Это главный инженер. На него замыкаются эти подразделения. Вот так».

Следующий день прошел без приключений. Хозяин мельтешил по дому, а Оля, обнаружив, что в хозяйстве окончился кофе. Обрадованная возможностью проветриться, сдернула с крючка ключи от машины.

Дооверенность Михаил Степанович оформил в день покупки, и приказал распоряжаться авто в любое время, по своему разумению. И хотя в город, опасаясь плотного движения, Оля соваться не рисковала, но по трассе до ближайшего поселка гоняла с ветерком.

Хозяин, занятый бумагами, даже не заметил ее отъезда.

Вырулив на трассу и законопослушно сдерживая железного коня на положенных девяноста километрах в час, двинула в сторону поселка.

Продавщица в магазинчике, где Михаил Степанович иногда закупал продукты, улыбнулась внучке обходительного старика.

« Не обломаюсь, тем более, что клиентка денежная, сдачу не считает», — подумалось хозяйке прилавка.

Оля купила кофе, пару коробок Рафаэлло и вышла на улицу. Невольно поразилась алому зареву вечернего заката.

Зимний день короткий. Казалось бы, еще и пяти нет, а поползли длинные тени, окрасили в синеву высокие сугробы, скрывающие от трассы стоящий на обочине магазин.

Оля протянула руку с зажатым в пальцах ключем к двери, и вдруг почувствовала, как в спину ей, проткнув тонкий мех, уперлось что–то острое. Грубый мужской голос предупредил: — Не дергайся, сучка, перо схлопочешь.

Заполошный ужас сковал движения куда лучше, чем предупреждение. Она затравленно сгорбилась. И поняла: ничего не изменилось. Волна бессильного ужаса зажала сердце.

— Будешь дергаться, задавлю… Дед сам виноват передай–если полезет… — прорычал в самое ухо злодей.

Она и не слышала, что говорит страшный голос. В голове вновь возникло яркое видение. Кружевная вязь заледенелых веток, боль, пронзающая виски…

Закончив фасовать сахар продавщица облегченно выпрямила натруженную спину, рачительно прибрала поглубже в прилавок парочку набежавших с мешка килограммов «лишнего» песка, и вышла на крылечко. Картина, открывшаяся взгляду была настолько неожиданной, что хозяйка сельского лабаза несколько мгновений даже не могла сообразить, что означает.

Возле роскошной машины, в окружении рассыпаных по снегу пакетов, ничком лежала давешняя покупательница.

— Никак женщине плохо стало? — Охнула торговка. Она торопливо сбежала с крыльца, склонилась над лежащей, всмотрелась в бледное даже на фоне снега лицо. Осторожно коснулась пальцами холодной как лед руки: — Неужто померла?

Она беспомощно оглянулась по сторонам, не зная, что и предпринять. Однако висящий на клочьях ниток рукав дорогой куртки, разбросанные в беспорядке вещи, натолкнули на новое предположение.

— Наверно машиной сбило? Ох, ты, горе–то. — Продавщицаа кинулась назад, в магазин. Торопливо набрала номер.

Известие о сбитой машиной незнакомке участковый воспринял без особого энтузиазма. Слушай, Зинка, ты позвони это в Скорую, в ГАИ, а?

— Ты что, сдурел? — окрысилась тетка. — Она–ж холодная. Померла, вроде. А я мертвых во как боюсь. Когда эта ГАИ из города приедет. Она что тут до ночи лежать будет. И чего я одна возле покойницы делать буду? Нет уж. Ты, Василий, здесь власть, вот и принимай меры. А иначе я тебе в долг больше ни грамма не налью. Так и знай.

Участковый ругнулся и пообещал прибыть. А неугомонная свидетельница, снедаемая любопытством, кинулась назад, и с опаской приблизилась к пострадавшей.

— Да она никак живая? — Всплеснула ладонями Зинка, расслышав слабый, едва различимый стон.

Подняв худенькое тело перетащила в тепло, засуетилась, пытаясь сообразить, чем помочь пострадавшей.

Схватив с полки бутылку торопливо скрутила жесткую пробку и попыталась влить содерживмое сквозь сжатые губы лежащей на полу.

И тут Оля открыла глаза, и дернулась. Осто запахло спиртным от разлившейся водки.

— Ожила! Ну слава тебе господи! — От избытка переполяющих чувств продавщица сделала добрый глоток прямо из горлышка.

Входная дверь в лавку распахнулась и в помещение вошел милиционер.

Участковый оказался невысоким, довольно пожилым мужичком. Он сбил на затылок форменную шапку, всмотрелся в лежащую на грязном полу женщину. От внимательного взгляда не укрылся ни беспорядок в одежде, ни содранная кожа на щеке пострадавшей.

— Ну, чего тут? — Поинтересовался он у продавщицы.

— Вот она. Купила товару, вышла, а потом ее машиной — раз. И лежит, понимаешь. А та холера видно уехала. Хорошо хоть живая оказалась. Я ее сюда принесла. Взмокла вся.

— Чего–ж ты ее на пол то уложила? — Укоризненно поморщился лейтенант. — На стул–бы…

— Так она–ж совсем неживая была. Вот только–только как очнулась… Я ж говорю, не дышала,.. вроде.

— Тихо ты, — приструнил сельский детектив шебутную тетку. — Нет там никаких следов от машины. И никто ее не сбивал. У нее щека поцарапана, да куртка порвана. Похоже… Тут милиционер всмотрелся в порозовевшее лицо незнакомки, принюхался. — Она что выпившая была?

— Так это… я ее в чувство приводила когда. — Взмахнула зажатой в руке бутылкой продвщица. — Чутка глотнула.

— Не похоже, что–бы пьяная. — Вроде и не слыша ее слов пробормотал милиционер. Помог Оле сесть на стул.

— Как вы себя чувствуете? Вы меня слышите? Можете пояснить, что случилось?

Оля подняла глаза на представителя власти: — Я из магазина вышла. Только к машине подошла, как кто–то со спины подкрался. Ножом в шею упер… А потом я ничего не помню…

— Коротко и ясно… — Участковый присмотрелся к девчонке: «Не в себе, но держится. Машина не из дешевых… что она в этой дыре делала?»

— Девушка, у вас документы есть? — аккуратно поинтересовался милиционер.

— Так это ж Михал Степаныча внучка, — влезла разговорчивая продавщица. — Смешной такой дедок к нам приезжает… — Я тебе про него говорила. На заимке живет.

Мент озадачено присвистнул.

— Ты присмотри за ней, — шепнул он разбитной соседке и выскочил наружу.

«Не было у бабы забот, так подай, — с досадой сплюнул дознаватель, разглядывая следы на снегу.

Василий Петрович, как незатейливо звали участкового, в силу природной исполнительности и дотошности знал в округе всех, о неказистом старике информацию имел, самую что ни на есть верную.

— Держись от него подальше, для здоровья полезнее, — посоветовал хороший знакомый в соответствующей структуре, когда Петрович попытался выяснить подноготную нового соседа.

«Умному достаточно, — сообразил лейтенант и вопросов больше не задавал. Но для себя зарубку в памяти сделал: — Серьезный старик, из тех, которые «бывшими» не бываю, которого пятой дорого обходить стоит…

И вот тебе, надо же. Что можно предположить? Кто–то напал на девчонку? Тогда непонятно, отчего, хотя и грех так судить, не покалечил, не взял ничего. Ведь ежели всерьез — то много–ли ей, кнопке, надо? А ее только от шока переклинило и все. — Не логично. Но кто–то же был? Но кто и зачем? — Присел на корточки, собирая выпавшие из сумки вещи. — Так и есть. Кошелек, ключи от машины, безделушки… Все на месте. И колечко на пальце — тоже. Значит не ограбление. И все равно чую — дело тухлое. Ни премий, ни благодарностей с него точно не светит».

Пребывая в глубокой задумчивости Василий Петрович вернулся в магазин. Испытующе глянул на приходящую в себя Олю, наконец принял решение.

— Вот что, Зинаида. Если тебе здоровье и покой дороже сплетен, ты сейчас свернешь лавочку и исчезнешь. Не было тебя тут. И ничего ты не видела и не знаешь. Ферштейн? Дружески советую, — негромко произнес он склонясь к продавщице.

— Да я и впрямь ничего… — Та косо глянула на безучастно сидящую Ольгу.   - Покурить вышла, смотрю, девка лежит…

— Так всем и говори.

Оставив продавщицу собирать вещи участковый мягко, но настойчиво потянул плохо соображающую Олю к выходу: — Давайте пройдем в отделение. Там и заявление напишете, дело–то серьезное. — Лейтенант усадил Олю в холодную кабину УАЗика, набрал цифры занесенного в память телефона абонента.

— Алло? — отозвался на вызов Михаил Степанович. — Где? Поселок Новый? Райотдел? Спасибо огромное. До связи.

Холодный двигатель сердито урчал, тянул еле–еле, но торопливый ездок не стал дожидаться, когда стрелка температуры сдвинется с места. Жигуль вырулил на проселок и заскрипел по снежным ухабам.

Когда выбрался на трассу, «втопил» всерьез. Словно догадываясь, что бодаться с взбесившейся «копейкой» опасно, попутные водилы сноровисто уступали дорогу. В поворот вошел с таким заносом, что снесло до правого ряда. Однако четко выровнял и, не сбрасывая скорость, переключился на третью передачу. Машина подлетела к зданию отделения милиции и, завизжав тормозами, едва не воткнулась в дежурный «уазик».

— Ты что, дед, сдурел? — вскинулся постовой у дверей. Не закончив мягко осел в сугроб. Барахтаясь в глубоком снегу, служивый пытался сообразить, отчего в глазах все плывет и двоится.

Сидящий в «аквариуме» сержант удивленно взглянул на нахального посетителя.

— Где потерпевшая? — Рявкнул вошедший, махнул перед лицом дежурного бордовой корочкой. Сержант всмотрелся в документ, молча кивнул на дверь в кабинет дознавателя.

В три шага миновав коридор, Михаил Степанович с облегчением выдохнул, увидев сидящую возле стола Олю. Целую, и на первый взгляд, если не считать небольшой царапины на щеке, совершено здоровую. Напротив нее, сосредоточенно водя ручкой по бланку протокола, устроился щупленький следователь.

— Ты как? — Негромко спросил Михаил Степанович, положив руку на плечо Ольге.

— А вы кто такой? — вскинулся «следак». — Почему входите без стука?

— Стучать тебе другие будут. А дело это теперь не ваше, — ткнул под нос следователю удостоверение гость. — Я забираю потерпевшую.

— Как скажете. — Понятливо согласился чиновник. Он, конечно, подозревал, что все кончится достаточно быстро, но не думал, что так скоро.

— Однако, я должен буду подать рапорт… — формально возмутился следователь, в душе даже довольный таким окончанием мутной истории.

— Конечно–конечно, хоть в ООН… — пробормотал Михаил Степанович. — Что случилось, Оленька?

— Поехала в магазин. Только вышла из машины, как кто–то подошел со спины, схватил за шею, приказал не дергаться. Сказал, что–бы ты не лез в это дело. Предупредил, что… иначе будет плохо. Я страшно испугалась. Он мне вдруг шею сдавил, и все вокруг исчезло. Наверное сознание потеряла. Очнулась — никого. Но он ничего не сделал. И не забрал ничего.

Михаил Степанович покосился на милицейского следователя: — Ты ничего не слышал. Видишь, она не в себе. У девочки шок.

Михаил Степанович заботливо обнял Ольгу: — Сейчас приедем домой, все будет хорошо, — обволакивал он ее убеждающими интонациями.

Мимо настороженных сотрудников райотдела Михаил Степанович прошел, не обращая никакого внимания. Увидев участкового, остановился. Внимательно глянул на лейтенанта: — Ты звонил?

— Спасибо. Я в долгу не останусь. — Старик торопливо заглянул в салон Олиной Ауди, выдернул из гнезда квадратик флешки, сунул лейтенанту ключи от машины и добавил: — Завтра, будь добр, пригони. Заодно и поговорим.

Глава 10

Они вернулись домой. Михаил Степанович накапал Оле успокаивающего, дождлся, когда уснет, накрыл теплым пледом, выключил свет и прошел в гостиную беззвучно шевеля губами не самые добрые слова.

« Вот и подергали тигра. — Михаил Степанович проглотил парочку прилагательных, подвинул ближе к себе ноутбук. — Посмотрим… Он ткнул пальцем, вызывая на экран прокрутку записи, сделаной регистратором. Промотал. Картинка, возникшая на экране заставила надолго задуматься.

Он еще раз всмотрелся в лицо человека, застывшего возле маленькой Олиной фигурки. Приняв решение, заглянул в спальню, убедился, что Ольга спокойно спит, и вышел во двор.

В город его автомобиль въехал под мигание желтых пятен светофоров.

Затеяная Михаилом Степановичем игра принесла неожиданый результат. Он узнал посланного для проведения акции человека. И теперь смог сопоставить все части головоломки.

Если участвующие в деле финансисты и чиновники были опасны гипотетически, то пославший головореза был опасен вполне реально. И опасен именно свом знанием деталей…

Организатор акции вернулся со службы домой поздно. Полковник зевнул, покрутил шеей, разминая затекшие позвонки. «День выдался длинный, суматошный, но плодотворный. За несложную операцию его счет пополнился весьма крупной суммой.

«По такому поводу не грех выпить, а потом и на боковую», — удовлетворенно подумал полковник. И внезапно напрягся, интуитивно сообразив, что в комнате кроме него кто–то есть. Медленно, стараясь не выдать себя, потянул руку к оружию.

— Стареешь, Павел. — произнес Михаил Степанович, выходя из–за приоткрытой двери. — Заигрался. Неужели совсем мозги отморозил?

— Да я не знал… — попытался, сознавая беспомощность отговорки, выкрутиться.

— Не гони пургу. Все знал, решил денег срубить, да заодно и прогнуться, — оборвал Михаил Степанович. — И виноватить сейчас некого. Ничего личного, но ведь ты, меня чуть лучше других знаешь. И тем не менее своего отморозка послал. Ты ведь на внучку мою руку поднял.

— Степа, ну ты чего? Какая внучка? Подумаешь, пугнули девчонку. Да и кто она тебе? Обычная кукла. Я ж в курсе, что твои все погибли. По твоей, к слову, вине погибли. Ведь это те, кого ты, Михаил Степанович — и выучил, создал, вылепил. В крепкую организацию, со всеми признаками спецподразделения, превратил.

— Про это до самой смерти помнить буду. — Михаил Степанович дерну щекой, поняв, что противник, ударив по самому больному, пытается вывести его из равновесия, выиграть мгновения. — Но ты, ежели память такая хорошая, и о другом должен помнить. Село, откуда эти бандиты пришли, я после дотла сжег.

— Да при чем тут бандиты? Обычные пешки. А кто ту операцию планировал? Это просто случайность, что там тво… — полковник мотивировано поднял палец, словно желая указать на стоящего в пяти шагах от него, и резко рванулся в сторону, выхватывая на лету оружие. Не успел. Запнулся, словно угодив ногой в сеть, и медлено сполз на пол, глотая воздух, как выброшеная на берег рыба.

Утром, когда закоченевший труп найдут, любая, даже самая дотошная экспертиза определит ставший причиной смерти: Обширный инфаркт.

— Да, это случайность. И погибли все. Но эта девочка — моя внучка. — Произнес дед, глядя на безжизненное тело.

Он тихонько приоткрыл входную дверь и вышел из квартиры.

Михаил Степанович ничуть не сомневался в целесообразности своих действий.

Полковник был единственным, кто знал его раньше, и сейчас вполне мог вычислить, догадаться об истиной сути коротавшего старость в далеком сибирском городе пенсионера. Ликвидация была необходима, и диктовалась логикой».

«А как хорошо начиналось… Вызывают в Москву… — цитата из советской еще комедии, ставшая его присказкой, могла стать прологом к той, уже ставшей историей, глобального масштаба операции.

Начало девяностых ознаменовалось неконтролируемой лавиной криминально–коррупционного «беспредела». Регионы, получив столько самостоятельности, сколько смогли унести, потеряли не только меру, но и остатки здравого смысла. То в одном, то в другом регионе начали возникать, и не на пустом месте, разговоры об автономии. Москва далеко. А у нас все свое. Так зачем делиться? Деньгами, властью. Остановить эту криминально–чиновничью вакханалию можно было только одним способом: противопоставить им беспредел государственный.

Первый опыт создания такого противодействия был обкатан на самой окраине России. Дальний Восток — регион, практически отрезанный от центра. Слабоуправляемый, самодостаточный близостью высокоразвитых экономик Японии, Кореи и Штатов. И, кроме того, питаемый огромным рынком только начавшего подниматься Китая, привел к такому шальному притоку реальных возможностей и средств, что медлить было нельзя.

Могли местные органы противостоять нашествию криминала? Увы, однозначно, нет. Контора, да и МВД, состоит из живых людей. Людей и их семей. У каждого дети, близкие. А дешевый китайский ТТшник, хотя и годится всего на один–два выстрела, но стоит копейки, а человеку достаточно и одной пули. Но не только страх, но и желание жить по–людски. Легко представить, что испытывал обычный, воспитанный на продукции АвтоВАЗа человек, впервые увидев, к примеру, японский «Краун». Легковушка восемьдесят четвертого года в девяностом стоила в Стране восходящего солнца копейки, а оборудована была так, как и в наше время не многие машины люкс–класса европейских производителей. Электротабло, кондиционер–холодильник, круизконтроль, электрическая регулировка сидений, не говоря о ходовых качествах, недоступных ни одному российскому автомобилю того, да, наверное, и сегодняшнего времени. А видео, аудио аппараты, телевизоры метровой диагонали, не говоря о хорошей, качественной одежде… И это все в девяностом. И валяющаяся бесхозно валюта. Икра, рыба, лес, техника. Возможности получить все и сразу ломали, что говорить, многих и не самых плохих…

Поэтому, когда во Владивостоке появилась банда, которую позже назвали бандой Дронова, или «Четвертой сменой», никто из осведомленных особо не удивился. Одной больше, одной меньше. Разница оказалась в том, что бандой ее квалифицировали уже после того, как закончилось следствие. А члены этой преступной группы называли себя Системой…

Михаил Степанович невесело усмехнулся, вспоминая, как приданный ему «контакт» в восьмом отделе штаба ТОФ, достал с полки затрепанный томик Суворовского «Аквариума» и бросил на проштампованный инвентарным номером столик в номере гостиницы «Чайка», где москвич квартировал под легендой командированного из столицы офицера- чиновника.

— Доходчиво, и со знанием дела… — Клыков, начальник агентурного управления разведки, заметил: — Хоть какая–то польза от иуды, а использовать можно, как методичку. Эта гнида многое, что сама знала, уже и так разболтала.

Так это начиналось. Система, работала по строгим военным законам. Вернее, по законам спецподразделения. Японские радиостанции, жучки и глушилки, применяемые при разработке клиентов, были настолько высокого качества, что их уже после окончания расследования и вынесения приговора, в середине девяностых, раскупили, не довезя до магазинов «Конфиската», сами опера. Все это покупалось обычными туристами, но в лучших магазинах Токио и Осаки.

Сложнее было с личным составом. Ну не на уголовниках же строить Систему… Какие из накачанных стероидами в подвальных качалках пацанов организаторы? Смех один.

Следователи Генпрокуратуры, которые потом, когда Система себя исчерпала и превратилась в обычную бандгруппу, с удивлением узнавали, что «шальные» деньги заманили в «Четвертую смену» и бывшего десантника и бывшего лейтенанта морской пехоты. Не просто рядового «морпеха», а командира взвода десантно–штурмового батальона, следователя местной прокуратуры и даже офицера подводного спецназа.

Однако только наивный или малознакомый с реальным положением дел человек мог предположить, что офицер элитного морского диверсионного подразделения мог повестись на «воровское благо» и понятия.

Мало кто знал, как умели воспитывать в своих подчиненных патриотизм и верность спецназовскому братству командиры этого отряда.

Степанович вспомнил неуступчивого капитана, которого пришлось долго убеждать в нужности и законности совсекретного приказа. Неровный шрам поперек щеки, спокойный взгляд и ладони, размером с саперную лопатку. Сколько сил стоило убедить командира отряда в необходимости откомандировать лучшего офицера в распоряжение штаба ТОФ. И только откуда, уже без помех, исполнителя смогли уволить на гражданку, внедрить в банду. Несомненно, основу бригады все же составили мелкоуголовные «торпеды». Спортсмены и отморозки. Но костяк, занимавшийся каждый своим направлением, так называемый штаб, был составлен из профессионалов. Действия Системы развернули не на пустом месте. Предварительная информация, собранная и систематизированная самим начальником оперативно–аналитического центра восьмого отдела Князевым, позволила ударить по главным целям. Волна покушений выкосила криминальный мир Приморья настолько быстро и качественно, что уже через год занять пост смотрящего было просто некому. А когда коммерсанты, чиновники и бандиты, наконец, поняли, что означает лавина этих случайных смертей наездов, было поздно. На смену сепаратистам пришла новая, не столь амбициозная, волна. Новые быстро сообразили, что им позволено, а что нет, потому, продолжая заниматься своим нелегким криминальным бизнесом, в политику и серьезный бизнес уже не лезли.

А вот Система пошла в разнос. Кровь и бешеные доходы опьянили не только исполнителей. Тем более, что, выполнив задание, Степанович тихо убыл в другой регион, создавать новую систему.

Клыка завалили свои же. Местная прокуратура расписалась в собственном бессилии, за дело взялись важняки из Генеральной.

Крови случайных людей на бригаде оказалось столько, что «отмазывать» почуявших вкус ее бывших отличников боевой и политической было бессмысленно. Дронов, когда его, наконец, взяли, попытался начать рассказ о подоплеке, но внезапно умер в камере на «Инструментальном». Концы обрубали другие люди и совсем не в белых перчатках… Систему, в конце концов, развалили, но опыт ее начал с успехом внедряться в других регионах. Не так топорно, как в Приморье, но куда эффективней.

Понимал ли Михаил Степанович, что у всех этих систем один конец? Он вздохнул: «Себе не соврешь. Конечно». И все же делал. Исполнял приказ. Талантливо, профессионально. Оправдывал себя тем, что другого выхода нет, что он только исполняет приказ. Система отлаживалась. Уже был создан целый букет различных Ассоциаций ветеранов ГРУ… ставших финансово–административными центрами организации. Но, как и все у нас, хотели как лучше, а вышло… Появился целый выводок дармоедов, строчащих бессмысленные приказы и инструкции. Воронов с отвращением вспомнил гениальную, в своей тупости, инструкцию, где на полном серьезе излагалась откровенная дичь.

Документ подробно перечислял куда нужно и желательно внедрять агентов….В банки, подконтрольные криминалу, в административные органы, в налоговые, фискальные органы, в суды… Или указание создавать фиктивные войсковые части для легендирования агентов… — Лепет олигофренов, хоть и загрифованый, стал достоянием гласности. Пресса с упоением цитировала рожденное в голове столичного бюрократа, начитавшегося Семенова и Донцовой: «На базе таких структур возможно создание постоянно действующих лжебанд»… «Лжебанда — это почти как чуть–чуть забеременеть, — грустно усмехнулся Степанович»… — он уже понимал, что открыл «ящик Пандоры», но и предположить не мог, каким страшным оказалось прозрение. Одна из таких лжебанд, созданная в Закавказье, выполнив задание, была отдана на откуп ментам и прокурорским, но не пожелала стать послушным объектом следствия. Возглавляемая одним из лучших учеников Деда банда нанесла ответный удар. Решив уничтожить всех следователей, размещенных под охраной военнослужащих СКВО.

А поскольку нападение организовали выученые Степановичем профессионалы, потому прошло оно как по нотам. Уничтожили все документы и всех причастных к следствию, а заодно и остальных свидетелей.

Беседа с Олей началась трудно. Девчонка замкнулась. Сидела, глядя мимо. Молча.

— Я все понимаю. Нормальному, цивилизованному человеку сама мысль о лишении другого человека жизни противна, даже когда он, этот ближний, угрожает ему и готов причинить вред. Почему? Скорее всего, дело в особенностях восприятия. Обычный человек не готов вот так просто, ни с того, ни с сего, ударить, изувечить или даже убить другого. Подсознательно он проецируют свое отношение на остальных. Но факт в том, что есть и те, для кого подобные вопросы не стоят. Они, не задумываясь, перережут горло или убьют человека так же просто, как выпьют стакан воды.

— И это не фантазии, уж тебе, прости, должно быть известно, как никому другому. Ведь так?

Оля автоматически кивнула.

— Теперь ответь мне, только честно: разве твоя жизнь менее ценна, чем жизнь какого–то подонка? Ведь это он вывел себя за рамки человеческих норм и морали. В его сердце нет жалости. Он хищник, и человеческая жизнь для него не имеет никакой ценности.

Старик глянул на собеседницу вопросительно. Дождался согласного кивка.

— И как противостоять такому зверю? Отвечу. Нужно воспитать в себе готовность ответить адекватно. То есть убить. Только так ты сможешь защитить себя.

Итак, исходим из того, что нормальный человек доброжелателен и спокоен. Он склонен заниматься самокритикой, оценивать свое поведение, размышлять. Это состояние потенциальной жертвы. Он беззащитен.

Извини, что наступаю на больную мозоль. Вспомни, о чем ты думала, когда на тебя напали?

— Задумалась, а когда вынырнули эти, прямо обмерла.

— Так вот, запомни. В минуту опасности ты должна принять для себя простую истину. Человек с оружием — противник, он должен быть уничтожен. Я не говорю о работе, связанной с противодействием преступникам, где требуется взять живым. Это совсем другой уровень подготовки. А вот при защите своей жизни и здоровья — только так. Честный поединок хорош на ринге, а кладбища переполнены честными людьми. На такие глупости, как гуманизм, когда на карту поставлена жизнь, отвлекаться нельзя.

— И последнее, — продолжил старик. — Простой тест.

Он неуловимо изменился, голос стал жестким и властным, фразы рублеными: — Вот сейчас, в эту минуту, в дверь ломятся безжалостные убийцы. ворвались. Идут по коридору. Идут убивать тебя. Ответь, ты сможешь противостоять им. Сейчас. Сможешь вскочить, мобилизовать силы, ударить, достать оружие? У тебя в запасе нет времени. Ну?

Оля озадачено вскинулась: — Нет, пожалуй, я еще не готова. Нужно собраться, как–то осмыслить, потом…

— Потом будет поздно. Все. Ты убита. Он выстрелил с порога, в голову. Вот так–то, — дед встал. — К деталям вернемся после. Отдохни пока. А после обеда прошу на занятия. Будем тебя… учить.

— Я уже говорил, что не собираюсь заставлять тебя молотить кулаками по груше, и прочими глупостями в духе восточных единоборств. — Скучным голосом произнес педагог, когда они вернулись в зал. Метод мой, не побоюсь сказать, простой, но… Обязан предупредить: Ты изменишься. Не внешне, внутренне. Изменится твое восприятие мира, психика. Не сразу, однако кардинально. И не уверен, что тебе эти перемены понравятся.

— Неужели вы из меня монстра хотите воспитать? — Оля восприняла слова старика не слишком всерьез. — Так это, наверное, посложнее чем кулаки набить будет. Я ведь совсем не страшный монстр, так, маленький монстрик…

— Нет. — Михаил Степнаович не поддержал шутки. — Монстра, как ты говоришь, в человеке разбудить совсем не сложно. Он в каждом сидит… Я хочу раскрыть в твоем организме способность активизировать все внутренние силы. Но для этого мне требуется твое согласие.

— Не поняла, однако готова. — Оля вытянулась по стойке смирно. — Учите сенсей.

— Да как ты не поймешь… — Уже с досадой пробормотал старик. — Не игра ведь. А обратно уже отыграть не выйдет. Это как с доктором… Помнишь?

Оля озадачено уставилась на учителя.

— Метод основывается на биоэнергетическом воздействии. Я попытаюсь запрограмировать твое подсознание на активизацию всех процессов в момент, когда тебе это будет нужнее всего. В момент смертельной опасности. Увеличится скорость прохождения нейронов. В мозгу усилится кровообращение, железы будут вырабатывать на порядок больше гормонов, и самое главное — ослабеют механизмы страха. Нет, он не исчезет, просто ты сможешь его контролировать.

— Ух ты! — Оля уставилась на старика широко раскрытыми глазами. — Неужели такое возможно? Никогда бы не подумала.

— Возможно, однако каждое такое включение требует неимоверных затрат нервной энергии. Жить в таком режиме длительное время не может ни один человек. Поэтому включаться способности будут только в самом крайнем случае.

— Хм, а как оно, это самое подсознание определит, крайний случай, или нет? — Не удержалась от сомнения Оля.

— Адреналин. Лучший показатель стресса, выброс адреналина. — Михаил Степанович потер ладони, и вопросительно посмотрел на Олю. — Ну что, готова? Или не стоит?

— Я согласна. — Без малейшего сомнения отозвалась та, на все согласна. Даже если за каждое такое… у меня год жизни уйдет…

— Скажешь тоже. Не думаю, что тебе вообще придется пользоваться этим свойством часто. Я скорее перестраховываюсь. — Говоря это, Михаил Степанович усадил Олю на стул, положил ладонь ей на затылок.

— Глаза закрой, думай о чем угодно, однако сиди спокойно. В какой–то момент может дернуть… — Непонятно проинструктировал он, и тоже замолчал.

Прошло несколько секунд, минута. Оля, которой уже стало казаться, что ничего не и не произойдет, внезапно ощутила, как в голове зазвучала неясная мелодия. Не в ушах, а именно в голове. Как могло случиться такое, сообразить даже не успела. Показалось, что затылок пронзил разряд тока. Дернулась, но, подчиняясь грозному окрику, тут же замерла вновь.

— Вот и все. — Произнес старик, убирая ладонь. Можешь открыть глаза.

— И? — Оля покрутила головой, прислушиваясь к себе, вопросительно глянула на стоящего перед ней Михаила Степановича? — А как же?..

— Проверять не будем. Я сказал–значит так оно и есть. Когда нужда случится, тогда и включится. Не бойся, ни с чем не спутаешь. — Отмахнулся он, устало опускаясь на сидение тренажера. — Старею…

— Михаил Степанович, миленький, неужели вот так запросто… — Недоверие Оли было вполне объяснимо. — Так вы ведь можете кого угодно в зомби превратить…

— Кого угодно не могу. — Сонно отозвался он. — Я на твою энергетику настроился — раз, во вторых ты согласие дала. Ну и наконец… твоя травма. После нее у тебя восприимчивость возросла. — Он зевнул, и осторожно опустился на затянутую искуственной кожей скамью. — Ты ступай, а я подремаю немного.

— Знаете, я конечно вам верю, но… — Начала Оля, но заметила, что старик уже не слышит ее, закончила. — Придется поверить на слово.

Она вернулась к себе, попыталась вспомнить что за мелодия звучала в мозгу, но не смогла и бросила пустую затею.

« Правду сказал старик, или просто успокоил, какая разница. Хуже–то не стало. — Решила Оля не умножать сущности, и выбросила сеанс странной терпаии из головы.

Михаил Степанович не обманывал девочку. Его способности, не вполне изученые им самим, действительно позволяли воздействовать на людей именно так, как он и сказал. Другой вопрос, что знали об этом его свойстве всего несколько человек. Он, врач в госпитале, где бывший специалист по силовым акциям лежал после неудачной попытки свести счеты с жизнью, да еще пара тройка не слишком болтливых людей, к тому же связаных десятком строгих подписок о неразглашении…

Вести телефонный разговор с губернатором Михаила Степановичу пришлось с некоторым внутренним напряжением, однако неуверенность и легкий испуг сыграл искусно. Поведал, что внезапно раздумал заниматься самодеятельностью и намерен продолжить сотрудничество.

Выслушал ответные заверения в готовности оказать любую посильную помощь, положил трубку.

— Ничего, Витя. Сочтемся. — Михаил Степанович не сдержался и цветисто обрисовал малоприятные для чиновника перспективы. — А пока потерпим, не убудет.

Он с отвращением посмотрел на телефон. Ехать куда бы то ни было сейчас не хотелось до крайности, но информация полученная им, требовала проработки. После нескольких телефонных звонков дед выяснил, что помочь ему в этом сможет только один человек. Конструктор работал на заводе с незапамятных пор и ушел на пенсию, только, когда стало совсем невмоготу. Пенсионер жил в двухкомнатной «хрущевке», полученной от завода еще в застойные годы. Визитами бывших сослуживцев был не избалован, и появление человека, искренне интересующегося производством, его явно обрадовало. Ветеран засуетился, включил чайник, и полез в холодильник за скромными деликатесами.

Пить предложенную наливку Михаил Степанович не стал, а вот от чаю не отказался. Разговор вышел дельным. Несмотря на преклонный возраст, память разработчик изделия 9КСВ4–У, как называлась в секретных документах советского времени, система наведения ракет, не потерял. Он обстоятельно и красочно принялся за рассказ о своем детище. А когда Михаил Степанович ненавязчиво сообщил о возобновлении производства этих приборов, старик всплеснул руками: — Ну что за идиоты? Я даже слов подобрать не могу. Хотя ракета, можно так сказать, мое детище, однако, вынужден признать, время ее прошло. Я еще два года назад говорил, что опыт мирового использования противокорабельных ракет дает четкую динамику отхода производителями от заложенных в этих моделях принципов.

Взять хотя бы все последние операции американцев в Иране и в заливе. Они сместили акценты на максимальное использование авиации. И не хотят посылать корабли под удар ракет. Бомбят до последнего. Пока не останется ни одного носителя, и только потом идут вперед. Спокойно, как на прогулке. И кому, если не секрет, хотят сейчас наши умники впарить этот металлолом?

Михаил Степанович извиняясь улыбнулся и развел ладони, давая понять, что не может выдать тайну.

— Подумаешь, секрет. — Ответно усмехнулся старый конструктор. — . Попробую сам. Англичане, французы, и прочие европейцы отпадают. Это аксиома.

— Хорошо, выведем за скобки… — заинтересованно поддакнул Михаил Степанович. — А если их южные соседи, скажем с африканского континента?

Инженер хлебнул остывший чай, саркастически улыбнулся тонкими сиреневыми губами.

— Ерунда, — категорично отрезал он. — Купить носитель, будь это «Миг» Фантом или даже «Сушка», банановые республики не в состоянии. Крупных покупателей можно пересчитать по пальцам. Кто остается? Индия, Китай, Малайзия… Ну, может, еще парочка шейхов. Так? Но большинство и без того имеют чем тряхнуть, в случае нужды. Обазно говроря — затарились по самые уши. Остается Латинская Америка. А конкретно отчаяный Уго. Но у него общий с соседями бизнес… И никто не станет ломать друг другу налаженый трафик. Хотя… Если бы мне предложили сделаать ставку, то я бы наверное все же поставил на Уго.

— Тут какая–то игра. Но игра серьезная. Да ну их… развалили страну… паразиты. — он охладел к теме разговора и принялся вспоминать старое время.

А вот для гостя сказанное конструктором оказалось весьма полезным. Особенно тот факт, что системы наведения не отвечают требованиям сегодняшнего дня. Он терпеливо выслушал парочку историй, одновременно размышляя над новостью, и откланялся, едва возникла недолгая пуза.

Глава 11

За мелкими событиями, в повседневной суете, пролетели две недели. С раннего утра, Михаил Степанович усаживался в новенький автомобиль и исчезал. На вопросы отмахивался: — Какие дела, Олюшка? Мои дела — доски для «домовины» сушить. Так… суета мелкая.

Однако в этот день старик изменил своему правилу. Разбудил чуть свет: — Вставайте, маркиза, вас ждут великие дела, — пошутил он, заглядывая в спальню. — Сегодня у нас выход в свет.

— Куда?

— На светский раут. Будет весь местный, если можно так сказать, бомонд. — Дед смутился. — Короче, вставай, наводи красоту и вперед. Забот будет много, и почти все приятные, по крайней мере, я на это надеюсь.

Он спустился в столовую и, пока Оля приводила себя в порядок, заварил кофе.

— А что это за дела? — поинтересовалась девчонка, когда он закончили завтракать.

— Нас пригласили на прием. По случаю приобретения контрольного пакета акций завода, о котором я тебе говорил. А сейчас настоящие собственники хотят придать факту покупки недостающий глянец. Пресса, а ее, несомненно, пригласят, должна будет представить меня в новом качестве. Так сказать, засветить владельца. И во вторую очередь, кукловоды хотят представить меня всем более–менее весомым лицам городского террариума.

— Дед, а ведь тебе это мероприятие не нравится. — Так зачем? Может лучше уехать?

Михаил Степанович неслышно глотнул кофе. Потер лицо ладонями.

Оля поразилась преображению. Куда делся кондовый старик с ухватками сельского домового. Сейчас перед ней был жесткий, расчетливый профессионал.

— В таких случаях желания не спрашивают. Если клиент отказывается играть по установленным правилам, его снимают с доски. И фигура, еще мгновение назад казавшаяся едва–ли не ферзем, исчезает. Впрочем мне не страшно. Я больше опасаюсь за тебя. И, кроме того, я не люблю, когда… Не люблю, когда людей держат за скот. Может, я и не великого ума и возможностей человек, только жизнь, как смог, прожил, и единственное, что осталось, это свобода воли. Не хочу умирать с пониманием, что оказался кирпичиком в строительстве кем–то, считающим себя выше и достойнее, своего, и при том довольно дрянного пасьянса. — Дед усмехнулся: — Не поверишь, такая ерунда, а вот… Хотя, что у нас в жизни есть, кроме смешных, порой глупых, принципов? Оля, не обращай внимания… дед шутит. Короче, не хочу и все. Я тебе предлагал уехать, ты отказалась. Теперь предложение другое. Я намерен поломать им игру. Не скажу, что это безопасно, но сейчас и в метро ездить страшно.

— Я согласна. Но как?

— Ничего особенного. Тебе придется сыграть роль Мата Хари местного масштаба. Один из этих,… впрочем ты его знаешь, предложил одажды тебе работу. Помнишь? Вот я и хочу попросить тебя согласиться. И пойти работать на завод. Не в цех, конечно. — Заметив, как дрогнуло лицо Оли, успокоил он. — В заводоуправление куда ни будь. Бумажки перебирать. Не суть. Мне нужен человек, способный взглянуть на происходящее изнутри.

А для чего им эта канитель с заводом? — Недоуменно произнесла Оля. — Какая цель?

— Не знаю, — развел руками Михаил Степанович. — Слишком мало информации. Варианты, конечно, есть. Но, скорее, в качестве версий. Может быть, они хотят сорвать контракт. Хотя… Не слишком ли мелко? Гораздо проще проплатить чиновникам и замотать дело согласованиями. А может быть, заинтересована третья сторона. Конкуренты.

— Возможно? Пожалуй. Но тоже не факт. И еще есть с десяток вариантов. Короче, именно это я и хочу выяснить. И, по возможности, сорвать их затею. И не потому, что патриот. Возможно, для страны эта операция и не несет особого вреда. Нам, по определению, мало, кто может навредить больше, чем мы сами. Причина во мне,.. и в них. Не ту ширму выбрали ребята. Ошиблись. И в эту ошибку я и хочу ткнуть носом этих… капитанов жизни. Хватит того, что меня один раз использовали. За то самой большой, что в жизни есть, мерой заплатить пришлось. Теперь опять? Нет. Теперь не выйдет. — Произнес это Михаил Степанович без эмоций. Как давно и твердо решенное. Но от этого спокойствия слова звучали куда весомей и тверже.

— Но не стоит о грустном, — поднялся Михаил Степанович из–за стола. — Одевайся, поедем тратить деньги. Мне за зиц–председательство отвалили немаленький куш. Вот мы эти Иудины деньги и потратим.

Роскошная, сияющая бриллиантовым блеском шуба стоила, как самолет, но смотрелась шикарно. Оля покрутилась перед зеркалом. Что ни говори, а черное платье и белоснежная шевелюра, над которой добрый час колдовали в лучшем салоне, смотрелись убийственно.

— Как бы нам, Оля, не переборщить… — пробормотал Михаил Степанович задумчиво глядя на спутницу. — Дуэлей еще не хватает. А судя по тому, что даже я, старый пень, глаз отвести не могу, до этого недалеко.

Оля повернула точеный профиль, сверкнув капельками бриллиантов в крохотных сережках, задумчиво глянула на мелькающие за окном машины огни вечернего проспекта. — Странно видеть себя красивой, живой. Я ведь, по всем раскладам… должна была умереть.

— Прекрати немедленно. А то развернусь и поеду обратно, — дед слегка пристукнул по педали тормоза, сбивая минорное настроение пассажирки. — Мы обязаны быть сильными. А с таким настроем хорошо капитуляцию подписывать. Отставить, я сказал, — голос стал размеренно монотонным: — Ты самая сильная, самая привлекательная. Никто не смеет тебя обидеть, и все в твоих силах, — небольшой сеанс внушения подействовал. Оля затихла и даже придремала. Однако, едва автомобиль въехал на парковку перед ярко освещенным, реставрированным в стиле восемнадцатого века особняком, вскинула голову: — Мы победим, — задорно тряхнула белоснежной, уложеной в замысловатую прическу, шевелюрой. — И всех покорим, и очаруем, — она улыбнулась. Блеснули в полутьме салона похожие на сапфиры, глаза. — Ведите, магистр, и… Да пребудет с нами сила, — она звонко рассмеялась и, не дожидаясь, когда встречающий гостей портье отворит дверцу, выскользнула наружу. Запахнув длинные полы переливающегося палантина, оглядела похожее на дворец здание, десятки представительских авто, и двинулась по ступеняммраморной, освещенной спрятанными за парапетом прожекторами, лестницы.

Строгий костюм похожего на заботливого опекуна Михаила Степановича подчеркивал красоту и молодость его спутницы куда лучше света прожекторов. Они вошли в заполненный гостями холл. Наперебой засверкали вспышки многочисленных репортерских фотокамер.

На фоне разодетых и увешанных драгоценностями жен и потертых заботами о приумножении доходов «бизнесвуменш» смотрелась Оля настоящей принцессой из сказки.

Однако, если у женской половины присутствующих ее появление вызвало легкую панику, то у мужской части светской тусовки — восхищение.

Первым пришел в себя губернатор. Он облизал внучку старого паяца алчным взглядом и, нацепив на одутловатое лицо маску радушного хозяина, разлился в комплиментах прекрасной спутнице делового партнера.

Замешательство, вызванное появлением виновника торжества, улеглось, и допущенные к сановной кормушке вернулись к светскому общению.

Губернатор поздравил Михаила Степановича с подписанием документов и незаметно перевел беседу в практическое русло.

— Позвольте представить моих друзей, — с многозначительной интонацией произнес он. — Это новый владелец завода, господин Степанов, — кивнул в сторону Михаила Степановича, визави, — а это Альберт Вениаминович Караев. Мой хороший товарищ. Он крайне интересовался вашим приобретением. Возможно, вам будет интересно пообщаться, — «Губер» ловко подхватил под руку Олю и повел ее знакомиться с супругой.

Михаил Степанович пожал протянутую незнакомцем ладонь. — Весьма… — пророкотал названый Альбертом и в свою очередь поманил пальцем кого–то из толпы.

Выскользнувший на зов, не ожидая представления, сунул деду сухую плотную руку.

— Василий, — скрипнул прокуренным голосом он.

— Васек, значит? А поатюшке? — усмешливо отозвался Михаил Степанович.

— Василий Петрович. — Торопливо поправился мужичок, едва приметно вильнув взглядом.

Если Альберт походил на большую, слегка зажиревшую, но от этого не ставшую менее опасной, белую акулу, то мужичок напоминал хрестоматийного шакала из детского мультика про Маугли.

«А мы пойдем на север», — едва не произнес дед вслух присказку. Помешал Альберт. Он вальяжно приобнял своего протеже за плечи и произнес: — Петрович — клад. Хозяйственник от бога. Имей я такого управленца, не знал бы никаких забот. Кстати… Я слышал, вам на завод как раз требуется главный инженер. Рекомендую весьма… Присмотритесь. Он глянул внимательно и со значением.

«Ясно, лошадь, коль с рогами, — усмехнулся про себя Михаил Степанович. — Он прекрасно понял, что общается с истинным хозяином завода. И слова следует понимать как руководство к исполнению».

Покивал с пониманием, принимая правила игры, но не сумел удержался от колкости: — А вы сами, Арнольд, простите, Альберт Вениаминович, чем промышляете?

Акуленыш дрогнул бровью, переваривая сказанное, но, обманутый простецкой интонацией, счел возможным не заметить вызова.

— Я финансист, — веско отрекомендовался он. — Банк «Омега», финансовая группа «Одиссей», ну, и по мелочи…

«Что ж, вот ты и проявился», — Михаил Степанович уважительно поднял брови, и протянул раздумчиво: — Совет такого человека дорогого стоит… Думаю, непременно следует прислушаться, — он повернулся к потертому спутнику олигарха: — Вы позвоните мне, а еще лучше, обратитесь сразу к директору завода. Я с ним о вас поговорю. Михаил Степановичу не улыбалось вновь общаться со скользким субъектом. Альберт расплылся в белозубой улыбке: — Вот, сразу видна хватка… Ну все, Василий, считай, дело сложилось… С тебя магарыч.

Михаил Степанович поднял голову, поискал глазами Олю. Заметилбелоснежную копну волос в другом конце зала. «Губер» успел испарился, а около Оли крутился водочный король губернского масштаба. Прикинул, не несет–ли ухаживание реальной угрозы, но, поскольку «спиртовик» еще не успел как следует набраться продукцией своего завода, посчитал вмешательство преждевременным.

Вновь прислушался к продолжающему извергать поток словесной шелухи Альберту. А тот, составив мнение о недалеком отставнике, с легкой издевкой оценивал перспективы развития бизнеса. Резанула ухо брошенная вскользь фраза о возможном кредитном вливании.

«А вот это конкретика, — заключил Михаил Степанович. — Деньги, вложенные в намеченное для разгрома предприятие, заведомо пропащие. Что следует? Финансист желает встать в очередь кредиторов? Смешно. После погашения долгов по зарплате и налогов, ему достанутся только крохи, и то, неизвестно когда. Неужели и впрямь намерен вкладывать деньги? Тогда все еще более запутывается. Либо я делаю ложный вывод, и все с точностью до наоборот. Но приобретать высокотехнологичную, компьютеризованную линию? Кто может изготовить такое оборудование? Правильно — супостаты. А как быть с запретом на поставки их высокотхнологичной продукции в предприятия оборонного комплекса?»

Михаил Степанович слегка озадачено выслушал банкира, скрестил руки на груди, всем видом, показывая неготовность к разговору.

— А впрочем, не cтоит гнать лошадей… — сбавил обороты делец что–то поняв. — Давайте обсудим после…

Мероприятие продолжалось. Заиграл, приглашенный для создания соответствующей атмосферы, оркестр, двинулись через зал официанты, разнося напитки. Народ отмяк и принялся методично надираться дармовой выпивкой.

Вынырнул из толпы успевший крепко «принять на грудь» губернатор. Он? Как ему показалось, неприметно перебросился многозначительным взглядом с Альбертом и, пользуясь правом главного распорядителя праздненства, разбил заскучавшую компанию: — Михаил Степанович, ваша внучка сразила всех аповал. Изумительная девушка, — он пошевелил губами, припоминая, и укоризненно покачал пальцем. — Кстати, а Оля мне на вас жаловалась. Вы держите ее взаперти. А вот сама она не прочь пойти работать. Я даже взял на себя смелость предложить ей должность в у себя. Жаль, не хочет. Чего ей делать на этом заводе? Скукота. А впрочем… может быть вы, хотя–бы так, но пойдете на встречу. Ну нельзя–же право… Пусть девочка поработает, наберется опыта, а потом… Я все–таки не оставляю надежды переманить ее в свою администрацию. Гарантирую прекрасную должность. Великолепную карьеру.

— Да я и сам понимаю, скучно ей одной в лесу. — Нехотя согласился Михаил Петрович. — Ладно, пусть попробует… Только никаких поблажек. Пусть честно свою зарплату отрабатывает. Иначе баловство одно.

Глава 12

Недолгое оформление, и уже через два дня Оля перешагнула порог заводоуправления.

Начало трудовой деятельности особого впечатления на Ольгу не произвел. Контора он и есть контра. Входящие–исходящие, разные, но невероятно скучные, служебные документы. Немного развлекали осторожные, но явно заинтересованные взгляды новых сослуживцев.

В первый же рабочий день, когда, отсидев положенное, вышла на продуваемую всеми ветрами улицу, возле подъезда ее ожидал дед. Он коротко посигналил, но из машины не показался.

«И правильно, не кавалер ведь», — Ольга опустилась в теплое нутро салона.

— Вот и началась твоя рабочая биография, — пошутил старик, выруливая на проспект. — Как впечатление?

— Скука, — призналась девчонка, — тоска зеленая и поросшая тиной…

— Работа всегда скучна, — отозвался Михаил Степанович. — Хоть у токаря, хоть у артиста. Тебе это, как никому другому, известно.

Теперь о деле. Никакими заданиями я тебе голову не буду забивать. Обживайся, вникай. Работай.

— А как же?.. — удивилась Оля.

— Да никак. Пойми, на той стороне профессионал всяко имеется. Кого они на заводе за порядком следить пристроили тебе, как впрочем и мне, определить не удастся. Спец он на то и спец, что бы его никто раскусить не смог. Разве что… — Михаил Степанович задумался, — ну предположим, если выбрать тех, кто недавно на завод пришел, прокачать… Хотя, не факт. Я бы, будь такая нужда, загодя о секретном сотруднике побеспокоился… Залегендировал, внедрение отработал.

— Выходит я тоже агент? — рассмеялась Оля.

— Не забывай, для всех ты моя вучка. — Михаил Степанович сбросил маску веселости. — Потому никакой самодеятельности. Они за тобой пуще всего присматривать станут. И подозревать в первую очередь.

— Ничего не понимаю, тогда зачем все это?

— А тебе и не надо голову забивать. — Ушел от прямого ответа старик, но заметив, как выпрямилась на сидении Оля, добавил. — Я, все что мне нужно от тебя узнаю… Ты даже и не поймешь как. Этому меня в свое время учили, да и опыт остался. Опыт, его не пропьешь…

— Ох, темните вы гражданин начальник. — Оле надоело вытягивать ответы. — Сама разберусь, по ходу пьесы.

— Отставить! — Теперь в голосе Михаила Степановича прозвучала настоящая строгость. — Не игрушки это. Жизнь на кону. Твоя жизнь. Стоит им что–то заподозрить, и косточек не найдут. Имей в виду, если я только замечу, что ты занялась самодеятельностью, тут же…

— Не пугай! Иначе мой кольт заставит тебя пожалеть об этом… — Выпятив подбородок, отозвалась Оля с интонациями железного Арни, и сама же первая рассмеялась тому, как смешно это прозвучало.

— Кстати о кольте,.. — Михаил Степанович вынул из бардачка деревянную коробочку. — Вот тебе подарок. Как говорится, в честь начала трудовой деятельности. Держи…

Оля изобразила полнейшее безразличие. Пробормотала: — Спасибо, только стоило–ли?.. — но не сдержалась и нажала маленькую кнопочку, открывая лакированную крышку.

И озадачено хлопнула ресницами. На темном, бордовом, бархатном подкладе лежал вороненый пистолет с коротким стволом.

— Странно… — Ольга нерешительно прикоснулась пальцем к холодному металлу. — Уродлив, но красив. Нет, скорее красив именно своей уродливостью. Не могу объяснить.

— А это самое главное… — дед протянул Оле зеленоватую корочку.

Ольга, забыв на секунду про оружие, раскрыла документ. Ее фото, печать, узорчатый вензель на гознаковской бумаге.

— Это удостоверение личности… — пояснил Михаил Степанович. — Ты главное на пятой странице смотри. Вот, пункт десять. Разрешено ношение оружия.

Оля прочитала выведенную неизвестным каллиграфом надпись в разделе «Система, серия и номер оружия»: — Пистолет Вальтер P.38 K, GH номер, когда выдано, подпись.

— А ты как думала? У нас все по–взрослому. Решишь еще, что я тебя в клубную самодеятельность выступать зову?

— А зачем мне оружие? — удивленно спросила Оля. — Я и стрелять не умею, да и куда мне его деть? По заводу с ним ходить?

Сосед согласно поддакнул: — Ага, и лампочки в коридорах расстреливать…

— Нет, девочка, ствол носить тебе не придется. Да и не спасет он… если что. Пистолет я тебе дарю не как вещь утилитарную. Скорей как символ. Мне его в свое время сам Павел Анатольевич Судоплатов подарил. Слыхала о таком? Нет? Ну не важно. Как нибудь расскажу. Без преувеличения незаурядный был человек. Штучной работы.

Степаныч глянул в зеркало заднего вида, сворачивая с трассы: — Пистолет был изготовлен для награждения высших офицеров разведки, но так со склада и не ушел, наши захватили, и хозяина себе он у немцев не имел. Игрушка хоть и грубая, но мощная. Подыскал бы тебе что–то более подходящее, с этим оружием у меня много воспоминаний связано. Хороших, и не очнь. Но раз решил — дарю.

Оля, наконец, переборола себя и вынула пистолет из коробочки. Тяжелый. — Удивилась она.

Когда вернулись на заимку и поужинали, дед поманил квартирантку за собой:

— Пойдем, — он вышел в коридор, достал пластиковую карточку и приложил к деревянной панели.

Плотно сбитые доски плавно ушли в сторону, а в проеме стали видны ступени, ведущие в подвал.

— Что? Еще один? — выдохнула Ольга, с любопытством заглядывая в темноту.

Дед пошарил ладонью возле косяка, вспыхнул неяркий свет. — Вот, теперь, пошли, — он двинулся вниз, мягко ступая подшитыми валенками по деревянным же, но идеально подогнанным, ступеням.

— Грешен, люблю дуб, — вздохнул проводник и потрогал облицовку. — Все сам. Хотя, нет, вру. Подземелье это, конечно, и раньше было, я про отделку говорю,

Наконец, спуск окончился, и они оказались в длинном узком помещении. Впрочем, никакого запаха сырости, тепло и сухо, как наверху.

Дед приблизился к рубежу стрельбы и включил рубильник. В дальнем конце тира зажегся яркий свет.

— Стандартный, тридцатиметровый, — пояснил он. — Правда, и тут кое–что я доделал. Автоматизировал и звукоизоляцию доработал, — он включил стоящий на столике монитор. — Это камеры с ворот и с периметров.

— Прежде чем приступать к стрельбе, ты должна привыкнуть к оружию. Сегодня просто обзорная экскурсия. Ну, и стрельнем пару раз, для опыта, — Михаил Степанович сноровисто зарядил магазин. — Восемь девятимиллиметровых патронов. Подходят и Макарычевы, но лучше родные. Немцы эту игрушку до середины пятидесятых на вооружении держали, да и сейчас еще кое–где как табельное оружие используют. Вот, смотри, — поднял он руку. — Хотя, нет. Возьми наушники. А то с непривычки оглохнешь. Протянул громадные, похожие на первые советские ТДС, наушники.

— Отбойник у него слева, — предупредил стрелок, — так что вставай, внучка, вот тут.

Приглушенно грохнуло, потянуло острым запахом пороха. И еще раз.

— Не поняла? — дед вложил теплую рукоять в ее ладонь. — Не страшно, по–первости сам ничего не понимал.

— Это предохранитель, это спусковой крючок. Совмещаешь мушку с прицелом, задерживаешь дыхание. Руку напрячь, — приказал он. — Без рывков, плавно. Жми.

Снова бахнуло, с приличной отдачей в руку. Ольга посмотрела на слабый дымок, струящийся из ствола: — Можно еще?

— Давай.

Грохнуло еще пару раз.

— Ого? — удивился Михаил Степанович. — Неужели попала?

— Дай–ка, — он выщелкнул магазин и положил оружие на стол, — идем, глянем.

Подойдя к мишени Ольга увидела на бумажке, чуть ниже черного центра два неровных отверстия. Восемь и семь.

— Да ты молодец… — не сумел сдержать улыбки наставник. — Но это еще полдела. На тщательное прицеливание тебе в реальной схватке времени никто не даст. Стрелять нужно на интуиции.

Они вернулись к началу тира.

— Интуитивно? — Оля всмотрелась в мишень. — Как это?

Дед покрутил в руках вальтер, вернул на место: — Я уж лучше своим, привычнее, — он распахнул полу меховой безрукавки. На поясе у него обнаружилась открытая кобура, из которой торчала рукоять небольшого пистолета.

— Показываю. Выдергиваем оружие. Пока ствол идет к груди, левая рука одновременно взводит курок, — инструктор плавно передернул затвор, — продолжаем движение, огонь. Теперь повторяю в темпе.

Собственно самого движения Оля не заметила. И если бы дед предварительно не показал все этапы, то и не поняла бы, что он делает. Рука стрелка нырнула к поясу, и тут же прозвучал выстрел.

— Зачетное время выполнения — полсекунды… — Михаил Степанович спрятал оружие. _ Не плохо. Но, по сути, первым будет тот, у кого ствол в руке.

Ученица прищурилась, пытаясь увидеть, куда попала пуля.

— Иди, глянь, — со скрытой гордостью разрешил стрелок.

Оля подбежала к мишени, покрутила головой и, сняв листок, пошла назад.

— А тут и нет ничего, — чуть смущенно проинформировала она снайпера. — Это ведь ничего страшного? — добавила успокаивающим тоном. — Может, случайно промахнулся?

Дед сдернул перемотанные изолентой очки.

— Как промазал? — он смутился. — Да не может быть? Не должно.

Ольга не выдержала и расхохоталась: — Не волнуйся, Михаил Степаныч, в «яблочко».

Она протянула мишень: — Десятка. Как в аптеке.

— Шутить изволите? Ну–ну. Теперь, слушай команду. Снаряжение будешь носить на поясе. Чуть левей. И постоянно, повторяю, постоянно, пока ты дома, тренируешься вынимать. Выдернула, снимаешь с предохранителя наводишь, стреляешь. Все. Обойму, конечно, предварительно вытащи. А так, крути сколько угодно. Можешь даже спать с ним. Необходимо, чтобы рука к оружию привыкла. Сборку и разборку мы изучим после.

Они сидели возле камина.

— И все же, не понятно… — Оля вновь вынула удостоверение… — Это что, липа?

Дед покосился на корочки: — Что за выражения? Скажем так, документы прикрытия. Однако, исполнены по высшему разряду. И, в случае необходимости, на запрос из Министерства Обороны придет ответ с подтверждением, что в «оружейке» соответствующей части взамен выданного оружия находится карточка — заместитель, владелец которой убыл в служебную командировку. Все как полагается. Хотя… если будут всерьез копать, концы, конечно отроют, только всерьез никто этим заниматься не станет, потому как… — Он не закончил, только махнул рукой, отметая саму возможность такого варианта. — Липа она должна липой пахнуть.

Оля фыркнула и вернулась к изучению пистолета.

— Но почему именно такой? — вновь поинтересовалась неугомонная помощница.

А этот — особый.    - Его Павлу Анатольевичу сам Берия подарил.

— Ой, это тот самый? . — передернулась Оля.

— Знаешь, я давно никого не осуждаю, хотя и восхищаюсь редко. Но, как человек, который имел доступ к документам и свидетелям, могу сказать: — Не ангел был, да. Но то, что творили в годы гражданской войны сами «безвинные жертвы, не для нормальных людей». Какая там инквизиция. Упыри. Да и, как перед этим собак–людоедов, нужно было отстреливать.

— Не мне судить… — Растеряно произнесла Ольга. — Но ты же сам мне говорил, что не правильно так.

Михаил Степанович осекся, растеряно, по детски шмыгнул носом, но ничего не ответил. Махнул рукой, и вышел. Пошла спать и Оля.

Занятия проводил ежедневно. По два часа в день.

Изучение основ теории и практические занятия дед вел по–своему. Он коротко и доходчиво объяснял, что нужно делать. И почему.

— На прямых ногах только ковбои в вестернах стреляют, и то в плохих. Ноги должны быть полусогнуты. И никак иначе. Запомни. Стрелять придется не в тире… И в тебя будут стрелять. Потому стоять по стойке смирно, а тем более выцеливать, никто не позволит.

Дед усмехнулся: — Не пугаю. Но в зачетных стрельбах я сам на том конце тира засяду. И такую тебе дуэль устрою. Мама не горюй.

Оля прицелилась в стоящий на полочке подсвечник: — Ну не могу я тебя, дед, понять. То ты меня отговариваешь, то сам все сделал, чтобы «Рембо в юбке» воспитать.

— До Рембы тебе пока далеко, — добродушно сковеркал слово дед. — Еще попотеть придется. А про оружие так скажу: — Коли я тебя в эти игры втянул, то и отвечаю за тебя. Кстати, — он поднялся и с некоторой даже торжественностью произнес: — Раз у нас что–то вроде команды, то нужен тебе и позывной.

И быть тебе, как бывшей актрисе… или, может, сама придумаешь?

Ты это серьезно, Степаныч?

— Как же… — Я на шутника похож?

— А у самого, какое прозвище? — Оля хитро глянула на командира.

Дед помялся: — Смеяться не станешь? — он погладил бритый затылок. — «Тор» у меня позывной был. Бог войны у скандинавских народов.

— Ну, вот, — едва заметно насупился старик. — Это я сейчас такой, пень трухлявый. А в молодости о–го–го был. Блондин, два метра ростом. Про остальное умолчу. Не для девичьих ушей.

— Я же не со зла, — поправилась Оля и вдруг призналась. — А раньше, в той, прошлой жизни, у меня в театре тоже типа прозвище было. И это дико злило. Все звали меня не по имени, а просто — Травести. Ну это такое амплуа.

— Оленька. Дед, конечно, дикий, но не настолько. Надо–же, Травести, — он вдруг растеряно, совсем по детски, улыбнулся. — Знаешь, я видно совсем старый стал. Какие–то затеял. Давай эти глупости для кино про Бонда оставим. А прозвище твое я запомню. Если не будешь меня слушать — стану дразнить.

Стреляла Оля много. И в неподвижную мишень, и по всплывающей в различных углах коридора.

Постепенно она начала понимать, что имел в виду дед, говоря об интуиции.

— Нутром должна чувствовать. А для того, представь, что в средней точке, чуть выше пупка, аккурат в солнечном сплетении, у тебя центр. И все движения твои идут из этой точки. Представила, и теперь делай все, что до того делала, но контролируя ощущение. А когда привыкнешь, попробуй выстрелить, помня об этом чувстве, — Михаил Степанович потер переносицу, на которой остались следы от тугих очков. — Сложно? Не думай. Просто делай. И по шажочку дойдешь к цели.

На работе все было по–прежнему. Делами ее никто особо не загружал. Памятуя о родственных отношениях с владельцем предприятия, задевать тоже опасались. Да и как подкусить своенравную девчонку, которая не держится за свое место? Но, к слову сказать, поводов для претензий Оля старалась не давать. Она добросовестно исполняла все, что ей поручали, не спорила, не пререкалась. Постепенно ее начали воспринимать как обычного работника.

А вечерами начиналось мучение. Михаил Степанович ежедневно задавал десятки самых невероятных, вопросов. Порой непонятно было, что хочет выяснить старый разведчик. Наконец спросила в лоб.

Дед помолчал: — Никакого недоверия. Там, на той стороне, тоже не дураки сидят. Уверен, проверяют тебя. Да так, что ни в жизнь не догадаешься. Этому их учили, и опыт имеют. Потому, если тебе дам задание, а ты, не дай бог, интерес проявишь, раскусят вмиг. А так безопаснее, хотя и медленнее. В конце концов я ниточку нащупаю и тебя не подставлю. Поняла?

Оля улыбнулась: — Смешно. Будто в детскую войнушку играем…

Однако игры закончились куда скорее, чем она ожидала.

Случилось это в пятницу. Предпраздничный день ознаменовался небольшим «корпоративом». И, как не пыталась Оля избежать этого мероприятия, пришлось участвовать. Как водится, после торжественной части народ слегка расслабился. Приняв на грудь, как говорят сатирики, по сто пятьдесят «с прицепом», служащие чуть ослабили тормоза. Разговоры крутились вокруг нескольких моментов. Личности главного инженера и внедрения последнего заказа в производство. Если по поводу первого пункта все однозначно выразились с некоторым максимализмом, но в целом верно, назвав суетливого живчика козлом, то по второму возникли противоречия.

Глава 13

Сидящий рядом паренек, явно стремился произвести впечатление, но,

отчего–то вызвал у Оли чувство стойкого отвращения. Подвыпивший технолог хотя и не наглел, но в ухаживаниях был настойчив. Оля собралась было урезонить заводского Казанову, однако, услышав последние слова, передумала. Благосклонно улыбнулась, приняв из рук кавалера фужер шампанского, непринужденно поддержала беседу аккуратно переведя ее на производственные вопросы. Попав в свою стихию, специалист, польщенный вниманием очаровательной соседки, расцвел.

— Я в который раз спрашивал: — Ну, где мозги? — он косо глянул на сидящего поодаль начальника отдела снабжения. — Гаврилович, зачем мы такой порошок берем? Из него и штамповку делать сложнее.

— Какой порошок? — Оля пригубила из своего фужера.

— Да штамповочный. Силумин–магниевый. Для корпуса стакана, — технолог добавил мудреный термин. Мы испокон веку в Подольске заказывали. А этот, бог знает, откуда притащили. И зачем?

— Я к главному инженеру… к новому. Ну, с ним понятно, он еще не в курсе дела… Так ты послушай специалиста… — паренек возбужденно махнул рукой. — А он меня, в три слова послал. К- козел. Ну, не при даме… — технолог плеснул себе, не предлагая спутнице, и затянулся сигаретой: — Оленька, а вы не танцуете?

Оля сжала губы, чтобы не улыбнуться: — Валера, извини, устала, лучше посижу. Ты так интересно рассказываешь, — она чуть хлопнула ресницами. — А что дальше?

Впрочем, кокетничать было излишне. Специалист по материалам и без того был готов рассказать ей хоть всю таблицу Менделеева, а если бы попросила, и Брадиса. Он принял загадочный вид и добавил, склоняясь к уху: — Наполнитель в полтора раза дороже. Я случайно в бухгалтерии фактуру видел. Не поверишь. В полтора. А самое главное, — понизив голос до шепота, добавил технолог, — у меня анализатор сегодня стоял свободный. Ну, я от нечего делать заготовку по частотам «прогнал», и обалдел. Эти корпуса «звенят». Ты можешь представить? Конечно не во всем диапазоне, но ведь сам факт… На пятисот пятидесяти трех Мегах к примеру… Я случайно, крутанул, а она как заверещит… А ведь это основная частота станций обнаружения. Так думаю, бракованный наполнитель ему втюхали, и ручку позолотили? — высказал предположение говорливый инженер. — Вон он, сидит, хапуга, — распаленный спиртным обличитель ткнул пальцем в недруга.

Оля глянула на заместителя директора по снабжению. Полноватый, с благостно–постным лицом доброго дядюшки, тот усиленно ухаживал за экономистками. Опущенный узел цветастого галстука, криво висящий под двойным подбородком, придавал ему вид пожилого клоуна. Но тут снабженец поднял глаза, видимо, почувствовав чужой взгляд, и словно хлестнул плетью. Острый волчий прищур, и ни тени всегдашней веселости. Оля улыбнулась и показала на стоящую возле коммерсанта вазочку с икрой: — Будьте добры…

Толстяк услужливо подскочил, выполняя просьбу, расцвел в ответной улыбке. — Извольте!

— А он не так прост, как кажется. И еще порошок этот… Да, уж, поистине день открытий чудных… Но, пожалуй, на сегодня хватит, — Одернула себя Оля, вспомнив наставление Михаила Степановича.

— Я скоро… — Оля поднялась и направилась в туалет, в надежде, что за время ее отсутствия ухажер–технолог поменяет направление атаки.

Вернулась и с радостью отметила, что навязчивый кавалер исчез. Сжевав для приличия бутерброд с подсохшей икрой, осторожно выбралась из–за стола, неторопливо двинулась к выходу из зала.

Громкий крик услышала на полпути к гардеробу.

— Что случилось? — окликнула Оля бегущего по лестнице энергетика. — Валерка в цехе с лестницы упал,.. — выдохнул проносясь мимо.

Она, не сумев связать сказанное со своим недавним собеседником, уточнила у принесшего страшное известие гонца: — Какой… Валерка?

— Да технолог, Господи… — со слезами в голосе произнесла идущая следом Мария Ивановна. Профсоюзная активистка, как и полагается, оказалась в курсе всех новостей.

— На верхотуру зачем–то полез и сорвался… — она промокнула скупую слезу. — Молоденький ведь совсем… Что сейчас будет? — тут же сменив тон на озабоченно деловой, добавила табельщица. — Теперь проверками замордуют…

Оля сжала губы, направилась к дверям.

К счастью, оставленная на стоянке машина завелась сразу. Двигатель заурчал, набирая обороты прогрева. Наконец, стрелка термостата достигла зеленого сектора.

Ожидая, пока греется двигатель набрала знакомый номер.

Михаил Степанович отозвался тут–же. Внимательно, не перебивая, выслушал ее сбивчивый рассказ про гибель технолога, про странный наполнитель.

— Слушай меня внимательно. — Произнес он когда Оля закончила. — Тебя вычислили. Не дергайся, езжай домой. Я попытаюсь что ни будь придумать.

Оля удивленно поглядела на замолчавший телефон, отпустила рычаг тормоза, и направила машину к выезду со стоянки.

На запорошенном снежком крыльце появился какой–то человек. Он пристально глянул вслед отъезжающему автомобилю и приложил к уху трубку телефона.

Полупустые улицы вечернего города позволяли ехать быстро, однако, занятая размышлениями о произошедшей трагедии, Оля ехала не спеша. Поэтому, когда на перекрестке ее тормознул гаишник, не расстроилась.

«Проверит документы, да отпустит…» — привычно потянулась она к сумочке.

— Здравствуйте, командир взвода ДПС, капитан,.. — неразборчивой скороговоркой пробормотал офицер, и протянул руку к окошку: — Документы, пожалуйста…

— Нарушаем… гражданочка, — доброжелательно констатировал он, заглядывая в салон. Впрочем, взгляд не задержался на эффектной блондинке, а скорее просканировал наличие посторонних. — И куда гоним? — продолжил ДПСник. — Пройдите в машину, — он развернулся и, не дожидаясь ее, зашагал к притаившейся у обочины патрульной «девятке».

Ольга хмыкнула и выбралась из теплого салона.

— Что пили? — без подготовки огорошил второй, сидящий за рулем милицейского экипажа, патрульный.

«Прокуренный салон, грязные панели, куча смятых купюр, лежащих прямо на «торпеде»…

— Так, будьте добры набрать воздуха в грудь. И дунуть вот сюда, в трубку. — Протянул он ей приборчик.

Оля беспрекословно выполнила просьбу.

— Чего там, ясное дело, пьяная! — с притворным возмущением хлопнул себя по колену сидящий за рулем. — Да как ты еще на ногах–то стоишь, подруга?

— Вот такие людей и давят, — сурово констатировал капитан, не спеша впрочем озвучивать результаты теста. — А после еще покровителям названивают… Все. Составляем протокол, — он решительно уселся на переднее сидение и открыл папку с бумагами.

— Послушайте, может не стоит?..

— Нет, подруга, не выйдет, — произнес, не отрываясь от заполнения протокола, капитан. — А денежки побереги, они тебе понадобятся. Тачку с штрафстоянки выкупать, и на такси… С полгодика теперь придется.

— Я трезвая, — произнесла Оля. — И вы не имеете права…

— Утихни, — незлобиво перебил второй. — Будешь выступать, полстакана силой залью, вот и станешь пьяная. Много ли тебе надо. Курице…

«Провоцирует? Или просто быдло по жизни? » — Она с тревогой глянула на часы…

— Подписывать будем? — выдохнул старшой. — Нет? Как желаете? — и вывел на листке: «От подписи отказалась». — Так и пишем. — Он вывел курчавую роспись.

— Будем оформлять машину, — вынул капитан новый комплект бумажек.

— А машину–то почему? Давайте проедем, освидетельствуем, а после вы извинитесь.

— Ага нам больше делать нечего, возить. А план за нас ты выполнять будешь? — Он вновь глянул на листок. — Пили вы, или нет. Вопрос второй. Основания для сомнений имеются. Поэтому… сейчас составим протокол, проедем в отделение, там во всем разберемся. — Если прибор врет, извинимся. Бывает.

— Оформляйте. Но вы за это ответите, — изобразила она искреннее возмущение.

— Ответим, ответим, — капитан поднял глаза, глянул в ночную темноту, пробубнил. — Будьте любезны, предъявите машину к осмотру и передайте ключи.

И тут из висящей на груди ГАИшника рации, перекрывая шум помех, прозвучал голос: — Дежурный по городу, всем постам. Кто слышит, ответьте…

Капитан с неохотой поднес рацию к губам: — Машина семь пять два шесть, на связи.

— Общий сигнал по учетному… Распорядился голос. — Выезд из города, двадцать шестой километр. Лобовое. Грузовик на встречку. Снес шестую «Ауди»… Гос номер… Пострадал водитель иномарки…

Капитан, пытаясь увильнуть от нудного задания, начал бубнить в трубку про пьяную автомобилистку.

«Номер… — с пугающей ясностью поняла Оля. — Это же дед…»

Не раздумывая повернула ключ. Взревел двигатель. Капитан медленно перевел взгляд на мелькнувшую за тонированным стеклом фигурку, потянул руку к двери, но опоздал всего на мгновение.

Машина взвыла резиной, и рванулась вперед, чудом не зацепив бампером стоящую перед ней патрульную машину.

Оля гнала машину не думая о последствиях. Вырулив на пустой проспект, вдавила газ до отказа, оставив далеко позади воющий звук сирены патрульной «девятки». Впрочем, своя судьба беспокоила ее сейчас меньше всего…

«Дед, как же ты? Не может, не должно быть…» — заклинала она, выжимая из мощного двигателя все его лошадинные силы. Машину заносило на поворотах, норовило снести в кювет, но она только подправляла руль и добавляла газу. Выручил передний привод и хорошая резина.

Место аварии открылось внезапно. В свете фар возникли сцепившиеся в страшном объятии машины. Громадный «КАМаз» и кажущаяся рядом с ним букашкой «Ауди», капот которой почти полностью исчез под усиленным бампером большегруза.

Оля выжала тормоз и запинаясь побежала к парящей разбитым радиатором легковушке. На бегу глянула в распахнутую кабину «КамАЗа»: «Никого».

Михаил Степанович сидел в смятой кабине положив голову на руль.

— Дед… — Оля попыталась освободить намертво зажатое тело, но, поняв бессмысленность, прижала пальцы к седому виску.

Почти неслышное, рваное биение… Она оглянулась и в отчаянии крикнула: — Дед, не умирай… Я здесь…

И странное дело. Залитое кровью голова дрогнула, едва заметно шевельнулась.

— Над козырьком тюбик… — прошептал еле слышный голос. — Вколи…

Оля выскребла из кармашка пластиковую ампулу. Открутила крышку ткнула иглу в плечо пострадавшего. Выдавила.

— Степаныч,.. родной, как же так? — бессмысленный вопрос, перемешанный со слезами, вырвался против воли.

— Оля… — Глаза старика медленно открылись. — Не перебивай, у меня всего пара минут, — он рвано, с хрипом, вздохнул. — Мне хана… Помолчи, — В кармане карточка. В тире, слева от двери — тайник. Код — номер твоего Вальтера. Откроешь. Там все… Прочитаешь–поймешь… — дед захлебнулся, попытался проглотить кровавый комок, и вдруг затих. Глаза закрылись.

— Дед, дед, — пытаясь услышать пульс, вновь коснулась шеи и почувствовала, что жизнь ушла. Не объяснить, но четко поняла… Кончено. Провела рукавом по лицу, стирая слезы.

Оля провела по прохладной, слегка колючей щеке старика: — Спасибо… И прости…

Развернулась, но, вспомнив, вернулась к машине и вынула из кармана бумажник: «Карточка. Есть».

Ее машина уже тронулась с места, когда вдалеке послышался вой сирен. — Скорая или «менты»?… — мелькнула ленивая мысль… — Да какая разница?..

К заимке подъехала тихо, накатом, погасив габариты еще на подходе. Оставив машину в сторонке, выбралась из салона и, беззвучно придавив дверцу, скользнула к строению.

Возле ворот огляделась, тихонько нажала потайную кнопку, потянула на себя холодную от мороза створку. Однако ее никто не встречал. Тишина и покой. Только тихое повизгивание запертого в вольере пса. — Минька, чужой, ищи, — скомандовала она вылетевшему навстречу псу, распахнув створку.

Но верный приятель поднял голову и принюхался. Он вдруг глянул на нее печальными, по–человечески грустными глазами и коротко тявкнул. Прислушался к чему–то, и вдруг завыл, в полный голос.

Оля зажала уши и, шатаясь, двинулась в дом. Плотно затворенная дверь не смогла заглушить раздирающий душу вой.

— Эх, дед, дед. Как же теперь без тебя? — она опустилась на пол, ткнулась лицом в ладони и заплакала.

Глава 14

Не будь в ее жизни раскаленного стержня, пронзившего мозг, не доведись испытать горечи осознания тупика, возможно, и не сумела бы взять себя в руки столь быстро и решительно. Тем не менее, слезы прекратили капать из глаз, а голова работала четко и рационально.

«Первое: Почему старик приказал забрать карточку и сказал про код? Похоже, с этого и нужно начать. Все остальное после. Раз организаторы покушения еще не успели забраться в дом, следовательно, шансы есть», — Спустилась в подвал, остановилась возле двери.

«Сказал, слева…» — Оля провела зажатой в руке карточкой над панелью. Щелкнул, плавно отъехав в сторону кажущийся нетронутым участок стены. Открылась выполненная из прочной стали, даже внешне выглядящая несокрушимой, дверь с небольшой панелью, встроенной на уровне груди. И тут–же на матовом экране замигал огонек светодиода, мелодичный женский голос произнес: — Пускатель активирован. До ликвидации осталось тридцать секунд… Приложите большой палец к пластине, находящейся на правой стороне двери.

Оля, вздрогнула и закрутила головой, пытаясь определить, откуда раздались слова.

— Двадцать девять секунд, — произнес бесстрастный голос, без паузы. — Двадцать восемь…

Кое–как разглядев в сумраке едва заметное на гладкой поверхности пятно датчика, прижала палец.

— Допуск подтвержден. Таймер выключен. — Произнес механический голос.

Дверь, мастерски замаскированная под панель мягко приоткрылась.

Шагнула за порог и зажмурилась. Свет включился автоматически. Дверь за спиной вернулась на свое место.

Небольшое помещение, почти без мебели. Громадный, в пол стены, монитор, разделенный на десятки квадратов, отобразил вид поместья со всех возможных ракурсов. Ворота, кусок дороги, площадка для парковки. Казалось, нет ни одного места, укрытого от камер.

Оля взглянула на стол. Ничего особого. Пластиковые файлы, сложенные в стопку, дверца маленького сейфа, вмурованного в стену, раскрытый ноутбук.

И едва нажала клавишу, как на экране возникло изображение. Михаил Степанович, видимо, записывал сообщение с того же места, где стояла сейчас она.

— Здравствуй, Оля, — улыбнулся дед. — Если ты сейчас меня слушаешь, значит, все пошло не так. Выходит, они меня подловили… Это, конечно, грустно… Однако, я знал, на что иду. Итак, — дед снял очки и задумался. — Не могу сказать, сколько времени у тебя в запасе, но… Будем исходить из худшего.

Выходит, они сумели меня расшифровать… Что ж. Теперь ты вольна выйти из игры.

Паспорт на новое имя, в портфеле. Он в сейфе. Код — ты должна знать. Там же документы на квартиру. Я купил ее через посредника. Она чистая.

Еще бумаги. Компромат на всех, завязанных в этом деле. Сейчас даже не важно, что и как они собирались провернуть. Главное, чтобы эти бумаги ушли в указанный адрес. Возьми их и уходи. Если они решились убрать меня, значит скоро явятся и сюда.

Когда будешь уходить, пожалуйста, нажми кнопку на дистанционном пульте. Он немного похож на пульт от телевизора. Лежит возле портфеля. Обязательно.

Но помни, сделать это нужно, когда выберешься на дорогу. В крайнем случае, отъехав пару километров. И еще… Забери Миньку. Потом позвони по номеру… Человек, он не в курсе, но пса возьмет, и присмотрит.

— Вот, вроде, и все. — Дед вдруг улыбнулся. — Впервые составляю завещание… Может, чего забыл?

Дед помолчал и закончил: — Спасибо тебе, родная… Ну, все. Прощай и прости. — Экран погас, снова включился, и на синем фоне поползли строчки служебной информации. Сред мешанины символов Оля уловила только выведенное красным слово «format». Как и предупредил старик, в сейфе оказался плотно набитый кожаный кейс.

Вынула портфель, заглянула в поисках пульта. Маленькая коробочка, накрытая прозрачной откидывающейся крышкой, под которой виднелась всего одна кнопка. Оля догадалась о ее назначении.

«Дед все предусмотрел и знал, что делает. Хотя бы из благодарности, нужно выполнить»… — она сжала ручку портфеля и двинулась к выходу. И тут картинка на одном из квадратов ожила. Вгляделась и поняла откуда идет сигнал. Поворот с трассы. Шесть километров до заимки. В слабом свете наступающего рассвета показалась пассажирская газель.

И, словно по команде, возникло движение на соседнем секторе. Оля не смогла узнать место. Где–то среди леса, петляя мимо синеющих в утренней дымке сосен, прямо по целине, слегка подтаявшему, но еще глубокому снегу, ползло несколько снегоходов. Мелькнули пятнистые каски бойцов. Лица, скрытые сероватыми масками, короткие автоматы. Увиденного хватило.

«Обложили, — понимание не испугало, а только подхлестнуло. — Будь, что будет. Выходит, это была лишь отсрочка. Два месяца сказки перед концом. Нет. Дед просил исполнить…» — она решительно захлопнула двери, и направилась к выходу. Вспомнила и стремглав метнулась в спальню. Пистолет едва уместился в туго набитый кейс. Отыскала большой плотный пакет из под каких–то фирменных шмоток и уложила портфель туда.

«Вроде все, — оглянулась вокруг с легким сожалением. — Прощай… дом, до свидания Михаил Степанович».

Минька уже не выл. Он стоял посреди двора и, вздыбив шерсть, глухо рычал, глядя на дорогу.

— Ко мне, — скомандовала Оля и шагнула к воротам. Пес помедлил, но двинулся следом. Беспрекословно забрался на заднее сидение машины, шумно выдохнул, нюхая воздух.

— Сидеть, Миня. Сидеть, — попросила она, усаживаясь за руль. Мотор тихо заурчал, и автомобиль двинулся навстречу кавалькаде, едущей из города.

Проехав с километр, Оля остановила машину. «Здесь», — она вспомнила, что на прошлой неделе, гуляя с собакой в лесу, отыскала небольшую пещерку, от вывернутого с корнем громадного кедра. Место было полностью укрыто от посторонних глаз, и в тоже время подойти к нему можно было посуху, не оставляя следов. Собрав из бардачка все заполненные гаишниками бумаги, добавила к ним удостоверение личности и сунула стопку в пакет, в котором лежал портфель с бумагами.

«Если будут обыскивать, лишние вопросы ни к чему», — решила она.

Снег на взгорке растопило мартовским солнцем. Протиснулась в узкий ход и, запихав сверток в проем, присыпала мерзлыми комьями, сухой листвой и хвоей.

— Ждать, — Оля повернулась к сопящему за спиной псу. — Положила руку на лобастую голову: — Ждать здесь. Я вернусь.

Пес опустился на землю, выбрав сухой участок, и глянул на новую хозяйку.

Оля выбралась из ямы и внимательно всмотрелась в следы.

За собаку она не особо беспокоилась. С его шкурой и клыками не пропадет. Лишь бы не ослушался.

Выскочила на дорогу и, не заботясь об осторожности, двинула машину навстречу неизвестности.

Пара километров тряски, и вдруг из–за поворота, в лоб ее малютке, вылетел идущий на приличной скорости микроавтобус.

Тяжелую машину повело юзом.

«Газель» остановилась, и тут же из салона посыпались облаченные в камуфляж фигуры. Люди в масках сноровисто окружили машинку и наставили оружие. Один из бойцов рванул дверцу и легко, выдернул Олю из салона, норовя уложить лицом в снег.

— Отставить, — строгий окрик, прозвучавший из вальяжного лимузина, остановил порыв гоблина. Держа хрупкую фигурку на весу, боец вопросительно глянул на мужчину в сером пальто.

— Задержанную ко мне, остальным продолжать движение. Вперед. — скомандовал тот.

Подобно шарикам стекающей в каплю ртути, «коммандос» запрыгнули в автобус. Машина фыркнула и, осторожно объехав маленький автомобиль, исчезла за поворотом.

— Здравствуйте, — вежливо склонил голову штатский. Короткий ежик седоватых волос и правильные черты лица делали его похожим на киногероя, игравшего проницательных и честных следователей в одном из многочисленных ментовских сериалов.

— Если не ошибаюсь, мы с вами встречались. На приеме. — Едва заметно развел губы в вежливой улыбке мужчина, но тут–же поскучнел лицом штатский. — Вынужден сообщить вам трагическую новость. — Ваш дед, Степанов Михаил Степанович, попал в автомобильную аварию. К сожалению, «скорая» опоздала.

— Мне сообщили… — Оля постаралась удержать готовые вновь политься слезы.

— Примите мои соболезнования, — пробормотал милицейский чин. — Еще раз простите, но у меня по этому поводу к вам несколько вопросов. Меня зовут Анатолий Григорьевич Смоляков. Подполковник Смоляков, — посчитав, что издевка в словах девчонки ему померещилась, служивый продолжил: — Нам придется ненадолго проехать в управление. Буквально на полчаса.

— Это так срочно? Я должна…

— Это срочно, — добавил в голос металла подполковник. — Я понимаю ваше горе, но это не долго.

— Что–ж, поехали. — Оля мотивированно сунула руку в кармашек куртки за ключами.

— Лучше, если машину поведет наш сотрудник, — подался вперед штатский.

— Я что, арестована? — удивилась Оля.

— Что вы?.. — подполковник ничуть не смутился. — Но мне кажется, ваше состояние не позволяет вам вести машину.

— Ах, так это вы обо мне заботитесь. Понятно. Тогда коне… — И не закончив фразы Оля нажала кнопку дистанционки.

Земля подпрыгнула. А еще через долю секунды прозвучал грохот. Над верхушками корабельных сосен взвился столб огня и дыма.

Командир, и подчиненный непроизвольно вздрогнули и синхронно повернулись в сторону, куда уехала «Газель».

Пользуясь моментом Оля неторопливо вынула руку с зажатым в кулаке пультом и тихонько уронила игрушку в снег и грустно посмотрела на зарево.

— Что это было? — Смоляков наконец отмер.

— Не знаю… — Оля с трудом оторвала взгляд от огненного столба:

Подполковник рванулся к машине, включил рацию. Послышалась ответная скороговорка, искаженная динамиком. Разобрать было трудно, но до слуха донеслась парочка весьма образных сравнений и пожеланий. А после, констатация того, что все накрылось медным тазом.

— В «ноль». — добавил неизвестный докладчик. — Воронка — метров сорок в диаметре.

— Что там произошло? — голос выбравшегося из лимузина подполковника разительно изменился. — Отвечай?

— Да откуда знаю, что. Дом там, огород, еще… лес.

— Твою в лес,.. и в огород. — Прошипел полковник, но сдержался, и приказал помощнику. — В машину ее.

Легкий толчок затянутой в беспалую перчатку ладони, и Оля пушинкой упала на заднее сидение импортного лимузина. Полковник уселся рядом.

Машина тронулась. За все время поездки сосед не произнес ни слова. Он лишь сопел и косился в окно. Видно было, что его несколько огорошило произошедшее и теперь он переживает неудачу своих подчиненных.

Двор городского Управления Внутренних Дел разительно отличался от фасада. Грязные потеки на стенах. Ржавые решетки на окнах. Разобранный «бобик» возле высокого забора.

В убогом кабинетике на третьем этаже, куда привели Олю, находился неприметный мужчина.

— Здравствуйте, — человек шевельнулся, изображая вставание. — Присаживайтесь. Он ткнул пальцем на табурет: — Вот тут. Будет удобно… Итак. Я старший следователь следственного управления следственного комитета Антон Кузьмич Лосик.

— Сокращенно будет СУСК. Дичь явная, — пробормотала Оля, опускаясь на указанное место. — Как суслик звучит.

— Что? — не понял прокурорский.

— Следователь следственного… и ко всему еще и Лосик. — Перебор. — Оля опомнилась, смущенно махнула рукой. — Извините. Это я от волнения. Cтолько всего навалилось.

— Примите мои соболезнования. — Дежурно пробормотал дознаватель. — Но, увы…

Дверь скрипнула, в кабинет вошел уже знакомый Оле подполковник. Он коротко шепнул что–то на ухо следователю и вышел, даже не взглянув на задержанную.

— Произошло действительно много событий, — почесал кончик носа человек со смешной фамилией Лосик. — Как говорится: Пришла беда… Но к делу. Вы вызваны на беседу по поводу про… события, произошедшего сегодня ночью на перекрестке улицы Пушкина и Заводской.

Вот здесь у меня рапорт офицеров ДПС о том, что водитель, остановленного для проверки автомобиля, оказала сопротивление представителям власти, а после, не подчинившись законному требованию, сбежала. Что вы можете сказать по этому поводу.

— Дело в том, что сегодня, вернее, вчера, у меня на работе была вечеринка. Я задержалась. И в самом конце праздника мне сообщили, что Иван Михаил Степанович попал в аварию, — она спокойно приплела неведомого доброхота: «Пусть доказывают…

— Кто собщил? — оторвался от бумаг следователь.

— Не разобрала… — он сказал, что знакомый… У деда было много знакомых.

— Да, да… — не стал давить прокурорский. — И?

— На перекрестке меня остановили. Но вошли в положение. В общем, они меня отпустили. Я помчалась к месту аварии. А там… Дед не дышал. Я кинулась домой, даже не знаю зачем, думала взять какой–нибудь инструмент или… ну, я не знаю. Все было как в тумане.

— А когда приехала домой, стало нехорошо. Кое как пришла в себя, опомнилась и поехала обратно. И тут меня встретили ваши сотрудники. Не ГАИшники а эти, которые в камууфляже.

— Интересно… — Лосик пожевал губу. — Как вы определили, что ваш… что Михаил Степанович мертв. Сами? И вы не стали ждать медиков? Милиции? И что–то я не понял. Вы подтверждаете факт неповиновения требованию сотрудников ГАИ?..

— В смысле? — она подняла брови. — Что я должна подтвердить?

Телефон Лосика, простенькая «Моторола», тихо пропиликала рингтон из пресловутой «Бригады».

Следователь поднес трубку к уху и отодвинулся к зарешеченному окошку: — Да. Понятно…

Он помолчал, слушая абонента, и закончил военным «так точно».

Вытянул из папки листок с плохо пропечатанным текстом.

— На основании статьи… Уголовно–процессуального кодекса России, в целях обеспечения следствия вынужден задержать вас с препровождением в изолятор временного содержания. — Пробормотал привычной скороговоркой:

Он нажал неприметную кнопку, и в кабинет вошел милиционер.

— Но за что? — Оля искренне изумилась. — Вы же меня ни в чем не обвинили? Даже если я и уехала оттуда? Это что такое большое преступление? Вы смеетесь?

— Сержант, проводите задержанную, — бросил следователь, торопливо складывая бумаги в папку. — Однако не удержался, и добавил. — Дело в том, что через десять минут после того, как вы покинули территорию заимки, ваш дом взлетел на воздух. А в действие взрывчатка была приведена с помощью дистанционного управления. Пульт нашли именно там, где вас остановили наши сотрудники… Так что,.. оснований для вашего задержания у нас предостаточно.

Глава 15

Шагая по лестнице вдоль серых, закатанных когда–то шаровой краской, стен, Оля удивленно разглядывала сетку, закрывающуе провал лестничных маршей. Но более всего удивил запах. Воняло как от бездомного пса.

Ольга твердо представила, что именно так и должен вонять живущий с помойки шелудивый, крысиного цвета «кабыздох».

Недолгий спуск окончился.

— Стоять, лицом к стене. — Прозвучала команда сопровождающего. Точь–в–точь как в кино.

— Вперед, руки за спину, — Скороговоркой пробормотал вертухай, пропуская в узкий тамбур. Открылась новая дверь, и вот они шагают по длинному, освещенному мигающими лампами, названными с чьей–то недоброй руки дневными.

«Какие они дневные? Скорее мертвенные», — Оля вздрогнула от окрика «Вперед» и шагнула в совсем маленькую комнатку.

— Степановна. Прими постоялицу, — неожиданно спокойно, по–домашнему, произнес сержант. — Пометь в журнале. В третью определили. Бумаги, следак сказал, после дежурному отдаст. Милиционер развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Клацнул замок, Оля осталась одна.

Занавеска, отделяющая угол комнатки, дрогнула и на свет выкатилась уютная, не соответствующая этому страшному месту, старуха. И даже не старуха, скорее пожилая женщина. Перетянутый ремнем ватник делал ее похожей на усталую колхозницу. Да и клетчатый шерстяной платок, из–под которого выглядывал клочок седых волос, никак не вязался с суровым антуражем подвала.

Женщина коротко глянула на новоприбывшую. Поправила узел платка, раскрыла толстую тетрадь.

— В камере запрещается иметь при себе деньги, драгоценности, ценные вещи… — заучено пробормотала кладовщица.

— На стол выклади, да смотри, не вздумай чего спрятать. Все равно отыщу. А стыду не оберешься, — фраза вызвала у арестантки нервный смешок: «Надо же, стыду? Они меня стыдить будут».

— Чего стоишь? Впервой? Ну, это ничего. Привыкнешь. — Поторопила хозяйка.

— У меня и нет ничего, — хлопнула по карманам Оля. — Телефон, пятьсот рублей и все, — она порылась в заднем кармашке джинсов. — Вот, еще ключ от дома. Но он не нужен, — пробормотала, вспомнив, как вспыхнуло над лесом багровое зарево.

Контролер быстро вписала в тетрадь перечень изъятого, сложила вещи в прозрачный пакет.

— Зря ты… — протягивая тетрадь, наставительно произнесла она. — Ключ у человека должен быть. Тюрьма, она когда–никогда окончится, а ключ дождаться поможет.

— Да нету дома. Сгорел,

— Что ж, бывает, — так же спокойно отозвалась тетка. — Ничего. Все наладится.

Она сноровисто охлопала Ольгу, не ожидавшую от толстухи этакой прыти.

— Колечко, сережки, цепочку снимай, — перечислила тетка, мигом углядев цепким взглядом все украшения. Сложила в другой пакет.

Процедура завершилась. Бабка негромко крикнула, оборотясь к дверям: — Заходи. Эй, Серега.

— Все, что ли? Тогда вперед, — вертухай посторонился, выпуская Олю в коридор.

Третья камера оказалась маленьким темным тупичком, вроде лошадиного стойла, отгороженным от коридора толстыми прутьями решетки.

Нары — пологий помост во всю ширину камеры, почти до самой решетки, в потолке, за частой сеткой, вмазанная в стену лампочка свечей в сорок. Ни окон, ни вентиляции.

— Чего ждешь? Обживайся, — произнес сержант. — Оправка в двенадцать, приспичит, покричишь. Завтрак пропустила, — он повернулся и, отходя, бросил: — Если чего надо, попроси. Схожу, куплю, — и двинулся к выходу из коридора.

Она присела на краешек затертого помоста. Шершавая штукатурка стены уперлась в спину.

Не прошло и часа, как отделение КПЗ начало потихоньку оживать, потянуло запахом табака, закашлялся кто–то в соседнем боксе.

— Эй, начальник, — прозвучал разухабистый голос. — На горшок бы… Своди, а?

— Сейчас, разбежался, — отозвался из–за решетчатой двери сержант. — Водил. Дрыхнуть надо меньше. Терпи.

— Блин, так я тут наделаю.

— Сама потом вытирать будешь, — флегматично резюмировал конвоир.

Соседняя камера затихла.

Оля устроилась удобнее, подогнув ноги, попыталась восстановить в памяти детали короткой беседы со следователем.

« Взрыв был такой, что от дома, наверняка, ничего не осталось. Попробуй теперь отыщи. А с другой стороны. Им меня выпускать не резон. Найдут, что предъявить. Пока разберутся, пока решат. Если, как сказал Михаил Степанович, его вычислили, то будут требовать отдать компромат».

Сердце тихонько заныло. Тягостная атмосфера подвала отнимала последние силы. Однако усталость взяла свое. Поворочавшись еще минут десять незаметно заснула. А проснулась от стука железа.

— Входи, подруга, — впустил сержант в камеру новую арестантку. Слегка помятая, с большим багровым синяком в полщеки разбитная деваха. Огненно–рыжая, в короткой, с вызывающе–откровенным разрезом, юбке и полупрозрачной кофте, она явно не готовилась к посадке.

— Вот, суки, опять закрыли, — беззлобно чертыхнулась вновь прибывшая и глянула на соседку.

— Первоходом? Что предъявили? — вместо приветствия произнесла бойкая девица, сверкнув нагловатыми глазами.

— По недоразумению, — отозвалась Ольга, — Ничего конкретноне говорят, а так, пугают.

— Правильно, мы тут все по недоразумению. — Рыжая плюхнулась на нары и протянула ладошку с ободранным маникюром: — Марго. А тебя?

— Оля, — осторожно пожала руку сокамерницы и вежливо поинтересовалась: — А тебя за что?

— А, ерунда. Хахаль чего–то накосорезил. Шмотки у меня в хате нашли. Вот соучастие и крутят. Да ну его. Успеем наговориться. Если не выпустят, или в СИЗо не загонят. В обезьяннике могут до трех суток держать. Так, что… У тебя курево есть?

Оля отрицательно мотнула головой.

Марго заметила мелькнувшую по коридору тень и подвинулась к решетке.

— Сережа, угости сигареткой, — вкрадчиво попросила девица у сторожа. Сержант недовольно скривился, но полез в карман и вытянул мятую сигарету.

— Все, Маргоша. Больше не клянчи, — видно было, что постоялица здесь свой человек.

— Спасибо, Сереженька, ни боже мой. Разве что еще разок? А кто тебя меняет?

Сержант хмыкнул: — С него ты точно ничего не поимеешь. «Бубен» заступает, — он прошел к выходу и клацнул дверью.

— От, блин, — ругнулась продувная соседка. Ловко прикурила сигарету, выдула дым между решеток. — Ну не везет, так не везет. Этот козел все душу вымотает. Да еще трахнет на халяву, — с огорчением произнесла она.

— Как это? — Оля непонимающе уставилась на рыжеволосую сокамерницу.

— Как? Обыкновенно. Пристегнет к решке и обработает. А чего ему? Ночь длинная. Да и кому жаловаться? А будешь возникать, дубинкой так ухайдакает, неделю кровью будешь харкать. Лучше уж… — она покосилась на миниатюрную фигурку. — Он блондиночек уважает. Так что, похоже, туго тебе придется, — как о чем–то малозначащем сказала она и протянула недокуренную сигарету: — На, покури.

Оля, не слыша предложения, опустилась на твердое дерево лежака. В голове тупо кольнула далекая еще игла. Но сердце неровно стукнуло.

— Ты что? — заметила перемену в соседке Марго. — Не успела еще? Ну, ты даешь? — изумилась сокамерница и поскучнела. — Совсем нехорошо, — она, превратно истолковав состояние Оли. Затушила окурок и полезла на полог.

— Может звякнуть кому хочешь? — небрежно обронила она после недолгой паузы. — Пока Серега не сменился можно договориться. Потом поздно будет.

— Некому. — растеряно отозвалась Оля, чувствуя, как поднимается откуда–то из солнечного сплетения мутное облако страха.

— Ну нет, так нет. — Сокамерница повертелась на жестких досках, устраиваясь поудобне. — Посплю пока, — оповестила она и вскоре тихонько засопела.

Страшная новость, с которой невозможно было смириться, стучала в голове. Потихоньку нахлынули страшные воспоминания.

И хотя помнила она из той ночи немногое: Только страшную рожу, да бритую голову насильника, но вот остальное, что было после, врезалось навечно. Страшная маска вместо лица. Игла, прожигающая мозг. Холодный ветер на нескончаемо длинном мосту…

— Этого больше не будет, — сказала вдруг Оля. — Пусть… но сразу. Только не это.

И будто волна теплого покрывала накрыла ее, легла на плечо невесомая ладонь.

« Он слышит меня! — подумала Оля. — Я сильная. Он меня научил. А если суждено, пусть так и будет».

Странное, невероятное спокойствие и уверенность наполнил. Тело начало покалывать невидимыми иголками, наполняя необъяснимой силой.

Тихонько опустилась на доски и задремала.

Голос. Наглый, уверенный, грубый, донесся сквозь сон. Открыла глаза и различила сквозь решетку силуэты милиционеров.

Один из них — дежурный, а второй — мордатый, с толстой, распирающей ворот форменной рубахи, рябой шеей и пятнистым, плоским, как блин, лицом.

«Наверное тот самый «Бубен», — мелькнуло понимание.

— Две, — пересчитал их по головам сменщик. Пометил в тетради. — А эта ничего… — толстомордый засмотрелся на Олю.

— Марго. Опять? Я тебе говорил, что если снова попадешь, на толчок не поведу? Ну, вот и сиди теперь сутки… Будешь знать, как выеживаться, — бросил он, отходя к следующей камере.

— Вот, сука, — прошептала рыжеволосая Марго. — Прошлый раз у меня месячные были. Вот и злобится. Козел, — добавила она. — А теперь, точно, не пустит. Придется отрабатывать.

Оля поднялась и взглянула в спину конвойного. Впрочем, не столько на него, сколько определяясь в пространстве.

— А что, эта тетка, которая вещи принимает, и ночью сидит? — мимоходом поинтересовалась у соседки, когда надзиратели скрылись в дежурке.

— Теть Люба? А как–же, конечно. У них дежурства. И вертухай. Хотя здесь двое должны дежурить, но одного к мужикам забрали. Там народу много. — пояснила бывалая Маргарита.

Она всмотрелась в лицо Ольги: — Ты будто другой стала. И глаза… Я такие раз только видела. На Ростовской пересылке. С пожизненным приговором одну на Особую зону отправляли. Но у той–то за душой восемь «жмуров» было. Ты чего, подруга?

— Все нормально, — Оля опустилась на край настила. — Давай помолчим. Мне подумать нужно.

Однако спокойно посидеть не удалось. Принесли жидкий обед. Потрепанный мужичок в несвежем, когда–то белом халате раздал миски с похлебкой. — Чего там? — поинтересовалась Марго.

Баландер молча протянул ей клочок бумажки и проследовал дальше. Арестантка пробежала написанное карандашом и выругалась. Витиевато и с чувством: — Вот тварь. Ну какой козел.

Она хлопнула ладошкой по стене и зашипела от боли: — Сдал меня мой миленький, да еще просит на себя чужое примерить. А вот хрен ему. Так и скажи ему, светло–пегому, — в голос рявкнула она.

— Эй, тихо там, — раздался из–за решетки сонный голос вертухая. — А то… — он не закончил.

— Нет, ну это как называется? — никак не могла успокоиться рыжая фурия. — Это что, «пятерик» как с куста? — она шумно вздохнула и полезла на лежак.

И тут по решетке вновь стукнули.

— Степанова, на выход, — распорядился сержант.

А в кабинете для допросов Олю ждал сюрприз.

За кривоватым столом сидел сам губернатор, а следователь, вмиг растерявший всю сонливость, стоял столбом возле стены преданно поедая глазами сановного посетителя.

Когда конвоир вышел, Антон Кузьмич суетливо выпрямился и бочком протиснулся к выходу. — Я тут побуду… — он кивнул на дверь и выскочил наружу.

— Садись, Оля. — Виктор Петрович кивнул на привинченный к полу табурет.

— Здесь принято говорить присаживайся, и здравствуйте. — Озвучила Оля вычитанную в каком–то детективе подробность.

— Да, да, здравствуй, извини, совсем замотался. Такое горе. Михаил Степанович ведь был моим хорошим товарищем. И теперь еще и с тобой такое приключилось. — Глава региона кивнул на забранное решеткой окно, добавил косясь в угол.  - Я разговаривал со следователем. Он уверяет, что не все так уж плохо. Но пока тебе придется какое–то время побыть здесь. Закон, ты ведь понимаешь?

— Я понимаю, закон есть закон. — Невесело улыбнулась Оля.

— У тебя все нормально? — поинтересовался губернатор, которому ее улыбке не понравилась.

— Если не считать того, что сижу в камере, то все нормально, — Оля едва не поймала себя на желании попросить высокого начальника разобраться, но сдержалась, понимая, что никакой помощи она от этого борова не получит. Наоборот. Для того ее и закрыли, что бы сломать. Убедить в безысходности ситуации, заставить выложить все, что она знает про деда».

— Нормально, — она выпрямилась и повторила: — Могло быть и хуже.

— Крепись. Положение и впрямь, не безнадежное. — Пробормотал губернатор. — Завтра же созвонюсь с прокурором…

Но Следственный комитет мне не подчиняется. Попробуй им помочь. Мне тяжело говорить, но у нас еще одна проблема.

Ты конечно знаешь, что Михаил Степанович купил акции завода. А сегодня, когда руководство завода попыталось оформить документы… Извини, я не о том говорю… Человек умер… Но им ведь нужно работать. Люди должны получать заработную плату, производить продукцию… А вот когда был созван совет управляющих, выяснилось, что собственниками акций является не покойный, а ты. Михаил Степанович оформил их на твое имя. Ты об это знала?

Оля лишь дернула плечами, выражая свое отношение к глупому, по ее мнению, вопросу.

Так или иначе, теперь, после трагических событий, так уж вышло, что без собственника завод, заводское руководство не в силах решать некоторые, жизненно важные вопросы. Возникла целая куча проблем. Может, напишешь доверенность? А еще лучше, передашь права на управление. На время следствия. Ну например, директору. Я лично прослежу, чтобы все было по закону. И как только тебя освободят, а это дело нескольких дней, ты сможешь распоряжаться всем сама.

«Дядя Петя, ты дурак? — мысленно рассмеялась Оля. — Да стоит мне только подписать бумажку, как все тут–же и закончится. Этой же ночью. Нет, это они, как видно, меня держат за маленькую, наивную дурочку».

— Дядя Витя, там страшно, я не хочу в тюрьму. Сделайте, что–нибудь. — Оля захлопала ресницами. Сыграть нервный срыв для актрисы оказалось парой пустяков. Подбородок задрожал, и она разрыдалась. —

— Успокойся, пожалуйста, милая. Пойми, я ведь не командую прокуратурой. Тем более, в доме взорвалось большое количество взрывчатки, Им нужно разобраться. Но… — он успокаивающе погладил ее по плечу, — я сделаю все, что от меня зависит.

— Вот, подпиши. — Он протянул ей стопку листов.

— Не могу… — Оля, продолжая рыдать, показала дрожащие пальцы. — Мне нужно успокоиться… А почему — директору? Я ведь его почти не знаю. Давайте я подпишу доверенность на вас? — Не удержалась Оля от мелкой мести.

— Не могу, Оленька. — Губернатор отрицательно замотал голову, даже поднял перед собой ладони, отгораживаясь от сомнительной чести. — Не имею права. Я ведь государственный чиновник. — Лучше уж без самодеятельности. Как и собирались. Директору.

— Да успокойся ты. — Виктор Петрович теперь даже не особо старался скрыть досаду. — Завтра, с утра я приеду с бумагами. И постараюсь решить вопрос с твоим освобождением. Хотя это трудно… очень.

— Мы закончили, — уведомил с хозяйской интонацией, не вяжущейся с его словами о подзаконности власти, губернатор, подойдя к двери.

Сержант вывел арестованную, а прокурорский заискивающе поинтересовался у задумчиво сидящего за столом гостя: — Может, и впрямь, отпустить девчонку? Доказательств–то никаких. А ну как жаловаться начнет…

— Тебя не спросил. Сказали — пусть сидит. Твое дело бумажки писать. — отрезал «хозяин». Поднялся и тяжело вышел из кабинета даже не попрощавшись.

В камере, куда Олю вернул конвойный, никого не было. Очевидно Марго перевели в соседний бокс.

До вечера ее никто больше не трогал. Только разносчик баланды просунул в камеру сальную миску с жиденькой бурдой, есть которую было невозможно.

Голоса, доносящиеся из соседних камер, начали стихать.

Биологические часы задержанных, еще не сбитые долгой отсидкой, сообщили постояльцам о времени сна.

Понемногу подвал заснул. Оля, хотя наступающая ночь могла принести ей куда больше неприятностей, чем остальным, тоже задремала, но чутко и настороженно. Потому негромкий стук резиновой дубинкой по решетке не стал для нее неожиданностью. Открыла глаза. Напротив ее камеры стоял мордатый сторож.

— Руки вперед, — приказал сержант. — Вытяни между решеток. Быстро.

— Зачем?

— Я кому сказал? — с угрозой проскрипел коридорный. — Положено. Выполнять.

— Да пошел ты, — Оля спрятала ладони за спину.

— Хорошо. Не хочешь, как хочешь, — привыкший к безнаказанности надзиратель рассвирепел. — Я тебе сейчас объясню, зачем.

Он сноровисто отворил замок и, шагнув в полутьму камеры, занес над ее головой резиновую палку.

Помогли Оле вдолбленые дедом уроки, или причиной стало что–то еще, неизвестно. Но не рухнуло в пятки сердце, не затряс мелкой дрожью предательский, лишающий способности рассуждать, страх тело. Она вдруг сообразила, что испытывает восхитительное, ни с чем не сравнимое чувство. Вокруг приобрело яркие и четкие очертания. В голове что–то щелкнуло, и ей стало абсолютно точно известно, что, какое действе она должна сделать в следующую секунду.

Шаг навстречу занесшему оружие вертухаю, и одновременно неуловимо стремительное движение зажатого в руках сапога. Который она успела подобрать с пола камеры за долю секунды до этого. Невероятно длинный, с прочной стальной набойкой, каблук–шпилька вонзился в глаз надзирателя, а сила инерции громадного тела усилила разящий эффект. Раздался громкий хруст. Брызнуло в стороны, потекло по руке теплая жидкость.

Насильник взвыл, дернулся вбок, замотал головой, присел на корточки, зажав глаз руками, на мгновение затих. И вдруг тело дрогнуло, вытянулось, засучило ногами, и затихло.

Оля с опаской, давя подступающую тошноту и спазмы, склонилась над телом, быстро обыскала. Добычей стал табельный пистолет, наручники, хитрый резиновый кляп, которым похотливый сержант, очевидно, собирался заглушить крики жертвы. Секунду помедлила, и вытянула торчащий из заднего кармана форменных брюк толстый бумажник.

Прислушалась к себе. С удовлетворением убедилась: — Ни тени мандража, ни глупой жалости, ни капли сомнений. А главное–она знала что делать дальше».

Выскользнула в приоткрытую двери, и неслышно проследовала по темному коридору. Возле кладовки остановилась. Обшитая жестью дверь, оказалась незаперта.

Шагнула в полутемное помещение, нащупывая кнопку выключателя. Даже сейчас в цейтноте спонтанных действий, успела удивиться, тому, что смгла запомнить такую мелочь. Спящая на диване старуха приподняла голову, озадачено уставилась на стоящую посреди комнаты гостью.

Оля дернула ствол, взводя курок, медленно, давая кладовщице прийти в себя, навела оружие.

— Вертухай уже остывает. Если вякнешь, положу и тебя. — Строго предупредила Оля. — Тебе еще внуков растить, не дури. Меня поймают–нет, вопрос третий. А тебя точно зароют. Стоит оно того?

Подействовал на видавшую виды сотрудницу ствол, или спокойный, увереный голос, но она не проронила ни звука. Молча протянула вперед руку, без сопротивления дала пристегнуть себя наручниками к батарее.

— Вещи мои где? — мимоходом поинтересовалась Оля, снимая с вешалки потрепаную телогрейку…

Но тут она увидела, что на столике, укрытом серой, застираной шторкой светится огонек включеного на запись видеомагнитофона, стоящего возле маленького телевизора. Щелкнула кнопкой, и с удивлением увидела на экране лежащего ничком вертухая.

— Ого? Да вы затейники. — Недобро усмехнулась Оля. — Старая ведь уже, не стыдно?

Старуха пошамкала тонкими губами, но промолчала.

— Ладно, Бог вам судья. — Оля вытащила из аппарата кассету, бросила ее в раскрытую сумку. — А запись эту я заберу. Нечего ей…

Дежурный дремал в глубине застекленного «аквариума». Ночь едва началась, до конца смены еще как о луны, можно было и расслабиться. Услышав неспешные, шаркающие шаги, капитан оторвал взгляд от экрана телевизора, повернул на звук голову.

«Кого еще нелегкая носит?..» — удивился офицер.

Дверь отворилась, и в тамбур выплыла дородная фигура бабы Любы. Служившая в управлении с незапамятных времен старуха была живой легендой.

— Здравствуй, сынок, — пробормотала старуха, поправляя дрожащей рукой сползающий на глаза платок.

— Привет, теть Люба. А я думал, ты спишь давно.

— Да спала уже. Дочка ключи в сумке забыла. Шляется по ночи, а мне одна морока. По ночи домой телепать. Вот ведь беда, — прошамкала бабка, подняла вверх тощую хозяйственную сумку и затрясла перед самым окошком. — Ты отвори, милок, я быстро. Добегу, Любке ключи отдам, и назад…

Капитан потянулся на хлипком кресле, нажал кнопку, открывающую замок.

— Счастливого дежурства, — донесся с улицы дребезжащий старческий тенорок.

«Что–то бабка, вроде, ростом ниже стала?» — лениво подумал страж порядка, устраиваясь в кресле поудобнее. — «Правду говорят. Годы к земле гнут. Стареет… А дочка у нее, и правда, шалава та еще…»

Старуха, шаркая по обледенелому асфальту стоптанными ботами, двинулась вдоль по слабо освещенной улице. Миновав пару кварталов, остановилась у обочины. Недолгое ожидание принесло плоды. Возле непрезентабельной фигурки тормознул частный бомбила.

— Куда тебе, мать, — склонился к окошку водитель жигулей.

— В Мотище, сынок, — проскрипела запоздалая пассажирка название коттеджного поселка. — У дочки в гостях засиделась.

— А чего заплатишь? — поинтересовался водитель.

— Мне дочка тысячу на дорогу дала. Она нынче в банке работает. При деньгах.

— Садись, мать. Но только из уважения к возрасту. — Приоткрыл дверцу обрадованый неплохим наваром водитель.

— Ох, мне впередке боязно. Страх, как гоняете. Я уж тут, в уголке, посижу… — неожиданно проворно протиснулась пассажирка на заднее сидение. Старенькая «восьмерка» крякнула разбитой коробкой и отвалила от обочины.

Водитель, не намеренный слушать бабкины рассуждения о ценах и падении нравов, включил шансон. Получасовая дорога, скрашенная смачными припевками Гриши Заречного, промелькнула незаметно.

— Здесь тормозни, — едва не прокололась с голосом Оля, заметив нужный поворот, закашлялась.

— Ты чего, старая? — пригасил водитель звук магнитолы. — Здесь же лес кругом.

— Да знаю, знаю, милок. — Пассажирка бросила на переднее сидение купюру, хлопнула дверцей. — Мне тут и надо.

Тайник отыскала не без труда. Ночью все в лесу лес выглядит совсем иначе, чем днем. Но когда приблизилась к проталине и услышала глухой Минькин рык, с радостью поняла: «Прочесать окрестности у противника ума не хватило».

Быстро выкопала заветный сверток и, позвав за собой радостно поскуливающего пса, отправилась обратно к дороге.

Поймать попутку на ночной дороге дело практически невозможное, но стопка купюр, зажатая в кулаке у одинокой старухи, сделала свое дело.

Водитель груженого щебнем Камаза лишь хмыкнул, когда сумасшедшая старуха, заплатившая за проезд кругленькую сумму, втащила в кабину еще и пса.

— За ваш каприз любые деньги… — Скаламбурил шофер, уважительно глянув на лобастую башку водолаза. — Ты только покрепче держи, мать, а то ежели чего, нас тут всех при сыпет.

Однако до города добрались без происшествий.

«Перехват, похоже, еще и не объявляли», — решила Ольга, засовывая изрядно похудевший бумажник в сумку.

Захлопнув тугую дверь машины и придерживая пса за ошейник, смешная старуха неторопливо двинулась прочь по окраинной улице, и совсем скоро ее нелепая фигура растворилась в предрассветных сумерках.

Глава 16

Пенсионер Патрикеев, хотя и демобилизовался со службы по возрасту, но в душе считал себя все тем же старшиной–сверхсрочником, а потому жил по установленному за многие годы распорядку дня части. Подъем в шесть пятнадцать, зарядка, приборка, ну, а дальше согласно суточному плану. Звонок старенького ВЭФовского телефона, отвлекший бывшего прапора от наведения порядка в маленькой кухне, воспринял с некоторым осуждением. Он дисциплинированно дождался третьего сигнала и четко представился: — Патрикеев у аппарата. Слушаю.

Звонили от Михаил Степановича. Старый знакомец, часто уезжающий в длительные командировки, в очередной раз попросил приютить собаку. За беспокойство старик платил вперед, да и пес у него серьезный, воспитанный. Почти строевой. Потому, выслушав невнятно бормочущий в трубке старушечий голос, прапор сухо отрезал: — Жду вас в девять ноль–ноль, возле жилого помещения.

Назначив время, он решил совместить прогулку, которую именовал строевыми занятиями, со встречей. Поэтому, когда в девять ноль пять возле калитки небольшого домика появилась неопрятная старуха, ведущая на поводке громадную собаку, отставник не удивился.

— Здравия желаю, — Патрикеев внимательно осмотрел вверенное ему животное. — Визуально пес здоров. Нос мокрый, холодный, уши теплые, — бесстрашно потрепал бесстрашный прапор лохматую голову здорового, словно годовалый теленок, пса. Впрочем, узнав старика, Минька терпеливо выдержал испытание и даже слегка вильнул хвостом, признавая некоторое право временного сожителя на бесцеремонность. Время кормления, по распорядку: в восемь тридцать, в тринадцать и восемнадцать часов. Рацион согласован. Прогулка дважды в день. Патрикеев глянул на укутанную в ветхий платок старуху: — Передай Михаилу Степановичу, все будет в полном порядке. Он развернулся и скомандовал: — Рядом. Пес помедлил, но подчинился.

Бабка повздыхала, суетливо подхватила громадный пакет с разноцветными надписями и пошла по своим делам, постукивая клюкой по тротуарной плитке.

Оля, старательно исполняющая роль старухи, перевела дух, и снова вздохнула: «Отдавать Миньку полусумасшедшему отставнику не хотелось, но скрепя сердце вынуждена была признать правильность решения покойного. Сейчас нужно в первую очередь сменить образ и разобраться с «наследством» старого разведчика. А главное, определиться с жильем. Бродить с чемоданом, в котором лежал компромат и оружие, было просто опасно». Заметив небольшой скверик, в глубине которого виднелась пара заснеженных скамеек, она решительно направилась к ним.

Осмотр озадачил. В кейсе обнаружился паспорт на имя Светловой Марии Ивановны, проживающей согласно лежащим рядом, в прозрачной папке документом, в квартире приобретенной ею же, в прошлом месяце.

Зеленоватая корочка паспорта гражданки республики Кипр, где возле ее цветной, закатанной под пленку фотографии, значились труднопроизносимые имя и фамилия. Однако въездная виза владелицы этого документа была открыта еще в течение двух недель. А еще, в плотном даже на вид, неразрывном, запаянном под вакуум пакете обнаружилась, вложенная в блестящий пакет папка с какими–то документами. Читать адрес получателя на самоклеящейся цветной бумажке не стала. К чему забивать голову, главное, правильно переписать при отправлении. Задумчиво повертела в пальцах две кредитки. Одна наша, с логотипом Сбербанка, другая «Мастер Карт», оформленная на имя кипрской гречанки. На каждой простым карандашом выведены четким почерком цифры кода.

Что и говорить, Михаил Степанович предусмотрел все.

«А вот обычного грузовика и не уберегся, — огорченно подумала Оля. — К чему мне все это? Хотя, А здесь». Она поднялась, вновь старательно вошла в образ старухи, поправила платок, хлопотливо сбила с жакетки налипший снег.

Добравшись к указанному в прописке дому, поднялась на третий этаж и остановилась возле аккуратной, но добротной двери. Ключ повернулся легко и, преодолев некоторую нерешительность, Оля вошла в прихожую. Прикрыв дверь, заглянула в комнату. Обстановка в квартире не слишком роскошная. Недорогая, пахнущая непередаваемым фабричным запахом, Икеевская мебель, чистая кухонька, кафельная плитка в сияющем белизной туалете.

Впрочем, разглядывать временное жилье было выше ее сил. Оля скинула чужой пуховик, следом стянула плюшевый ватник и начала разматывать всевозможное барахло, которое второпях разыскала в кладовой, чтобы придать себе вид габаритной старухи. Свалив пропотевшее тряпье в кучу отправилась на поиски ванной комнаты.

Сидя в залитой горячей водой ванне, вдруг с ясностью поняла, что все это произошло с ней. И арест, и побег, и остальное — не кадры из боевика, а реальные события. Апатия и тревога навалились с такой силой, что брызнули слезы. Жалость, страх и беспомощность, смешалось все. Неожиданная легкость, с которой удалось расправиться с насильником–вертухаем и проскочить мимо дежурного, можно было с полной уверенностью списать на немыслимую удачу и то, чему нет названия. Может быть, незримое участие погибшего наставника спасла ее, или это помощь высших сил? Тем не менее, сейчас, когда все осталось позади, она ощутила себя крохотной и слабой перед лицом сотен опасностей и угроз.

«Всерьез надеяться, что можно противостоять машине, шестеренками в механизме которой служат тысячи, а то и десятки тысяч человек, каждый из которых куда сильнее и опытнее неопытной артистки? «Раздавят и не заметят», — она размазала слезы и постаралась хоть чуть–чуть успокоиться.

«А что дальше? Жить в ежеминутном страхе? И совсем никого, кто мог бы посоветовать или помочь».

Однако понемногу первый приступ депрессии утих. Наскоро смыв пену и вытерев тело роскошным банным полотенцем, заботливо повешенным неизвестным доброхотом на блестящую трубу–сушилку, прошла на кухню. Новые, недавно распакованные предметы обихода.

— Спасибо, — Оля прошептала это, в который раз обращаясь к своему спасителю.

Заглянула в забитый деликатесами холодильник, но поняла, что не сможет ничего съесть. Навалилась усталость. Осторожно, держась за шелковистую поверхность стены, двинулась по коридору. Открыла дверь в спальню. Плотный шторы, уютная тахта, прозрачный пакет с коробками косметических принадлежностей, стоящий посреди туалетного столика, а рядом серенький пластик миниатюрного ноутбука. Сил удивляться не было. Добрела до кровати и со вздохом облегчения опустилась на пружинный матрас, застеленный клетчатым, точь–в–точь как в старом доме, покрывалом. Уснула мгновенно.

А ночью приснились давно позабытые события из детства.

…Раннее зимнее утро. Шестилетняя, закутанная в громадную шаль кроха, она собирает подмерзший хмель, который растет у забора.

Оля явственно, совсем как в реальности, почувствовала волшебный, казалось навсегда забытый запах жестких схваченных морозом колючих листьев, слабый аромат горечь похожих на маленькие еловые шишки, плодов.

…В избе тихо. Мерный перестук ходиков. Чугунный утюжок, вместо гирьки.

Громадная русская печь. Пыльный тулуп, разноцветное лоскутное одеяло, и подушка из старого валенка. Урчание одноухой кошки, пригревшейся рядом.

Запах щей и укропа. Холодный нос кошки у щеки. Оля уговаривает кошку не спать. Вечереет, огонь в печи догорел, поползли длинные тени от замерзших окон.

Все изменилось. Разом, вдруг. Даже во сне захлестнуло сердце давней тревогой.

…Клубы морозного воздуха. В дверях возник огромный огненно рыжий чужой человек. На незнакомце лохматая, черная шуба.

В руках огромный холщовый мешок, пропитанный темными, пятнами…

Оля вынырнула из тягостного сна, стерла капли холодного пота с лица.

— Ничего… Ничего. Теперь все будет хорошо, — произнесла вслух и села на смятой постели. Сон как ни странно прогнал вчерашние тревоги.

Глянула на часы: «Восемь». Прошлепала по теплым доскам наборного паркета в кухню и, отыскав пакет с растворимым кофе, включила поттер.

А после кружки ароматного напитка полегчало. Исчез тягостный осадок ночного сна, поблекли вчерашние тревоги. «Ничего, и мы еще повоюем, — припомнила любимую поговорку деда. — И правда, что это я расклеилась? Пока счет три–ноль. И козырь, да какой, в кармане. Ну, а если подумать, то это просто убойная карта», — она вынула пакет и осмотрела со всех сторон. Надпись, сделанная рукой Михаил Степановича, предупредила: «При вскрытии содержимое самовозгорается». Адрес. Ничем ни примечательный городок в самом сердце России, славный разве что своим воздушно–десантным училищем и многовековой историей, улица, дом. И получатель. Простая и незатейливая фамилия. Петров В. М.

«Интересно…» — Оля вспомнила увиденный на столе аппарат и вприпрыжку побежала в спальню. Ноутбук, мощная двухъядерная машина, ровно загудел, прогоняя тесты, и выдал знакомую миллионам картинку скошенного холмистого поля. Ткнула пальцем в иконку, и, чудо, открылся сайт поддержки. Набрала поисковик и, после довольно долгих блужданий по ссылкам, сумела–таки найти адресную книгу искомого городка. Ты смотри, все верно. Петров В. М. телефон, адрес.

Сохранив страницу, задумчиво откинулась на теплые пластины приятно согревающей спину батареи: «И что это мне даст? Да все. Если этот В. М. не просто почтовый ящик, а лицо, обладающее информацией, или, как говорят, связной, вот пусть и связывает меня с теми, кто способен решить мои проблемы. Если для неведомых начальников покойного деда пара пустяков изготовить настоящие документы и приструнить зарвавшегося губернатора, то уж разобраться с несправедливым заключением под стражу — не проблема. Никто и не говорит о шантаже. Но почему именно почтой? А вдруг он переехал? Я обязана убедиться, хотя бы позвонить», — схитрила Оля.

«А пока, стоит заняться собой», — недолгое знакомство с содержимым высыпанной на кровать косметики показало — дед поступил весьма мудро. Он выбрал хорошего и грамотного консультанта. «Вот только один минус, — огорчилась она, с отвращением разглядывая сваленное в прихожей тряпье. — Неужели вновь придется натягивать грязные вещи, а как иначе? Чтобы купить более–менее подходящую для молодой женщины одежду необходимо попасть в магазин. Денег, кроме лежащих на карточке, ни рубля». Вспомнила о широком жесте, когда вытряхнула все содержимое чужого бумажника:

«Да и ладно. Те деньги, после этого скота, все равно, что грязь…» — без всякой логики махнула рукой Оля. В раздумье прошла в комнату. Остановилась возле громадного экрана плазменного телевизора и, с внезапным озарением, потянула в сторону дверь шкафа–купе, притаившегося в углу. — Мама моя, — охнула от удивления. — Михаил Степанович, да чтобы такое упустил?

Пацан выскочил из подъезда, пнул удачно легшую под ногу пивную банку и, спрятав руки в карманы куртейки, двинулся прочь. Доведись стороннему наблюдателю всмотреться в удаляющегося от дома паренька, сто к одному сказал бы — обычный тинэйджер, чуть субтильный, но в целом ничуть не отличимый от тысяч сверстников. Модные, искусственно застиранные и потертые джинсы чуть мешковатого покроя, утепленные кроссовки и солнечно–рыжие волосы, торчащие из–под спортивной шапочки с логотипом известной фирмы.

Оля незаметно глянула на свое отражение в витрине: «Все вроде правильно. Хотя, кто их знает, этих малолетних? Проколоться можно на самом безобидном. Неправильно заправленной толстовке или шнуровке обуви. Да что и говорить? Сверстник раскусит на раз. Ну, в крайнем случае, посмеется лоховскому прикиду. А вот остальные, можно сказать с уверенностью, ничего не заподозрят. Не зря же она столько времени провела возле телевизора, прыгая по молодежным каналам отслеживая повадки и наряды современных деток».

Краска, забившая седину, придала волосам отвязный цвет восходящего солнца, а обесцвеченные ресницы и брови, вкупе с едва заметным гримом, изменили до полной неузнаваемости. Признать в угловатом подростке прежнюю Олю не сумел бы самый опытный физиономист. Центральный телеграф встретил многоголосым гомоном и суетой. Гортанные голоса рассказывающих о своем житье азиатов переплетались с чокающе–распевным говором жителей сибирской глубинки.

Выстояв недолгую очередь к автомату междугородней связи, заняла место разгоряченного джигита, скормившего последний жетон, и набрала код и номер. Обернулась к двери, прикрывая плотнее, и наконец услышала спокойный мужской голос. — Слушаю, — отозвался невидимый собеседник.

— Здравствуйте. Могу я услышать Петрова?

— Да, — человек отозвался все также спокойно и невозмутимо. — Петров у аппарата. С кем имею честь?

Оля проглотила комок и произнесла заготовленную фразу.

— Меня попросил связаться с вами Михаил Степанович. У него есть для вас пакет.

— Ну, так чего же он сам не позвонил? — резонно поинтересовался Петров.

— Михаил Степанович погиб два дня назад. И оставил мне письмо, в котором был ваш адрес. Но я не могу отправить посылку сама. Небольшая проблема. Поэтому отыскала ваш телефон и звоню, — Оля прервала сумбурное объяснение.

— Как это случилось? — спросил голос. — И кто вы?

— Встречный грузовик. Не успел отвернуть. А я родственница.

— У деда не было родных, — с легкой укоризной сказал собеседник. — Кто вы?

— Мне сложно объяснить все по телефону. Скажем так. Он назвал меня своей внучкой. — Да я в курсе… Документы, которые он мне передал…

Не зная как закончить, замолчала.

Абонент тоже затих. Наконец уточнил: — Сложности? Связанны с бумагами? Или с гибелью?

— Все вместе, — не выдержала Оля. — Короче, у меня нет возможности их отправить. Если нужны, могу отдать, но здесь.

Телефон пискнул, требуя очередной жетон.

— Что это? — мгновенно среагировал Петров.

— Автомат монету сожрал, — ей надоело тянуть. — Так как? Выбрасываю?

— Погоди. Думаю, — абонент помолчал еще несколько секунд. — Хорошо, я приеду. Прилечу завтра, — уточнил Владимир. — Там у вас в центре театр стоит еще? — припомнил он символ города.

Оля хмыкнула: — А как же?

— Тогда ровно в шесть возле третьей колонны. А если не срастется, то на следующий день в то же время, — тоном, отвергающим возможные возражения, уведомил далекий собеседник и повесил трубку.

Банкомат увидела издали. Сунула карточку, набрала код. Несколько несложных процедур, и на экране появилась сумма, доступная к получению.

«Хватит с избытком, — Оля набрала запрос, а еще через пару минут вошла в раскрывающиеся автоматически двери магазина.

В отделе спорттоваров без особых трудов выбрала отличный скейт, защитную экипировку и рюкзачок. Кататься она выучилась, когда репетировала роль в постановке какого–то современного автора. Впрочем, особых вершин достичь не сумела, да это и не требовалось. Миновала центральную площадь, запруженную авто, и неожиданно оказалась перед зданием старого ТЮЗа. Задумалась возвращаясь в памяти к недавнему прошлому. По сути, все, что связывало ее с этим домом, виделось едва ли не сном. Миновала завешанный растяжками фасад и завернула в старенький сквер, доставшийся театру от времен советского прошлого.

Ряды бронзовых табличек с именами никому не известных подпольщиков, попавших под раздачу в восемнадцатом году, и выведенными в расход восставшими чехами возле сохраненной потомками для истории стены из потемневшего от времени кирпича.

В парке Оля любила прогуливаться в перерывах между дневными спектаклями. Засаженные елями дорожки, тишина и покой, которые не мог разрушить даже чудовищно бездарный монумент в виде торчащей из камня руки с каменным же факелом. Что должно было олицетворять эта абстракция, Оля никогда не задумывалась. Впрочем, и сейчас она заглянула в скверик скорее по привычке, чтобы убить время до встречи. Повернулась и, оглядев пустынную аллею, развернулась, собираясь выскочить на оживленный проспект, и столкнулась со стоящим за спиной мужчиной.

Стукнул падающий на гранитную плитку предмет.

— Твою… — грязно выругался неосторожный пешеход, разглядывая лежащий под ногами телефон. Нагнулся и пощелкал кнопками. — Сломал, козел? — повернулся парень к Оле.

— Мобилу мне кончил… — с неожиданной злостью выругался здоровяк. Грязно–серая шапочка, натянутая до самых бровей, нечистая угреватая кожа на грубо скроенном подбородке и бездумные, мутные, словно у сонной рыбы, глаза.

Он ухватил светловолосого паренька за ворот и потянул вглубь парка.

— Мобилу гони, ты понял? — с угрозой навис гопник над жертвой.

— Ну? — рука мутноглазого дернулась, в кулаке мелькнул нож. Тонкое лезвие уперлось в бок неловкого пацана. Громила поднял глаза и осмотрел окрестности. Успокоенный отсутствием свидетелей, добавил в голос жути: — Требуху выну, порежу, сука.

Оля, уже придя в себя, вновь удивилась. Никакого страха, дрожи в коленях. Как, впрочем, и ненависти к грабителю. Только четкое понимание: «Настроен решительно и готов ткнуть стальным жалом при любом признаке несогласия».

— Нету мобилы… — скривилась она в плачущей гримасе. — Я заплачу… Сколько надо? — потянула руку в карман. — Вот, у меня есть, — сжала ладонь и, выцепив несколько тысячных банкнот, извлекла на свет. Глаза кирпичномордого дернулись. Заветные бумажки сулили новую дозу ширева. На душе у него потеплело, всплыла новая мысль: «Валить надо сучонка. Бабки у него еще есть, и не заложит».

Ослабил нажим, и потянулся к груди жертвы, собираясь рвануть безвольное тело на себя.

Ладонь ухватила воздух. Только что стоящий неподвижно паренек исчез. А собственная рука, сжимающая нож, вдруг, изменив траекторию, вильнула и с силой вонзилась в его же живот. Как такое могло случиться, убийца даже не успел понять. Охнул и, ощущая, как расплывается по телу слабость, опустил глаза, тупо следя, как капает из раны кровь. Нож, легко пропоров кожу и толстую вязку свитера, вошел в тело по самую рукоять.

Бандит попытался выдернуть его, но почувствовал, как шевельнулось что–то глубоко внутри, и подкатила к горлу тошнота. Не сумев удержать спазмы, забыв про торчащий в теле нож, сглотнул сладковато соленый, словно кусок ржавого железа, комок.

Пошатнулся и, увлекаемый неудержимой силой, упал на бурый снег.

Оля, на автомате исполнившая уход и подбивание, с некоторым недоумением смотрела на распластавшееся тело. Она не собиралась завершать проведение приема. Поворот вышел так удачно, что нападающий сам напоролся на острое лезвие. Впрочем, на тренировке она даже и не задумывалась, что будет итогом отрабатываемого действия.

Нагнулась к хрипящему широко открытым ртом верзиле, и попыталась повернуть тело. Рука соскользнула с гладкой кожи и, зацепив несуразную шапчонку, открыла свежебритую, с подсыхающими порезами, шишковатую голову. И тут ее обожгло узнавание. Мелькнули перед глазами высокие шнурованные крестом бутсы, пятнистые штаны, а главное, это перекошенное от возбуждения лицо, и лысый, страшный своей матовой бледностью, череп насильника.

Отпрыгнула прочь, глядя на бандита, прижимающего ладони к животу, из которого торчала рифленая ручка ножа–бабочки. Вспомнился и сам нож, порхающий всплеск лунного света на острых краях. И боль.

Она замерла, не в силах сдвинуться с места.

А бритоголовый дернулся и затих. Он лежал на спине, глядя вдруг просветлевшими глазами в чистое весеннее небо, по которому плыли белые, до боли в глазах белоснежные облака.

«Вот и все», — мелькнуло понимание, но не испугало. Он ощутил даже непонятное облегчение от того, что все позади. Позади страшные ломки и поиски новой дозы. Стоят в глазах непонятные фигуры. Смутно знакомые, машут и улыбаются. Словно зовут. Выдохнул, уходя в вечность.

Но ничего этого Оля не видела. Едва сумев перебороть себя, сорвалась с места и выскочила из тихого парка. Пробежала несколько десятков метров и, не сбавляя темпа, нырнула в подземный переход, ведущий к станции метро. Еще минута, и она уже стояла в просторном вестибюле, невидящими глазами следя за подползающим к станции поездом.

Кто знает, могла ли она избежать того, что случилось? Возможно. Стоило лишь в последний момент отпустить захват, и ничего бы этого не произошло. Но, с другой стороны, остановило бы это упыря? И не оказался бы он удачливее в очередном выпаде? И тогда на том самом месте в грязном снегу лежать ей. Так о чем разговор?

Однако убеждение помогало плохо. Все же она — не прошедший спецподготовку боец. И одно дело — вывести из строя бескровно, другое — видеть, как выходит по капле жизнь.

Домой вернулась поздно. В сумятице чувств уехала на другой конец разбросанного по приличной площади мегаполиса, и в себя пришла, только когда забрела в незнакомый район новостроек.

На встречу с гражданином Петровым отправилась загодя. И, едва приблизилась к месту встречи, поняла: «Вот так и случаются провалы у дилетантов».

Вместо ожидаемого зрелища величественной колоннады увидела громадный забор. Построенное в середине сороковых годов здание давно хотели отреставрировать и, наконец, собрались. А новоявленная разведчица не удосужилась проверить место встречи. Она задумчиво уставилась на расписанные рекламой и граффити бетонные плиты: «Хорошее дело. И что теперь? Пробраться на стройку, конечно, можно, и даже постоять какое–то время возле зашитой в леса колонны, но каково это будет выглядеть?» — Скажите, здесь продается славянский шкаф? — раздался за спиной уверенный, едва различимо усмешливый, голос. Дернулась, уходя с линии атаки, но, поняв, что никто не собирается на нее нападать, уставилась на незнакомца.

Среднего роста, в неброской, серого цвета, куртке и с неприметным рюкзачком–сумкой за спиной, он не походил на связного. Нарисованный воображением образ разваливался на глазах. Однако присмотрелась и с удивлением сообразила, что, при всей своей среднестатистической внешности и габаритах, мужчина никак не походил на мелькающих в метро и в транспорте обывателей. Уверенностью или непонятной четкостью жестов, однако…

— Ну что? Осмотрела? — поинтересовался незнакомец. — Ладно, не буду мучить. Я — Петров Владимир Михайлович. Мы договаривались встретиться вон у той колонны, — кивнул он за ограду.

— Оля, — отозвалась она. И только тут сообразила, что не сообщала собеседнику о себе ничего. А голос, поставленный сотнями репетиций, был мальчишеский. Да и внешность. Она вновь уставилась на гостя.

— Ты хочешь спросить, как я угадал? — понял взгляд Петров. — Это элементарно. Время ровно шесть, а кроме тебя в округе ни одной живой души. Ну, а остальное не интересно. Маскарад может обмануть не слишком наблюдательного человека. Но есть моменты, которые женщине ни за что не спрятать. Например, естественную реакцию на неожиданность. Пожалуй, церемонию знакомства можно считать оконченной? — подвел черту недоразумению он. — Куда теперь?

— Не в гостиницу же, — подтвердил собеседник и уточнил: — Адрес?

Он развернулся и направился к стоянке такси.

— Садись, — кивнул на машину, стоящую последней. Опустился на сидение рядом с водителем и назвал улицу.

— После поговорим, — пресек он Олину попытку. Остаток пути ехали молча.

— Странно все. — Войдя в дом, Петров огляделся, по хозяйски скинул куртку и, отыскав под вешалкой пару тапочек, прошел на кухню.

— Присаживайся, Оля, — кивнул на стул. — Рассказывай. С самого начала. И без пропусков. Ты ведь хотела, чтобы я приехал? Поэтому садись и рассказывай.

Глава 17

Оля собралась с мыслями, и начала рассказ.

Петров слушал. Нельзя сказать, что делал он это вовсе отстранено. Кивал в нужных местах, поддакивал, если это требовала затянувшаяся пауза, однако у Оли крепло и росло подозрение, что мысли его где–то далеко.

Она глянула на слушателя, пытаясь составить мнение о приятеле или соратнике старого разведчика: «А кем другим он мог быть? Лицо? Простое, даже простоватое. Такие лица хороши для грима. Можно придать любое выражение. А вот глаза из общей картины выпадали. Возможно, и сам он об этом знал, потому, как ей ни разу не удалось поймать взгляд странного человека. Но когда сумела, вдруг стало не по себе. Почему? Кто скажет. А вот поплохело и все».

Тем временем, история, лишенная красочных переживаний и описательства, кончилась быстро. Рассказ о чудесном освобождении уместился в три фразы.

— Кино и немцы, — непонятно пробормотал Петров. — Живешь тут у себя в провинции, чахнешь. А тут страсти кипят. Шекспир и Шекли.

— Жаль деда, — произнес, наконец, слушатель. — Мое мнение, сгубила Михаил Степановича местечковость. Слишком оторвался от жизни. Сейчас начало двадцать первого века, а не середина девяностых. Ну, чего ему стоило, едва эти паразиты затеяли тут полонез, отмаячить в центр или, на крайний случай…

Он не закончил и поднял со стола пакет с документами. Повертел в руках и, не спрашивая разрешения, открыл кухонный шкаф. Вынул флакон с уксусом, еще что–то.

Буркнул невнятно что–то вроде я скоро и щелкнул задвижкой ванной комнаты.

Выбрав комплект белья, бросила на диван, сверху уложила найденную там же в шкафу подушку и плед. «Ничего, не замерзнет», — сердито подумала она и ушла в спальню.

Грустные размышления о будущем навалились с новой силой.

Однако уйти в переживания не удалось.

Дверь скрипнула, и в комнату вошел нестерпимо воняющий химикатами гость. Он приоткрыл створку пластикового окна и уселся на низенький стул.

— По глазам вижу, занята перспективами, — констатировал Владимир Михайлович. — Так вот. Маскарад твой ни к чему. Мало того, что первого приличного оперативника в грех введешь, так еще и люди смеяться будут. Теперь о насущном. Сомнения твои беспочвенны. Если бы я не хотел помочь, то и не поехал, а раз через полстраны прилетел, то в деле. Опять–таки, должок у меня перед Михаил Степановичем. Вечная ему память. Не успел ему вернуть… Теперь придется тебе отдавать. Да и не дело это, чтобы всякая сволочь спецназ «КамАЗами» давила.

Хотя, знай они, с кем схлестнулись, уши б прижали и сидели под веником, как мышки, о глупостях не думая. А теперь им деваться некуда. Одно остается, кусать, как скорпионам. Хотя, какие там скорпионы? Тарантулы огородные, — Петров скривил губу.

— Хотя, и тарантул цапнуть может. А сбесившуюся тварь уничтожить нужно. И сделать это самому, — пробормотал он негромко.

— Теперь о деле, — Петров вынул из кармана листок, попахивающий химией. — Завтра вот с этим пойдешь к господину губернатору.

— Прямо так? — Оля удивленно уставилась на советчика.

— Я плохого не советую. Отдашь и скажешь, что остальное ушло. Куда, можешь не уточнять. Сам догадается. И предупреди, что ежели он, сучий потрох, не угомонится, на свободе ему и подельникам ходить с гулькин нос. И никакой полпред не спасет. Пусть забудет о заводе и о всяких глупостях. Деньги вернет или как, это уж его печаль. И самое главное — ежели тебе еще хоть раз покажется, что кто–то косо смотрит, не то что дышит, то винить ему будет, кроме себя самого, некого.

Оля хотела развернуть лист, но, повинуясь предупреждающему взгляду советчика, удержалась.

— К чему тебе чужие заботы–хлопоты? Меньше знаешь, спишь дольше. Поверь на слово. От этого он не то что тебя, он и тени бояться станет.

— Звучит гладко, — Ольга отложила листок, — а ну, как не испугается? Вызовет охрану и меня, как беглую преступницу, в камеру?

Петров вздохнул и терпеливо, словно говоря с ребенком, пояснил: — Или ты мне веришь и слушаешься, или как желаешь. Зачем мне тебя в западню посылать?

— И еще, — он вынул маленькую булавку. Едва заметная головка была почти не видна. — Пока господин избранник будет меняться в лице и блеять оправдания, будь добра, осторожно воткни это в стул, а еще лучше, прицепи к какой–нибудь его вещице. По обстоятельствам. Вещь эта крайне дорогая и ценная. Потому как ни одним аппаратом не ловится. Почти ни одним. А в здешнем захолустье — уж наверняка.

— Так что, утро вечера мудренее, давай спать, — закончил инструктаж гость. — Я–то еще по своему времени живу, а тебе выспаться нужно, — он поднялся, прикрыл окно и, пожелав спокойной ночи, вышел из комнаты.

Глава 18

Утро не задалось. Виктор Петрович хмуро выслушал сводку происшествий, надиктованную ему на автоответчик секретарем, вздохнул и с отвращением выглянул в панорамное окно своего загородного дома. Не радовал даже вид нового, с подогревом и крытой террасой бассейна.

Деньги, полученные от предприимчивого банкира и короля водочной империи, весьма пригодились. Однако, в свете последних событий, он с радостью вернул бы всю сумму, да еще, пожалуй, приплатил, только бы восстановить статус–кво.

Внезапно для всех гибель неприметного пенсионера вызвала в городе необычно широкий резонанс. Да что в городе, звонили и из столиц, причем, такие люди, которые при обычном стечении обстоятельств, вряд ли бы снизошли до общения с не последним человеком в служебном механизме империи.

Однако следствие ничего не дало. Пьяного водителя большегруза отыскали довольно скоро. Но, к сожалению, в неживом виде. Бедолага, видимо, осознав, что натворил, испугался. И потому не придумал ничего лучшего, как пошло застрелиться из собственного охотничьего ружья.

Но и похороны старика для губернатора стали в некотором роде откровением. Километровая процессия из машин перекрыла весь центр города. Причем, как ни странно, в одной колонне ехали тонированные «бэхи» местных авторитетов и роскошные «Мерседесы» олигархического бомонда, а среди них мелькали странные авто. Простенькие «Жигули» и «Волги», но с такими номерами, что ни один из вельможных соседей не посмел бы оттереть или подрезать этаких простаков.

Наблюдатели доложили о случившемся на поминках инциденте. Причем затеял его не кто иной, как неулыбчивый военный с генеральскими погонами, но капитанской выправкой, а поддержал хозяин местного энергетического комплекса, входящий в сотню богатейших людей планеты.

Глава местного «аквариума» нехорошо покосился на референта губернатора, выдохнул, усмиряя эмоции, и громко, отчетливо произнес: — «КамАЗы» сами по себе на хороших людей не наезжают…

Тишина повисла такая, что слышно было, как заурчало в животе у струхнувшего управленца.

Но самой главной неприятностью стало бесследное исчезновение девчонки.

Иными словами, прессинг, которому подвергся Виктор Степанович, окончательно расшатал нервную систему. Он крепко подсел на коньяк, и ежедневно дергал руководство прокуратуры, прямым текстом намекая на свое недовольство отсутствием стараний в розыске беглянки.

А если еще учесть, что на следующий день после похорон позвонили из администрации «Самого» и, промежду прочим, но довольно настойчиво затребовали отчет по выполнению предприятиями области плана Госзаказа, причем с указанием номеров контрактов, сумм, и предприятий контрагентов, губеру стало нехорошо.

Рутинное само по себе требование обострялось необходимостью ставить на документе, собственную подпись.

«Ничего, уйду на больничный, пусть зам визирует. А ежели что, отопрусь», — самонадеяно рассудил губернатор так и не понявший до конца степень угрозы. И все–таки он каждое утро начинал со сводки МВД, в душе крепко надеясь услышать о поимке беглянки.

«Господи, да никто ведь и не собирается ее сажать», — пытался успокоить совесть коррумпированный чиновник, вспоминая слезы девчонки и просьбу. Он искренне убеждал себя в том, что ей не желали зла. Оставался, правда маньяк–охранник, но, как выяснило внутреннее расследование, спятивший на сексуальной почве вертухай давно был в поле зрения собственной безопасности. Даже без учета присланой в прокуратуру неизвестным доброжелателем видеокассеты, что бы признать за девчонкой необходимую самооборону хватило показаний других потерпевших из числа задержаных.

— Гадость, как его пьют? — губернатор выплеснул в мойку показавшийся кислым кофе, сбросил пижаму и начал нервно застегивать пуговицы новой рубашки. Он где–то вычитал, что сорочки нужно менять ежедневно, и теперь следовал правилу с завидной неукоснительностью.

Приехав на службу, поднялся на этаж и, мимоходом кивнув секретарше, проследовал в кабинет.

— Виктор Петрович, — оторвалась привратница от просмотра бумаг. — Вас ждет Альберт Вениаминович, с ним еще один человек. Я пропустила их в кабинет, подала кофе. Минут десять сидят.

— Угу, ладно. — Губернатор, не сумел скрыть недовольную гримасу.

«Помяни лихо…» — расстроено подумал он, выдохнул. Растянул губы в искусственной улыбке и отворил дубовую дверь.

— Какие люди! — Развел руками сидящий в гостевом кресле спутник финансиста, однако не двинулся с места, чтобы поприветствовать хозяина. Вместо этого он подмигнул Альберту Вениаминовичу, разглядывающему памятный вымпел.

- …И без охраны, — закончил паяц. — Или без конвоя? — вдруг добавил он, вмиг растеряв всю игривость тона.

— Что за шуточки? — недовольно поморщился губернатор. Он протянул ладонь финансисту. — Кто вас просил, неужели нельзя было договориться?

— Он еще спрашивает? — рыкнул мужчина, вскакивая с мягкого сидения. — Ты кого нам сосватал, урод?

Виктор Петрович опустился за рабочий стол и, обретая некоторую уверенность, уставился на старого приятеля и компаньона. Кольнуло слух явное противопоставление его с присутствующими: — Олег, последний раз прошу, угомонись, — чиновник обернулся к Альберту Вениаминовичу в поиске поддержки.

Тот отставил флажок и тяжело опустил объемное тело на стул, стоящий возле стола для совещаний.

— А ведь наш компаньон, по сути, прав, — вступил в разговор олигарх. — Тот, кого ты представил, как сохранившего старые связи отставника, оказался… Впрочем, тебе лучше этого пока не знать, иначе, вместо конструктивного разговора, придется отправлять секретаря за новыми штанами.

— В тот день он каким–то образом сумел узнать мой номер и начал шантажировать. Требовал денег, угрожал. Вполне, стоит сказать, реально угрожал. Он выложил все расклады, с такой точностью, словно сам составлял план. Что нам оставалось делать? Не платить–же. Пришлось… слить. А же не знал…

— И теперь, когда вы сами все испортили, вы обвиняете меня? В чем? — Губернатор — едва удержался, что бы не выругаться.

Он выпрямил спину и впился глазами в сонные зрачки акулы финансового мира.

— Слушай, придурок, — вновь взорвался Олег. — Да ты понимаешь, что мы все сейчас в такой глубокой?..

— Цыц, — отрезал банкир. — Хватит истерик. Не здесь и не сейчас.

— А не съездить ли нам на охоту? — вдруг предложил он губернатору. — Скажем, через денек? Слетаем в предгорье. Баранов постреляем.

Олег чуть истерично хихикнул: — Ага, козлы на баранов охотиться будут…

— Ты не обращай внимания, — успокоил олигарх дернувшегося Виктора Петровича. — Олежек не в себе… В общем, назрела острая необходимость пообщаться, так сказать, в неформальной обстановке.

«Понятно», — сообразил губернатор. — Что ж. Завтра пятница. Вот после работы можно и организовать.

— Договорились. У черных камней, — схохмил Олег. — Клев я вам обещаю… — заржал он фирменным Папановским смехом.

— И еще. Вертолет поведет наш человек. У меня в охране есть пилот. Человек проверенный и не болтливый, — с намеком уточнил Альберт.

— Да пожалуйста, — не имея никаких оснований перечить, отозвался губернатор.

— Все, пора, — Альберт шумно подвинул стул. — Я с нами еще этого… с завода возьму, — щелкнул он пухлыми пальцами. — Ваську. Пусть мясца покушает.

Впрочем, сказал это он скорее для себя, покидая просторный кабинет. На пороге развернулся к главе региона, едва заметно ослабившему галстук: — А что, девчонка нашлась? — он глянул просто и бесхитростно. — Дочка–внучка этого…

Губернатор сжал зубы, но хамить не решился: — Ищут. План «перехват», еще чего–то там. Землю роют.

— Тоже мне, экскаваторы. — Непонятно усмехнулся банкир, толкнул входную дверь.

«Чего это он? — изумился Виктор Петрович. — Словно девушку с косой встретил, — рискованно пошутил он. И закончил сквозь зубы: — Дождешься, как же…»

Ткнул кнопку селектора: — Мария, пригласите следующего посетителя. У меня три минуты. Потом селекторное совещание, — он откинулся в кресле приводя себя в рабочее состояние.

«Забегали, крысы, — недобро и даже чуть злорадно хмыкнул губернатор. — Непонятно только, что значит не тот, за кого?..»

Додумать не успел. Дверь чуть слышно скрипнула и отворилась, впуская элегантно одетую даму.

— Здравствуйте, Виктор Петрович, — мило улыбнулась Ольга. Строгий темный костюм в сочетании с искусно уложенными волосами преобразил внучку отставника. Если на памятной вечеринке она выглядела восемнадцатилетней девчонкой, то сейчас в кабинет вошла средних лет, деловая женщина.

— Ольга?.. — выдохнул губернатор. Растерянно пошарил по столу, перебирая случайные бумажки. Кое–как сумел справиться с изумлением: — Входи… Но, как?..

— Да что вы, честное слово, так волнуетесь? Здесь ведь не Форт Нокс. Записалась на прием, как все… — отозвалась гостья. — Так понимаю, предложить даме стул вы сами не догадаетесь.

Ольга опустилась на стул, который до этого занимал банкир. — Наша последняя встреча, не по моей вине, прошла в других условиях, — напомнила она Виктору Петровичу события недавнего прошлого.

Губернатор, отыскав, как ему показалось, верный тон, отечески улыбнулся, гостеприимно развел ладони : — Оля, ну что ты говоришь? Мы так волновались. Поверь, маньяк получил по заслугам. Но тебе не стоило убегать.

— Да? — она развела губы в улыбке. — Вам, конечно, хотелось, чтобы я написала жалобу на условия содержания?

— Вот что, благодетель, — преображение вышло столь разительным, что собеседник вздрогнул. — Ты знаешь, что я не виновата. И дед не случайно погиб. И еще многое. Но вот чего ты точно не знаешь, так это… — Оля щелкнула замком сумочки и вынула лист бумаги. — Не знаешь ты главного, — она встала, поправила юбку и шагнула к столу. Лист плавно спланировал к сцепленным пальцам губернатора: — Это копия малая толика того, что есть. А остальные бумаги уже в Москве. Прочти, а после продолжим.

Безразлично глянула в окно. Незаметно провела ладонью по обивке стула, втыкая иголочку глубоко между каркасом и велюровой тканью.

Впрочем, она могла не скрывать свои действия. Занятый чтением Виктор Петрович не видел и не слышал ничего вокруг.

Он пробежал глазами короткий текст, глянул на подписи и печати.

В голове прозвучал ехидный голос старого подельника: «И без конвоя…»

Шутка звучала на редкость зловеще. «Теперь, точно, все, — понимание отняло все силы. — Прощай, дом, бассейн, свобода».

Оля, которой надоело сидеть в тишине, щелкнула замком сумочки. Для натянутых нервов губернатора негромкий стук прозвучал, что грохот тюремных засовов.

— Ничего, ничего, — выполняя наказ своего инструктора, нагнетала Оля. — За вами еще не пришли. Но это возможно. А вот, чтобы этого не случилось, вы должны, — она загнула пальчик. Блеснул безукоризненный маникюр. — Первое. Забыть о заводе. Немедленно и навсегда. Думаю, вы понимаете, что в вашей ситуации это диктуется элементарным инстинктом самосохранения. Второе. Снять с меня все, подчеркиваю — все, обвинения. И наконец. Помните. Если, пусть это будет случайность или злой рок, но если со мной хоть что–то случится, вам ничто не поможет.

— Ну? — Оля вновь поднялась. — Три минуты истекли. Да?

Она взглянула на посеревшее лицо первого лица области: — Или нет?

Он сжал выбившие вдруг дробь зубы и хрипло пробормотал: — Я все понял. Все. И сделаю, как вы сказали…

Вскочил, больно ударяясь коленом об угол, и попытался выбраться из–за стола: — Это…

Оля подняла палец. — Я ведь не прокурор, — она повесила сумочку на согнутую руку. — Мне все и так ясно. Надеюсь, теперь ясно и вам, — она развернулась и, не прощаясь, покинула кабинет.

Виктор Петрович проводил гостью безумным взглядом и упал в свое роскошное кресло. В голове у него крутилось: «Такие люди, и без конвоя…»

Глава 19

Оля развернулась и вышла из кабинета.

Несмотря на все заверения Петрова, заноза в сердце сидела: «А ну как в вестибюле ее ожидают?»

Но обошлось. Она неторопливо спустилась по ступеням гранитной лестницы к машине. Хлопнула дверца прокатной «Тойоты». Седан рванул от обочины, вписываясь в оживленный поток автомобилей.

— Все прошло нормально, — коротко сообщила она водителю. — Мне даже самой стало интересно, что могло так испугать губернатора? Он буквально покрылся потом.

— Лучше потом, чем инеем, — невнятно пошутил Петров. Он глянул в зеркало заднего вида и присвистнул: — А ты говоришь, напугала. Хвостик то он нам повесил.

Однако ни о какой слежке Виктор Петрович и не помышлял. Он тупо сидел в своем роскошном кресле, глядя в одну точку. В голове звучало одно единственное слово: «Подставили».

Бумага, выпав из ослабевших пальцев, безобидным листком лежала на рабочем столе, среди прочих документов губернатора.

Текст, изложенный сухим бюрократическим слогом и напечатанный на дешевом принтере, явно вырванный из подшитого отчета, о чем свидетельствовала цифра в углу страницы, гласил:

«…Вступив в сговор с неким Караевым, выходцем республики Ингушетия, резидент вышеозначенной …«Службы по контролю за нераспространением обычных видов вооружений», являющейся филиалом расположенного в Сан–Франциско, штат Калифорния, США, Агентства по противодействию терроризму в Латинской Америке, господин Абальянц, разработал и воплотил в действие план. Согласно нему, были предприняты шаги по установлению контроля над технологической цепочкой производства составляющих для корпусов изделий, выполненных в соответствии с госзаказом N и контрактом N, на поставку тактических противокорабельных ракет стране заказчику.

Караев, используя фактор финансовой заинтересованности, привлек к операции губернатора области, на территории которой расположен завод.

Последний, с целью создания благоприятных условий для проведения операции, использовал существенный административный ресурс и лоббирование интересов Караева в победе на аукционе. Конечной целью разработки стало внедрение в руководство предприятия преступной группы, в которую вошли вновь назначенные главный инженер завода, начальник ОМТО и главный технолог. Целью операции стало внесение в технологический процесс изготовления корпуса системы наведения ракеты специального компонента. Добавка, разработанная, очевидно, именно для этого проекта, не влияя на боевые свойства изделия в обычных условиях, имела свойство блокировать счетно–решающую часть наведения при облучении ракеты частотными сигналами РЛС активного поиска кораблей ВМС США. Поскольку в системе военной приемки РФ, в настоящий момент, отсутствуют имитаторы подобных образцов вооружения, то обнаружить сбой системы до факта боевого применения возможности не представлялось. Таким образом, ракеты, которые планируется поставить для перевооружения системы ПКО страны–покупателя, неспособны выполнять поставленные задачи.

Вывод:

В случае БП ракет, оснащенных данными системами, страна покупатель будет находиться в заведомо проигышной ситуации. кроме того, способность к противодействию атаке кораблей противника станет минимальной. Что, в свою очередь, несомненно, приведет к полному поражению страны–покупателя в любом, даже локальном конфликте. Имидж нашего государства, как поставщика вооружения будет безвозвратно подорван.

Геополитические аспекты данной операции прогнозировать весьма затруднительно, однако»…

Мелодичный проигрыш телефона, номер которого был известен только узкому кругу людей, вывел губернатора из состояния прострации, вызванного пониманием глубины пропасти, в которую завело желание заработать.

Все еще находясь под впечатлением прочитанного нажал кнопку вызова, даже не взглянув на реквизиты звонящего.

— Почему ты ее не задержал? — ворвался в трубку напористый голос недавнего гостя.

— Альберт? — выдохнул Виктор Петрович, — ты еще спрашиваешь? — он вдруг ощутил приступ острой ненависти к разрушившему его карьеру и быт искусителю. — Ты, сука продажная… Скажи своему Абальянцу, что я вас… — он задохнулся, не найдя сразу, какую угрозу озвучить.

— Стоп, — прогремел в трубке голос собеседника. — Больше ни слова. Кто тебе про него сказал? Она? — мгновенно сориентировался ушлый банкир.

— Витя. Успокойся, — сменил он интонации, понимая, что смертельно напуганный информацией о своей причастности к преступлению, которое справедливо карается по зловещей статье «измена Родине», губернатор может сотворить любую глупость. — Витя, мы все уладим. Я тебе клянусь. Ничего не предпринимай. Денег хватит, чтобы решить любой вопрос. Тебе нечего опасаться. Ты не причем. Пойми… — напористо убалтывал Караев Виктора Петровича.

— Нужно встретиться и все обговорить. Лично. Давай, полетим сегодня. Это нормально. Никаких вопросов. Охота и охота, — он умышленно говорил короткими фразами, чтобы не дать возможному стороннему слушателю использовать их в качестве доказательств обвинения.

Альберт приложил все свое обаяние и уверенность дельца, стараясь отвлечь паникера от неосмотрительных поступков.

Странно, однако, усилия дали результат. Губернатор чуть успокоился, вытянул из шкафа бутылку и попросту, без затей, выпил из горлышка приличную порцию французского коньяка. Легкий озноб, сотрясающий тело, начал спадать, перестали дрожать пальцы, и появилась некоторая способность рассуждать здраво.

— Хорошо, — выдохнул Виктор Петрович, закуривая ароматную сигарету. — Сейчас я распоряжусь приготовить машину, и вечером поговорим… — он вновь приложился к пузатой бутылке.

Альберт смахнул капли пота и сумрачно глянул на сидящего возле него подельника: — Судя по истерике, девка сдала этому придурку весь расклад. Очевидно, старик сумел как–то докопаться до истины. Вариантов нет, нужно уходить. Если информация ушла в Москву, то приказ об аресте — дело времени, — он с силой потер лицо сырыми ладонями. — И все из–за него.

Олег, средних лет, светловолосый мужчина, успел успокоиться после визита к губернатору, и полулежал на мягком сидении авто.

— Да чего теперь… — махнул он слабой ладонью. — Все повалилось давно. Умудрись мы взять его, возможно, смогли бы убедить. Но ты ведь решил по–своему.

Караев дернулся и упер горящий злостью взгляд в расслабленное лицо помощника: — Я сказал. О том, кто на самом деле, узнал слишком поздно. А в отношении обычного попки, который начал совать нос не в свое дело, решение было верным.

— Так что тогда рвать шерсть на груди? — флегматично отозвался спутник финансиста.

— Проиграли, значит нужно рубить концы и сваливать. Звони на завод и распорядись. Чистить, так под ноль, всех.

Финансист согласно кивнул, потянулся за дорогой трубкой, брошенной в сердцах на пол лимузина, и хлопнул себя по лбу: — Да вот еще… чуть не забыл. Нужно сказать ребятам, пусть проследят эту малолетку и решат вопрос. В конце концов, это именно она нам нагадила.

— Да брось ты… — Олег глянул на перегородку, отделяющую салон от водительского места. — Всех не зачистишь. А девка, наверняка, только выполняла приказ старика.

— Нет. Это дело чести, — строптиво отозвался Альберт. Набрал короткий номер, отдавая распоряжение: — … убрать. После двигайте на базу, и скажи Вениамину, чтобы не пил. Он нам понадобится как пилот, — выслушал короткий ответ. — Вертолета, шутник. Все, я сказал, выполняйте. — Караев отрубил связь.

Петров неторопливо перестроился во второй ряд и, стараясь не нарушать правила движения, направил машину на трассу, ведущую из города.

Без происшествий миновав пост ГАИ на выезде из города, прибавил. Неприметный, серенький форд, идущий через три машины от них, не отставал.

Оля, сидя на пассажирском сидении, покосилась на водителя. — Вы хорошо знали моего деда?

Оля произнесла это естественно. Похоже, ей и впрямь не хватало такого вот человека в жизни. Отца она никогда не видела, да мать о нем и не вспоминала. А когда было вспоминать замотанной работой скотнице?

— Ну, как сказать? Он мне в девяносто втором две дырки просверлил. Хорошо, не в голове. Мог и добить. Не стал. А после из тюремной больнички забрал, от следствия отмазал. Выходил, к делу пристроил.

— Так… Отставить разговоры, подъезжаем. — Голос Петрова посерьезнел, движения стали четкими и плавными.

Мелькнул полуразрушенный корпус заброшенного здания.

«Склад или мастерские?» — не сумела определить Оля принадлежность строения.

«Тойота» подпрыгнула на неприметной кочке и скрылась за бетонными плитами, уложенными, очевидно, еще во времена застоя, и чудом долежавшими в неприкосновенности до нашего времени.

— Стой. Раз–два, — пробормотал Владимир и вдавил педаль тормоза. — Выходим и бегом в направлении строения. Ориентир — береза.

Он выскользнул из–за руля и, не дожидаясь спутницы, рванул в указанную сторону. Оля едва успела добежать до приоткрытой двери, когда из–за бетонного блока выползла пасшая их иномарка. Двери синхронно распахнулись, и наружу, ладно рассыпаясь в стороны, вывалились четверо упакованных в строгие костюмы здоровяков.

— Ого, — прошептал Петров, — Молодцы, следят плохо, зато рассредоточиваются на «пять». Ну, потанцуем.

Он обернулся к Ольге и ткнул рукой в сторону непонятного сооружения из ржавых конструкций.

— Сидеть там, как мышь под веником, и ни звука. Приказ, — щелкнул затвором огромного, как показалось в темноте Ольге, пистолета и осторожно двинулся в глубину ангара.

Пока пробралась через переплетение тросов и транспортерных лент, перепачкалась. Запершило в горле, возникло дикое желание чихнуть. Однако большая железная дверь на улицу вдруг шевельнулась, и на свободную от мусора площадку выскочил первый из преследователей. Вернее, выглянул и тут же скрылся. Будь в руках у Оли оружие, она непременно выстрелила бы. Опять мелькнула неясная тень. Это серокостюмный, не жалея своего наряда, прыгнул вперед, кувырком преодолев открытое пространство, к огромной катушке из–под кабеля. Хлопнуло негромко. Словно выстрелила пробка шампанского. А человека, почти успев проскочить опасную зону, вдруг крутанулся в сторону, цепляясь за грубые доски барабана.

Оля попыталась разглядеть, откуда стреляляи, но только сквозь прорехи в разбитой крыше видны были только столбы пыльного света.

Второй выстрел раздался совсем в другой стороне ангара. Грохнуло в ответ. Раз, другой, третий. Уши заложило. Захлопали крыльями перепуганные голуби, заметались между решетчатых ферм свода.

Долгая пауза. Оле даже показалось, тишина восстановилась уже навсегда. Но тут хлопнуло два раза. И тонкий, заячий визг, всхлип откуда–то сверху. Звук падения и вновь голубинная суматоха.

«Два», — поняла Оля, перестав следить за окружающим пространством. Плюнув на грязь, уселась прямо на сырой бетон.

Дверь вновь скрипнула, но никаких других звуков не последовало. Несколько минут тишины.

«Может, уехали?» — с надеждой предположила она. Выглянула из–за железных коробок и увидела силуэт. Человек двигался мягко и неспешно. Скорее, даже полз, медленно, как водолаз по дну моря. Оружия в руке видно не было, но, судя по всему, оно имелось. Слишком уж целенаправленно, по–охотничьи, двигался незнакомец. Беззвучно миновав угол с торчащей в разные стороны арматурой, человек перемещался совсем рядом с ней. Встал, затаился. Оля затаила дыхание, боясь даже шевельнуться.

Движение в глубине помещения уловила краем глаза. Заметил его и сосед. Он, все так же плавно, медленно, вытянул руку. Поднял ствол на уровень глаз и вновь затих.

«Ждет, когда цель выйдет на свет», — поняла Ольга, увидев, что тень вдалеке колыхнулась. Рука наткнулась на тяжелое, холодное железо. Когда успела вытащить пистолет, после так и не вспомнила. Однако рифленая рукоять удобно легла в ладонь. «А если он не выстрелит?» — мелькнула трусливая мысль. Бросала, почти не целясь. Просто решив, что должна попасть, непременно. Спонтанный порыв стал неожиданностью даже для самой, но стоящий в трех шагах человек все–же сумел среагировать, только чуть–чуть опоздал. Голова дернулась, стукнуло что–то твердое. Посыпалась труха из сбитого телом короба. И вновь повисла тишина, тяжелая и гулкая.

— Эй, что там? — вдруг прозвучал издали тихий голос.

— Я здесь, — отозвалась она. — И один из этих. Наверное, без сознания.

Бесшумно появился Петров. Озадачено поглядел на тело.

— Чем это ты его?

Оля смутилась, торопливо подобрала с бетона пистолет.

— Неужто Дедов? — Охнул напарник, разглядев марку оружия.

— Сам его мне подарил. — Буркнула Оля, чувствуя себя двоечницей.

— Ты молодец, сообразила. — Неожиданно похвалил ее Петров, — Взвод у вальтера звонкий. На таком расстоянии он бы тебя обязательно услышал. Снял влет. А так… дешево и сердито. Опять же язык.

А теперь давай, на выход. — Распорядился Петров.

— Чего?

— Выходи.

— А как же четвертый? — она закрутила головой.

— Выходи, я сказал. Все в порядке, — успокоил Владимир. — Жди возле ангара.

Он склонился над телом выведенного из строя охотника, протянул руку к лицу. Заметив, что Оля медлит выполнять распоряжение, глянул сердито: — Хочешь мне помочь? Не думаю, что тебе понравится.

Сообразив, что имеет ввиду напарник, и не дожидаясь нового приказа, она выбралась наружу, с наслаждением вдохнула сырой воздух. Зачерпнула горсть сероватого снега. Чистка костюма затянулась.

«Как умудрилась за столь короткое время так испачкаться?» — удивилась она и вздрогнула от скрипа. Ржавые ворота приоткрылись. Грязный как трубочист, с измазанными чем–то жирным коленями, Петров выглядел слегка комично. Однако зажатый в руке пистолет с длинным, утолщенным стволом прогнал веселье, возвращая к реальности.

— Почистилась? — как ни в чем не бывало спросил он. — Ну и хорошо, идем к машине. Мне так быстро не справиться, — он огорченно глянул на свой наряд.

Проходя мимо автомобиля преследователей, неодобрительно глянул на отражение в тонированном стекле.

— Грязь — это наше все. Исконно русская примета, — буркнул, садясь за руль. — Нужно привести себя в порядок и решить, как быть дальше, — сообщил он, выворачивая машину. — И еще. Теперь я тебе должен, — добавил спутник. — Последнего я упустил, так что… выручила. Спасибо. Если что — номер знаешь. — посчитав вопрос исчерпанным, включил передачу и выжал педаль газа. Машина, неторопливо облизывая неровности, двинулась к дороге.

Послесловие

Боинг медленно набрал высоту. Гул турбин выровнялся, погасло табло, предупреждающее о необходимости пристегнуть ремни. Пассажиры слегка оживились. Улыбчивые стюардессы начали разносить по салону бесплатные напитки.

— Рейс самолета нашей авиакомпании проходит на высоте десять тысяч метров, температура за бортом минус пятьдесят градусов, время в пути семь часов тридцать минут. Экипаж корабля желает вам приятного полета, — прозвучал в динамике мелодичный голос.

Сидящая в третьем ряду бизнесс–класса дама глянула в иллюминатор. Бескрайнее, синее до черноты небо, белоснежный ковер из облаков далеко внизу, и яркое, обжигающее глаза, солнце. Женщина отвлеклась от однообразного пейзажа и приняла из рук стюардессы бокал с шампанским. — В полете вам будет предложен горячий обед, — продолжала звучать информация, — …конечный пункт нашего полета — аэропорт города Салоники.

Пассажирка пригубила вино и, заметив лежащие на тележке стюардессы свежие газеты, вежливо попросила одну.

Раскрыв прессу, невнимательно глянула на сообщения об очередном саммите стран восьмерки, и сопутствующих ему традиционных беспорядках, утраиваемых антиглобалистами.

Заинтересовала сносно говорящую по–русски гречанку короткая статья, скромно притаившаяся на третьей полосе печатного издания:

«Очередной трагедией завершилось воздушное путешествие высокопоставленных региональных чиновников, — писал корреспондент. — Вчера, в предгорьях Горного Алтая обнаружены фрагменты вертолета МИ-8, принадлежавшего финансовой группе «Аякс», по сообщениям пресс–службы МЧС, на борту потерпевшего катастрофу судна находились восемь человек, среди которых был губернатор области, президент фирмы и сопровождающие их лица. По предварительной информации все пассажиры погибли.

Поиск вертолета, вылетевшего в прошлый четверг из столицы региона, был начат в прошлую пятницу, когда с вертолета на базу поступило сообщение о возникших на борту неполадках. Однако сразу после начала переговоров, связь с бортом прервалась. Попытки восстановить успеха не принесли. В район возможного места аварии были незамедлительно направлены специальные группы спасателей. Вертолеты МЧС обследовали большой участок горной местности, однако поиски усложнялись наступившей темнотой и плохой погодой. И только в понедельник, когда в Региональное управление Министерства по чрезвычайным ситуациям позвонил турист, который стал случайным свидетелем аварии воздушного судна, удалось сузить район поиска.

Так же по сообщению туриста, который видел падение, был сделан вывод о том, что произошло с вертолетом. Машина, следовавшая на высоте примерно двести метров, внезапно рухнула на землю. Сам турист, находившийся примерно в полукилометре от места падения, не пострадал, однако дальнейшие попытки связаться с ним успеха не имели. О себе он сообщил только одно, что увлекается экстремальным туризмом и приехал отдохнуть в горы Алтая из средней полосы России.

Нужно думать, что впечатлений от поездки ему теперь хватит надолго.

А вот судьба губернатора и остальных пассажиров оказалась куда более трагична. Еще до того, как винтокрылая машина упала на землю, она развалилась на части. Следствие высказало предположение, что высокопоставленный чиновник и спутники отправились на охоту. И хотя сезон еще не открыт, но, тем не менее, на месте падения обнаружены охотничьи принадлежности и боеприпасы. Возможно, одной из причин аварии могло стать неловкое обращение с боеприпасами или оружием. Что могло и стать причиной аварии.

«В связи с тем, что вертолет рухнул в малонаселенном и труднодоступном горном районе, спасатели с большим трудом смогли добраться до места падения… А поскольку фрагменты вертолета оказались разбросаны на большой площади, то говорить о скором выяснении причины не представляется возможным», — заявил представитель МЧС.

Пассажирка свернула газету и вновь глянула за борт: «Это страшно, падать, зная, что парашюта нет. Да и с парашютом тоже страшно, — вспомнился ей собственный опыт. — Хотя, если есть рядом опытный и надежный инструктор, то не так и страшно».

Она отложила наскучившую прессу и обратилась к проходящей мимо стюардессе: — Скажите, а мою собаку, она следует в багажном отделении, покормят?

Стюардесса, вспомнив громадный, обвешанный бирками санитарного контроля вольер, очевидно стоивший иностранке бешеных денег, вежливо улыбнулась: — Конечно, мадам, питание животных входит в стоимость билета.

Оля кивнула и откинулась на разложенное кресло. До приземления еще пять часов, времени хватит на все, и подумать о будущем, и вспомнить прошлое. А впрочем… Стоит ли? Прежняя жизнь осталась позади, а к новой только предстоит привыкать.

Она закрыла глаза, в надежде вздремнуть, но перед мысленным взором вдруг возник мертвенный свет фонарей, освещающих пустынный, заснеженный проспект, и послышался вдруг стук каблучков запоздалой прохожей, спешащей по ночному городу…

Эпилог

Прошел год, следствие, начатое по факту падения вертолета, благополучно заглохло. Способствовало этому и непонятное исчезновение черного ящика. Сколько его ни искали следователи среди разбросанных по горному склону камней, однако безрезультатно.

Останки погибших пассажиров с положенной долей траурных церемоний похоронили на главной аллее городского погоста, а вскоре на место выбывшего был назначен новый губернатор. Он в короткие сроки пересмотрел целый ряд договоров по управлению имуществом. Однако далее этого не пошел. Но, в тоже время, на предложение разрешить переименование в честь безвременно усопшего чиновника речного парохода, курсирующего по великой сибирской реке, ответил категорическим отказом.

А турист, с простой русской фамилией Петров, хотя его очень хотели отыскать местные «пинкертоны», так и не объявился.

Он благополучно вернулся в родной городок, а на деньги, полученные от продажи квартиры в большом сибирском городе, оплатил лечение. Ему заменили титановую ключицу, и вставили новый зубной протез. Бывший сотрудник спецслужб, а ныне обычный пенсионер вот уже много лет вел жизнь мирного обывателя. Иногда только выезжая в короткие командировки в разные регионы страны.

Могила, в которой похоронили пенсионера, какое–то время стояла с простым деревянным крестом, но через несколько месяцев на его месте возник памятник. И хотя выбор неизвестного мецената несколько удивил посетителей, однако монумент понравился. Могучий, закованный в блестящие доспехи викинг, гордо подняв голову, встал над аляповатыми надгробьями авторитетных предпринимателей, соседствующими с могилой старого разведчика.

Конец

Content

«Травести»

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог