Глиннис Кемпбелл

Мой спаситель

Посвящается Блейку, который открыл дверь, Линетт, которая втолкнула меня в эту дверь, и Ричарду, который держал эту дверь широко открытой.

Особая благодарность двум самым восхитительным дамам в мире, Хелен и Синди, и моим сестрам в Окружном союзе (г. Ориндж).

Пролог

Лето 1318 года

— Но прежде чем молодой Персиваль оставил отчий дом, дабы отправиться на поиски короля Артура и заслужить звание рыцаря, его мать сказала ему: «Есть три вещи, о которых ты должен помнить, если хочешь стать настоящим рыцарем».

Все внимание трех мальчиков было приковано к леди Алисе. Они ловили каждое слово, сидя у ног матери в ее светелке и слушая повествование о подвигах сэра Персиваля. В их возрасте им больше всего хотелось стать рыцарями. В конце концов, такова была привилегия и наследие де Ваэров. Их семейство издревле славилось великими воинами, на долю которых выпало много незабываемых приключений.

— И мне интересно, — протянула она, обводя взглядом своих сыновей, — известно ли вам, какие это вещи.

Четырехлетний Гарт, самый младший, единственный из сыновей, которого она выносила сама, наморщил лобик и прищурил серо-зеленые глаза.

— Перед воскресеньем следует постирать свои штаны.

Холден, средний, захихикал, за что старший брат, нахмурившись, ткнул его локтем под ребра. Леди Алиса закусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Э-э, конечно, Гарт, это исключительно важно. Можешь придумать что-нибудь еще?

Теперь задумались все трое, их вертлявые маленькие головки заработали на полную мощность. Погрузившись в напряженные раздумья, они не услышали, как в комнату вошел отец. Лорд Джеймс прислонился к притолоке, скрестив на груди руки. Его глаза сверкали, а на губах играла такая знакомая улыбка, от которой у Алисы всегда замирало сердце. Она беспрестанно благодарила судьбу за то, что ей выпало счастье смягчить боль утраты после смерти первой супруги Волка де Ваэра, и что он женился на ней.

Она уже собралась пригласить его присесть на скамеечку рядом с собой, но он приложил палец к губам, призывая ее к молчанию, намереваясь тайком послушать рассуждения своих сыновей.

Первым радостно поднял голову Холден.

— Я знаю, — заявил он.

Она ободряюще улыбнулась ему. Холдену в жизни придется пройти нелегкий путь. Он никогда не знал своей родной матери, потому что она умерла при родах. Его прошлое было покрыто мраком, а будущее представлялось туманным. Дункан, старший сын, унаследует замок де Ваэр. Младший, Гарт, вероятнее всего, станет священником. Средним же сыновьям обычно не доставалось ничего. Все, что они имели, им приходилось зарабатывать тяжким трудом. Но если кто-нибудь и был способен пробиться на самый верх, так это Холден со своими необузданными манерами, горячностью, несдержанностью и еще взглядом живых зеленых глаз, способным смутить злейшего врага.

— Рыцарь должен защищать леди, — сказал он.

— Совершенно верно! — пропела восхищенная леди Алиса.

— …потому что глупые девицы не имеют ни малейшего понятия, как орудовать мечом, или скакать на боевом коне, или…

— Хорошо, хорошо, — перебила она его. Охватившая было ее радость несколько угасла из-за того, что ее супруг самодовольно осклабился в знак согласия. — Да, рыцарь всегда должен защищать леди. Что еще?

Гарт заерзал и бросил взгляд на старших братьев, явно не желая повторять свою ошибку. Он так восхищался своими сводными братьями, а у Алисы замирало сердце от страха, что настанет время, когда он не выдержит сравнения с ними. Дункан и Холден унаследовали от своего отца фигуру и поразительную внешность и уже демонстрировали ловкость во владении деревянным мечом. Но Гарт был очень красив по-своему: его отличали тонкий ум и глубина характера, совершенно не свойственные столь юному созданию.

— Рыцарь должен… — робко начал он.

— Продолжай.

— Рыцарь должен слушаться Господа.

— Великолепно! — Леди Алиса захлопала в ладоши. — Рыцарь всегда должен хранить в своем сердце святую Церковь. Ах, какие вы замечательные мальчики.

Затем все посмотрели на Дункана. Было совершенно очевидно, что на плечи их старшего брата легла большая ответственность. Он был красивым мальчуганом восьми лет от роду, с черными, как вороново крыло, волосами и ясными, как сапфиры, глазенками. Его очарование и остроумие позволяли ему быстро находить общий язык с окружающими. Но иногда леди Алису охватывал страх оттого, что со своим мечтательным идеализмом он не сможет примириться с суровой реальностью этой жизни.

— М-м, рыцарь… должен… — Губы Дункана медленно сложились в хитрую улыбку, которую можно было назвать зеркальным отражением улыбки его отца, а блеск в его глазах говорил о том, что он задумал нечто озорное.

Он откашлялся и начал чрезвычайно драматичным тоном:

— Рыцарь должен истреблять драконов и спасать девиц, попавших в беду…

Холден фыркнул, а Гарт захихикал. Оба мгновенно распознали слог менестрельских песен, выдумывать которые Дункан был мастер.

— И целовать руку своей леди. — Мальчики возмущенно завопили от отвращения. — И позволять своему отцу выигрывать в шахматы…

Теперь его братья схватились за животы от смеха, и даже леди Алиса улыбнулась, заметив изумление на лице лорда Джеймса.

Но тут Дункан стал серьезным, эта серьезность будет для него привычной, когда он превратится в юношу, затем он задумчиво продолжил:

— Рыцарь должен оберегать свою супругу от горестей и бедности, потому как он и словом, и делом должен быть ее защитником.

Алиса и мальчики вскрикнули от восторга и зааплодировали ему. Но, взглянув поверх голов, Алиса заметила, что их отец, по-прежнему стоявший в дверях, уже не улыбается. Он просто стоял, высокий и молчаливый, и на мгновение она почувствовала тревогу оттого, что Джеймс не одобряет легкомыслие сына. Но потом она увидела, что его подбородок подрагивает, а глаза затуманились. Он не сердился, да благословит его Господь. Он был горд, горд, как может гордиться отец маленькими «волчатами», которых они вдвоем воспитывали.

Алиса улыбнулась ему в ответ; у нее в глазах стояли слезы. Очень скоро, намного раньше, чем им кажется, их сыновья станут взрослыми и обзаведутся собственными женами и детьми. Они будут жить, любить, ненавидеть и прощать, шагая по дороге жизни, как это свойственно молодым людям с надеждой в глазах, жаром в крови и любовью в сердце. И она не могла не задуматься над тем, какие испытания уготовила судьба сыновьям Волка де Ваэра…

Глава 1

Май 1332 года

Дункан де Ваэр глубоко вдохнул свежий соленый воздух и бросил взгляд на море поверх голов людей, сновавших взад-вперед на пристани Дорвича. Столпотворение ему не мешало. Собственно говоря, ему даже нравился организованный хаос.

Моряки, раскачиваясь, словно пьяные, спускались по сходням на берег с больших кораблей. Мальчишки мчались сломя голову мимо него к деревянным клетям и ящикам, восторженно выкрикивая догадки относительно их содержимого. Рядом сновали кошки, выискивая выброшенную рыбью требуху. В дальнем конце пристани купцы давали распоряжения морякам, проклиная их и умоляя беречь благословенные товары при разгрузке.

В большинстве своем это были иностранные купцы, прибывшие на кораблях на весеннюю ярмарку. Возможно, они намеревались двинуться дальше на запад, в Лондон. В толпе то здесь, то там мелькали вассалы отца Дункана, желавшие заработать лишнюю монетку, продавая голодным путешественникам свежесваренный эль или только что сорванный с грядки лук-порей. Немногие из собравшихся на пристани были рыцарями, и еще меньшее количество годилось на роль возмутителей спокойствия, как, например, одинокая женщина, принадлежавшая, без сомнения, к какой-то гильдии. За ней и наблюдали Дункан и три его спутника.

Глупая девица предъявила права и вытребовала у короля три каперских свидетельства[1] на получение компенсации от принадлежащего испанской короне корабля за украденные у нее товары. Поэтому еще до восхода солнца насмерть перепуганный начальник порта сообщил де Ваэру о возможных беспорядках на пристани, для предотвращения которых потребуется человек, сведущий в обращении с мечом, — и Дункан повиновался долгу.

Каперские свидетельства служили источником постоянной головной боли для всех. Ни один капитан корабля не желал нести финансовую ответственность за незаконную деятельность своих соотечественников только из-за того, что они ходили под тем же флагом. И если в голове у этой дамы имелась хоть крупица здравого смысла, ей следовало бы, подобрав юбки, удирать в горы, когда она увидела капитана, с которым ей придется иметь дело.

— Ты уверен, что начальник порта сказал «свидетельства»? — пробормотал Роберт, старый друг и верный приятель Дункана, по обыкновению державшийся рядом. Он кивнул в ту сторону, где неприглядные личности из экипажа корабля смешались с более пристойными на вид купцами. — Может, что-нибудь еще? Например, «должники сходят на берег»?

Дункан фыркнул и обвел взглядом кишащие толпы чужестранцев. Они направлялись к пришвартованным у пирса кораблям, которые терлись о него бортами и слегка поскрипывали. Этот звук походил на плач старух. И тут, в точности как говорил начальник порта, он увидел «Черную корону» — судно печально известного капитана Эль Галло. Испанский флаг развевался на клотике его мачты. А на палубе, раскачиваясь в такт движению судна, уперев руки в бока, стоял капитан-негодяй собственной персоной.

Холден, брат Дункана, мгновенно напрягся.

— Грязный ублюдок, — прорычал он, и его ярко-зеленые глаза потемнели. Холдену однажды уже пришлось драться с одним особенно злобным испанцем, который убивал женщин, и, хотя Дункан не разделял слепой ярости своего брата ко всему испанскому, он прекрасно понимал его чувства.

— Святые угодники, — сардонически заметил Роберт. — Наш мальчик, кажется, подрос с тех пор, как мы видели его последний раз.

Статью Эль Галло напоминал молодого слона. Впрочем, и темпераментом тоже. Ходили слухи, что печально известный грабитель однажды схватил своего слугу за ноги и разорвал его напополам только за то, что тот с опозданием подал ему ужин. Никто, обладай он хоть крупицей здравого смысла, не рисковал проходить на расстоянии вытянутой руки от бешеного испанца.

До настоящего времени.

Дункан, приоткрыв от изумления рот, наблюдал за происходящим. Внезапно из толпы храбро выступила вперед хрупкая девушка и остановилась прямо перед негодяем, словно Давид перед Голиафом.

Гарт, младший сводный брат Дункана, зашептал молитву:

«Святой Боже!»

Девушка всего на мгновение обернулась, чтобы взглянуть на них, но этот взгляд произвел на Дункана неизгладимое впечатление. Еще никогда не доводилось ему видеть столь редкой красоты — ни у жеманных куртизанок Франции, ни у диких девушек высокогорной Шотландии, ни даже у очаровательно-покорных наложниц Востока.

Она словно сошла с небес. Только так можно было объяснить такую полупрозрачность и гладкость ее кожи. Лицо, обрамленное кудрями, цвет которых был едва темнее кожи, светилось ровным нежно-розовым светом и казалось слишком утонченным, чтобы переносить суровые тяготы жизни. Губы были мягкими и податливыми, словно она не ела ничего грубее сахара, а глаза — большими и невинными, как у олененка. Она была невысокого роста, совсем ребенок. Тем не менее облегающее желто-зеленое платье подчеркивало, вне всяких сомнений, вполне женственную фигурку. Нет, это была не женщина, решил он, это был ангел.

Вот только этот ангел бросил вызов самому Эль Галло, самому грязному бандиту, насильнику и убийце в здешних водах.

— Если с ее головы упадет хоть волосок… — пробормотал Холден.

— Спаси ее Господь, — в унисон откликнулся Гарт.

— Ей нужна моя помощь, — решительно заявил Дункан и шагнул вперед.

Роберт остановил его, схватив за руку.

— Ребята, ребята, — зачастил он, — девушка, похоже, вполне способна постоять за себя. Взгляните сами. У нее какие-то документы.

Ангельское создание сжимало в руке запечатанный пакет. Но все равно, дрожа перед возвышавшимся над ней Эль Галло, она казалась полевой мышкой, которую заметил ястреб.

Внезапно налетевший с моря порыв ветра решил вмешаться в происходящее. Он растрепал юбки ангела и сорвал мантилью с ее головки, отчего она испуганно вздрогнула и едва не лишилась своего ценного пакета. Девушка сделала отчаянную попытку удержать накидку, но ветер оказался проворнее. Мантилья спланировала с пристани прямо в море, где жадные волны в мгновение ока поглотили ее.

Слегка смутившись, она провела тонкой изящной рукой по растрепавшимся волосам, которые свободно рассыпались по плечам, подобно вину, вырвавшемуся на волю после долгого заточения в бутылке.

Дункан медленно присвистнул сквозь сжатые зубы. Ее волосы были просто божественны. Они лежали на плечах тяжелой золотистой волной, шелковистые и блестящие, цвета спелой пшеницы, сверкающей на солнце, или луны, отражающейся в неподвижном пруду. Они стекали по плечам до пояса, как расплавленное золото. Дункан буквально ощутил их приятную тяжесть, представив, как пропускает эти роскошные локоны между пальцами.

Потом он нахмурился: ангел потерял свою мантилью, с такой же легкостью она может лишиться головы.

— Она сошла с ума.

— Точно, — согласился Холден.

— Она замечательная, — заявил Роберт. — На моей памяти это первая женщина, которой хватило храбрости противостоять этим презренным пиратам. Совершенно очевидно, король поддерживает ее требования. И, скорее всего, она добьется своего, — между делом заметил он.

Дункан озабоченно нахмурил брови.

— Она добьется намного большего, клянусь честью, имея дело с Эль Галло. — Он в задумчивости прикусил губу. — Храбрость это или нет, но, по-моему, парни, нам пора заявить о своем присутствии. Подождем и посмотрим, как дело уладится.

Его люди затерялись в толпе, выбрав такие места, откуда они могли видеть все и друг друга в легко узнаваемых плащах цветов де Ваэров. Они держали руки на эфесах мечей. Дункан вытащил свой кинжал из ножен, делая вид, что выстругивает что-то из куска дерева, чтобы Эль Галло обратил внимание на блеск стали и понял, что за ним наблюдают.

Лине де Монфор с раздражением смахнула с лица тяжелую прядь волос. Она сожалела, что не закрепила проклятую мантилью заколками. Разговор сам по себе обещал быть трудным, а тут еще приходилось отвлекаться на приведение в порядок своих волос.

— У меня письма, — заявила она Эль Галло твердым, как ей казалось, голосом.

— Что? — громогласно пробасил здоровенный испанец, злорадно ухмыляясь в свою тощую рыжую бороденку.

Его бас, как труба герольда, перекрыл шум и гам, царящий в порту. Купцы замерли посреди улицы. Шлюхи лениво повернули головы в его сторону. Даже торговцы рыбой перестали зазывать покупателей и принялись высматривать, кто это осмелился рассердить Эль Галло.

Лине горячо молилась, чтобы никто не заметил, как под шерстяной накидкой у нее дрожат колени. Она стояла буквально в полуметре от испанца по кличке Петух. В наступившей тишине она явственно слышала плеск волн, столь беззаботно поглотивших ее мантилью, и хлопанье парусов испанского судна. Она едва не подскочила на месте от резкого, скрежещущего крика чайки, пролетавшей мимо.

Ее вспотевшие руки размазывали чернила королевского указа. Она вновь провела пальцем по восковой печати Эдуарда, пытаясь снова почерпнуть уверенность в том факте, что свидетельства были подлинными. Но перед лицом такого бегемота в человеческом облике эти документы казались лишь ветхим куском пергамента.

— Ты осмелилась принести это мне! — злобно оскалился Эль Галло, угрожающе подавшись вперед.

Лине подавила желание попятиться, несмотря на те ужасные истории, которые ей рассказывали о нем, несмотря на вонь чеснока и сыра, исходившие от пирата, и злобный, как у ворона, взгляд маленьких черных глаз-бусинок. Она еще крепче сжала свидетельства и заставила себя поднять глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

Она решила, что этот мужлан и в самом деле напоминает гигантского петуха. Он был огромен, на добрый фут выше любого мужчины, которых ей до сих пор приходилось видеть, и почти столь же необъятен. Еще более угнетающее впечатление производил его наряд, относительно которого, похоже, никто не рискнул дать ему полезный совет. Одежда испанца выглядела так, словно в мастерской красильщика случился несчастный случай. Рукава были ярко-желтые, а накидка — красно-коричневой с фиолетовым оттенком. Темно-синие штаны облегали его на удивление тонкие ноги, ярко-зеленый льняной берет украшал его огромную башку, а полосатый плащ кроваво-красного цвета, довершавший картину, поразительно смахивал на палатку маркитанта[2]. Из-под берета выбивались клочьями непокорные пряди огненно-рыжих волос, которые, казалось, стекали на квадратный подбородок, образуя неряшливую и неухоженную бородку.

Разумеется, ей совершенно нечего бояться, пыталась убедить она себя, раз уж ей пришлось столкнуться с человеком, демонстрирующим такое безразличие к своей одежде. Она судорожно сглотнула, воинственно вздернула подбородок и откашлялась.

— По приказу короля… — начала она.

Эль Галло выхватил у нее из рук бумагу с проворностью птицы, давшей ему кличку, прежде чем она успела убрать руку. Он держал документ на вытянутой руке у нее над головой, и на мгновение лицо его осветилось злорадной ухмылкой.

— Ты — глупая шлюха, — выплюнул он, — я не узнаю…

Но тут что-то вдали привлекло его внимание. Его самодовольство мигом испарилось — губы искривились, словно на зуб ему попался кусок гнилого мяса, и он шумно выдохнул через нос. Он пробормотал что-то, вероятно, какое-то испанское ругательство. Его злорадный оскал неожиданно сменился обворожительной улыбкой.

— Как я и говорил, — гнусавым голосом, столь характерным для его нации, протянул он, — не вижу проблем с этими свидетельствами.

Лине с удивлением уставилась на него. Должно быть, ей послышалось. Высокомерный и злобный Эль Галло не мог сдаться так быстро. Естественно, он обязан был повиноваться приказу короля. Королевский чиновник заверил ее, что любой документ с печатью Эдуарда будет считаться законом. Но она никак не ожидала, что ее усилия так быстро увенчаются успехом.

Результат привел ее в восторг. Чувствуя за спиной поддержку короля Эдуарда, она подумала, что зловещий Эль Галло представлял не большую опасность, чем петух, расхаживающий по двору, где курицы-несушки мирно клевали зерна.

Да, решила она, ее месть будет сладкой.

— Вот, — сказал Роберт, хлопнув в ладоши, когда они вновь собрались на вершине холма. — Видишь, Дункан? Она сделала это. Вернула свой долг без нашей помощи.

Но Дункан не обольщался. Если бы не присутствие рыцарей де Ваэров и молчаливо угрожающий блеск их мечей, испанский пират мог надругаться над девушкой. А теперь он, кажется, мог расслабиться. Она была в безопасности. Старик, ее слуга, перевез несколько бочонков с испанским вином из трюма «Черной короны» на пристань. Это можно было считать платой за потери девушки-торговки. И Эль Галло, явно не желая наблюдать за конфискацией собственных товаров, скрылся в своей каюте.

— Может, теперь мы пойдем домой пообедаем? — настаивал Роберт. — У меня слюнки текли, когда я смотрел, как этот жирный петух расхаживает по палубе.

Холден исподтишка кивнул в сторону трех молодых леди, которые медленно поднимались по склону.

— Не ты один пускаешь слюни из-за обеда, — пробормотал он.

Дункан бросил взгляд на хихикающих служанок и вздохнул.

Ему хотелось остаться здесь, чтобы поближе рассмотреть ангела на пристани. Но, черт побери, эти женщины пришли к нему. Они всегда приходили к нему. С тех пор как его девятилетняя невеста, которую он даже не знал, где-то во Франции упала с лошади и умерла, каждая незамужняя женщина страны в возрасте от пяти и до девяноста лет имела на него виды. Они упорно преследовали его, восторгались каждым его словом, словно те были исполнены неизреченной мудрости, приходили в неописуемое смущение от любого, даже самого незамысловатого комплимента. Неудивительно, что скрываться под чужой личиной стало для него привычным делом.

— Гарт, — покорно пробормотал он.

— Я? — глаза юного Гарта округлились от страха.

— По-моему, сейчас твоя очередь, — заявил Роберт, хлопнув юношу по плечу.

— Ты ведь быстренько с ними управишься, а? — добавил Холден.

— Но… — Гарт выглядел насмерть перепуганным.

— Вот славный парень, — подмигнул Дункан, когда они втроем скрылись с глаз, оставив Гарта отражать нападение превосходящих женских сил противника.

— Что? — взревел лорд Джеймс де Ваэр, и все собравшиеся за столами в обеденной зале сразу же воззрились на него. Его кинжал с заманчиво свисавшим куском оленины застыл в воздухе на полпути к бороде.

Дункан отодвинул пустую деревянную тарелку. Он откинулся на спинку стула, вытянул ноги и выжидающе посмотрел на своего отца. Он был немного изумлен. Совершенно очевидно, лорд Джеймс не обратил особого внимания на новости, которые принес ему сегодня утром капитан порта. Справа от отца бравый вояка Холден сжал рукоятку своего ножа. Гарт, сидевший за Холденом, затаил дыхание.

— Дункан, это правда? — спросила леди Алиса. Ее рука с ножом для масла застыла над куском хлеба. Похоже, ее ничуть не обеспокоило ни возмущение супруга, ни последовавшая за этим тишина. — Женщина получила королевские каперские свидетельства?

— Женщина? — эхом откликнулся изумленный лорд Джеймс. Кусок мяса упал с кончика его кинжала, но он не обратил на это внимания.

— Ну да. — Дункан скрестил руки на груди. — Мы видели ее.

Леди Алиса подалась вперед, и ее серые глаза заблестели.

— Итак, эта англичанка заявила, что в прошлом году испанцы на море похитили ее шерсть, и король Эдуард даровал ей позволение возместить свои потери с любого испанского корабля в порту?

— Да.

— Отлично! И что ответил на это испанский капитан?

Дункан пожал плечами.

— Что-то сказал… по-испански. Полагаю, что-то о родителях этой девицы. — Уголки его губ тронула улыбка. — Разве не так, Гарт?

Занятия богословием позволили юному Гарту овладеть несколькими языками, а также научили не обсуждать подобные несуразицы. Он покраснел и уткнулся в свою тарелку с похлебкой.

— Женщина добыла каперские свидетельства? — спросил лорд Джеймс с таким видом, словно не верил своим ушам. — Женщина?

— Женщина, — выдохнула леди Алиса и поднесла к губам оловянный кубок, словно приветствуя этот факт.

Лорд Джеймс пробормотал что-то, подозрительно напоминавшее: «Женщина-купец, от нее жди одних неприятностей».

— Согласен, — присоединился к общему хору Холден.

Леди Алиса взмахнула руками, словно подчеркивая нелогичность их рассуждений.

— А я считаю, что это замечательно. С королевской печатью на документах этот испанец, собственно, не может не подчиниться, не так ли? — спросила она, отправляя в рот леденец.

Дункан скривился. Он был там. Он видел ненависть в глазах Эль Галло. Оскорбленный пират всегда способен выкинуть какую-нибудь пакость. Они злопамятны, когда речь заходит о мести.

— Сколько они ей задолжали? — выбирая себе подходящий кусок оленины, спросил лорд Джеймс.

— Пятьсот фунтов, — ответил Дункан.

Лорд Джеймс протяжно присвистнул.

— И все это только по одному ее слову? — громогласно поинтересовался он — громче, нежели того требовали приличия. — Слову женщины-торговца?

Дункан ощутил приступ раздражения. Гарт, младший сводный брат, с испугом смотрел на него. Его отцу следовало подумать дважды, прежде чем пытаться уколоть его подобными намеками. Если и было что-то, с чем Дункан не мог смириться, так это предрассудки по отношению к черни. Он уже неоднократно обнажал меч, вступаясь за честь простолюдина. Он, очевидно, испытывал потребность заступаться за слабых. Собственно говоря, лорд Джеймс любил подтрунивать, что, если бы сам король Эдуард тонул в реке рядом с безвестным сиротой, Дункан непременно спас бы ребенка первым. Дункан обычно отвечал на это многозначительным пожатием плеч.

Но на этот раз он не собирался прощать своему отцу подобные шуточки.

— Милорд, только потому, что она принадлежит к торговому сословию, не следует полагать, что она не может рассчитывать на правосудие так же, как…

— Я уверена, что твой отец не имел в виду ничего оскорбительного для купцов нашего селения, — вмешалась леди Алиса. — Ведь так, Джеймс?

Лорд Джеймс буркнул что-то неразборчивое себе в бороду.

— Скажи-ка мне, — продолжала она, — что взяла эта женщина в качестве возмещения убытков?

— Вино, — подсказал Холден. — Испанское вино.

— Вино? — переспросил лорд Джеймс. — А что будет делать торговка шерстью с испанским вином?

Дункан приподнял брови.

— Она может продать его.

— Она не сможет продать это вино, — пробормотал Гарт.

Дункан замер с набитым ртом.

— Что ты имеешь в виду?

— Она не сможет продать его. После того… как ты ушел, — многозначительно заметил Гарт, — она избавилась от вина.

Волосы на затылке у Дункана встали дыбом.

— Выбросила?

— Она выбила пробки из бочек и разлила его по пирсу, — закончил Гарт.

За столом воцарилось тягостное молчание.

— Как?! — ликующе воскликнула леди Алиса. — Готова поклясться, что, когда она закончила, лицо капитана стало таким же красным, как и его вино.

Сэр Джеймс невольно облизал губы.

— Хорошее испанское вино?

Дункан чувствовал себя так, словно из него вышибли дух. Ему нечем было дышать. Девица явно сошла с ума — окончательно и бесповоротно. Достаточно глупо было уже то, что она публично унизила испанца, предъявив ему каперские свидетельства, но усугубить оскорбление, разлив хорошее испанское вино… это была величайшая глупость. Неужели она не понимала, что ее пренебрежение могло навлечь гнев испанцев не только на нее саму, но и на все селение?

Внезапно ему страшно захотелось удавить маленькую дурочку собственными руками.

— Подобный поступок может иметь очень серьезные последствия, — заявил Дункан, глядя на мрачное лицо своего отца. Совершенно очевидно, что лорд Джеймс пришел к тому же выводу.

— У Англии и без того достаточно напряженные отношения с Испанией, — подключился лорд Джеймс. — И подобный инцидент может…

— Он может полностью разрушить торговые отношения, — закончил за него Дункан, — не говоря уже об угрозе жизни горожан. Я надеюсь, что у женщины хватило ума уехать поскорее. Кое-кто из этих испанцев…

— Они хладнокровные головорезы, — вмешался Холден, и глаза его сузились от неприятных воспоминаний.

У леди Алисы перехватило дыхание, и она прижала руку к груди.

— Хотя следует признать, — прервал Роберт надолго воцарившееся молчание, — они делают неплохие клинки.

Все дружно закивали, и последовала короткая, но весьма оживленная беседа о качестве последней партии стали из Толедо.

Тем временем Дункан напряженно соображал. Он должен что-то предпринять. Селение оказалось в опасности, а маленькая возмутительница спокойствия бродила по окрестностям, как взведенный самострел.

— Роберт! Гарт! — наконец окликнул он братьев, отбросив салфетку, словно вызывая кого-то на дуэль. — Завтра начинается весенняя ярмарка. Мы втроем отправимся туда. Вы можете поискать себе новые толедские клинки, а я пока осмотрюсь, чтобы понять, какой муравейник расшевелила эта маленькая красотка.

— Весенняя ярмарка! — воскликнул лорд Джеймс. — Одни воры и мошенники, которые так и норовят ограбить честного человека, не говоря о сотнях нищих и шлюх.

— Какая ерунда, — сладким голоском заявила леди Алиса и добавила шепотом: — Держу пари, что их будет не больше шести.

— Ба! — возмущенно воскликнул лорд Джеймс, а потом пробормотал: — Я поставлю свое серебро на дюжину, мадам.

— В чем дело? — вмешался Холден. — Пари?

Роберт подался вперед, на губах у него играла заговорщическая улыбка.

— Да. Они поспорили, сколько беспризорников приведет с собой Дункан на этот раз.

Лорд Джеймс буркнул себе в бороду:

— Это единственный способ для меня прокормить их всех.

Дункан отрывисто рассмеялся. Он не мог желать большего.

Холден прибыл домой отдохнуть от королевской службы, Гарт и Роберт снова были рядом — все шло так, как и должно было быть с самого начала. Большая зала была переполнена разношерстным семейством — бархат рядом с домотканым полотном, неумытые лица рядом с напудренными, — и все члены разросшейся семьи наслаждались плодами богатого урожая, собранного со своей земли. В комнате стоял гул голосов, в который вплетались непристойные шуточки сексуально озабоченных рыцарей и томный шепоток служанок.

Отец никогда не разделял любви Дункана ко всем представителям рода человеческого, и в этом не было ничего удивительного. Лорд Джеймс был человеком строгих правил. Он придерживался мнения, что только знать имела право сидеть за главным столом, что слуги обладали жалкими способностями к обучению и что женщину-простолюдинку можно купить за пенни. «Тем не менее, — с восхищением размышлял Дункан, — лорд Джеймс никогда не позволил себе прогнать ни одного из тех несчастных, которых я регулярно приводил домой. У огня всегда находилось свободное местечко, а на столе стояла лишняя деревянная тарелка».

Дункан переливал вино по стенкам кубка. Его распирала гордость от созерцания десятков своих любимых созданий — потерянных душ, которых он спас от улицы, сирот, нашедших кров. Лорд Джеймс мог, конечно, жаловаться на большое количество ртов, которые ему приходилось кормить, но он всегда оказывался рядом, когда надо было подбодрить или утешить кого-нибудь. Дункан улыбнулся седеющему матерому лорду Волку, который по-прежнему бормотал что-то в бороду, и с надеждой подумал, что, когда придет время, он так же сумеет стать предводителем и защитником своих вассалов, как его отец.

Он вытер губы и встал.

— Эй, — крикнул он, потирая руки, — ну, кто хочет послушать сказку о капризной дочери мельника и заколдованной лягушке?

В зале раздалось несколько тоненьких голосов, и из-за столов к нему бросилась целая орава детишек. Когда Дункан уселся на возвышение, они, вцепившись ручонками в его накидку, принялись умолять начать рассказ. Он улыбнулся, обвел их взглядом и усадил к себе на колени столько детворы, сколько мог выдержать.

У некоторых ребятишек были такие же густые черные волосы, как и у него. Некоторые из них смотрели на него теми же сапфировыми глазами, которые он каждое утро видел в зеркале. Собственно говоря, многие из них были его незаконнорожденными отпрысками. Но будь он проклят, если он мог вспомнить, кто были их матери. Он чувствовал себя так, словно они все были его.

Лине де Монфор с трудом пробиралась через запруженную народом лужайку, где раскинулась весенняя ярмарка. Повсюду вокруг нее были разложены отрезы вайдовой[3] полотняной ткани, грубой домотканой шерсти, ярко-красного бархата и зеленого шелка. Ткань трепетала на ветру, словно накидка нищего. Она сделала глубокий вдох. Ароматы корицы, перца и имбиря плыли по воздуху, перебивая запахи свежего корма для скота и теплых яблочных тартинок. Дым жарящегося мяса смешивался с запахом крепкого эля. Кожа и колесная мазь вносили свою лепту в винегрет запахов, в которой ощущались и более экзотические ароматы турецкого шоколада и апельсинов из Севильи. Воздух вокруг нее был наполнен всевозможными звуками: скрежет стали там, где испытывали на прочность клинки, блеяние овец, мягкое пение флейты менестреля и вечные споры из-за денег и товаров.

Несмотря на утреннее оживление, в глазах Лине стояли слезы. Она была совсем одна. Это была первая ярмарка, в которой она принимала участие без своего отца, лорда Окассина. Впервые она сама будет продавать свои изделия — женщина под именем де Монфор. Лорд Окассин, да упокоит Господь его душу, гордился бы ею. Она шмыгнула носом. Ведь он крайне неодобрительно бы отнесся к ее слезам.

Лине быстро смахнула с глаз предательские слезы. Она буквально слышала голос своего отца, упрекающего ее за то, что она дала волю слезам в то время, когда надо думать о прибыли.

Сунув ценный сверток под мышку, она принялась внимательно рассматривать ряды цветных лент. Ее придирчивость позволила ей вступить два года назад в Гильдию торговцев шерстью. Пока ни один из английских красильщиков не сумел повторить тот восхитительный оттенок голубого, который она привезла из Италии. Она полагала, что, возможно, ей не удастся выгодно продать свою ткань, если она не сумеет найти подходящую отделку и украшения.

Вздохнув, она развернулась, чтобы уйти. Пора было возвращаться в свою палатку: она вполне могла положиться на старого слугу Гарольда в том, что он присмотрит за товарами, но продать он все-таки не сумеет. Вокруг кипела жизнь, суетились многочисленные представители рода человеческого, и она не отдавала себе отчета в том, что ее светлые волосы выделяются в толпе, как золотая нить в тусклой пряже.

Пройдя половину лужайки, она почувствовала это. Беда шла за ней по пятам.

Она не боялась. Это входило в плату, которую приходилось отдавать за возможность называться купцом в прибыльной торговле шерстью. Обычно ей удавалось легко, с помощью пары слов, справиться с возможными неприятностями. Всего несколько раз ей пришлось воспользоваться более грозным оружием.

Вчера, например, таким оружием стали королевские каперские свидетельства, которые она представила брызгающему слюной испанскому капитану. Она все еще не могла прийти в себя от той легкости, с которой ей удалось задуманное. Заполучить письма оказалось достаточно просто благодаря прославленному имени де Монфор и той невинности с широко раскрытыми глазами, которую Лине умела изображать, когда ей приходилось иметь дело с королевскими чиновниками. И она почувствовала себя отомщенной, стоя на палубе того испанского корабля и отдавая Гарольду распоряжение снести бочонки с вином. Естественно, и колени у нее перестали дрожать.

В конце концов, старый добрый английский закон стал на ее защиту. Справедливость восторжествовала. Как только факт наличия долга был засвидетельствован королевской печатью, возместить его оказалось достаточно легко.

А то, что она вылила вино, сделало месть более сладкой. На самом деле она не нуждалась в денежной компенсации. В этом сезоне она уже получила такую прибыль, которая с лихвой возместила ей потерю шерсти в прошлом году.

Нет, месть стала данью памяти отцу, а также гарантом того, что больше ни один негодяй не рискнет повторить ошибку и снова доставить неудобства де Монфорам.

Тем не менее сегодня беда следовала за ней по пятам. Какой-то незнакомец повторял все ее маневры, пока она пробиралась сквозь толпу к своей палатке.

Он не очень-то и скрывался. В общем-то, человеку столь высокого роста и крепкого телосложения трудно оставаться незамеченным. Его неряшливая одежда с чужого плеча выдавала в нем цыгана. Он быстро шагал за ней, низко надвинув на лоб шляпу с большими полями, а залатанный плащ развевался за спиной подобно парусу. Лине мельком отметила его черную бороду и злобные глаза. Ускорив шаг, она принялась репетировать речь, которую уже произносила несчетное количество раз.

Я, скажет она ему совершенно недвусмысленно, не какая-нибудь крепостная дурочка, с которой можно шутки шутить. Я — дочь лорда. В моих жилах течет кровь де Монфоров. «Правда, — подумала она, пробираясь сквозь толпу с той легкостью, с какой испанская иголка пронзает шелк, — кровь де Монфоров была сильно разбавлена мириадами других, не столь знаменитых родственников». Но упоминать об этом она не собиралась. Ее знаменитое имя представляло собой единственную связь с благородным сословием, было тонкой нитью, дававшей право на высокое положение в мире грубых манер, возводя стену, защищавшую ее от низших классов.

Успокаивая себя, Лине гордо вздернула подбородок и продолжила путь, настолько сосредоточившись на цыгане, что не заметила еще двоих мужчин, которые тоже преследовали ее.

Дункан негромко выругался и размашистым шагом направился за неприятной парочкой. В плаще цветов де Ваэров его обычно окружали мальчишки, выкрикивая его имя и цепляясь за одежду, а также служанки, томно опускавшие глаза при виде старшего сына их лорда. Но сегодня на него никто не обращал внимания. Сегодня он был бородатым цыганом, простолюдином, а люди низшего сословия, что ни говори, не вызывали на ярмарке к себе повышенного внимания.

Опасения Дункана оправдались. Действительно, этим утром на ярмарке крутилось слишком много подозрительных незнакомцев. И двое из них следили за его ангелом.

Его ангелом? Он покачал головой, совсем сбитый с толку. О чем он думал? Какой бы невинной она ни казалась, девушка отнюдь не была ангелом, учитывая то, что она заварила. И уж, конечно, она никак не была его.

Пока он ограничивался ролью наблюдателя, негодяи догнали девушку. Один из них окликнул ее, и она обернулась. Дункан еще ниже надвинул широкополую шляпу на лоб, чтобы остаться неузнанным и наблюдать за ними без помехи. Подойдя поближе, он сумел разглядеть ее.

Память не подвела его. Она выглядела потрясающе. Ее глаза, рассмотреть которые раньше он не имел возможности, были зелеными и сверкающими, как утренняя роса на лугу в летнюю пору. А волосы! Мужчина мог потерять голову в этом блестящем водопаде. Уголки губ дрогнули в одобрительной улыбке. Да, иногда его работа все-таки доставляла ему удовольствие.

Затем он опустил взгляд ниже. Девушка крепко прижимала к груди небольшой сверток, обходясь с ним с величайшей осторожностью. Он решил, что его ввели в заблуждение собственные инстинкты и один из мужчин, показавшийся ему подозрительным, являлся мужем девушки и отцом ребенка в свертке.

Он ощутил укол разочарования и даже позволил себе роскошь негромко вздохнуть. Почему людей всегда влечет к тому, что им недоступно? Он еще раз взглянул на нее, невольно задумавшись над тем, какие сокровища скрывались под этой красивой шерстяной накидкой.

Вообще-то, мрачно размышлял он, глядя на мирно беседующую троицу, когда он станет лордом, то сможет брать все, что ему заблагорассудится, включая пресловутое право первой ночи — то есть право уложить с собой в постель любую из жен своих вассалов.

При этих мыслях он горько ухмыльнулся. Он скорее отправится ночевать на конюшню, чем принудит к сожительству жену другого человека, особенно если учесть, что он никогда не испытывал недостатка в незамужних девицах. Он бросил последний оценивающий взгляд на эти прекрасные золотистые кудри и повернулся, чтобы уйти и оставить ее на попечение супруга.

Резкий, пронзительный, возмущенный женский крик заставил его повернуть голову. В царившем вокруг гуле ярмарки большинство посетителей не обратили на крик внимания. Но Дункану уже приходилось слышать, как кричит разгневанная женщина, поэтому он мгновенно распознал его.

Один из негодяев посмел дотронуться своими грязными лапами до его ангела. Другой схватил ее дитя, вырвав ребенка из материнских рук.

Дункана захлестнула волна ярости. Он начал протискиваться через толпу, сбив с ног какого-то несчастного купца. Пока он извинялся перед пострадавшим, разбойники бросились наутек.

Он только кивнул своему ангелу, но не стал мешкать. Следовало восстановить справедливость. Он устремился вслед за нападавшими, громкими криками расчищая себе дорогу. Он откинул полу плаща, потянувшись за мечом.

И выругался.

У цыган не бывает мечей. Он был вооружен одним кинжалом. Будь у него в руках меч, он бы легко проучил этих негодяев. Но он имел в своем распоряжении всего лишь кинжал, и ему предстояла схватка на равных.

Лине с изумлением наблюдала, как темноволосый цыган пробирается сквозь толпу. Она думала, что он следовал за ней с каким-то злым умыслом. А сейчас он вел себя как ее спаситель. Это было просто невероятно. Простолюдины не лезут из кожи вон, чтобы помочь другим. Скорее всего, он рассчитывал на весомую награду за свой поступок. Она решила, что ей действительно придется вознаградить его, пусть даже ее отец крайне неодобрительно отнесся бы к такому ее поведению. В конце концов, похоже, цыган оставался ее последней надеждой.

Она снова бросила взгляд в спину своему удаляющемуся защитнику. Его голова возвышалась над толпой подобно башне замка. Его крепкое тело выглядело впечатляюще в обтягивающих ноги шерстяных штанах и прозрачной муслиновой тунике. Плащ развевался за плечами, когда он продвигался вперед с грациозной уверенностью настоящего рыцаря. Широкие плечи и мускулистые руки, сжимающие кинжал, заставили ее сердце затрепетать.

Она молча смотрела ему вслед, пока вдруг не сообразила, что он уже скрылся из виду. Вздохнув, она подобрала свои усеянные соломой юбки и поспешила за таинственным спасителем.

Дункан в отчаянии сжал кулаки. Испанские пираты оказались увертливыми, как речные угри. Следовало признать, это была одна из немногих черт, которые не нравились ему в простолюдинах. Слишком многие из них не имели ни чести, ни совести и не соблюдали законы рыцарского поведения. Они с превеликой радостью предпочли бы удар в спину сражению в открытом бою.

Он прошел мимо конюшен, время от времени высматривая впереди двоих похитителей, а те с опаской то и дело оглядывались.

Ряд конюшен внезапно закончился, а за ними простирался небольшой лужок, на котором зрители кольцом обступили пару борцов. Воры смешались с толпой. Дункан ощупывал собравшихся взглядом, выискивая противника. Зажав кинжал в ладони, он осторожно приближался к толпе, внимательно разглядывая каждого попадавшегося на его пути. Земля была мягкой, с сожалением отметил он, и слишком скользкой для хорошей драки.

Внезапно его взгляд метнулся на противоположную сторону круга. Там, за спинами зрителей, пряталась его жертва. Один из негодяев по-прежнему крепко сжимал в руках сверток с младенцем. Просто чудо, если ребенок до сих не пострадал, учитывая то грубое обращение, которое выпало на его долю. Но малыш не издавал ни звука. Скорее всего, бедное дитя было уже мертвым.

Он вздрогнул. В такое невозможно было поверить.

Испанцы пока не заметили его, поэтому нервно озирались в поисках преследователя. Когда его обнаружат, втроем в течение нескольких минут они будут исполнять дурацкий хоровод преследования и драки. Дункану вовсе не хотелось этого, особенно когда на карту была поставлена жизнь ребенка. Нет, его действия будут быстрыми и решительными.

Между ним и ворами находились двое борцов, обнаженных по пояс и щедро перепачканных луговой грязью, крестьяне и благородные дворяне по очереди подначивали их насмешками и оскорблениями. Для цыгана, умело обращающегося с кинжалом, они не представляли особого интереса. Дункан сосредоточился на испанцах, терпеливо выжидая удобного момента для атаки. Наконец один покрытый грязью гигант швырнул другого на землю, и толпа разразилась приветственными криками. В последовавшей за этим суматохе Дункан, отбросив в сторону плащ, устремился к своей добыче.

Лине остановилась, переводя дыхание и недовольно взирая на грязь, прилипшую к ее мягким башмачкам. Но, услышав удовлетворенные возгласы, она устремилась к толпе и начала пробиваться в первые ряды. Здоровенный детина снова поверг наземь своего соперника из соседнего городка.

Но прежде чем поверженный борец сумел подняться, таинственный цыган с черными, как вороново крыло, волосами вошел в круг, держа в опущенной руке кинжал. У Лине перехватило дыхание — она не сводила с него глаз.

Один из негодяев подпрыгнул, как дворняга, которой отвесили пинка, и попятился, намереваясь бежать. Второй, со злополучным свертком в руках, собирался было оказать сопротивление, но по лицу его скользнула тень страха.

В глазах ее спасителя промелькнуло выражение торжества. Но вдруг он поскользнулся на мокрой земле и взмахнул руками, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. Пират, усмотрев в этом реальный шанс на спасение, бросился сквозь плотное кольцо зрителей, по-прежнему держа в руках сверток. Цыган на мгновение оперся на другую ногу, но и она заскользила по сырой земле. Он с шумом приземлился на пятую точку, а его желтовато-коричневая шляпа съехала набок.

Последующие действия цыгана вызвали у Лине неописуемое удивление: он дважды перекатился по земле, с ног до головы извалявшись в грязи, и, встав на четвереньки, оказался лицом к лицу с гнусным испанцем, держа наготове кинжал. Она еще никогда не видела, чтобы кто-нибудь двигался так быстро. Кинжал со свистом рассек воздух, и через несколько секунд цыган приставил его к горлу преступника. Тому некуда было деваться, и он отбросил сверток в сторону, сдаваясь.

Время замедлило свой бег, Лине с ужасом наблюдала за происходящим.

Негодяй воспользовался уловкой, чтобы спастись бегством.

Сердце Дункана замерло. Он выронил кинжал и, вытянув руки, рванул вперед, чтобы поймать ребенка над землей. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем его пальцы коснулись мягкой голубой ткани, в которую был завернут младенец. Он прижал ребенка к груди и развернулся в воздухе, чтобы принять удар от столкновения с землей на себя.

Столкновение получилось очень жестким и болезненным. Он сильно ударился плечом — завтра оно наверняка распухнет и будет дьявольски болеть. Но зато ребенок был в его руках, в безопасности. Он спас своего ангела.

Когда же ангел подбежала к нему с лицом, искаженным тревогой и волнением, лучи солнца образовали ореол вокруг ее головы, отчего она показалась ему божественным видением. Когда она заговорила, ее голос оказался теплым и нежным, хотя был более земным, чем он ожидал.

— Ах, хвала Господу, — сказала она, протягивая к нему свои белые, как первый снег, руки, чтобы взять сверток. — Позвольте мне взглянуть.

Он бережно передал ей ребенка.

Лине заколебалась. Цыган был в грязи, не исключено, что в его одежде кишмя кишели блохи. Она вдруг подумала, а сумеет ли она так взять у него из рук сверток, чтобы не коснуться его грязных пальцев.

А потом она посмотрела ему в глаза. Их чистота, более оттеняемая синей шерстью, которую он держал на весу, поразила ее. Они были именно того оттенка, который она безуспешно искала все утро, — цвета ее ткани: восхитительная и невероятная смесь цвета сапфирового летнего неба и васильков. «Какой редкий цвет», — подумала она.

И тут она опомнилась. Она вспомнила, что этот мужчина был цыганом. Она вспомнила, что находится здесь по делу и отец спустил бы с нее шкуру, если бы узнал, что она опустилась до разговора с конокрадом.

Поэтому она аккуратно зажала кончик свертка между большим и указательным пальчиками, резко рванула его на себя и развернула.

У Дункана перехватило дыхание. Что творит эта женщина? Испугавшись, он потянулся к свертку, чтобы спасти ребенка.

— Она не испачкалась! — воскликнула Лине. — Это просто удивительно, учитывая, в каких грязных лапах она побывала.

Он мог только молча смотреть на нее, открыв от удивления рот. Ему было наплевать на то, что его накладная борода съехала в сторону и сердце в груди громыхало, как кузнечный молот.

Эта женщина явно сошла с ума.

— Это самая лучшая английская шерсть, которую вы когда-либо видели, — сообщила она ему. — Она сплетена в фламандском стиле и окрашена редчайшей краской, привезенной из Италии. Больше нигде невозможно отыскать такой оттенок синего… почти нигде. — Она как-то странно смотрела на него. Потом встряхнула головой, словно опомнившись, и закончила уже более прохладным тоном:

— Но, разумеется, вам это неинтересно. — Она порылась в кожаном кошеле, висевшем у нее на поясе, и выудила оттуда крошечную монетку. — Вот вам за беспокойство, — объяснила Лине, швырнув монету рядом с ним на землю.

Посчитав, что этого ему достаточно, она аккуратно свернула свою чертову ткань и одарила его очаровательной улыбкой. Кивнув на прощание, девушка повернулась и направилась обратно к конюшням.

Глава 2

На мгновение Дункан оцепенел от ярости. Затем он схватил монету, сунул кинжал за пояс и встал на колени.

Куда только смотрели его глаза, ведь он выставил себя на посмешище. Нет, поправил он себя, это она выставила его на посмешище. Она позволила ему рисковать здоровьем и жизнью ради какого-то куска ткани. Более того, горожане, его горожане, украдкой посмеивались над ним, перешептываясь и пряча улыбки.

Он с трудом дополз до твердой земли, выпрямился и протиснулся сквозь кольцо зрителей. Глядя поверх голов торговцев, он сразу же заметил девушку, удалявшуюся легкой походкой, беззаботную, как птичка.

Сунув монету, которой она его отблагодарила, в грязную ладошку первого попавшегося беспризорника, он последовал за ней. Должно быть, его глаза столь красноречиво отражали бушевавшую в душе ярость, что прохожие поспешно уступали ему дорогу.

Не подозревая о разгневанном преследователе, Лине с легким сердцем спешила к рядам, где расположились торговцы шерстью. Она поздравила себя. Вновь она оказалась победительницей. В очередной раз она справилась со взрывоопасной ситуацией с достоинством настоящей леди.

По крайней мере она ощущала себя леди. До того момента, когда кто-то грубо схватил ее за рукав накидки и так резко развернул, что она вновь едва не потеряла свою драгоценную ткань.

Она увидела сапфировые глаза, полные ярости, и испуганно ойкнула. Еще никогда ей не доводилось видеть такой неприкрытой ярости, обращенной, к тому же, на нее. Даже в черных глазках-бусинках Эль Галло она не приметила такого бешенства.

— Дамочка, — выпалил цыган, — мне кажется, вы мне кое-что задолжали.

Ее страх сменился отвращением и даже презрением. Наверное, ей следовало быть умнее и догадаться обо всем с самого начала. Мужчины, подобные этому цыгану, всегда и всем недовольны. Отец предупреждал ее об этом. Если вы даете крестьянину одну монету, он тут же протянет руку за второй. С содроганием она взглянула на грязное пятно, которое этот мужчина оставил у нее на рукаве, и тяжело вздохнула.

— Полагаю, я ошиблась, ожидая встретить рыцарское достоинство у представителя низшего класса, — надменно произнесла она. — Я дала вам фартинг, и это все, что я намереваюсь вам дать.

— Фартинг! — проревел цыган, чем привлек нежелательное внимание проходивших мимо торговцев. Одарив их хмурым взглядом, он, впрочем, понизил голос. — Ваши деньги меня не интересуют.

Она спокойно смотрела в эти разгневанные голубые глаза. Для крестьянина он был непозволительно красив, решила она, или, во всяком случае, должен быть красив под всей этой грязью и лохмотьями…

Она нахмурилась, а потом ухмыльнулась.

— Вероятно, вам стоит купить себе новую бороду.

Руки цыгана непроизвольно взлетели к бороде, вернее, к тому, что осталось от его накладной бороды. Когда он обнаружил, в каком плачевном состоянии она пребывает, то злобно сорвал ее.

Лине поморщилась — наверное, ему стало больно. Мужчина выругался, швырнув бороду в грязь и растоптав ее каблуком, словно это была какая-то волосатая противная гусеница.

Больше она не могла сдерживаться. Глядя на его перепачканное грязью лицо, сердитые глаза-щелочки, она неприлично громко расхохоталась. Шляпа цыгана куда-то исчезла, а некогда роскошные волосы были перепачканы грязью. Плащ сбился назад, а на плече его простой льняной туники зияла огромная прореха. К ее неудовольствию, сквозь дыру были видны прекрасные мышцы, ритмично сокращавшиеся в такт его дыханию.

— Пойдемте со мной, — повелительно рявкнул он, понимая, что их перебранка привлекла пристальное внимание торговцев.

Он развернулся и зашагал прочь, вероятно, не сомневаясь в том, что она последует за ним. Она же не двинулась с места, наблюдая за удаляющейся фигурой с насмешкой и презрением. Этот мужчина явно привык повелевать, потому что ее упрямое нежелание подчиниться ему привело его в ярость. Он резко развернулся, сжав губы в зловещей ухмылке, подошел к ней. Неожиданно, как атакующая змея, он выхватил у нее из рук драгоценную шерсть. Широко осклабившись, он принялся раскачивать сверток у нее перед глазами, поддразнивая ее.

— Нет! — выдохнула Лине и предприняла неудачную попытку вновь завладеть тонкой материей.

Цыган вовремя отдернул руку, гнусно скалясь над ее безуспешными стараниями.

— Пойдемте со мной, — повторил он.

Она поклялась, что ему придется гореть в аду за свое поведение. Она уже готова была закричать и призвать на помощь власти. Но последнее, чего ей хотелось, — это привлекать внимание других членов Гильдии, взывая о помощи. Только не сейчас, только не в первый год ее самостоятельной жизни в качестве торговца шерстью. Бормоча под нос проклятия, она последовала за ним. Они покинули ярмарку и углубились в близлежащий лес.

Деревья заглушали ярмарочный шум, но Лине знала, что ее сотоварищи по Гильдии услышат ее, если ей понадобится помощь.

— Теперь я могу получить обратно свою ткань? — спросила она настолько вежливо, насколько могла.

— Только после того, как я получу свою плату, — отозвался цыган, небрежно перебросив шерсть через грязное плечо.

Она прикусила губу, сдерживаясь из последних сил.

— Я дала вам фартинг, — ядовито заметила она. — И больше от меня вы ничего не получите, грязный мошенник.

— Я уже сказал, — настаивал он, — меня не интересуют ваши деньги.

Ей стоило больших усилий сохранить на лице маску непробиваемого спокойствия. Святой Боже, если бы только отец был жив и видел ее в эту минуту…

— А какой еще платы вы ожидаете? — поинтересовалась она, с содроганием подумав о том, что он может иметь в виду. В конце концов, он был мужчиной. Но если он думает, что сможет положить свои огромные грязные лапы на…

Он высокомерно выпрямился и посмотрел на нее сверху вниз.

— Извинений, — невозмутимо заметил он, — и маленькой благодарности.

Его ответ несказанно удивил ее.

— Что? — переспросила она.

Он кивнул.

— Вы выставили меня на посмешище. Это неподобающий поступок для леди. Я рисковал своей шеей ради вашей… вашей…

— Моей ткани, — закончила она, теперь уже совершенно сбитая с толку. — Зачем вы рисковали своей шеей? Только ткач или красильщик мог бы догадаться о ее истинной стоимости, а вы, совершенно очевидно, ни тот ни другой. Но даже если вы предположили, что в свертке находится слиток золота или блюдо с тартинками…

— Или ребенок. — Он уставился на нее обвиняющим взглядом.

— Ребенок… — Она с ужасом взглянула на него, прижав руку к груди. Святой Боже, неужели он решил, что в свертке ребенок? Неудивительно, что он так рисковал собой, бедный дурачок. Ребенок!

Уголки ее губ дрогнули, и, как она ни пыталась, не могла сдержать смех. А начав смеяться, естественно, уже не могла остановиться. Всякий раз, когда она бросала взгляд на цыгана, судя по выражению лица, решившего, что она окончательно лишилась рассудка, ее снова разбирал приступ хохота. Как будут веселиться члены Гильдии, подумала она, когда она расскажет им эту удивительную историю о «спасении» ее шерсти!

Цыган явно не разделял ее веселья и принялся спокойно и размеренно вытирать свои перепачканные в грязи руки о ее чистые серые юбки.

Она замерла с открытым ртом, не веря своим глазам и отказываясь понимать, что он делает. На мгновение воцарилась напряженная тишина, когда их взгляды встретились. Потом взгляд цыгана смягчился, в уголках глаз появились лукавые морщинки — и он засмеялся.

Его глубокий приятный смех был теплым, как подогретое вино со специями, и мягким, как бархат. Но у нее не было причин радоваться — этот плут только что испортил ее накидку из выделанной английской шерсти.

Оправившись от первоначального шока, Лине выдавила улыбку, кивая головой в знак того, что шутка действительно получилась удачной. Она даже нашла в себе силы негромко рассмеяться. Разумеется, это была всего лишь уловка. Она не выжила бы в купеческом мире, если бы не научилась не ударять лицом в грязь.

Вдруг она ловко выхватила у него из-за пояса кинжал и приставила острие ему под подбородок. Она надеялась, что он не заметит, как сильно дрожат ее руки. Другой рукой она забрала свою ткань. Потом у нее будет время внимательно осмотреть, не повредилась ли она. А сейчас ей следовало побеспокоиться о том, как бы поскорее удрать.

— Мне… мне, цыган, уже приходилось иметь дело с негодяями, — предостерегла она его, хотя и была уверена, что дрожь в голосе опровергла ее слова, — и я… хорошо умею обращаться с кинжалом.

Глаза цыгана расширились.

Это была не совсем правда. Ее сноровка в обращении с кинжалом ограничивалась тем, что она могла побрить своего отца, не поцарапав его, что можно было счесть большой удачей, поскольку от вида крови она просто падала в обморок. Она была твердо уверена в том, что не сможет намеренно причинить вред человеческому существу. Но это отнюдь не означало, что она не умела блефовать.

Дункан в буквальном смысле онемел. Ему понадобилось все его самообладание, чтобы не разразиться восторженным смехом. Он не мог понять, как ему пришло в голову назвать этого маленького чертенка ангелом.

Он легко мог выбить кинжал из ее хрупкой руки. Но если он так поступит, то не узнает, что она намеревалась делать дальше, а именно это ему хотелось узнать больше всего. Этот огнедышащий вулкан приводил его в восторг. Она возбуждала его любопытство. Он решил играть по ее правилам.

— Не следует меня недооценивать, — заявила она. — Ваши услуги были оплачены. Но я не стану извиняться за то, что выставила вас на посмешище. Вы сами в этом виноваты. А теперь я должна вернуться к своим делам, так что вы поймете меня, если я скажу, что больше не намерена прохлаждаться. Я уверена, что вскоре кто-нибудь придет и освободит вас.

Освободит его? Она сказала «освободит его»? Какого дьявола она задумала?

Лине откашлялась.

— Так, а теперь снимите тунику… медленно, — сказала она.

— Снять мою?.. — Что она задумала?

— Тише! Я бросаю кинжал так, что… могу убить человека за двадцать шагов.

Вероятно, она и в самом деле могла бросить кинжал, решил он, не сомневаясь, что при этом она не сумела бы убить и муху на стене. Подавив улыбку, он медленно снял тунику.

Лине внезапно пожалела о своем последнем указании. Без туники цыган выглядел еще страшнее. Плечи его как будто стали еще шире. Она сомневалась, что сумеет обхватить пальцами его мускулистую руку. Даже предплечья у него были мощными, как стволы молодых деревьев. На груди бугрились мышцы, и накачанный пресс прикрывал живот. Каждый дюйм его тела буквально кричал о силе и опасности. Каждый дюйм, если не считать тонкой полоски черных волос внизу живота, стыдливо исчезавшей за поясом обтягивающих кожаных штанов.

Она почувствовала, как покраснели ее щеки, и постаралась отогнать постыдные мысли. Избегая его взгляда, она быстро заткнула сверток за пояс своей перепачканной юбки, а потом выхватила у него из рук полотняную тунику.

— Сядьте сюда, — скомандовала она, указывая на землю под самой большой ивой, которую смогла найти поблизости. К ее огорчению, толщина ствола все равно не могла сравниться с шириной его плеч.

Дункан наслаждался происходящим от всей души. Его раскрасневшийся ангелочек явно чувствовала себя не в своей тарелке. Сейчас она, вероятно, впервые оказалась настолько близко к мужчине с обнаженной грудью. И он готов поставить серебряную монету на то, что ее еще никто и никогда не целовал.

— Заведите руки назад, — ее голос звенел от напряжения.

Он повиновался, и она быстро обмотала его запястья рукавами полотняной туники, завязав их узлом и привязав его к дереву. Он не мог пошевелить руками, и то ли из жалости, то ли по рассеянности она не стала затыкать ему рот. Потом она подняла его кинжал и, сияя от восторга, стала перед ним.

Он изо всех постарался придать себе жалкий и испуганный вид. Но когда она сунула его кинжал себе за пазуху, проведя им по ложбинке меж грудей, он ощутил неожиданный всплеск желания, отчего кровь прилила к чреслам и свело челюсти.

Кивнув ему на прощание, ангел быстро удалилась вместе со своей драгоценной шерстью. Он не сводил с нее глаз, восторгаясь ее выдержкой и фигурой.

Естественно, она сошла с ума. Она бы никогда не перехитрила его, если бы он не поддался ей. Но ее мужество заинтриговало его. В этом ангелочке было очень много от дьявола.

Когда Лине скрылась из виду, Дункан пошевелил пальцами и пододвинулся ближе к стволу. Он ничуть не огорчился. Девушка останется без его защиты всего на несколько минут, ведь он рассчитывал почти мгновенно освободиться и охранять ее. Они с Холденом так часто связывали друг друга, будучи еще детьми, что не было таких узлов, которые он не мог бы развязать.

Однако четверть часа спустя, все еще борясь с узлом, он всерьез начал подумывать о том, а не легче ли будет просто вырвать дерево с корнем. По его лицу градом катился пот, а шея и затылок дьявольски чесались. Он зарычал от отчаяния. Что это за дурацкий узел ему попался?

Он влип. И девчонка-торговка осталась без защиты. Но будь он проклят, если станет звать на помощь. Де Ваэрам не нужна ничья помощь.

Как оказалось, ему и не пришлось этого делать. В следующее мгновение он услышал, как кто-то тихо подбирается к нему через кусты. Из-за густой листвы появились Роберт и Гарт, вооруженные новыми палашами.

— Ну, Гарт, — прочирикал Роберт с восторгом утренней пташки, — кто это у нас здесь? Похоже, твой братец снова попался. — Он хлопнул Гарта по спине и спрятал палаш в ножны.

— Роберт, — раздраженно окликнул его Дункан, — прекрати болтать и развяжи меня.

— Кто это был на этот раз, Дункан? Ревнивый муж? Мстительный рыцарь?

Дункан хмуро уставился на него.

— Это был дьявол в личине ангела. А теперь развяжи меня!

Роберт наклонился к узлу.

— И пошевеливайся! — поторапливал его Дункан. — Где-то здесь шляются два испанских негодяя, которые хотят причинить ей вред.

— Ей? — переспросил Роберт, подтолкнув Гарта локтем.

— Ангелу, — ответил Дункан.

— Я так и знал, что здесь не обошлось без женщины, — глубокомысленно заметил Роберт. — Что я тебе говорил, Гарт? Разве не…

— Ты не мог бы поскорее? — перебил его Дункан.

Роберт покачал головой.

— Она ведь простолюдинка, да?

— Она торговка, — пробормотал Дункан.

— О, нет! — воскликнул Роберт. — Не та ли самая торговка?

Молчание Дункана было красноречиво. Ответа не требовалось.

Роберт зацокал языком.

— Дункан, Дункан, Дункан…

— Ей угрожает опасность, Роберт.

Роберт мгновенно стал серьезным.

— Испанцы? — спросил Гарт. — Так они на самом деле затевают что-то плохое?

Он кивнул.

— Двое из них шатались на ярмарке. Потом они попытались украсть кое-что у ангела, и я не верю, что они так легко сдадутся. Я намереваюсь не спускать с них глаз… и с нее.

Роберт и Гарт обменялись многозначительными взглядами. Наверное, их нельзя было винить за это. Если он говорил, что намеревается не спускать глаз с женщины, будь она простолюдинкой или знатной дамой, вдовой или девственницей, то как-то так получалось, что одними взглядами дело не ограничивалось.

Он покрутил кистями в узлах, которые, как ему показалось, стали еще туже.

— Чего ты там возишься?

— Этот узел развязать невозможно. — Роберт в отчаянии всплеснул руками. — Что она тут навязала?

Гарт внимательнее присмотрелся к узлам.

— Вероятно, это ткацкий узел, — пробормотал он.

— Что? — в унисон спросили Дункан и Роберт.

— Ткацкий узел. Его невозможно развязать.

— Тогда разрезай его к чертовой матери! — заревел Дункан. — Если ты не освободишь меня сию же минуту, я затуплю ваши клинки о ваши же тупые головы!

Разрубить тунику для нового палаша Гарта было делом одной минуты. Дункан одолжил у Роберта накидку, и троица бегом отправилась на поиски испанцев.

Сердце Дункана выскакивало из груди. Он чувствовал себя, как волк на охотничьей тропе. Ничто не могло доставить ему большего удовольствия, чем спасение попавшей в беду дамы, конечно, за исключением ее вечной благодарности.

Несколько часов спустя, раздавленный горьким разочарованием, Дункан плелся по ступенькам, ведущим из большой залы к западной башне. Наверное, ему следовало удовлетвориться сознанием того, что Лине де Монфор провела весь день в каком-то дворянском доме, то есть если то, что ему удалось выудить у упрямого старого слуги в палатке де Монфоров, было правдой. Все, что этот гордый олух посчитал нужным сообщить ему, заключалось в том, что Лине повезла свои товары в дом одной знатной леди по ее приглашению. И, разумеется, ничто не могло заставить слугу назвать имя этой таинственной благодетельницы.

Но Дункан был недоволен. Он так надеялся увидеть ее снова, этого дьявола-ангела, осмелившуюся приставить кинжал к его горлу. Она очаровала его. Ему стало интересно, что бы она сказала, узнав, чьей жизни осмелилась угрожать.

В этой женщине было нечто, выделявшее ее из толпы. Да, она была дьявольски красива, но за свои годы он успел повидать больше красивых девиц, чем иной мужчина за всю жизнь. Нет, в ней было что-то еще.

Она была похожа на цветок, на розу. Не на пресную розу менестрелей, а на настоящую розу: мягкие, хрупкие, тоненькие лепестки сверху и крепкий, колючий стебель под ними.

Идя по коридору к своей комнате, он вдруг услышал в светелке женский смех. Должно быть, это его мать и ее дамы занимались шитьем. Может, ему стоит заглянуть к ним. Возможно, он шокирует окружение леди Алисы своим видом, но это немного снимет его раздражение.

Однако, подойдя поближе, Дункан услышал голос, который показался ему знакомым. Он замер на полпути, прижался к стене и стал слушать.

Лине обернула ткань вокруг ладони, чтобы леди Алисе было удобнее рассматривать ее.

— Видите, миледи, — проникновенно вещала она, — какое тонкое плетение?

Оглядев комнату, Лине с трудом скрыла восторг от мысли о том, какой большой доход она может здесь получить. На двух массивных дубовых креслах лежали бархатные подушки. В углу стояла украшенная причудливой резьбой ширма из красного дерева, а рядом с камином — массивный сундук с серебром. Лучи послеполуденного солнца сквозь окно светелки золотили два роскошных гобелена со сценами охоты на стене. Такое освещение позволяло в самом выгодном свете представить привезенную Лине ткань, и она воспользовалась данным преимуществом, пряча ткань в тени, а в нужный момент драматическим жестом разворачивая ее под золотистым солнечным светом.

Леди Алиса провела тонкими пальчиками по мягкой ткани, а ее дамы заохали в унисон от восторга. О, да, подумала Лине, она с легкостью сумеет продать добрую половину своих товаров только в этом замке.

Приоткрыв дверь в комнату матери, Дункан видел в деталях все ее уловки и хитрости, то, как она льстила и увещевала, склоняя дам купить значительно больше, чем им было на самом деле нужно. «Лине де Монфор очень умна», — подумал он, восхищенно улыбаясь.

Она сменила перепачканное грязью платье на богатое, но в то же время достаточно скромное одеяние из шерсти болотного цвета. Ее роскошные волосы скрывала льняная мантилья, изумрудно-зеленые глаза лучились азартом, пока она буквально купалась в том, что можно было бы смело назвать ее стихией.

— Вы когда-нибудь видели столь редкий и благородный цвет? — спрашивала она дам, тщательно скрывая пятно грязи, оставленное им, на одном из уголков ткани.

— Похоже, вам удалось заполучить кусочек неба, — согласилась леди Алиса, и глаза ее засверкали.

Ангел цокнула язычком.

— Мне очень жаль, что сегодня у меня с собой всего один маленький образец, миледи.

«А вот это маловероятно, — подумал он. У нее наверняка припрятаны целые ярды этого добра в повозке». Впрочем, все это предполагало искусство продажи.

— Цвет настолько нов и столь популярен, что я просто не успеваю удовлетворить весь спрос на него, — объяснила Лине. — Представляете, даже король…

Дамы издали дружный вздох. Дункан подавил смешок. Девушка очень умно оборвала предложение, предоставляя дамам возможность сделать собственные выводы.

— Я возьму один отрез для себя, — решила леди Алиса, — как только вы сможете его предоставить, и еще немного, чтобы сшить накидки для каждой из моих дам.

Женщины восторженно захлопали в ладоши. Лине улыбнулась, наслаждаясь их энтузиазмом.

— Я отдам распоряжение соткать три отреза, миледи. — Дункан буквально видел, как в ее глазах появилось предвкушение огромных доходов.

— А теперь, дорогая моя, — заявила леди Алиса, — я бы хотела взглянуть на вашу более практичную шерсть, тонкое сукно черного цвета и ткань из гребенной пряжи[4].

— Разумеется. — Лине отвесила чопорный поклон.

Она великолепна, решил он, наблюдая, как она плетет волшебную паутину вокруг леди Алисы и ее дам. Она заставила их есть из ее рук и при этом желать большего. Извлекая на свет Божий все новые и новые образцы ткани, она перевоплотилась в настоящую драматическую актрису, потчуя их историями о том, какие экзотические жуки и редкие цветы были использованы для приготовления красителей, а потом ловким жестом набрасывая причудливо раскрашенную ткань себе на вытянутую руку, отчего та сверкающим водопадом устремлялась вниз. Дамы сидели зачарованные, слушая ее повествование о том, кто из знатных господ и какую ткань заказал. Они внимательно прислушивались к ее лестным советам о том, кому какой цвет и стиль идет больше всего. Перед тем как уйти, она сделала все от нее зависящее, чтобы половина сокровищ из сундуков де Ваэров перекочевала в ее карманы.

— Итак, мы договорились, — сказала леди Алиса, вырвав Дункана из плена задумчивости. Она встала, возвышаясь над своими фрейлинами. — Мой стюард заплатит вам сумму, достаточную для покупки заказанной ткани.

— Пока будет достаточно ровно половины, миледи. Если пожелаете, я могу доставить вам вашу ткань через две недели.

— Великолепно.

Словно гусыня с выводком гусят, леди Алиса со своими дамами удалилась из светелки. Никто не заметил Дункана, спрятавшегося за дверью.

Затем он стал наблюдать за тем, как Лине тщательно и аккуратно сворачивает ткань и укладывает ее обратно в корзину. Он стоял молча и наслаждался этим зрелищем. Потом он вышел из-за двери и прислонился к притолоке, загораживая выход из светелки. Лине, увлеченная своей работой, не заметила его.

— Кусочек неба? — небрежно поинтересовался он.

Лине испуганно ойкнула, едва не опрокинув корзину.

— Какое счастье, — продолжал он, — что она не заметила на нем того грязного пятнышка:

— Вы! — прошипела Лине, придя в себя. Интересно, сколько времени он вот так простоял здесь? Нахальство этого мужчины было просто невероятным. Он раскованно стоял в дверях, и каждый дюйм его тела излучал самодовольство. — Как вы сюда… что вы здесь делаете?

Он ответил не сразу, и Лине разглядывала его, не веря своим глазам. Ей уже приходилось иметь дело с карманниками и разбойниками с большой дороги, но еще никогда она не встречала столь наглого и уверенного в себе негодяя. Его лицо по-прежнему было перепачкано грязью, а длинные волосы спутались, из них торчали соломинки. Одежда была измята. Но глаза изучали ее с властностью короля.

Она даже не успела запротестовать, как он ступил через порог и закрыл за собой дверь.

— А, мне удалось освободиться, — с печальной улыбкой заметил он, скрестив руки на груди, — хотя это и стоило мне туники.

Лине прищурилась. На нем была явно краденая шерстяная накидка, не полностью прикрывавшая широкую обнаженную грудь. Она отвернулась, стиснув в кулаке образец гребенной шерсти.

— В таком случае, полагаю, мы в расчете, поскольку вы испортили мою накидку. — Она заставила себя вернуться к прерванной работе, украдкой оглядывая комнату в поисках другого выхода.

— Ваша накидка отстирается, — заявил он. — Моя же туника, увы…

— Зачем вы последовали за мной сюда? — разгневанно выпалила Лине.

— Может, я пришел за кинжалом, который вы у меня украли, — предположил он. Его глаза скользнули по ложбинке между грудей, где, как было известно обоим, она спрятала его оружие.

Она с удовольствием выколола бы его наглые, но такие прекрасные глаза, сверкавшие, как горный ручей в летний полдень. Для него же будет лучше, если он пришел только за кинжалом. Наверное, ей придется вернуть его. В конце концов, не исключено, что кинжал был единственным оружием этого простолюдина. Однако она не сделает такой глупости, по крайней мере пока они одни. Она кивнула, соглашаясь, и медленно вынула кинжал из своего тайника.

У Дункана перехватило дыхание. Желание овладело им всецело, стоило ему представить свою руку на месте кинжала. Святая Мария, ее кожа, должно быть, нежна, как грудь голубки. Несколько локонов выбились из-под мантильи, и, когда она вышла на свет, их цвет из медового стал янтарным, а глаза ее засверкали, как изумруды. Ее губы изогнулись в легкой шаловливой улыбке, и он сразу же, хотя и инстинктивно, понял, что в постели она будет просто очаровательна. При этой мысли он почувствовал, как в паху запульсировала кровь.

Девушка застенчиво опустила ресницы, но его это не удивило. Женщины частенько демонстрировали робость под его откровенным взглядом. Неумело держа клинок за рукоятку, она сделала неуверенный шаг к окну и бросила кинжал в траву.

Его иллюзии разбились в прах, как окно собора от камня мальчишки-сорванца. Не веря своим глазам, он уставился на нее. Это была не простая застенчивая служанка — она специально выбросила его нож.

— Если вы поспешите, — сладким голоском пропела она, — можете успеть подобрать его до того, как это сделает кто-нибудь другой.

Он молча смотрел на нее, разгневанный и очарованный одновременно. Броситься вниз? Он решил, что не стоит. Он не намеревался оставлять ее одну ради кинжала. Стоило ему только приказать, и для него выкуют сотню таких кинжалов. Нет, с возрастающим восхищением подумал он, лучше он останется здесь, рядом с этой необычной женщиной, предаваясь словесной баталии.

Совладав с чувствами, он заявил:

— Остался неурегулированным вопрос о моей тунике, которой мне пришлось пожертвовать.

Лине с нетерпением уставилась на него, но в ее взгляде промелькнуло чувство вины, и он этим воспользовался:

— В конце концов, я спас вашу… что это было? «Лучшую итальянскую шерсть», так вы ее назвали?

— Английскую, — поправила она.

— А, — кивнул он, в задумчивости потирая подбородок. — Может, вы дадите мне немного на новую тунику?

Она замерла. Эта ткань, естественно, стоила целое состояние. По выражению ее лица было заметно, что она считает его или наивным, или сумасшедшим, или тем и другим одновременно.

— Ну, что вы на это скажете? — с невинным видом поинтересовался он.

Лине почувствовала, как кровь застучала в висках. Дрожащими пальцами она принялась расправлять складки на юбке. Должно быть, цыган окончательно помешался, если думает, что она отдаст ему свою лучшую…

Она глубоко вздохнула. Если она выйдет из себя, то ничего этим не добьется. Вместо этого она выдавила извиняющуюся улыбку.

— Увы, этот отрез уже продан. Леди Алиса только что купила его.

Цыган пожал плечами:

— Пустяки, при таком-то большом заказе она и не заметит недостачи в несколько дюймов.

Это стало последней каплей. Ее терпение лопнуло. Она буквально кожей ощутила переполнявшую ее ярость.

— Как вы смеете предлагать мне подобное — обмануть доверие настоящей леди!

— Я? — воскликнул он, посмеиваясь. — Кто кого обманывает? А? А ваша болтовня о короле? Держу пари, что вы никогда не продавали Эдуарду ни клочка шерсти!

Она покраснела и сердито захлопнула крышку корзины.

— У вас славно получается, — посмеиваясь, продолжал он, — «синий цвет так оттеняет ваши сапфировые глаза» или «эта ткань не для вас — вы заслуживаете более тонкой выделки». Я удивлюсь, если у леди Алисы остался хотя бы фартинг!

Лине вся дрожала от гнева и досады. Будь проклят этот крестьянин! Знатный господин никогда бы не позволил себе говорить так грубо, да еще смеяться над ней. Она попыталась успокоиться.

— Мне следует позвать стражу или вы уйдете сами?

Но ее угрозы не испугали цыгана, он весело рассмеялся.

— Я уйду сам, — пообещал он, и его синие глаза засияли от удовольствия, — но только после вас.

— Кто вы такой? — возмущенно прошептала она.

Он загадочно улыбнулся и, не отводя взгляда от ее губ, произнес:

— В данный момент? Почитатель красоты.

Лине уже готова была закатить глаза. Ей уже приходилось слушать подобные банальности из уст благородных господ, которых вводила в заблуждение ее утонченная внешность. И уж никак она не желала мириться с комплиментами простолюдина. Она не была служанкой с широко раскрытыми глазами, падкой на любую лесть, каким бы бархатным голосом ее ни произносили.

— Понятно. И это преследование обеспечивает вам стол и кров?

— Оно обостряет мой голод, — произнес он загадочную фразу, глядя на нее из-под полуопущенных ресниц.

Лине пожалела, что нежный цвет лица предательски выдает любое испытываемое ею чувство. Будь проклят этот мошенник! Ей уже приходилось слышать подобную ерунду раньше. Но почему же она покраснела?

— Так что же вам на самом деле нужно? — выпалила она, скрестив руки на груди.

— Помимо новой туники?

Она сумела не отвести взгляд, но почувствовала, как на виске у нее забилась жилка.

— Вы даже не заметите такой малости, — ухмыляясь, заявил он. — Вы — богатый торговец. А я, я всего лишь жалкий бродяга, у которого нет даже туники, чтобы прикрыть тело.

Лине почувствовала, что ее терпение скоро лопнет. Этот негодяй зашел слишком далеко. Он был нагл, груб, самоуверен, бедно одет, и все, о чем она могла сейчас думать, — это о том, как избавиться от его общества. С тяжелым вздохом она принялась рыться в своей корзинке и вытащила из нее короткий отрез дешевой вайдовой шерсти. Гильдия крайне неодобрительно отнеслась бы к ее поступку, но она была в отчаянии.

— Вот, — коротко бросила она, сунув ткань ему в руки.

Бродяга оказался настолько нагл, что принялся внимательно рассматривать шерсть, словно он был в состоянии отличить тонкую ткань от грубой льняной тряпки.

— Еще что-нибудь? — поинтересовалась она, и голос ее был полон сарказма.

Он засунул ткань за пояс своих штанов, а другой конец перекинул через плечо. Она недовольно скривилась, заметив, как чувственно и небрежно материя коснулась его обнаженной груди.

— Честно говоря, да, — отозвался он, выпрямившись во весь рост.

Она задохнулась от возмущения. Его фигура, казалось, заполнила всю комнату до отказа, и она пожалела о той поспешности, с которой выбросила кинжал в окошко.

— Я хотел бы предложить вам свои услуги до окончания ярмарки, — сказал он.

— Свои… услуги? — Даже ей самой ее голос показался тонким и жалким. Она не желала думать о тех картинах, которые вызвало в ее воображении это предложение. И хотя его слова были достаточно невинны, его прекрасное тело придавало им иной смысл.

— Я нужен вам, — пробормотал он.

Она внезапно поперхнулась. Должно быть, она неправильно его поняла. К ее негодованию, краска вновь залила ее щеки.

— Вам не следует ходить одной, — продолжал он более решительно, скрестив руки на груди. — Боюсь, те двое мошенников с ярмарки не оставят вас в покое. Я предлагаю вам свою защиту.

— Защиту?

— Да, — подтвердил он, озабоченно нахмурив брови. — Столь процветающего торговца, как вы, всегда подстерегает опасность лишиться своего богатства. — Он пожал плечами. — А такому бедному цыгану, как я, не помешает лишний фартинг или даже два в день, если мне удастся избавить вас от негодяев.

Лине продолжала смотреть на него, открыв рот. Его подернутые дымкой сапфировые глаза и широкая обнаженная грудь не позволяли ей сосредоточиться.

— Я сама могу о себе позаботиться, — наконец выдавила она, злясь на себя и лихорадочно соображая, как отвлечь его внимание.

— Кормите и одевайте меня, а расплатиться со мной можете, когда распродадите все товары, — предложил он.

— Нет, я…

— Я настаиваю, — произнес он тоном, который, несмотря на кажущуюся мягкость, не допускал возражений.

Она не собиралась принимать услуги этого чересчур гордого, чересчур шустрого, чересчур умного простолюдина, к тому же носившего накладную бороду. Скорее всего, он навлечет на нее больше неприятностей, чем сумеет предотвратить. Ей не нужен охранник. Для защиты ей хватало Гарольда. Она просто скажет ему об этом.

Лине снова окинула взглядом смуглого цыгана и обратила внимание на то, как он упрямо выпятил вперед подбородок. Почему-то он не производил впечатление человека, способного покориться желанию женщины. Кажется, пришло время пустить в ход купеческую хитрость, решила она.

— Так вы думаете, что сможете защитить меня от воров? — спросила она, делая вид, что раздумывает над его предложением.

Он торжественно произнес:

— Можете быть уверены.

— И вы достаточно опытны в этом деле?

— Мой кинжал отпробовал крови многих бесчестных негодяев.

— Значит, вы в одиночку можете защитить меня от двух, трех, четырех насильников?

— Да, — с полной уверенностью ответил Дункан.

— Тогда давайте проверим это, — сказала она, взяв корзину с шерстью. — Стража! — внезапно закричала она во весь голос. — Помогите! Стража!

Цыган дернулся, и рука его инстинктивно метнулась к поясу, но там ничего не было. Он посмотрел на девушку с укором. Затем двери светелки распахнулись и в комнату ворвались двое рыцарей де Ваэров.

Глава 3

В комнату ворвались Роберт и Гарт. Их новенькие палаши, уже обнаженные, засверкали в лучах солнца, а тяжелая дубовая дверь с грохотом стукнулась о стену, подняв столб пыли. Оба в растерянности переводили взгляды с Дункана на торговку шерстью и обратно, ожидая объяснений.

— Ну? — Лине выжидающе посмотрела на Дункана.

«Так вот в чем заключается ее игра», — подумал он, прищурившись. Она хотела, чтобы он доказал свое умение. Очень хорошо, решил он, выпуская из рук отрез вайдовой шерсти и отбрасывая накидку, он покажет ей. Безоружный, он медленно повернулся к недоумевавшим брату и лучшему другу. Он пригнулся, как волк в засаде, и неожиданно подмигнул им.

Гарт уже научился, иногда идя на поводу у старшего брата, сохранять невозмутимое выражение лица. Для Роберта это было ново. Он с трудом подавил смешок и с важным видом прокашлялся.

— Вам нужна помощь? — спросил он у Лине.

— Да, — отозвалась девушка. — Этот мужчина проник сюда без позволения леди Алисы.

— Понятно, — сказал Роберт, с многозначительным видом положив руку на эфес.

— Давайте! — с ухмылкой обратился к ним Дункан, и глаза его задорно блеснули. — Нападайте и сражайтесь!

— Вряд ли это можно будет назвать честной схваткой, сэр, — заметил Гарт. — Вы безоружны.

— Все равно! — беззаботно заявил Дункан. — Я справлюсь с вами обоими!

Роберт и Гарт переглянулись — они придерживались другого мнения. Было совершенно очевидно, что даже лучший в мире мечник, будучи безоружным, не имел ни малейшего шанса в схватке с двумя вооруженными стражниками, пусть даже они и были его близкими друзьями.

— Не причиняйте ему… вреда, — попросила Лине, пряча глаза. Она подняла свою корзину и направилась к двери. — Он вообще-то безобиден. Просто сделайте так, чтобы он не последовал за мной. Пожалуйста.

Роберт, предатель, решил подшутить и встать на сторону своего противника.

— Как пожелаете, миледи, — подхватил он и поднес свой клинок к горлу Дункана.

Дункан метнул испепеляющий взгляд на Роберта, столь открыто наслаждавшегося происходящим.

Черт бы побрал их подлые души, он ничего не мог поделать. Он пал жертвой собственного маскарада, и было ясно, что его товарищи не собирались выручать его. Роберт получал нешуточное наслаждение, касаясь клинком шеи Дункана. Черт бы побрал эту девушку! Она снова переиграла его, унизив и растоптав его достоинство, не проявив при этом и тени сожаления. Где же ее благодарность? Куда подевалось то благоговение, которое он вызывал у представительниц слабого пола? Он благородно предложил ей свое плечо, а она швырнула ему его же перчатку в лицо. Она посмела назвать его безобидным. Она всего лишь хотела отделаться от него.

И маленькая принцесса даже не удосужилась взглянуть на него, гордо вышагивая к выходу из комнаты.

Не успела за ней закрыться дверь, как Дункан прошипел ругательство, которое привело обоих в замешательство.

— Уберите мечи, оба! — прорычал он.

Они вложили клинки в ножны. Роберт оставался невозмутимым, но в глазах его плясали чертики.

— Да, теперь у нас есть тема для менестрелей, как ты думаешь, Гарт? — принялся он поддразнивать товарища. — От Дункана сбежала женщина. Может, она сошла с ума, а?

— Прекрати! — заревел Дункан.

Он возбужденно шагал по комнате, сжимая и разжимая кулаки, то и дело подходя к окну, чтобы проверить, ушла девушка из замка или еще нет. Блеск металла внизу привлек его внимание. Прежде чем он успел открыть рот, молодой Ват, костлявый парнишка-крестьянин, подобрал валявшийся в траве кинжал Дункана и, не мешкая, засунул его за пояс камзола. Дункан уже открыл было рот, чтобы возмутиться, но потом в бешенстве ударил кулаком в стену и снова заметался по комнате.

— Глупая девчонка хочет избавиться от меня, — бормотал он. — Какого черта, пусть так и будет. Она заварила эту кашу, пусть сама и расхлебывает. Если она хочет подвергнуть опасности свои честь и жизнь из-за клочка шерсти, то какое мне до этого дело? Если она готова искушать судьбу, выставляя напоказ свое мужество перед самым опасным пиратом во всей Испании… — Он замер на месте. Святой Боже, о чем он говорит?

Он не мог позволить ей в одиночку вернуться на ярмарку. Долг де Ваэров — защищать женщин. Он еще ни разу не бросил даму в беде. А она была в беде. Даже если сама не отдавала себе в этом отчет.

Он подхватил с пола накидку Роберта и накинул ее себе на плечи.

— Твой меч, Роберт! — требовательно бросил он.

Роберт выглядел совершенно сбитым с толку.

— Мой… но…

Не желая попусту тратить время, Дункан сам расстегнул на Роберте перевязь и опоясался ею. Плечом оттолкнув Гарта в сторону, он бросился к двери.

— К ужину меня не ждите!

Идя через двор замка де Ваэров с видом победителя, Лине прямо-таки сияла от самодовольства. Она снова перехитрила этого назойливого цыгана. Это был ее первый год в качестве самостоятельного члена Гильдии, и она уже доказала ум и смекалку де Монфоров, которые всегда превозносил ее отец. Как жаль, что лорд Окассин не дожил до этого времени, чтобы порадоваться за дочь.

Двор замка был почти пуст. Она решила, что большая часть ремесленников отправилась на ярмарку. Всего несколько оружейников обрабатывали молотами раскаленную сталь в кузнице, да кровельщик латал прогнившую соломенную крышу. Посреди двора несколько девушек вышивали огромное знамя, разложенное на трех столах. Подойдя поближе, она рассмотрела гигантского черного волка на зеленой сарже, Волка де Ваэра. В его глазах пылало холодное яростное пламя, шерсть на загривке стояла дыбом. Внезапно она порадовалась тому, что через две недели она закончит здесь все свои дела.

Она слышала разные истории. Да и кто их не слышал? Три сына де Ваэра были рыцарями, с которыми никто не рисковал связываться, — сильными, хитрыми, беспощадными. Собственно говоря, старший считался едва ли не лучшим мечником во всей Англии. Все трое заслужили рыцарское звание еще в юном возрасте, и о них говорили, что у них на самом деле были повадки зверя, столь дерзко изображенного на их гербе.

Лине непроизвольно вздрогнула. Она надеялась, что леди Алиса останется довольна купленными у нее тканями. Она могла справиться и с испанским капитаном, и с чрезмерно назойливым цыганом. Но Лине совсем не была уверена, что сможет противостоять трем разгневанным, вооруженным мечами рыцарям с волчьими повадками. Она на мгновение задумалась над тем, как такая милая леди Алиса умудрялась держать на коротком поводке своих волчат.

Она миновала подъемную решетку и кивнула стражнику, охранявшему ее повозку. За стенами замка нежный и благоуханный весенний ветерок с моря ласково перебирал листву кленов и вязов, донося ароматы порта. Наступало лучшее время года, когда на еще молодой свежей траве благоухали барвинки и маргаритки, а ивы оделись в ярко-зеленый наряд. По небу плыли легкие облачка, напомнив ей о времени стрижки овец, а значит, у нее нет возможности предаваться праздному безделью даже в такой славный весенний денек. Ей предстояло заняться делами еще до того, как ночь набросит на землю свое темное покрывало.

Водружая корзину на повозку, она на миг вспомнила цыгана с пронзительно синими глазами. Кем был этот дерзкий нахал и что ему было нужно? Разумеется, история о намерении защищать ее была чистой воды выдумкой. В конце концов, он был всего лишь простолюдином. Он наверняка стремился наложить лапу и на ее ткань, и на ее деньги. И он был не первым, кто вынашивал подобные планы. Однако же, подобно остальным, он скоро поймет, какой опасности подвергается, если решил лишить Лине де Монфор ее честно заработанных капиталов.

Она встряхнула головой, когда налетевший ветерок ласково потянул полы ее накидки. Она даже могла бы ударить негодяя, решила она, за такую неслыханную наглость. Отец предостерегал ее иметь дело с простолюдинами, говоря о том, что им нельзя доверять, потому что у них отсутствуют манеры и мораль. Члены семейства де Монфор не могли опускаться до их уровня, повторял он снова и снова. Несмотря на то что сами они лишились милости, он никогда не позволял Лине забывать о том, что она — настоящая леди.

Она ухмыльнулась. Настоящая леди никогда не потерпела бы того, чтобы на нее так смотрел этот крестьянин, буквально поедая и раздевая ее глазами, а его наглую улыбку можно было счесть вызовом ее достоинству. Он был мошенником, наглым до невозможности негодяем, да и вообще в его сапфировых глазах крылось нечто большее, чем простая алчность.

Нет, все-таки она просто обязана была отвесить ему пощечину.

Пристроив наконец свою корзину, она подобрала свои тяжелые юбки, готовясь влезть на повозку.

— Подождите!

Нога ее соскользнула с подножки. «Господи Боже, — подумала она, — только не это. Никто не может быть столь бесстыдно наглым».

— Подождите! — повторил знакомый голос в нескольких ярдах от нее. — Я не могу позволить вам уйти!

Черт бы побрал его назойливость. Она глубоко вздохнула и повернулась, уже готовая дать цыгану такой отпор, какого он еще никогда не видел. И замерла.

Каким-то образом этому простолюдину удалось завладеть мечом рыцаря. Тяжелые ножны били его по бедру, когда он прыжками несся к ней. Святой Боже, подумала она, он что, решил убить ее?

Она не собиралась задерживаться, чтобы выяснить это. Быстро взгромоздясь на повозку и подхватив вожжи, она ловко щелкнула ими, и старенький пони побежал вниз по дороге из замка, отчего повозка едва не опрокинулась.

Она мчалась сломя голову, намереваясь оставить цыгана позади, в пыли, понукая лошадь пронзительными криками. Колесо повозки налетело на камень, мантилья слетела с головы, отчего волосы снова рассыпались по плечам. Но она не обратила на это внимания. Сердце бешено билось. Она даже привстала на козлах, управляя повозкой и подгоняя лошадь.

Ее повозка обогнала тележку торговца яйцами, распугав выводок куриц-несушек, шедших за ней. Ее колесница кренилась на неровной дороге, едва не столкнувшись на повороте с телегой торговца рыбой, который вез в замок свой улов сельди. Как только дорога впереди стала свободной, она осмелилась оглянуться через плечо.

«О Боже!»

Он несся вслед за ней огромными прыжками, как настоящий берсерк[5].

Лине снова щелкнула вожжами. У нее в горле застрял панический крик. Повозка громыхала на ухабах, как свора гончих, преследующих кабана, отчаянно подпрыгивая и кренясь. Правые колеса попали в канаву, и повозка едва не перевернулась. Корзина с аккуратно сложенной тканью подпрыгивала и раскачивалась.

А потом внезапно повозка просела под чьей-то тяжестью — цыган взобрался на нее.

Она повернулась к нему, и ее глаза округлились от страха.

Его лицо выражало мрачную решимость. На руках бугрились мышцы, пока он перебирался через горы шерсти. Он преследовал ее, как волк гонит беззащитную косулю. И так же, как и обреченная жертва, Лине не могла ни на секунду оторвать глаз от своего преследователя.

Увы, она выбрала неудачное время, чтобы перестать следить за дорогой. Глаза цыгана тоже расширились, когда он через ее голову увидел впереди крутой поворот. Она не успела запротестовать, как он нырнул вперед повозки, выхватил вожжи у нее из рук, натянул их с такой силой, что пони заржал от боли, и они замерли на месте, подняв тучу мелких камешков и пыли.

Она бы полетела вперед, через голову лошади, если бы цыган не поймал ее на лету одной рукой. Она с шумом выдохнула, когда его локоть врезался ей в живот. Захлебываясь истерическим кашлем, она свалилась прямо на него.

— Отойдите от меня!

Легкие Дункана готовы были разорваться от напряжения, и пронзительный вопль Лине не придал ему облегчения. Зачем, во имя Господа, он побежал догонять повозку торговки шерстью, которой управляла отчаянная сорвиголова? У рыцарского благородства тоже должны быть свои пределы.

Вокруг них постепенно собиралась толпа любопытных путешественников, которые останавливались посмотреть на происходящее, впрочем, ни один из них не горел желанием вмешиваться в то, что явно было семейным скандалом.

— Убирайтесь прочь! — взвизгнула она, глядя на него расширенными от страха глазами.

Он с удивлением уставился на нее. Что происходит с этой женщиной? У нее не было никакой причины проявлять страх или враждебность. В конце концов, сейчас он почти наверняка спас ей жизнь.

— Не прикасайтесь ко мне, — испуганно выдохнула она, с трудом поднимаясь на ноги. Но на этот раз, подобно тому, как перепуганная собака кусает руку своего хозяина, она отвела руку назад и ударила его по лицу. Очень сильно.

Щека у него онемела, и в воздухе повис резкий звук пощечины.

Он растерялся. Еще никогда его не била женщина. Никто в здравом уме не решался злить де Ваэров. Это было сродни тому, как разбудить спящего волка. Хуже всего было то, что в ее глазах он не заметил ни тени извинения, только ужас от содеянного.

Он стиснул зубы, не зная, как реагировать. Какое-то мгновение у него просто чесались руки вернуть ей пощечину. Вместо этого он схватил ее за руку и усадил рядом с собой на деревянное сиденье. Потом щелкнул вожжами, заставляя старую клячу тронуться с места, и, не обращая внимания на любопытных зевак, остановившихся посмотреть на странную парочку, направил повозку в сторону ярмарки.

Еще никогда он не испытывал такого гнева — никогда! Не в его правилах было обращаться с женщинами грубо, но желание задушить эту особу захватило его целиком и полностью. Она должна быть ему благодарна, подумал он. Ведь только благодаря ему ее голова пока что оставалась на плечах, учитывая, в какой компании она находилась в последнее время. Но нет, глупая девчонка, похоже, пребывала в твердой уверенности, что может спуститься в ад и выйти оттуда невредимой.

Они ехали на повозке молча, пока замок позади них не растаял вдали, за холмом. Потом он натянул поводья, останавливая пони прямо посреди дороги.

Лине затаила дыхание, ее беспокойство и волнение усилились. Святой Боже, цыган намеренно остановился в этом уединенном месте. Что, во имя всего святого, он еще задумал?

Его пальцы, словно кандалы, сжимали ее руку. Может, отчаянно надеялась она, он ограничится только тем, что ограбит ее. Может, он всего лишь заберет ее деньги и скроется.

Но, кажется, начали сбываться самые худшие ее опасения, когда мошенник сунул свободную руку в кошель у себя на поясе и вынул из него небольшую бутылочку, зубами вытащив из нее пробку.

Яд!

Она попыталась высвободить свою руку.

— Сиди тихо, женщина, — приказал он, и в его синих глазах под темными бровями появился стальной блеск.

Отбросив ложную гордость, она набрала в легкие побольше воздуха и закричала изо всех сил:

— Убивают! Помогите! Убивают!

— Замолчи! — рявкнул он, встряхнув ее.

Несколько капель содержимого бутылочки попали ей на накидку. Она задохнулась от ужаса. А что, если ткань начнет расползаться?

Цыган огляделся по сторонам, чтобы удостовериться, что на ее крики никто не откликнулся. После этого он уставился на нее, но не со злобой, а с чем-то, напоминавшим разочарование.

— Убивают? — переспросил он.

Сердце по-прежнему бешено колотилось, и она со страхом смотрела на пятна у себя на накидке, ожидая и боясь, что материя вот-вот начнет расползаться. Он проследил за ее взглядом, и его губы дрогнули в сардонической усмешке.

— Древесный сок сосны, — ответил он на ее невысказанный вопрос.

С этими словами он отпустил ее руку и вытащил еще что-то из кошеля, что-то черное, мохнатое и мертвое. Она инстинктивно отшатнулась. Но это оказалась всего лишь его накладная борода, сильно пострадавшая после того, как он растоптал ее ногами. Должно быть, он, опомнившись, подобрал ее на ярмарке.

— Может быть, хоть таким образом удастся смягчить следующий удар, — проворчал он себе под нос. С этими словами он вылил жидкость себе на ладонь и размазал ее по щекам и подбородку, после чего приклеил накладную бороду.

Напряжение немного спало, и Лине внезапно почувствовала себя очень глупой. Совершенно очевидно, что цыган не собирался причинять ей зла. Тем не менее сдаваться она не собиралась. Она сидела на краешке сиденья, в любую секунду готовая спрыгнуть и бежать.

— Если вы все еще хотите сохранить в своем владении вашу лошадь и повозку, милая, — спокойно заметил он, словно читая ее мысли, — то я предлагаю вам оставаться на месте.

Собственно говоря, у нее не было особого выбора. Она вряд ли могла позволить себе лишиться и повозки, и пони. Она беспомощно сидела и ждала, пока он закончит наклеивать бороду.

Внезапно она осознала всю невероятную глупость происходящего. Она оказалась заложницей мужчины, который, по его словам, намеревался всего лишь защитить ее, которому не нужны деньги и у которого была склонность носить накладную бороду. Ее страх начал медленно уступать место жгучему любопытству.

— А зачем вообще… вы носите эту непонятную штуку? — поинтересовалась она, показав на бороду. — У вас что, не растет собственная?

— Борода? — он одарил ее яростным взглядом. — Раньше у меня росла такая, — заметил он. — Хотя еще несколько таких сумасшедших дней, как этот, и я лишусь не только бороды, но и стану лысым.

Она искоса взглянула на его пышную черную гриву Очевидно, он так шутил. Господи, он мог лишиться доброй половины своих волос, и все равно того, что осталось, хватило бы на двоих. Его кудри ниспадали на шею и на вид казались мягкими.

Цыган вопросительно изогнул бровь, и она вдруг поняла, что внимательно рассматривает его. Она резко отвернулась и принялась разглядывать свою лошадь.

— Предлагаю как можно быстрее покончить с… теми глупостями, что у вас на уме, — сказала она, обращаясь больше к себе, чем к нему. — Так вот, почему бы вам не прекратить свое утреннее омовение и не сказать мне, что вам от меня нужно…

Он с подчеркнутым вниманием оглядел ее с головы до пят, и она тут же пожалела о своих словах. Но, слава Богу, он не попался на удочку. Он глубоко вздохнул, словно собираясь с мыслями.

— Когда я заслужил рыцарское звание, то дал обет защищать женщин, — заявил он. — И намереваюсь сдержать его.

Она молча смотрела на него, открыв рот. Несмотря на его странное поведение, ей никогда не приходило в голову, что он просто сошел с ума. До настоящего момента.

— Рыцарское звание? — беспомощно переспросила она.

— Я не разбрасываюсь обетами. — В глазах у него появилось задумчивое, отстраненное выражение. — Если где-нибудь женщина попадает в беду, мой долг — отправиться туда и спасти ее.

Лине была ошеломлена и некоторое время молчала, а потом вдруг расхохоталась.

— Вы хотите, чтобы я поверила в то, что вы — рыцарь?

Он упрямо выпятил подбородок, отчего она рассмеялась еще громче.

— Знаете, сэр Как-Вас-Там-Зовут, я впервые встретила рыцаря, у которого нет коня, доспехов, оружия и чести.

Блеск в его глазах подсказал ей, что она ступила на опасную почву.

— У меня в одном мизинце больше чести, — заявил он, — чем у вас во всем вашем теле де Монфоров.

— Ну нет! — вскричала она. — Моим отцом был лорд Окассин де Монфор Фландрский, — рука ее инстинктивно взлетела к фамильному медальону, который она носила на шее под накидкой.

Он презрительно рассмеялся.

— В самом деле? И, несмотря на это, он позволил вам тяжким трудом зарабатывать себе на жизнь, торгуя шерстью?

Она побледнела. Он не имел права допрашивать ее, никакого права. Благородный дворянин просто поверил бы ей на слово. Она не обязана была ничего ему объяснять и уж наверняка не намеревалась рассказывать ему печальную историю своей семьи.

— А, понятно, — сказал он, и взгляд его смягчился. Голос его странным образом изменился, стал нежнее, и он произнес следующую фразу без издевки: — Вы, наверное, внебрачный ребенок?

— Нет! — взорвалась она. — Я — не внебрачный ребенок! Не смейте называть меня так! Мои родители были женаты по-настоящему! Мой отец не виноват в том, что…

— Что… — Он выжидающе замолк.

Забота в его глазах казалась искренней. Но она отнюдь не собиралась рассказывать первому встречному об унизительных обстоятельствах своего рождения. Она выпрямилась.

— Мы поедем в лагерь торговцев шерстью, — холодно бросила она ему, — и там вы меня оставите… одну.

Он покачал головой.

— Я не оставлю вас нигде. Вы можете оказаться в большой опасности. Я дал клятву обеспечить вашу безопасность, и я…

— Безопасность? А кто обезопасит меня от вас самого и вам подобных? — Она покачала головой. — Нет, я не нуждаюсь в вашей защите. У меня есть слуга, Гарольд…

— Тот старик?

— Он… сильнее, чем выглядит.

Цыган закашлялся. Лине сжала кулаки в складках своей накидки. Дункан прикрикнул на лошадь, и повозка тронулась с места.

— Я позволю вам сопровождать меня только до ярмарки, — заявила она, делая вид, что у нее есть хоть какой-то выбор.

Он не ответил. Она уже достаточно изучила его, чтобы принять молчание за знак согласия, но сейчас спорить было бессмысленно. Как только они окажутся в лагере торговцев шерстью, у нее появится возможность заручиться поддержкой Гарольда и всей Гильдии торговцев шерстью. И тогда она от него избавится.

Да, и, скорее всего, больше уже никогда не увидит.

И, соответственно, никогда не узнает, зачем он носит эту убогую бороду, почему называет себя рыцарем и почему так настаивает на ее защите. Но ее это уже не касалось. У нее была собственная жизнь — жизнь с тканями и красителями, числами и отчетами, прибылями и налогами, — комфортная, обеспеченная, предсказуемая жизнь. У нее не было времени для эксцентричных цыган и их головокружительных рыцарских фантазий.

Она вздохнула и сложила руки на коленях, размышляя о том, с каким, должно быть, укором сейчас на нее с небес смотрит ее отец. Она впервые находилась в столь близком соседстве с простолюдином. И, вероятно, в последний раз. И, поскольку она больше никогда не увидит этого цыгана, она решила, что не будет особого вреда, если она украдкой еще раз взглянет на него, что называется, одним глазком, исключительно в познавательных целях.

Интересно, кто он такой? Кулаки, сжимавшие поводья, были массивными, с выступавшими венами. Это были руки, привыкшие к тяжелому труду. Его бедра, находившиеся к ней слишком близко, чтобы она чувствовала себя в безопасности, были длинными и мускулистыми под измятыми рейтузами, совсем как у рабочего. Но, тем не менее, в нем ощущалась некая ленца, чувственная томность, как если бы он никогда не занимался тяжелым трудом.

Ну и потом, его поведение. Без сомнения, он был вульгарен и невоспитан, как последний крестьянин, тем не менее он обладал природной властностью и речью человека благородного происхождения.

Его одежда красноречиво рассказывала о своем хозяине. Хотя шерсть, из которой были сшиты его узкие штаны, была грубой и изъедена молью, а его кожаные сапоги — изрядно поношенными, плащ был сшит по последней моде из тончайшей английской шерсти. На изготовлении этого предмета его туалета явно не экономили.

Сам собой напрашивался еще один вывод. Мужчина, очевидно, был вором.

— Должно быть, вам пришлось выложить изрядную сумму за этот плащ, — тихо проговорила Лине, окидывая его оценивающим взглядом.

Он ухмыльнулся:

— По правде говоря, его мне подарили.

— Подарили! — она закатила глаза. — Не сомневаюсь, что при этом к горлу дарителя был приставлен кинжал. Это слишком дорогая одежда, чтобы ее отдали просто так. Собственно говоря, вы попросту оскорбляете ее тем, что носите.

— В самом деле? — уголки его губ слегка изогнулись. — Вы считаете, что я должен был выбросить его? — он прищелкнул языком. — А, нет, маленькая вы хитрюга. Я понял, в чем заключается ваша хитрость. Вам не удастся так легко заставить меня избавиться от одежды.

Он рассмеялся своим глубоким гортанным смехом, а Лине почувствовала, что снова густо покраснела.

— Что касается якобы оскорбления моей одежды, должен вам возразить. Я с благодарностью принял ее в дар и очень ценю ее, — его губы дрогнули от сдерживаемого смеха, — в отличие от кое-кого, на кого я бы не хотел показывать пальцем. Я слышал байку об одном капитане, который щедро подарил четыре бочонка своего лучшего испанского вина некому коммерсанту, который не оценил его стоимости. Глупая девушка разлила их содержимое по настилу пирса прямо у него на глазах.

От удивления она едва не свалилась с козел. Она резко развернулась к нему.

— Что вам об этом известно? — выпалила она.

— Достаточно.

Она начала расправлять складки на юбках, а потом вперила свой взгляд куда-то ему в переносицу.

— Я восстановила справедливость. Эль Галло украл у моего отца товары… — она намеревалась остановиться, полагая, что не обязана что-либо объяснять этому цыгану, но что-то в его лице, какое-то поощрительное и подбадривающее молчание вынудило ее продолжать. Она опустила взгляд на свои сложенные руки. — Мне вовсе не нужно было это вино — дело было не в нем. Но кто-то должен был положить конец воровству. Вот почему я вылила его.

Она покосилась на цыгана. Черт бы побрал ее болтливость, она и так рассказала ему слишком много. В его глазах отразилась целая гамма чувств, нечто трудноуловимое и неописуемое — изумление, жалость, восхищение. Ей не понравилось, что он так на нее смотрит. Это было чересчур… интимно. Даже если придется дорого заплатить за это, она поклялась, что больше не скажет этому мужчине ни слова.

Она сидела к нему так близко, что видела, как в его сапфировых глазах танцуют крошечные искорки, столь же неуместные там, как серебряные нити, вплетенные в грубую вайдовую одежду простолюдина, и столь же загадочные, как и сам этот человек. На лоб, словно черная молния, упала прядь волос, придавая ему опасный вид. Его соблазнительные пухлые губы слегка раздвинулись, позволяя ей увидеть ослепительно белые зубы.

Вдруг она поняла, что он очень красив. И сразу же вспомнила то, что он — простой крестьянин. Она перевела взгляд на дорогу впереди.

Дункан в стоическом молчании вынес учиненную ему придирчивую инспекцию. Когда он остановил старого пони перед палаткой де Монфоров, Лине так пристально и внимательно оглядела его с головы до ног, что у него не осталось сомнений в том, что бедная девушка раньше в глаза не видела мужчин.

— Гарольд! — окликнул Дункан, отчего слуга выскочил из палатки, разинув от удивления рот. Он бросил старику поводья. — Благодарю, — сказал он, сопроводив свои слова поклоном.

Лине легко спрыгнула с повозки, явно раздосадованная фамильярным обращением с ее слугой. Она разгладила юбки и откашлялась.

— Послушайте, — произнесла она тихо. — Если вам нужны деньги…

Он ухмыльнулся — она снова предлагала ему деньги.

— Как я уже говорил вам раньше, мне не нужны деньги. Моя семья достаточно богата.

Она смотрела на него с таким отчаянием, что ему стало смешно. Он решил, что изумление в его глазах только усиливает ее раздражение.

— Вы не уйдете? — переспросила она.

Он с комическим сожалением отрицательно покачал головой.

Она пробормотала что-то себе под нос сквозь стиснутые зубы и начала выгружать из повозки рулоны материи. Ее движения были резкими, свидетельствующими о ярости, бушевавшей в ее душе. И, хотя она мечтала о том, как бы отделаться от него, оба понимали, что вряд ли она может позволить себе устроить оживленную перебранку на ярмарке. Кроме того, он имел законное право находиться здесь. Ярмарка считалась общественным мероприятием.

Но эти соображения не могли помешать высказать вслух все, что она о нем думает. Она не унималась, и до него долетали отдельные слова — «презренный простолюдин», «надоедливый цыган», «бери деньги и убирайся».

Усмехаясь, он слез с повозки и стал перед входом в палатку, чтобы ничто не мешало ему наблюдать за происходящим.

Она подбирала материю так, как художник подбирает краски, — серая камвольная ткань и красно-коричневая шерстяная ткань черного цвета типа черного сукна в зеленую полоску, ткани всех оттенков синего и даже ярко-красная испанская. Ее роскошные волосы обрамляли лицо, словно вуаль сарацинки-танцовщицы. Когда ее нежные пальчики нежно гладили раскладываемые товары, разнообразные по текстуре, он против воли вообразил, как те же пальчики ласкают его тело, и испусти тяжкий вздох.

Не успела Лине разложить все свои образцы, как появился золотоволосый знатный господин, прицениваясь к отрезу желтой ткани.

— А, камвольный шафран, — заметила она, и на губах ее расцвела очаровательная улыбка, несмотря на то, что она явно пребывала не в лучшем расположении духа. — Этот цвет получается после применения редкого экзотического растения, сэр. Если мне будет позволено высказать свое мнение, он прекрасно подходит вашим волосам.

Мужчина был явно польщен ее комплиментом. Глаза у него засверкали, и он одобрительно провел рукой по ткани.

Дункану он не понравился. И еще ему не понравилось, как Лине с ним разговаривает: она будто уговаривала его не ограничиваться покупкой только ткани. Он выпрямился и грозно взглянул на покупателя. Тот смутился и быстро отошел.

Лине резко развернулась к цыгану, сжав кулачки.

— Что вы себе позволяете? — прошипела она.

— Я никогда не доверяю мужчинам, которые носят желтое, — нагло заявил он, сокращая дистанцию между ними.

Она смотрела на него так, словно он свалился с луны.

— Ваша выходка только что обошлась мне в целое состояние. Вы хоть представляете, сколько стоит эта камвольная ткань?

Он прищурился.

— Я не стану учить вас продавать ваши ткани, а вы предоставьте мне решать, как лучше защитить вас.

— Я уже говорила вам, что мне не нужна ваша защита, — выпалила она.

Но тут к лотку подошли две молодых леди, и Лине поневоле пришлось взять себя в руки и снова улыбаться. Дункан вежливо кивнул симпатичным служанкам. Те захихикали. Лине загородила его собой, пытаясь привлечь их внимание к отрезу нежно-голубого цвета, но они только мельком взглянули на ткань. Их не интересовала материя, которую могла предложить Лине. Их интересовал он. Он подмигнул одной из них. Служанка покраснела и пробормотала что-то своей подружке, прикрывая рот ладонью.

— Что-нибудь уже привлекло ваше внимание, леди? — насмешливо спросил он, обводя широким жестом ткани, разложенные на лотке.

Девушки снова захихикали. А потом, или от смущения, или не зная, как вести беседу далее, они поспешили прочь, очаровательно взмахнув ресницами на прощание.

Лине одарила его испепеляющим взглядом.

— Вы мешаете мне работать.

Он с поклоном удалился в менее приметное местечко позади прилавка.

— Мои извинения, — произнес он, хотя совсем не чувствовал себя виноватым — он наслаждался своим положением.

— Тебе, цыган, может, и не нужны деньги, зато они нужны мне.

Он фыркнул.

— Учитывая, сколько вы унесли из сундуков де Ваэров, я бы сказал, что вы можете прожить остаток жизни в комфорте и достатке. Хотя этот остаток и вправду может оказаться очень коротким для того, кто осмеливается оскорблять морских разбойников.

Она буквально онемела от удивления.

— Леди Алиса заплатила не завышенную цену за выбранные ткани, — защищаясь, заявила она. — Что касается морских разбойников…

— Морских разбойников? — вмешалась краснощекая толстуха, рассматривавшая черное сукно. — Это что, краденые товары?

— Вовсе нет, — поспешила уверить ее Лине, бросив грозный взгляд на Дункана. Он послушно перешел на дальний конец лужайки, но перед этим одарил ее своей самой очаровательной улыбкой. Он расслышал, как она защебетала: — Это все добыто честным трудом, миледи, и как вы умно поступили, обратив внимание на этот черный в зеленую полоску материал.

Впереди долгий день, решил он, прислонившись спиной к вязу и скрестив на груди руки. И еще ему предстоит достойная Геркулеса задача — отгонять мошенников от его ангела с живыми блестящими глазками, дразнящей улыбкой и божественной фигуркой.

Легкая улыбка заиграла на его губах. Да, ему предстоит дьявольски трудная работа. Но ведь кто-то же должен охранять ангелов здесь, на земле.

Глава 4

Лине была уверена, что к концу дня цыган уйдет. Ведь к тому времени он наверняка устанет от собственной игры, увидев, как она погружена в свою работу и поэтому редко обращает на него внимание. Но он никуда не ушел, а, встав по другую сторону лотка, скрестил на груди руки и наблюдал за купцами, проходящими мимо людьми, но больше всего за ней. Ей казалось, что стоит поднять глаза — и она встретится с ним взглядом.

Это плохо влияло на ее бизнес. Сегодня она не продала и десяти локтей ткани, и надежды наверстать упущенное почти не осталось. Солнце уже клонилось к горизонту, и его закатные лучи золотили товары Лине. В воздухе висел резкий запах угасающей ярмарки — запах гнилых яблок, конского навоза, прокисшего пива.

Вскоре на лужайке разведут большой костер. Все желающие смогут поджарить на огне мясо или яблоки либо же купить угощение у бродячего торговца. Кое-кто из купцов уже собрал свои товары и отправил их с обозами домой. Но деревушка Авендон, в которой проживала Лине и располагался ее склад, находилась слишком далеко, чтобы ездить туда каждый вечер, поэтому Лине ночевала в палатке.

— Что бы вы хотели сегодня на ужин, миледи?

Лине испуганно схватилась за сердце. Она даже не видела, как цыган пересек лужайку.

— Пирог с мясом? Баранью ногу с горячей кашей?

— Нет. Я съем небольшую вяленую селедку и…

Цыган недовольно скривился.

— Вяленую селедку? — он осуждающе покачал головой. — Это не еда. Это наказание. Вы должны нормально питаться.

Она открыла рот, чтобы возразить, но он уже остановил пробегавшего мимо мальчишку, вложил ему в ладошку несколько монет и что-то прошептал на ухо. Одному Богу известно, откуда у него взялись деньги, но она сомневалась, что когда-либо снова увидит их или мальчугана.

Ее ждал большой сюрприз. Еще не успели она с Гарольдом убрать ткани, как парнишка вернулся с корзиной снеди, которой хватило бы на настоящий пир. Цыган, должно быть, купил не меньше десятка пирогов с мясом и фруктовых сладостей. В корзине также лежало говяжье бедро, здоровенный кусок твердого сыра и даже кувшин эля. Она стояла с открытым ртом, а цыган подошел к ней и сунул пирог с мясом прямо в рот.

— Надеюсь, вам нравится молодая баранина, — сказал он.

Прежде чем она смогла ответить, он крикнул:

— Гарольд! Дай отдохнуть своим старым костям. Я принес ужин.

Гарольд бросил сворачивать ткань и радостно заковылял к нему, даже не поинтересовавшись, откуда взялось угощение.

— Небось, селедка надоела до чертиков? — подмигнув, спросил у него цыган.

— О, да, — Гарольд облизнул губы.

Лине, несомненно, набросилась бы на цыгана с упреками, что он опять лезет не в свое дело, но рот у нее был еще занят, она доедала пирог с молодой бараниной. Он действительно был превосходен, с хрустящей корочкой, а мясо оказалось нежным и сочным. Он, безусловно, был значительно вкуснее постылой вяленой селедки с черствым хлебом. Но она скорее отрежет себе язык, чем скажет ему об этом.

— Селедку можно есть только в великий пост, — доверительно сообщил цыган. — Вот, мой друг, угощайся. Отведай пирога со свининой и глотни доброго эля, чтобы кусок не застрял в горле.

— Благодарю, милорд.

Милорд? Лине едва не поперхнулась пирогом. Неужели Гарольд действительно назвал этого простолюдина милордом? Она закашлялась, и глаза у нее увлажнились.

— Вероятно, первый глоток следует сделать вам, — подмигнув, заявил цыган и хлопнул ее по спине.

Она выхватила из рук Дункана кувшин с элем и сделала большой глоток. Отдышавшись, она вернула кувшин ему.

— Гарольд, это не твой лорд, — упрекнула она слугу и повернулась к цыгану. — Мой слуга и я были вполне довольны селедкой.

— Угу, — он смеялся над ней, и она понимала это.

— Я не заплачу вам за то, что съест мой слуга, — сообщила она.

— Я на это и не рассчитываю.

Отлично, решила Лине, по крайней мере мы друг друга понимаем.

Она отряхнула крошки с юбки и покосилась на фруктовый десерт. Пирожные выглядели весьма соблазнительно — золотистые, нежные и наверняка тающие во рту. Интересно, с чем они, с яблоками или вишнями? При мысли о том, что они, должно быть, очень вкусные, у нее потекли слюнки. Она облизнула губы. Яблочное или вишневое?

Она едва не прикусила язык. Может статься, решила она, если она подыграет ему и на самом деле разделит его угощение, цыган быстрее оставит ее в покое.

— В качестве платы, — заявил цыган, прервав ее размышления, — я прошу всего лишь о небольшой благодарности.

— Благодарю вас, милорд… еще раз, — повторил Гарольд с набитым бараниной ртом. На его лице отразилось смущение.

— Он не лорд, Гарольд! — словно рассерженная кошка, прошипела Лине и повернулась к цыгану. — Что вы подразумеваете под «благодарностью»?

— Я купил для вас отличное угощение, — объяснил цыган, — и я отвадил грабителей от вашего лотка. Это наверняка стоит…

— Грабителей? О да, вы отпугнули грабителей, а заодно и лордов с супругами и вообще всех, у кого в кошельке завалялась хоть одна монета! Сегодня я заработала столько, что не хватит на обед и нищему, поскольку вы расположились напротив и наблюдали за мной, как… ястреб на охоте.

— В самом деле? — протянул он, раздражающе и самодовольно улыбаясь. — Знаете, если бы вы больше следили за своими покупателями, а не пялились ежеминутно на меня…

Кровь прилила к ее лицу.

— На вас? — возмущенно завопила она. — На вас? Я никогда… Это вы смотрели… О!

По его многозначительной ухмылке Лине поняла, что цыган не поверил ни единому ее слову. И еще она поняла, что если будет продолжать в том же духе, то навлечет на себя еще больший позор. Она сунула ему недоеденный пирог, отряхнула руки и, призвав на помощь все свое достоинство, принялась складывать ткани.

Этот мужчина — самодовольный нахал, подумала она, встряхивая отрез камвольной шерсти, если он считает, что ей интересно смотреть на него. Ради всего святого, он простой крестьянин — грязный, бессовестный простолюдин, а она… она — леди. Или почти леди. Нет, что бы он там ни говорил, это он глазел на нее. Она была в этом уверена.

Лине швырнула сложенную камвольную шерстяную ткань на прилавок и взялась за другой рулон.

Гарольд, ничуть не смущаясь, продолжал запихивать дармовое угощение за обе щеки, облизывая пальцы и закатывая от удовольствия глаза. Наверное, ей следовало бы остановить его. В конце концов, он — ее слуга. Она могла бы заставить его перестать поглощать еду. Но он выглядел таким счастливым, а пироги с мясом были такими вкусными. Цыган доедал остатки ее пирога, хотя оставалось еще много еды. В животе у нее забурчало.

Она принялась складывать ткань вчетверо.

Лине снова взглянула на фруктовые пирожные. Они покоились на бедре у цыгана, который сидел, привалившись спиной к палатке. Если он будет неосторожен, то они могут упасть на землю и испортиться. Хотя с яблоками ничего особенного не случится, а вот вишни…

У нее снова потекли слюнки.

Она разглаживала материал широкими размашистыми движениями. Когда девушка подняла голову, цыган сидел с перепачканными жирным коричневым соусом губами. Она закусила губу и сложила ткань пополам.

— М-м, нет ничего лучше молодой английской баранины, правда, Гарольд? — проворковал цыган, вытирая рот рукавом.

— Так оно и есть, милорд, — согласился Гарольд и бросил на Лине быстрый извиняющийся взгляд. — Э-э… так оно и есть.

Лине вцепилась в прилавок обеими руками, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Предстоящий ужин вяленой селедкой казался ей все менее привлекательным.

— Вы можете уйти сразу же, как только закончите ужинать, — сухо заметила она.

— Я не могу съесть все это сам, — рассудительно заявил цыган. — Помогите мне. Я обещаю, что больше не заставлю вас краснеть.

Разумеется, от этих слов ее щеки снова запылали. Она попыталась не обращать на это внимания и не замечать взгляда его пронзительных синих глаз.

— Я не голодна, — солгала она. — И особенно мне не хочется… яблочных пирожных.

Улыбка его была подобна меду.

— Они с вишнями.

Она сделала глотательное движение. Она обожала пирожные с вишнями. Но они были куплены на деньги цыгана, а тот, без сомнения, добыл их из чужих кошельков.

— И они еще теплые. — Его синие глаза были такими же соблазнительными, как и сладости, которые он предлагал. Наверное, у дьявола тоже были такие же, когда он искушал Еву отведать запретный плод.

Она заколебалась.

— Я даже не буду заставлять вас съесть сначала всю вашу невкусную селедку, — поддразнивал он ее, комично нахмурив брови.

Против своей воли Лине улыбнулась.

— Я возьму только одно, — решила она, — а потом вы уйдете. У меня нет привычки жить на чужие подачки.

Дункан постарался скрыть изумление. Надменная торговка вела себя так, словно делала ему одолжение, соглашаясь принять пирожное из его рук. Но с какой жадностью она впилась в него, закрыв от наслаждения глаза. На ее губках остались капельки вишневого сока, и Дункану вдруг очень захотелось слизнуть их.

Но вот она язычком слизнула сок, ей он, без сомнения, тоже нравился. Подобное выражение он видел сотни раз на лицах детей, которых он подбирал с улицы, — это экстатическое чувство они испытывали, когда впервые пробовали апельсины или леденцы. Но Лине не была сиротой-беспризорницей. Наверняка она уже съела не одну корзину сладостей.

И он вновь ощутил уверенность в том, что еще ни один мужчина не касался ее. Глядя на ее сверкающие глаза, безупречную кожу, пухленькие губки и роскошные волосы, ему все-таки трудно было поверить в это.

Она была и оставалась загадкой, эта торговка шерстью, которая могла быть одновременно такой хитрой и очаровательно наивной. Сочетание было интригующим, но и опасным. Ей действительно повезло, что он взял на себя заботу о ее безопасности.

Она слизнула последнюю каплю сладкого сиропа с кончиков пальцев.

— Хотите еще?

Щеки ее очаровательно запылали. Она покончила с пирожным с той же скоростью, с какой умирающая с голоду собака расправляется с мясной косточкой, и она осознавала это.

— Нет, — она опустила глаза. — Благодарю.

Он улыбнулся. Наконец-то она сказала это. Она поблагодарила его.

— Вы доставили мне удовольствие, — добавила она, и это была чистая правда.

Лине подняла голову и ощутила, как тепло улыбки цыгана охватывает все ее тело до кончиков пальцев. Воцарилась неловкая тишина, она не знала, куда девать руки, и принялась теребить свои юбки.

— Может быть, вам лучше уйти, пока еще светло? — наконец выпалила она.

— Уйти?

Она оцепенела.

— Я же сказал вам, что нахожусь здесь, чтобы защищать вас. Ночь может оказаться даже более опасной, чем день.

— Но не можете же вы…

— Я просто не могу оставить вас сейчас одну. Оставить вас тогда, когда вы больше всего нуждаетесь во мне? Нет, это будет не по-рыцарски.

— Но я не нуждаюсь…

— Глупости, — отрезал он и принялся аккуратно собирать остатки пиршества и складывать на пустом прилавке. — Я лягу прямо здесь, перед палаткой. Вам не стоит беспокоиться обо мне. В этой накидке мне будет тепло, как в гнезде кукушки. И я буду спать чутко, чтобы не прозевать беду.

Она решила, что будет невежливо сказать, что она беспокоилась отнюдь не о его комфорте, что намного больше ее заботила собственная репутация. И действительно, что подумают люди, когда узнают, что какой-то бродяга спит под дверью де Монфоров? К несчастью, она ничего не могла с этим поделать. Простолюдин может спать там, где ему вздумается, если только облюбованное им место не является чьей-либо частной собственностью. А лужайка принадлежала всем.

Цыган зевнул и потянулся. По крайней мере, подумала она, в одном он прав. Любой возмутитель спокойствия дважды подумает, прежде чем решится иметь дело с мужчиной с такими руками.

Темнело быстрее, чем капля индиго растворяется в чане с горячей водой. А ей еще предстояло просмотреть счета, сложить ткани и подсчитать выручку. У нее не было времени на всякую ерунду. Она решила, что лучше всего будет, стиснув зубы, как-нибудь перетерпеть эту ночь. Было уже поздно, и она слишком устала, чтобы спорить с надоедливым цыганом. А завтра она его выпроводит. С утра у нее будет больше сил и, возможно, появятся новые доводы. Да, уж она придумает, что сказать этому мужлану, чтобы он убрался восвояси.

Через несколько часов Лине закончила работу, и Гарольд захрапел за тонкой полотняной ширмой. А вот она заснуть не могла. Она отщипывала маленькие кусочки от пирожка с мясом, оставшегося после ужина, прислушиваясь к стрекоту цикад в ночной тишине, и думала о мужчине, который спал в нескольких шагах — за стеной ее палатки.

Она вдруг подумала, не холодно ли ему. Внутри палатки было тепло и уютно. А снаружи холодный туман английской ночи пробирал до костей. Она виноватым взглядом обвела сложенные штабелями рулоны. Всего лишь небольшой отрез теплой шерсти мог согреть, обеспечив спокойный сон. И тут она вспомнила, что где-то у нее завалялся кусок вайдовой шерсти, вытканный с небольшим браком, который, даже если ей удастся продать его, принесет ей всего-то пару фунтов, не больше. Она решила, что вполне может обойтись без него. Кроме того, похоже, только так она сможет заснуть сама.

Она быстро встала и, чтобы не передумать, вытащила кусок шерсти из рулона дешевой ткани. Она тихонько откинула полог палатки и вышла в сумрак ночи. Холодная трава обожгла росой ее босые ноги, и она поджала пальцы. Затаив дыхание, Лине на цыпочках подошла к прилавку и перегнулась через него. Она увидела массивную фигуру цыгана, скорчившегося прямо на земле. Развернув отрез, она примерилась и накинула шерсть на спящего.

Материя приземлилась не совсем точно, часть накрыла цыгана, а другая легла на землю. Она тихонько выругалась. Ей пришлось перегнуться через прилавок, оторвав ноги от земли, и, вытянув руку, она с величайшей осторожностью потянула материю, чтобы накрыть его плечи.

Справившись с тканью, она начала выпрямляться.

Но вдруг кто-то схватил ее за запястье, и она, не успев отдернуть руку, громко ойкнула.

— Ш-ш!

Как он смеет успокаивать ее? Он напугал ее до полусмерти!

— Что вы себе поз… — зашипела она.

Он сжал ее запястье чуточку сильнее, чтобы она замолчала, а затем перевернул ее руку ладонью к себе. Его большой палец оказался в ее ладони. А потом что-то влажное и теплое коснулось кончиков ее пальцев.

Боже милостивый… он целовал ее.

Ей следовало отреагировать тысячью способов — ударить его, отдернуть руку, позвать на помощь Гарольда, — но прикосновение казалось таким невинным… и таким мимолетным, что, скорее всего, утром оно покажется ей сном.

— Благодарю вас, — пробормотал в ее пальцы цыган и отпустил руку.

Все закончилось так же быстро, как и началось. И тут на нее опустилась ночная прохлада, отчего она вздрогнула и поспешила назад в тепло и безопасность палатки. Но еще долгое время, пока она наконец не заснула крепким сном на своем соломенном матрасе, кончики ее пальцев покалывало от странного ощущения, которого она не понимала и которому не могла подобрать название.

Стояло лето. Дункан купался в южном пруду, позволяя воде омывать свое обнаженное тело, резвясь, подобно дельфину, в прогретых солнцем волнах и вновь погружаясь в освежающую влагу. Поток воды ласкал его тело маленькими водоворотами, цвет которых менялся от синего к голубому и золотистому.

И еще там были ее волосы — шелковистый каскад имбиря, ласково щекочущий его кожу, текущий, струящийся, подобно меду, меж его ног, оборачиваясь золотым облаком вокруг его груди, пока наконец восторг жидкого солнечного цвета не довел его до экстаза…

Цикады умолкли.

Он резко открыл глаза.

На него обрушилась ночь, черная, как капюшон приговоренного к смертной казни. Сердце его билось часто, но это был привычный ритм для опытного воина. Он положил правую руку на рукоять меча.

Рядом кто-то находился — он чувствовал их присутствие. Медленно и осторожно Дункан выглянул из своего кокона из накидки и шерстяного покрывала.

До рассвета было еще далеко, но заря уже позолотила край неба, так что он смог различить неясный силуэт человека, задумавшего что-то недоброе. Мужчина остановился менее чем в ярде от того места, где лежал Дункан. Он не рисковал подняться повыше, чтобы присмотреться, но готов был поклясться своим клинком: перед ним стоял один из людей Эль Галло. Он был уверен, что пират так легко не отступится и, конечно же, как мерзкий негодяй, нанесет удар под покровом ночи.

Но Дункан был готов к этому.

По крайней мере думал, что готов, пока мужчина не издал негромкий свист, подзывая двух сообщников из леса.

Дункан прищурился. Одного он мог застать врасплох. С двумя он мог биться на равных. Но трое… это будет непросто.

Знакомый жесткий шорох стали о кожу ножен подсказал ему, что его противники обнажили оружие. Они разделились, намереваясь обогнуть прилавок с разных сторон. Ему придется разделаться с первым нападавшим, а потом перепрыгнуть через прилавок, прежде чем остальные двое доберутся до входа.

Он улыбнулся. Хорошо — ему нравится рисковать.

Дункан досчитал до трех, а потом, словно дикий зверь, рванулся вперед, опрокинув первого злодея на землю. Мужчина начал выкрикивать что-то по-испански, отбиваясь ногами. Дункан сбросил свой плащ, спутал им ноги мужчины и вскочил на ноги.

Резко развернувшись на месте, он обнажил клинок. Слишком поздно. Те двое исчезли. Матерь Божья, неужели они уже внутри палатки? С бешено бьющимся сердцем он вскочил на прилавок.

Тот оказался совсем не таким прочным, как казался. Дерево жалобно заскрипело под весом его тела. Он оттолкнулся и спрыгнул, а ветхое сооружение развалилось на части.

Он бросился к палатке и резко откинул полог. Внутри было темно, как в преисподней. Теперь все было против него. Речь шла уже не о том, чтобы просто отпугнуть испанцев. Когда он найдет их, ему придется всех убить.

Откуда-то из середины палатки до него донеслось сонное бормотание Лине.

Он крикнул:

— Гарольд! Лине! Оставайтесь на месте, оба!

Он резко выбросил левую руку в сторону и почувствовал, что коснулся тяжелой шерсти — мужского одеяния. Резко рванув рукав на себя, он яростно ткнул мечом вперед. Но его цель, как ему показалось, просто растворилась в воздухе.

Он махнул мечом вправо. Проклятье! Где же они? Его нога наступила на нечто, весьма напоминавшее сапог, и он сделал широкое круговое движение мечом, располосовав очередной камзол. Но он не услышал ни вскрика, ни шума падающего тела, ни даже ругательства.

— Выходите ко мне, вы, жалкие трусы, — взревел он, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в непроницаемой темноте.

Что-то тяжелое обрушилось на землю слева от него. Он опустил острие меча вниз, пригвождая врага к земле.

— Что происходит? — закричала Лине.

— Оставайтесь на месте!

Дункан описал мечом широкий полукруг вокруг себя. Один готов. Где же прячется второй? Он напрягся, пытаясь расслышать хоть что-то. Но снаружи собрались, наверное, уже все обитатели палаточного городка шерстянщиков, разбуженные шумом и создававшие не меньший гам. Он развернулся на месте и сделал назад шаг, потом другой.

И запутался в складках испанского плаща.

Дункан рухнул на землю, вознеся меч над собой. Одним резким взмахом он разрубил пополам и мужчину, и стенку палатки.

Он судорожно вздохнул. Прошло уже много времени с тех пор, как он последний раз убивал человека. Сегодня он убил двоих. Но его ангел был в безопасности. Только это имело значение.

Лине готова была поклясться, что этот цыган-лунатик поднял такой шум, который разбудил бы мертвого.

— Что происходит? — настойчиво восклицала она.

— Нет! — взорвался он. — Оставайтесь на месте. Вам не нужно этого видеть.

Лине поджала губы. Никто не смеет указывать ей, что она должна или не должна видеть, тем более в ее собственной палатке. Она плотнее запахнула полы своего ночного халата и двинулась вперед.

— Нет! Оставайтесь на месте!

— Что вы наделали? — раздраженно спросила она, не обращая внимания на его предостережения. — Вы разбудили всех шерстянщиков в палаточном городке.

Она прошла мимо него и откинула полог палатки. Серый предрассветный сумрак просочился внутрь. Груда камвольной ткани в центре палатки напоминала спящего бродягу. Она нахмурилась: «Что он здесь делает?»

— Гм! — раздался голос снаружи. — Я могу чем-нибудь помочь?

Лине обернулась. Перед остатками того, что когда-то было прилавком, стоял высокий джентльмен в черном — иностранец, судя по его произношению. Он держал в руке свечу, и в ее неверном свете она разглядела худощавое вытянутое лицо, обрамленное безупречно подстриженной и тщательно ухоженной бородкой. Его черные глаза казались бездонными и светились в темноте. Бархатная накидка незнакомца была оторочена мехом, а на груди на длинной цепи висел большой серебряный медальон.

— Вам нужна помощь, миледи? — поинтересовался он снова.

Миледи. Это слово на мгновение ошеломило ее.

— Нет… сэр… или да. — Она робко улыбнулась. — Боюсь, я в некоторой растерянности. Не могли бы вы одолжить мне свечу?

По свече скользнула капелька воска и стекла мужчине прямо на руку, но он даже не поморщился.

— Разумеется. Позвольте мне. — Глаза его сверкнули, когда он прошел мимо нее внутрь палатки.

Ничто не могло подготовить Лине к полному разгрому, представшему ее глазам. Повсюду валялась изорванная ткань, материя свисала с верхних перекладин палатки. Штабели тонкого черного сукна были развалены, и на них повсюду виднелись отпечатки грязных сапог. Рулон камвольной ткани был распорот, словно кабан на ужин. А ее лучшая итальянская голубая шерсть — та, которую она пообещала леди Алисе, — была приколота мечом к стене палатки, словно бабочка, пришпиленная негодным мальчишкой.

Вот только в роли негодного мальчишки выступал этот назойливый цыган, который сидел сейчас на корточках и с изумлением взирал на дело своих рук, причем с таким видом, словно не мог понять, что же здесь произошло.

На глаза Лине навернулись слезы. Так много труда. Так много времени. И все напрасно. И все из-за этого простолюдина.

Потребуются месяцы, чтобы вновь выткать такое количество ткани, и годы, чтобы поправить ее репутацию.

— Убирайтесь! — голос ее дрожал, но она справилась с собой, ведь де Монфоры не плачут.

Цыган поднялся на ноги.

— Но я…

— Убирайтесь!

— Послушайте…

— Мне кажется, леди выразилась достаточно ясно, — произнес мужчина со свечой.

— Лине, вы не понимаете, — взмолился цыган.

— Нет, — с угрозой в голосе заявил мужчина, — это вы не понимаете. Леди попросила вас удалиться.

Цыган повернулся к ней. На ее лице застыло выражение оскорбленного достоинства и непонимания, которое почти убедило его. Но ей-то следовало знать, что почем, и ей вообще не следовало доверять ему, ведь он был простолюдином. Как и ее мать.

— Лине, послушайте меня. Трое людей Эль Галло пришли сюда, чтобы причинить вам зло. Я должен был защитить вас. Я последовал за ними в палатку. Вы должны поверить мне.

Иностранец вызывающе прервал его, став между девушкой и цыганом.

— Трое мужчин? Но я никого не вижу.

— Они вошли сюда. Они должны быть здесь. — Дункан в отчаянии огляделся по сторонам. «Это сумасшествие», — подумал он. Он ведь видел их собственными глазами. Но так ли это на самом деле? Он уже не был уверен. Собственно, он ведь не видел, чтобы кто-то из них действительно проник в палатку. — Подождите. Один был снаружи. Я оставил его там, связав своей накидкой.

— Я никого не видел, простолюдин.

Дункан не собирался верить этому жеманному иностранцу на слово. Он рванулся мимо мужчины и откинул полог палатки. Снаружи собралась небольшая толпа торговцев, любопытство которых оказалось сильнее желания выспаться. Он пробирался сквозь переговаривающихся зевак, осматривая землю в поисках пропавшего испанца — его плаща, берета, шерстяного одеяла. Ничего.

Как могли три взрослых человека раствориться в воздухе? Здесь что-то не так. И Дункан не собирался оставлять Лине без защиты, пока не докопается до сути происходящего. Он отвернулся от зевак и приготовился сообщить ей новости.

Но сцена, представшая его глазам сквозь откинутый полог палатки, оставила у него во рту горький привкус, слова застряли у него в горле. Сильная, настойчивая, смелая Лине де Монфор плакала, как маленькая девочка. Слезы ручьем текли по щекам, несмотря на те усилия, которые она прилагала, чтобы сдержать их, а плечи вздрагивали.

Иностранец протянул к ней руки, словно рыбак, цепляющий рыбу садком, и медленно привлек к себе. Она уткнулась лицом в складки его плаща.

— Успокойтесь, миледи, — зашептал он. — Он ушел. — Потом негодяй поднял руку, затянутую в перчатку, и провел своими паучьими пальцами по ее золотым локонам. Локонам, которые принадлежали Дункану.

Кровь застучала у него в висках.

— Ш-ш, — негромко продолжал увещевать мужчина, гладя ее по голове. — Он больше не потревожит вас, миледи. Даю вам слово джентльмена.

Дункан сгорал от желания броситься к ним хотя бы ради того, чтобы продемонстрировать, что мужчина уж слишком поторопился с обещаниями. Если этот плут был джентльменом, то Дункан был готов съесть свой берет. Но в это мгновение Лине подняла на незнакомца страдальческие глаза, затуманенные слезами. Она взглянула на него с тем доверием и надеждой, которых добивался Дункан, но так и не получил.

И тут он пришел в ярость. Это его руки должны были обнимать. Это он должен был говорить ей слова утешения. Это ему пришлось спать всю ночь на холодной жесткой земле возле ее палатки. Это он рисковал жизнью против трех вооруженных грабителей. И пусть даже им каким-то чудом удалось ускользнуть, это в его глаза она должна была сейчас смотреть с таким обожанием.

Будь проклята эта девчонка! У нее не было сердца. Он не дал Эль Галло опозорить ее перед всеми прямо на пристани. Он спас ткань этой женщины, ее лошадь и жалкую повозку на дороге. Во имя всех святых! Ради нее он рисковал собственной жизнью. И вот один взмах бархатного рукава, один блеск серебряного медальона — и она так уцепилась в этого своего странного незнакомца, словно само солнце вращалось вокруг него.

Ладно, пусть она не верит, что нуждается в его защите. Очень хорошо. Он отказывается от своего предложения. Его ожидали более важные дела. Целые деревеньки вассалов его отца столкнулись с более серьезными проблемами, чем она. И уж они с благодарностью примут его помощь.

Стиснув зубы и упрямо выпятив челюсть, Дункан решительно зашагал с той надменностью, надеяться на которую ему позволяло его благородное происхождение. Он шел вдоль расступившихся любопытных зевак, пялившихся на него, подальше от палаточного ряда торговцев шерстью, к дороге, ведущей в замок.

Тайны ночи рассеяло восходящее солнце, озарив знакомые луга и холмы, принадлежавшие де Ваэрам. Направляясь домой, он старался выбросить из головы мысли о Лине. Вместо этого он думал о своих людях — арендаторах небольших клочков земли в Шотландии, простолюдинах, которые спали в лесу, не имея другой крыши над головой, обо всех своих слугах, купцах и нищих, которые когда-нибудь будут зависеть от него.

Но все, мимо чего он проходил, напоминало Дункану о Лине. Рожь, блестевшая вдали под солнцем, была такого же цвета, как и ее волосы. Блестящая зелень живых изгородей, разделявших поля, в точности совпадала по цвету с ее глазами. В лепестках дикой розы, карабкавшейся по валуну, угадывался нежный изгиб ее губ.

Где-то там осталась вздорная торговка с волосами, сверкавшими янтарем, и огромными изумрудными глазами, которая искала утешения в объятиях воина благородного происхождения. Скорее всего, она начисто позабыла о назойливом цыгане.

Если бы он мог с такой же легкостью отмахнуться от нее. В конце концов, он даже попытался убедить себя в том, что днем с ней ничего не случится и вообще его это больше не касается. Она даже не была его вассалом, а значит, не попадала под его защиту.

Он провел загрубевшей рукой по волосам. Не было смысла рассуждать о том, что первые лучи восходящего солнца идеально напоминали цвет ее волос. Совсем никакого смысла.

Он медленно шагал вверх по склону. Еще один день обещал быть невероятно длинным.

Лине ужаснулась: еще ни разу со дня смерти отца она не представала на людях полураздетой. Вот сейчас она стоит, поливая слезами рукав бархатного камзола какого-то несчастного джентльмена, а мысли ее в этот момент только о том, что этот чертов цыган предал ее.

Она ему доверяла. И, хотя ее разум и весь жизненный опыт свидетельствовали об обратном, она поверила ему. Посмотрев правде в глаза, следовало признать, что еще никогда ей не спалось так хорошо в ее собственном поместье в Авендоне, как этой ночью, когда она ощущала рядом присутствие цыгана.

Как он посмел обмануть ее?

Ей так был нужен совет отца. Она не допускала даже мысли о том, чтобы поговорить о своих проблемах с простым крестьянином.

— Ну вот, — успокаивающе проворковал благородный рыцарь. — Вам уже лучше, не так ли?

Внезапно до нее дошла вся нелепость ситуации. Шмыгнув носом, она освободилась из его объятий.

— Намного лучше, милорд. Благодарю вас, — она попыталась улыбнуться.

Незнакомец взглянул на рукав, который она только что орошала слезами. И хотя он сразу же ободряюще пожал руку Лине, на его лице промелькнуло выражение недовольства.

— Ах, простите меня, — сказала она. — Немного воды… — Она поспешила к тазику с водой, стоявшему на шатком столике, смочила льняное полотенце и принялась оттирать пятно на рукаве с величайшей поспешностью. — Вода устранит почти всю соль, и повредить ткани она не должна. Разумеется, когда пятно высохнет, вам захочется выстирать камзол…

Неожиданно он схватил ее за запястья, как паук попавшую в его паутину муху, и, развернув ее руку ладонью кверху, поцеловал ее.

— Миледи, — выдохнул он, и его губы вдруг скользнули по ее руке чуть выше. — Я бы счел за честь носить ваши слезы на рукаве своей одежды в качестве оружия и украшения.

Она одарила его робкой улыбкой. Какое это было облегчение — обмениваться любезностями с представителем своего класса, кому были знакомы не понаслышке принципы рыцарства и воспитанности и кто не будет выворачивать ее слова наизнанку или утверждать, что он является кем-то, кем не может быть на самом деле. Она смахнула рукой последнюю слезинку и глубоко вздохнула.

— Кроме того, — добавил знатный господин, — у меня есть еще несколько таких же костюмов.

Лине удивленно заморгала. Большинство мужчин не могли позволить себе и одного-единственного такого костюма!

Мужчина передал горящую свечу Гарольду, потом потер руки, одна из которых по-прежнему была в перчатке, а другая — без, его длинные пальцы переплетались подобно разноцветным ниткам в петле.

— А теперь, миледи, позвольте представиться, — он отвесил ей куртуазный поклон. — Я — дон Фердинанд Альфонсо де Компостела.

— Вы — ис… испанец?

— Да, — он озабоченно нахмурил брови. — Это вас беспокоит?

— О, нет, — поспешила она заверить его. Разумеется, ей незачем бояться этого благовоспитанного джентльмена, поэтому она произнесла свое имя едва слышным шепотом. — Меня зовут Лине де Монфор.

— Я счастлив, что вы оказали мне доверие, миледи, — он отвесил ей очередной полупоклон, а потом резко развернулся, обозревая следы побоища, отчего полы его черного плаща взметнулись, словно крылья летучей мыши. Он схватил торчавший из стены палатки меч и рывком выдернул его. Бесценная голубая ткань, подобно убитому зверю, осела на пол. — Боюсь, ваши товары пострадали настолько, что не подлежат реставрации.

Она знала это и сама, но отчего-то слова, произнесенные вслух, заставили ее полностью осознать весь ужас происходящего. У нее пересохло во рту. Ее репутация погибнет безвозвратно. Даже если бы у нее был хоть малейший шанс заполучить необходимое количество сырой шерсти, ткачи все равно не смогут выполнить все заказы, которые она приняла. И это не считая прядения, чесания и окраски. Ее первый год в качестве самостоятельного торговца провалился.

Разумеется, Гильдия не позволит ей умереть с голоду — шерстянщики всегда заботятся о своих. Но принять компенсацию для нее будет почти столь же тяжело, как и выдерживать самодовольные, жалостливые взгляды, которые неизбежно будут сопровождать подачки.

— Мне нужно возвращаться в Авендон, — пробормотала она.

Джентльмен сразу же сделал шаг вперед.

— Тогда я настаиваю на том, чтобы отправить с вами свою стражу. Такой красивой леди, как вы, не подобает путешествовать без охраны, — он, щелкнув пальцами, подозвал слугу, чтобы тот помог ей собраться.

Она слабо улыбнулась, слишком пораженная всем происходящим, чтобы проявить большую учтивость. С помощью Гарольда и слуги испанского гранда со своими мрачными мыслями она принялась собирать вещи для поездки.

Солнце уже близилось к полудню, когда тяжело груженная повозка Лине отправилась в двухнедельное путешествие домой. В компании конных стражей дона Фердинанда она прилагала все усилия, чтобы держать голову высоко поднятой, стараясь не обращать внимания на жалостливые взгляды собратьев по цеху.

Дон Фердинанд, да благословит Господь его доброе сердце, щедро позаботился о ней. Он не только отрядил для ее сопровождения четверых конных стражников, но и передал ей каравай хлеба и несколько бутылок испанского вина, чтобы ей было чем позавтракать.

Но аппетита у нее не было.

А Гарольд с жадностью набросился на еду. Вскоре его бутылка с вином наполовину опустела, и Лине заметила, что слуга сонно покачивается на повозке, словно перекормленная свинья. Он навалился на нее, и, вспыхнув от отвращения, она попыталась оттолкнуть его локтем. Но он, вместо того чтобы проснуться, свалился с повозки прямо на руки одного из всадников.

Гарольд все никак не просыпался. Святой Боже! Что с ним случилось?

Стражник прошипел что-то по-испански своим собратьям, и они дружно посмотрели на нее. Лине побледнела. Неужели их глаза всегда были такими черными, пустыми, жадными? В животе ледяным клубком зашевелился страх, и она стала задавать себе вопросы, которые следовало задать с самого начала, вопросы, которые она непременно задала бы, пребывай она в здравом рассудке. Кто он, этот дон Фердинанд? Откуда он взялся, причем в нужный момент, чтобы прийти ей на помощь? Почему он проявил такую неожиданную щедрость?

Прежде чем она смогла найти ответ хотя бы на один из этих вопросов, кто-то, обхватив ее волосатой рукой сзади, зажал ей рот, а второй рукой схватил ее за талию и стащил с повозки.

Вдруг она словно очнулась — все ее чувства пришли в движение: она сражалась с чьими-то руками с яростью кошки, у которой отняли любимых котят, царапалась и кусалась, пытаясь изо всех сил вырваться. Она впилась зубами в ладонь, зажимавшую ей рот.

Мужчина закричал. Она ощутила на губах тошнотворный вкус крови. А потом что-то тяжелое опустилось ей на затылок. Последовала мгновенная яркая вспышка, и она провалилась в черную бездну небытия.

Глава 5

Дункан, приподнявшись в стременах, мчался галопом на боевом жеребце и размахивал над головой булавой. Ему было жарко и душно в громоздком шлеме. Пот заливал глаза, и плечо тупо ныло, но он еще не изгнал демонов, которых наслала на него проклятая торговка шерстью. Взмах руки, громкий треск — и деревянный макет разваливается на части. Он остановил коня, сбросил шлем и швырнул булаву на землю.

От края турнирной арены донеслись ленивые аплодисменты.

— Отличная работа, Дункан! — окликнул его Роберт. Он покачал головой и ткнул локтем Холдена, стоявшего рядом. — Великодушие твоего брата поистине не знает границ, — сардонически заметил он. — Смотри, как старательно он разносит на куски макет, и все только ради того, чтобы завтра у какой-нибудь доброй души была работа — построить ему новый.

Дункан спешился и ласково пошлепал Фрею по крупу. Он был не в настроении выслушивать саркастические замечания Роберта. Очевидно, то же можно было сказать и о Холдене, который быстро приближался к Дункану. Лицо его было серьезным — он был чем-то встревожен.

— Где эта торговка шерстью? — требовательно спросил Холден, нахмурив брови.

Дункан сплюнул на землю, в пыль. В привычки Холдена не входило тратить время на такую ерунду, как приветствие.

— Где она, Дункан? — повторил он.

— А какое тебе до этого…

— Дункан! — Холден ухватил его за плечо, в глазах у него застыл холод. — На «Черной короне» путешествует… Сомбра.

У Дункана замерло сердце. Он перевел взгляд с брата на товарища, надеясь, что Холден шутит. Но никто не улыбнулся.

— Сомбра… жив? — сдавленно спросил Дункан, уже зная ответ.

Холден ударил кулаком по раскрытой ладони. У него гневно трепетали ноздри.

— Не знаю, как ему это удалось. Я видел негодяя собственными глазами. Никто не мог выжить после той драки.

Сомбра, печально известный торговец живым товаром, женоубийца, заслуживал самой лютой смерти, если хотя бы половина россказней о его «подвигах» была правдой. И логичным завершением череды его преступлений можно было счесть смерть от руки несчастного отца, единственная дочь которого пала жертвой грязного работорговца. Собственно говоря, если бы преступление отчаявшегося родителя было раскрыто, ни один суд пэров не осмелился бы осудить его.

Но если Сомбра остался жив…

От этой мысли у Дункана все похолодело внутри. Сомбра был торговцем плотью, живым товаром, заработав свое прозвище Тень за то, что всегда скрывался за спиной Эль Галло. Если Эль Галло грабил корабли, чтобы забрать груз, то Сомбра поднимался на захваченное судно только для того, чтобы посмотреть, каким живым товаром оно располагало. В Испании было много знатных грандов, готовых звонкой монетой платить за выбранных Сомброй женщин и за те грязные методы приручения, которыми он добивался от них покорности.

Глаза Холдена затуманились от жутких воспоминаний.

— Я помогал тому несчастному отцу спрятать тело. Мы бросили Сомбру в зарослях папоротника, где никто его не нашел бы. — Он резко провел рукой по своим темным волосам. — Господи, мне следовало бы закопать проклятого испанца на глубине двадцати футов и завалить камнями.

— Сейчас мы можем исправить это, — мрачно заметил Роберт. — «Черная корона» все еще в порту. Сомбра обязательно будет где-нибудь поблизости.

Холден кивнул.

— Дункан, твоя девушка-торговка… она ведь в безопасности?

— В безопасности? — тот фыркнул. — Да.

Лине осталась в прошлом. В безопасности в объятиях другого мужчины — испанского гранда, который вскружил ей голову лестью и намеками на свою состоятельность…

У Дункана судорогой свело живот от ужасного предположения, думать о вероятности которого было невыносимо, но…

— Холден, — еле слышно выдохнул он, — опиши Сомбру.

Холден нахмурился.

— Когда я видел его в последний раз, он представлял собой кровавое месиво. Тощий как жердь, с черной бородой, одет, как чертов лорд, весь в черном.

У Дункана сердце замерло в груди. Благородный дон Лине…

— Господи Иисусе! — выдохнул он.

Все обычно собирались в баре под названием «Щучья голова». В переполненном пивном баре распространялись слухи, заключались сделки, а нищий сброд пытался втереться в доверие к состоятельным купцам. Стоило немного посидеть там, чтобы узнать все последние новости, включая местонахождение пропавшей торговки шерстью.

За целый день Дункан так ничего и не узнал. От палатки Лине не осталось и следа. Все, что смогли ему поведать торговцы шерстью, так это то, что рано утром она уехала в сопровождении четырех стражников.

Вместе с Робертом, Гартом и Холденом они обыскали все окрестные леса, заглянули во все дупла деревьев, перевернули все валуны, под которыми мог спрятаться человек, и обшарили берега протекавшей неподалеку опасной речушки. Они не прекращали поисков до тех пор, пока последний луч солнца не скрылся за горизонтом, опустив на лес туманно-серую дымку. Все оказалось напрасно — она просто исчезла, растворилась в воздухе.

А он потерпел неудачу. Он пообещал Лине защитить ее и не сдержал слова.

Роберт пытался подбодрить его, уверяя, что еще не все потеряно. Гарт убеждал его, что он ни в чем не виноват. И только Холден понимал его. Дункан скорее бы умер, чем прекратил поиски.

Он сделал знак подавальщице принести ему еще одну кружку эля, откинулся на скамье в самом укромном местечке пивной и плотнее закутался в потертый шерстяной плащ, слушая, наблюдая и выжидая.

В пивной стоял гул. Два разряженных в бархат молодчика раздраженно, но негромко обсуждали возросшие цены на шелк. В уголке храпела нищая старуха, свернувшись в комочек и закутавшись в рваные лохмотья, которые, похоже, были всем ее имуществом. Какой-то матрос приставал к девушке-подавальщице с непристойными предложениями. Исходящий потом торговец кожей при свете свечи подсчитывал дневную выручку, быстро царапая какие-то цифры в гроссбухе. Но Дункана интересовали только испанцы.

Чернобородый в центре бара явно выпил слишком много. Его рыжеволосый приятель, видно, сказал ему об этом, когда тот, опрокинув в глотку очередную кружку с элем, пролил добрую половину на руку, грубо обмотанную какой-то тряпкой. Не успел тот взрывом проклятий отметить это событие, как еще один испанский мошенник вошел в пивную, чем привлек к себе внимание Дункана. Рыжеволосый парень широким приятельским жестом пригласил вновь прибывшего за стол.

В основном они просто трепались ни о чем — хвастались, поддразнивали друг друга, обменивались пошлостями и непристойностями. Дункан решил, что если он хочет услышать содержательный разговор, то должен направить его в нужное русло.

Допив одним глотком эль, он рукавом стер пену с губ, а остатки пива вылил на свою одежду. Взлохматив волосы, он натянул капюшон пониже, чтобы скрыть лицо, и, шатаясь, поднялся на ноги. Сунув руки в складки поношенной накидки, он сгорбился и нетвердой походкой направился к испанцам.

— Прошу прощения, — прохрипел Дункан скрипучим старушечьим голосом.

Чернобородый оторопел от такого нахальства. Рыжеволосый принялся демонстративно махать рукой перед собой, якобы отгоняя исходящий от Дункана запах прокисшего эля.

— Что тебе нужно, вонючая карга? — раздраженно поинтересовался рыжеволосый.

Дункан с самым таинственным видом, на какой он только был способен, наклонился к уху рыжеволосого и прошептал по-испански:

— Меня прислал Эль Галло.

— Прислал зачем? Чтобы ты своей сморщенной задницей отполировала мои сапоги?

Испанцы разразились громогласным смехом.

Когда они немного успокоились, Дункан продолжал:

— Он хочет, чтобы я нашла того, кого называют Сомбра.

Трое пиратов сразу же притихли и разинули от удивления рты.

— Сомбру? — пробормотал черноволосый.

— Ш-ш! — рыжеволосый встревоженно огляделся по сторонам, потом рывком притянул Дункана к себе, вцепившись в его накидку. — Эль Галло приказал тебе отправиться к Сомбре? — прошептал он.

— Si, — откликнулся Дункан. Потом он зашелся хриплым кашлем, отчего рыжеволосый с отвращением отдернул руку. — Он сказал, что я могу получить работу.

— Работу! — пролаял третий их собутыльник.

Испанцы критическими взглядами окинули сгорбленную фигуру Дункана, потом переглянулись. В конце концов рыжеволосый кивнул, прикрыв волосатой рукой кривую ухмылку.

— Да, теперь, когда я поразмыслил над этим si, в гареме у Сомбры, может, и найдется местечко для такой молоденькой славной штучки, как ты.

Два его компаньона фыркнули в свои кружки с элем.

Догадка Дункана оказалась верной. Должно быть, уже не в первый раз Эль Галло развлекался подобным образом, присылая Сомбре старую каргу.

— Ступай на пристань, милашка, — продолжал рыжеволосый. — Спросишь «Черную корону». Сомбра будет на борту.

Дункан пробормотал что-то в знак благодарности и шаркающей походкой направился к выходу, в то время как пираты вслух рассуждали о том, чем закончится эта шутка.

— Он вышвырнет ее прямо в море, — предположил чернобородый, — эту беззубую старуху.

— Подождите, — вмешался рыжеволосый. — Беззубую? Ты сказал, беззубую? — Он выдавил короткий смешок. — Ага, в таком случае, может быть, у Сомбры все-таки найдется для нее работенка.

Дункан с легкостью представил себе тот грубый жест, который, без сомнения, сопровождал это замечание. Не обращая больше на них внимания, он, проходя мимо спавшей старой нищенки, тайком сунул ей в ладонь серебряную монету и вышел из «Щучьей головы».

— Ты думаешь, она на борту? — прошептал Роберт.

Холден и Гарт проследили за взглядом Роберта, смотревшего на огромное судно, зловеще покачивающееся у залитого лунным светом пирса.

— Да, — мрачно откликнулся Дункан. Но он отказывался думать о том, что с ней там могло случиться. Если по вине Сомбры с ее головки упадет хоть один волосок… Он стиснул зубы, стараясь унять страх и ярость, которые преобладали в дайной ситуации над благоразумием. В случившемся с Лине была только его вина. Ему не следовало ни на мгновение выпускать ее из виду. Ни на мгновение.

Ему приходилось надеяться только на то, что Сомбра, узнав о ее настоящей ценности, как торговец живым товаром, не упустит шанс заработать крупный куш и… не причинит ей вреда.

С вершины холма Дункан видел мрачный силуэт «Черной короны», зловеще выделявшийся на фоне еще более черного моря. Его три мачты со свернутыми парусами напоминали скелет доисторического ящера. Он вздрогнул, когда в складки его поношенной накидки пробрался сырой туман. Потом, глубоко вздохнув, он шагнул вперед.

Холден схватил его за плечо:

— Ты не взойдешь на борт.

Это прозвучало как утверждение, а не вопрос. Дункан стиснул зубы.

— Ты же знаешь, на что способен этот негодяй.

Холден сурово сжал губы и кивнул.

— Но Сомбра — это мое неоконченное дело, Дункан, а не твое.

— Послушайте, вы, двое, — прошипел Роберт. — Ваш отец оторвет мне голову, если я позволю кому-либо из вас отправиться на борт корабля Эль Галло. — Он расправил плечи и откашлялся. — Поэтому пойду я.

Гарт обернулся.

— Чушь! Это совершенно невозможно, Роберт. Я лучше всех понимаю их язык. И поэтому идти должен я…

Холден схватил Гарта за грудки.

— Даже не думай об этом, мой маленький братишка.

— Это невозможно, Гарт, — Роберт покачал головой. — Твоя мать съест меня живьем, если я позволю тебе…

Дункан ухватил Роберта за отвороты его накидки и тихо заговорил, почти зашептал, сдерживая ярость.

— Ты не обмолвишься об этом ни единым словом нашей матери, Роберт, или я переломаю тебе все кости! Собственно говоря, — добавил он, отпуская Роберта, — я возьму с вас клятву, со всех. Вы ничего не скажете об этом родителям, ни слова. Вы меня поняли?

Холден негромко выругался, но дал согласие. Гарт торжественно кивнул. Роберт согласился неохотно.

— Ну ладно, но я не позволю никому из вас подняться на борт этого пиратского корабля, — добавил он.

— Роберт, будь благоразумен, — вздохнул Гарт. — Ты не можешь…

— Подождите, — Дункан обвел взглядом своих полных решимости соратников. Существовал только один способ покончить с этим спором. Никто не в силах был желать более лояльных сторонников, но это было его дело. Во всем был виноват только он. Значит, ему одному и предстояло войти в логово дракона.

— Вероятно, лучше всего пойти Гарту, — заявил Дункан, задумчиво потирая подбородок. — В конце концов, он — лучший мечник.

— Не будь дураком! — воскликнул Холден.

— Что! Лучший… — поперхнулся Роберт. — Гарт не способен отрубить конец жареной бараньей ноги!

— Вы меня оскорбляете? — не веря своим ушам, спросил Гарт. — Мне кажется, вы меня оскорбляете! А кто скинул тебя с лошади на последнем турнире?

— Случайность! К тому моменту, когда ты достал свой меч…

— Это я пришел тебе на помощь, — сообщил Холден Роберту. — Ты сражался, как женщина…

Дункан удалился, оставив их продолжать спор. Он хорошо знал, что был единственным, кто годился для такого предприятия. При свете луны он быстрым шагом направился к «Черной короне» и девушке своего сердца, попавшей в беду.

Под покровом ночи Дункану не составило особого труда пробраться на борт «Черной короны». Накидка окутывала его подобно темному облаку. Чтобы изменить внешность до неузнаваемости, он перевязал один глаз кожаной лентой, отрезанной от собственного сапога, но был почти уверен, что на его пути пираты не встретятся. Большинство членов экипажа по-прежнему не могли оторваться от своих кружек с элем в многочисленных пивных, разбросанных вдоль гавани.

Поэтому часовой у главной мачты оказался для него полной неожиданностью. Дункан едва не наступил на его тень, прежде чем успел заметить мужчину. Сердце бешено забилось в груди, и он замер, превратившись в статую. К счастью, матрос не позволил своим обязанностям часового помешать ему сполна наслаждаться жизнью, как его более счастливые сотоварищи. Пока Дункан стоял, затаив дыхание, пират в несколько глотков опустошил кувшин с элем и довольно рыгнул.

Дункан осторожно отступил назад, упершись спиной в покоробленный фальшборт, пока часовой выражал недовольство внезапной нехваткой живительной влаги. Но тут накидка Дункана зацепилась за торчащий крюк, отчего раздался негромкий, но отчетливый в ночи треск рвущейся материи.

— Эй! — вскричал часовой, разворачиваясь на месте.

Убегать было слишком поздно. Дункан разразился тирадой самых грязных испанских ругательств, какие только знал, и начал пьяно сражаться с запутавшимся плащом так, словно ему противостоял сам дьявол. Часовой сразу же расслабился, хихикая над явной неудачей кого-то из своих приятелей, а Дункан наконец рывком освободил плащ.

— Идиот! — прорычал часовой.

Дункан не мог с ним не согласиться. Он и в самом деле был идиотом. Но сейчас наступил неподходящий момент, чтобы обсуждать это.

— Урод, — проворчал он в ответ, плюнув часовому под ноги. После чего заковылял в сторону кают в носовом трюме.

Лине должна была находиться там. Сомбра не мог рисковать, выставив свой ценный груз на обозрение всего экипажа. Но знал он и то, что сразу найти ему нужное помещение вряд ли удастся. Приглядываясь к двум одинаковым люкам, он пару секунд мешкал, затем вознес небесам короткую молитву и рывком поднял крышку люка слева.

Торговки шерстью нигде не было видно.

Вместо этого Дункан стал свидетелем весьма оживленной игры в кости. Трое изрядно пьяных испанцев сгрудились вокруг дубовой бочки, сжимая в потных ладонях серебряные монеты. Он негромко выругался. Пробормотав извинения, он попытался ускользнуть, но было уже слишком поздно. Его заметили.

— Эй, нам нужен четвертый, а, Христофоро? — спросил один из них.

— Si. Входи, входи. Твое первое плавание с Эль Галло, нет? — он подмигнул первому.

Дункан выругался, теперь уже вслух.

— Тогда ты девственник, нет? Ну так мы сломаем тебя. Медленно. Нежно. — Он улыбнулся. Двух передних зубов у него не было. — Подходи, садись, — он сделал приглашающий жест. — Антонио, налей нашему другу выпить.

Выбора у Дункана не было. Ему придется присоединиться к ним. Он мог только молиться, что игра надоест им до того времени, когда корабль отчалит от берега.

Молитва его осталась без ответа. Прошел целый час, прежде чем один из них хотя бы зевнул. А затем… качка на корабле стала более заметной, над головой он услышал скрип воротов и лебедок, поднимающих паруса. С ужасом он осознал, что «Черная корона» вышла в море.

Лине проснулась внезапно, словно от толчка. О Боже, была уже ночь! Почему-то она уснула прямо во время работы. Гильдия устроит ей настоящую головомойку…

Она попыталась потянуться. Но оказалось, что ее руки и ноги крепко связаны. На мгновение ее охватил ужас — она задыхалась. Грязная тряпка плотно закрывала ей рот. Потом усилием воли она заставила себя дышать через нос. С ней все было в порядке. Она могла дышать.

И вдруг она вспомнила — ее испорченные ткани, испанский джентльмен, нападение стражей, вкус крови… Она с трудом подавила подступившую к горлу тошноту. Последнее, что она помнила, — тупой удар и яркая вспышка перед глазами. Потом эта… тюрьма. У нее кружилась голова, а окружающие ее предметы, казалось, мягко покачиваются из стороны в сторону. Потом она сообразила, где находится.

В трюме корабля.

Откуда-то из темного угла до нее долетел скребущий звук. Сейчас за нее примутся крысы, никакого сомнения. Прищурившись, она стала изо всех сил вглядываться в темноту, туда, откуда донесся неприятный звук, и с ужасом разглядела человеческие глаза. Они яростно моргали, пытаясь передать ей какое-то сообщение. Гарольд, поняла она. Это был ее слуга, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, но, благодарение Богу, живой.

Постепенно глаза ее привыкли к мраку, и она смогла разглядеть внутреннее убранство трюма. Остальное она вполне могла додумать и сама. Ей несчетное число раз приходилось бывать в трюмах кораблей.

Она пошевелила занемевшими пальцами и попыталась принять более удобное положение, привалившись спиной к штабелю шерстяных отрезов. У стены было свалено несколько деревянных ящиков и сундуков, а над ее головой возвышалась дубовая бочка.

Судя по слабой качке, судно было пришвартовано. «Но как долго оно будет оставаться у берега?» — подумала она с возрастающей тревогой. Святая Мария, на этот раз она влипла, связанная по рукам и ногам, как муха для паука, и захваченный неизвестно кем и неизвестно для какой цели. Ее слуга пребывал в столь же беспомощном состоянии. Впервые в жизни ей пришлось признать, что, очевидно, она попала в такие неприятности, из которых в одиночку ей, пожалуй, не выбраться.

А ведь она и в самом деле осталась совсем одна. Отец умер. Слуги, оставшиеся дома, ждут ее возвращения не раньше, чем через две недели. Гильдийские мастера видели, как она уезжала. Значит, ее никто не хватится. Никто, внезапно поняла она, кроме цыгана.

«Да уж, славным охранником он оказался», — желчно подумала Лине. Он не смог обеспечить ее безопасность в течение одного-единственного дня. Разве что… разве что в том и состояло его намерение.

Ну разумеется! Как же она была глупа. Цыган был неотъемлемой частью происходящего. Это он послал испанцев вслед за ней. Вероятно, он даже работал на этого испанского джентльмена. Они все спланировали с самого начала.

Над головой послышались звуки шагов. До нее долетели мужские голоса, приглушенные звуком деревянных досок палубы. Потом крышка люка откинулась и вниз хлынули потоки лунного света, сверкающего, как чистейший шелк. Лине зажмурилась, делая вид, что спит. Ей понадобилась вся ее сила воли, чтобы не открыть глаза, когда она услышала, как скрипят ступеньки трапа под ногами спускающегося в трюм мужчины.

Он что-то крикнул по-испански оставшимся наверху, едва не заставив ее вздрогнуть и открыть глаза. Потом он добавил еще несколько слов, которые она смогла легко перевести, поскольку уже много раз слышала их раньше.

Матерь Божья! Они отплывали.

Люк захлопнулся, и трюм снова погрузился в темноту. Она открыла глаза и предприняла попытку разорвать веревки, так что в груди заломило от напряжения. Гарольд метал в ее сторону полные сожаления взгляды. Без сомнения, он уже осознал всю тщетность этих попыток.

Несколько минут спустя, когда на лбу у нее выступил пот от бесплодных усилий, а руки горели огнем, она поняла, что судно отчалило от пристани. С ужасом она посмотрела на Гарольда. Пока судно, раскачиваясь, как пожилая дама, медленно уходило в открытое море, Лине то горячо молилась, то столь же горячо проклинала цыгана, который мог стать ее единственным спасением.

На краю пристани Гарт закрыл глаза и перекрестился. Холден выругался. Роберт был поражен и впервые не мог найти нужных слов.

Все трое беспомощно наблюдали, как «Черная корона» уносит Дункана де Ваэра столь же неотвратимо, как осенний ветер оторвавшийся листок.

— Я знал, что мне следовало идти, — прорычал Холден, сжимая и разжимая кулаки от отчаяния.

— Что же мы теперь будем делать? — спросил Гарт.

— Остается только одно, — отозвался Роберт. — Врать, как сивому мерину.

— Что?

— Ох, я знаю, Гарт, что это слово тебе незнакомо, но другого выхода нет. Твои родители сойдут с ума от беспокойства, если узнают правду.

— Он прав, Гарт, — сказал Холден. — Это наша вина. Поэтому мы должны последовать за ним и вытащить Дункана из неприятностей.

Гарт явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Так мы солжем? И что же мы им скажем? Что мы отправляемся в паломничество?

— Мы никуда не отправимся, — ответил Роберт. — Ты с Холденом скажешь им, что мы с Дунканом сопровождаем торговку шерстью домой.

— Ты не последуешь за ним в одиночку, — решительно заяви Холден. — Это слишком опасно.

Роберт хлопнул его по плечу:

— Я предпочту пасть от руки морских разбойников, чем испытать на себе гнев твоего отца из-за потери всех наследников его титула.

Холден упрямо сжал губы, но был вынужден признать его правоту.

— Утром в Испанию отправляется корабль, — сказал Роберт. — Я собираюсь оказаться на его борту.

— Откуда ты знаешь, что Эль Галло направляется в Испанию? — спросил Гарт.

— Я не знаю, — ответил тот, пожав плечами. — Это риск, на который я вынужден пойти.

— Мне это не нравится, — мрачно заявил Холден.

— Я знаю, — кивнул Роберт.

Холден молча пожал ему руку.

Воцарилось молчание. Потом Роберт широко улыбнулся и предположил:

— Тебе просто неприятна мысль о том, что вся слава достанется другому, а, Холден?

Глава 6

Лине зажмурилась, когда через открытый люк хлынули потоки света. Наступил день. Должно быть, они шли под парусами всю ночь.

— Итак, ты снова среди живых, а? — произнес кто-то, жутко гнусавя.

Она одарила наглеца таким яростным взглядом, на какой только была способна.

Мужчина рассмеялся.

— A-а, ты полна огня, doncella[6], если думаешь испепелить меня своими прекрасными глазками!

Она попыталась не выказать ни своего волнения, ни отвращения при виде человека, стоявшего на нижней ступеньке. Он буквально лоснился от грязи, а его дорогая бархатная накидка была явно краденой. Его немытые волосы сбились, а глазки опухли и заплыли от многих лет беспробудного пьянства.

Внезапно он опустился на колени рядом с ней. Ее едва не стошнило от запаха лука, которым несло у него изо рта. Грязным пальцем он ласково провел по ее плечу под веревками.

— Похоже, у кого-то из наших мальчиков появится шанс стать ткачом, а, торговка шерстью? — сказал он, жадно поедая глазами ее тело, опутанное веревками. — Но теперь мы далеко от гавани. Поэтому нет причин и дальше держать тебя связанной. Ты ведь не будешь настолько глупа, чтобы броситься на меня, пока я буду разрезать твои путы ножом?

Он вытащил жуткого вида кинжал, рукоять которого была оправлена драгоценными камнями, опять-таки, без сомнения, украденный у какого-нибудь благородного господина. У нее перехватило дыхание, но она не выдала своего страха, пока мужчина разрезал веревки, касаясь лезвием ее кожи. Когда руки и ноги были свободны, она медленно вытянула их, морщась от боли.

— А теперь тебя хочет видеть Сомбра, — сообщил ей испанец и протянул свою костлявую лапу, помогая ей подняться на ноги.

Сомбра! Ей было знакомо это имя. Да и кто не знал его? Сомбра — бедствие морей, торговец живым товаром из Испании. Святой Боже, неужели она попала в лапы к этому демону? На мгновение ей стало плохо, но она заставила себя собраться с духом, чтобы встретиться лицом к лицу со своим похитителем.

Может быть, с отчаянием подумала Лине, она сумеет с ним договориться. Когда-то Сомбра считался джентльменом. Может быть, она сумеет использовать свои предпринимательские способности, чтобы выторговать себе жизнь. В конце концов, она попадала и в худшие переделки — она рискнула противостоять Эль Галло и выиграла.

С отвращением оттолкнув руку пирата, она завела руки за голову, чтобы развязать кляп.

— На твоем месте я бы не был так уверен, — злорадно оскалился моряк, — что он захочет услышать тебя.

Вынув кляп, она кивнула на Гарольда.

— А как насчет моего слуги?

— А, наживка для акул? — оскалился моряк. — Наверное, тебе лучше подумать о своей собственной судьбе, doncella.

Лине оцепенела. Испанец угрожающе помахал перед ней своим кинжалом. Драгоценные камни зловеще сверкали в оправе, но она отказывалась отступать перед явной угрозой.

— Я бы посоветовал тебе, — доверительно сообщил он ей громким шепотом, — не задавать таких вопросов Сомбре, или ты рискуешь узнать ответ раньше, чем тебе того хотелось бы.

Испанец грубо потащил ее по трапу наверх. На мгновение ее ослепили солнечные лучи, но прохладный соленый ветерок наполнил ее легкие и освежил голову, она глотала его и не могла насытиться.

Внезапно в поле ее зрения появились черные кожаные сапоги, сапоги, которые наверняка были сделаны в Кордобе. Она подняла глаза. Черный плащ, накидка, краги, кушак — одежда отличного качества мешком висела на болезненно худой фигуре. Она мгновенно его узнала.

— Дон Фердинанд.

— Сомбра, — ответил он, слегка кивнув, — к вашим услугам.

Лине буквально затошнило от страха. Сомбра. Благородный господин, которому она так слепо доверилась, на самом деле оказался одним из самых подлых негодяев, когда-либо бороздивших просторы морей. Разумеется, теперь она видела то, чего не замечала раньше. При дневном свете он выглядел еще более изможденным. На его лице были видны явные следы невоздержанной и распутной жизни. Под его узенькими, крошечными, как черные бусинки, глазками, вперившимися в нее, набрякли темные мешки. Лицо испещряли мелкие морщинки, сплетавшиеся в замысловатую паутину. Сейчас в изломе тонких губ таилась жестокая ухмылка, а его острая бородка и прилизанные волосы были расчесаны с пугающей тщательностью. От его вида бросает в дрожь, решила Лине, он очень похож на ворона.

— Как мило встретиться с вами снова, — гнусавя, произнес он. Обычные слова обретали угрожающий, смысл.

Она разомкнула пересохшие губы, чтобы ответить ему ядовитой репликой, но слова застряли в горле. Позади Сомбры, словно злой демон, возвышалась еще одна знакомая фигура. Святая Мария — это был Эль Галло. Должно быть, это был его корабль.

— И что ты скажешь теперь, моя маленькая купчишка-воришка?

Сердце Лине бешено колотилось. Но нельзя показывать им свой страх. Высокомерные благородные господа никогда не станут уважать тебя, если ты не говоришь с ними, как с равными. Поэтому, несмотря на внутреннюю дрожь, Лине храбро ступила на палубу перед ними и выпалила первое, что пришло ей в голову.

— Вам понравилось наше английское вино в порту?

— Что?! — взорвался Эль Галло.

Сомбра только грозно раздувал ноздри. Он поднял руку, успокаивая Эль Галло.

— Она моя, — прошипел он.

Лине добилась своего — Эль Галло кипел от бешенства.

— Оставь ее мне, — сказал Сомбра.

Эль Галло пробормотал какое-то грязное ругательство себе под нос, но последовал совету Сомбры, скрывшись в своей каюте.

Сомбра смог придать своему лицу некое подобие безразличия.

— Испанский виноград растет быстро, doncella, — заверил он Лине мрачным тоном, и губы его сложились в лицемерную улыбку. — А вот плоть, однако… — Он оборвал фразу, оставив ее висеть над ней, как дамоклов меч. Он казался почти разочарованным, когда она не выказала страха.

Она просто хорошо скрыла его. На самом деле она была в панике. Только недюжинная сила воли не давала ее коленям подогнуться, а лицу позволяла сохранять невозмутимое выражение. Ведь она так уверенно вела себя с Эль Галло на пристани с королевскими каперскими свидетельствами, гордо трепетавшими на английском ветру. Что с ними теперь? Вдали от английских берегов, на этом судне от них было мало проку. Здесь она находилась в руках пиратов. Даже сейчас она ощущала, как члены экипажа взглядами ощупывают ее с головы до ног, и в кои-то веки порадовалась тому, что так плохо владеет испанским. У нее не было никакого желания знать, какие пошлости они шепчут друг другу. Матерь Божья — не прошло еще и года, как она лишилась отца, его защиты, и вот, пожалуйста, она уже попала в лапы преступников. Если бы только она послушалась этого несносного цыгана, молча призналась она себе.

«Если бы только она послушалась меня, — с досадой думал Дункан, глядя сквозь переплетение снастей одним открытым глазом. — И еще если бы она прикусила свой острый язычок».

Маленькая торговка была отважна — это следовало признать.

И вот она стояла неподалеку, по своему обыкновению, язвительная, с вызовом взирая на противника. Ее волосы развевались на ветру, словно золотой флаг, она была подобна святому ангелу, сброшенному в скопище демонов.

Но он-то знал, что к чему. Только служанка дьявола способна причинить окружающим столько хлопот.

Он потер слезящийся глаз под повязкой, обхватив ногами канат, раскачивающийся в такт кораблю, в сотый раз ломая голову над тем, как им обоим выбраться из этой передряги. Видит Бог, он был один против целой стаи хищников.

Тем временем Лине сказала что-то такое, что позабавило Сомбру. Торговец живым товаром даже запрокинул назад голову и зашелся неприятным, квохчущим смехом. Лине, однако же, не разделяла его веселья, глядя на него исподлобья.

— Что я хочу? — с издевательской улыбкой переспросил Сомбра. — А как насчет этого? — Он протянул обтянутую перчаткой руку и погладил ее по груди.

Дункану только и оставалось, что стиснуть зубы. Казалось, той ярости, которая охватила его, хватило бы, чтобы вдребезги разнести корабль. Но Лине уже защищалась сама: она резко оттолкнула руку негодяя.

К счастью, Сомбра не принял обиду всерьез. Ходили слухи, что как раз сам испанец и не проявлял особого интереса к женскому полу. Совершенно очевидно, ему хотелось лишь унизить Лине. И ему это удалось. Она покраснела, как майская роза. Сомбра самодовольно улыбнулся. Разумеется, он не вел бы себя так самоуверенно, окажись он лицом к лицу с Дунканом.

— Нет, — злобно оскалился Сомбра, — мне не нравятся костлявые маленькие девочки. Однако в Испании у меня есть друзья, которым нравятся именно такие. Это состоятельные друзья.

Надменность Лине быстро угасла, и Сомбра буквально впитывал в себя ее страх.

— Ах да, — промурлыкал он. — У моих друзей довольно… экзотические вкусы. Дон Альфредо, например, питает слабость к хлысту. Де Бланко нравится выступать перед аудиторией. Ну и потом есть еще леди Мариетта, сладкая, любящая девственниц леди…

Лине зажала уши руками. Сомбра рассмеялся.

— Завтра мы начнем ваше обучение. Понимаете ли, мои друзья предпочитают, чтобы кобылы… попадали к ним прирученными. А пока наслаждайтесь последним своим днем свободы. — Он широким жестом обвел корабль. — Кстати, имей в виду, что я не брезгую… скажем так, изощренными наказаниями, если вы вздумаете сопротивляться.

Лине чувствовала себя так, словно погружается в бесконечный ночной кошмар. Этого просто не может быть, думала она. Но, по знаку Сомбры, моряк, стоявший рядом с ней, спустился в трюм и выволок оттуда Гарольда. Ноги не держали старика, туника висела на нем лохмотьями, и он болезненно щурился от яркого света. Она пришла в ярость, увидев красные полосы на спине Гарольда, свидетельствовавшие о недавнем избиении.

— Естественно, — лениво протянул Сомбра, — мне бы не хотелось портить нежное тело красивой женщины.

Вдруг он поднял затянутую в перчатку руку и тыльной стороной ладони ударил Гарольда по лицу.

— Нет! — выдохнула она.

Гарольд застонал, голова его мотнулась вперед. У Лине на глаза навернулись слезы: ей показалось, что ударили ее. Еще никогда ей не приходилось быть свидетелем подобной жестокости. Но когда первый шок прошел, она повернулась к Сомбре и обожгла его испепеляющим взглядом. Ни разу за свою жизнь она не испытывала ни к одному мужчине такой ненависти.

Дункан наблюдал с высоты за этой кошмарной сценой, сгорая от нетерпения, как боевой скакун в ожидании сигнала атаки. Ему страстно хотелось сорвать повязку с глаза, вцепиться в ближайший канат, скользнуть по нему вниз, на палубу, и покончить с этой свиньей в черном раз и навсегда.

Но момент был неподходящим. Да, у него на поясе был клинок, и он умело с ним управлялся. Его братец Холден мог попробовать бросить вызов всему пиратскому кораблю — Холден был столь же храбр, сколь и безрассуден, — но он никак не мог соперничать с Дунканом в мудрости и рассудительности.

Даже сейчас в его голове постепенно обретал очертания смелый план. Возможно, его случайное путешествие все-таки пойдет ему на пользу. Если только Лине и Гарольд смогут продержаться, он попробует сыграть на непомерной жадности Эль Галло и Сомбры. Он мрачно улыбнулся. В данный момент ему больше всего хотелось увидеть обоих негодяев болтающимися на крепких английских виселицах.

Внизу, на палубе, Сомбре явно надоело дразнить Лине. Ом потерял к ней интерес и принялся рассматривать пятнышко на своем дорогом сапоге. И только когда Сомбра скрылся в своих покоях, маленькая торговка шерстью смогла перевести дух. Плечи у нее поникли, колени подогнулись. Ее бравада была всего лишь уловкой, которая к тому же обошлась ей слишком дорого. Это открытие неожиданно растрогало Дункана, и он с трудом подавил желание привлечь ее в свои объятия, прогнать ее страхи нежными словами утешения.

Его размышления внезапно прервало неясное бормотание прямо под ним.

— Просто развлечемся, — жарко шептал один пират другому, — мы не причиним ей вреда. Никто ничего не узнает.

— Эта женщина — миленькая кошечка, — согласился его сотоварищ, — но вот она, эта самая кошечка, откусила изрядный кусок от нашего старого Осо, разве не помнишь?

— Боюсь, что старый Осо ненадолго задержится в этом мире, — вмешался в их разговор Дункан на своем безупречном испанском. Его голос, доносившийся с вантов[7], заставил обоих испанцев вздрогнуть.

— Ты кто? — поинтересовался первый, и его глаза подозрительно прищурились. — Я не видел тебя раньше на борту.

— Меня зовут Венганца, — ответил Дункан, спускаясь на палубу и демонстративно отворачиваясь от Лине. — Мне уже приходилось видеть эту девушку раньше. Она словно паук, источающий смертельный яд, — доверительно сообщил он им. — Она кусает человека, и тот умирает. Я своими глазами видел, как она расправилась с троими.

Оба испанца непроизвольно вздрогнули.

— Ба, я думаю, это ветряная оспа, — сказал Дункан, сплевывая. — Но все равно, это не лучший способ умереть.

Испанцы закивали в знак согласия.

Дункан удовлетворенно вздохнул. Безусловно, ему придется нелегко. К несчастью, экипажу нечем было заняться, кроме как пить. Подогретые элем, они были опасны, как взведенные катапульты. Самым эффективным оружием для него было распространение слухов, подобных тому, который он только что запустил в оборот. Но слухи имеют привычку со временем затихать.

Словно уловив его беспокойство, Лине направилась к трапу, ведущему в трюм, и скрылась из виду. Дункану так хотелось запереть ее там на все время их путешествия.

Но через несколько мгновений она вновь появилась на палубе, словно привидение из недр корабля. Ее губы побелели и были плотно сжаты.

Бедняжку укачало.

Лине направилась к фальшборту со всем достоинством, на которое только была способна. Моряки обходили ее десятой дорогой, пока она, пошатываясь, плелась к борту. Она негодовала, ведь она была опытной путешественницей и дюжину раз ходила от Фландрии до Англии и обратно. Не было никаких причин для приступа морской болезни.

Если не считать того, что со вчерашнего дня она ничего не ела, что избитый до полусмерти ее верный слуга Гарольд лежал внизу, в трюме, истекая кровью, и что через неделю ее собирались продать в рабство тому, кто даст за нее больше.

Кровь прилила к лицу, когда она перегнулась через борт. Она сделала несколько глубоких вдохов, а потом устремила взгляд к горизонту, пока ее желудок не успокоился и рвотные спазмы не прекратились.

Легкие облачка плыли по небу подобно клочьям нечесаной шерсти. С побережья Испании долетал теплый и приятный ветер. Море, чьи воды напоминали тяжелый арабский шелк, переливаясь всеми оттенками желтого, зеленого и голубого, снисходительно отнеслось к жалким созданиям, путешествующим в утлой лодочке по его необъятным просторам. Но она знала, что оно могло измениться в мгновение ока. Так же, как добрый дон Фердинанд превратился в негодяя Сомбру.

Тень корабля на морской глади в такт движению волн играла всеми оттенками черного. Лине вспомнила, что так же вились кудри у цыгана. А дальше море, освещенное солнцем, обретало цвет его глаз — чистый сверкающий сапфир. Она вздохнула. Мошенник он или нет, она отдала бы все, чтобы сейчас он оказался рядом, взял ее под свою защиту, и даже согласилась бы сносить его самоуверенные насмешки над тем, что вот она, дескать, снова вляпалась в неприятности.

Так она предавалась горестным мыслям, и вдруг ей снова стало дурно, но на этот раз это была не морская болезнь. Нет, это было ощущение, будто кто-то за ней наблюдает. Она не удивилась — ей казалось, что за каждым ее движением следил весь экипаж. В конце концов, для них она была таким же чужеродным объектом, как черная нить в белой пряже.

Что-то заставило ее обернуться.

О чудо! У противоположного борта корабля стоял он. Цыган. Ее защитник. Ее надежда. Ее спаситель.

У нее перехватило дыхание. Вероятно, это была просто игра света или же воображения.

Нет. Повязка на глазу и заросший щетиной подбородок не могли ввести ее в заблуждение. Она узнавала эту широкоплечую фигуру и самоуверенную позу. Ее охватил восторг, кровь веселее побежала по жилам. Он нашел ее. Он пришел спасти ее.

На мгновение цыган встретился с ней взглядом, но не подал вида, что узнал ее. Вместо этого он обернулся к двум испанцам, стоявшим рядом с ним, заговорил с ними, кивая в ее сторону. Один из негодяев перекрестился, отгоняя нечистого. Другой вздрогнул.

Желудок вновь подступил к горлу. Лине почувствовала, что ее снова стошнит, но на этот раз не от качки.

Все-таки он оказался не ее спасителем. Он помогал спланировать ее похищение. Проклятый плут оказался одним из них.

Дункан негромко выругался. Необходимость избегать Лине, не имея возможности посвятить ее в свои планы, причиняла ему чрезвычайную боль. Когда он заметил проблеск надежды в ее взгляде, ему потребовалось собрать всю силу воли в кулак, чтобы не броситься к несчастной девушке и не прижать ее к своей груди. Теперь она будет считать его предателем, думая, что он намеренно причинил ей зло. Но ему не оставалось ничего другого, ведь запертый в трюме рядом с ней он ничего не добьется.

Он стиснул зубы, заметив, как Лине отвернулась, вцепившись в поручни с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев. Он знал, что сейчас в ее глазах стоят слезы боли и унижения, слезы, которые она изо всех сил постарается скрыть. Одному Богу известно, чего ему стоило демонстрировать безразличие в ответ на ее молчаливую мольбу.

Но Дункан не обращал на нее внимания почти весь день. Он пользовался каждым удобным случаем, чтобы просунуть в носовую каюту лишний кусок хлеба, удостовериться, что у пленников было достаточно одеял, и продолжать распускать слухи об оспе, заставляя Осо ежечасно осматривать кожу в поисках язв. Но он не осмеливался бросить на нее ни единого взгляда до наступления сумерек.

На небосводе засверкали звезды, подобно хрустальным каплям на черном бархате, а низко над горизонтом повисла луна, бросая дрожащую дорожку на поверхность моря. Над головой Лине ореолом расцвело божественное сияние небес. Она смотрела в бесконечные волны, а на ее щеке блестела предательская слеза. Дункан наблюдал за ней из-за главной мачты, и сердце его сжималось от жалости. Когда взошла полная луна, ее слезы высохли, и единственным свидетельством испытываемой боли осталась тоска в ее прекрасных изумрудно-зеленых глазах.

Тяжелые цепи обвивали руки Лине. Раздев до нижнего белья, Сомбра приковал ее, словно кусок мяса для изголодавшихся ворон — экипажа этого судна. Тонкая льняная ткань, облегавшая ее тело, не оставляла места для воображения. Солнце уже начало обжигать ее нежную кожу, а холодный морской ветер сердито развевал волосы, бросая пряди прямо на лицо.

Дункан, грозно нахмурившись, наблюдал за происходящим с вант, вцепившись в фалы кливера[8] с такой силой, что удивлялся, как они до сих пор не порвались.

Как долго будет действовать приготовленное им зелье? Он был уверен, что растворил в ее утренней чаше с вином достаточно сонного порошка, позаимствованного у Эль Галло. Сейчас Лине должна была уплывать в страну снов, где ей не будет угрожать опасность от собственного острого язычка, туда, где ее не достанет Сомбра. Но, черт побери эту несгибаемую девушку, она по-прежнему стояла на ногах.

Лине вздрогнула. Перед глазами бешено вращались странные разноцветные круги. Она знала, что должна бояться, но это было выше ее сил. Кроме того, у нее было ощущение, что все это происходит не с ней. Сомбру интересовала только дрожащая от холода женщина, прикованная к мачте в нижнем белье.

Она несколько раз встряхнула головой, надеясь, что сознание прояснится, и выплюнула прядь волос изо рта. Внезапно она осознала: это она была женщиной, прикованной к мачте! А потом на Лине вновь снизошло благословенное забытье, и волны прозрачного тумана окутали ее.

Сомбра описывал вокруг нее круги, как паук около очередной жертвы. Он цокнул языком.

— Я так понимаю, в Англии вы оскорбили моего капитана, — начал он. — Разве это не так, сеньор? — бросил он через плечо.

Эль Галло, возвышавшийся за ним, сунув жирные пальцы за пояс штанов, раскачивался с пятки на носок. Доски палубы под его весом жалобно скрипели. Он важно кивнул.

— Это очень плохо — оскорблять мужчину, — продолжал Сомбра. — Для испанца это смертельное оскорбление. Однако…

Лине хотела объяснить насчет каперских свидетельств, хотела сказать ему, что Эль Галло украл принадлежавшую ей шерсть, но ее веки внезапно отяжелели, и она забыла, что намеревалась сказать.

— У нас насчет вас другие, очень выгодные планы. — Он потер руки, по-прежнему обтянутые черными перчатками. Кожа протестующе скрипнула. Потом он снова обернулся к Эль Галло. — Правильно, мой капитан?

Эль Галло обшарил ее своими жадными маленькими глазками и сделал грубый жест, отчего его компаньоны на борту радостно заржали.

— Кто заплатит больше всех? — замурлыкал Сомбра, взяв ее за подбородок. — Сарацины? Какой-нибудь французский распутник, которому надо развлекать своих друзей-джентльменов? Или, быть может, епископ, тщательно скрывающий свои пороки?

Члены экипажа криками начали выражать свое мнение. Лине, резко повернув голову, освободилась от руки, сжимавшей ее подбородок.

— Разумеется, — добавил он, небрежно стягивая перчатку со своей правой руки, — цена удвоится, если я обнаружу, что вы — девственница.

Глаза Лине на мгновение расширились. Неужели он собирается… Она безучастно смотрела, как он сжал свои тонкие белые пальцы. Потом волна серого света накрыла ее с головой, и она лишилась чувств.

— Эй, Сомбра, смотри, она прямо сомлела от предвкушения! — завопил Эль Галло.

Последнее, что она увидела, был цыган, спрыгнувший на палубу с невероятной высоты.

— Оставьте ее! — закричал он.

А потом мир перевернулся и обрушился на нее.

Глава 7

Глаза у Лине закатились, и она ударилась спиной о цепи.

«Матерь Божья! — подумал Дункан. — Может, я убил ее этим сонным порошком…»

В следующее мгновение он оказался лицом к лицу с Сомброй, который развернулся к нему и прошипел, как змея:

— Кто смеет отдавать мне команды?

Дункан оглядел лица матросов, выжидающе уставившихся на него. На одних читалась ярость, на других — досада, на третьих — кровожадность. Все зависело от его ответа на вопрос Сомбры.

— Друг, скорее всего, — ответил он с небрежным спокойствием, которого на самом деле не ощущал. Он намеренно постарался придать своей речи французский акцент. — Во всяком случае, возможный друг.

— Ты осмелился прервать меня ради… — начал Сомбра, сжав руку без перчатки в кулак.

— Эта женщина больна оспой, — спокойно сказал Дункан. — На вашем месте, месье Сомбра, я держался бы от нее подальше. Это не очень приятная смерть.

Сомбра сжал свои тонкие губы и благоразумно отступил на шаг от Лине. Дункан вздохнул с облегчением — она еще дышала.

Эль Галло подался вперед, скрестив свои здоровенные ручищи на бочкообразной груди.

— Как тебя зовут… друг? — он презрительно выделил последнее слово.

— Я… Гастон де Валуа, кузен короля Филиппа, — заявил Дункан, поспешно предъявляя на всеобщее обозрение свой фамильный перстень де Ваэров. — А это, — продолжил он, указывая на Лине, — моя пленница.

— Вот как? А что делает кузен короля на борту моего корабля? — проворчал капитан, подозрительно оглядывая юношу.

— У Филиппа имеется для вас очень выгодное предложение, месье Эль Галло, — начал Дункан и мимоходом коснулся кошеля с деньгами на поясе, — которое, пожалуй, лучше обсудить за чаркой ви… э, пардон, эля.

Намек не остался без внимания Эль Галло. Он заколебался, явно раздираемый между желанием продолжить наблюдение за тем, как Сомбра измывается над своей очаровательной пленницей, и возможностью пополнить свой кошелек. Наконец он приказал принести две кружки.

— Сомбра, отведи нашу пленницу вниз, — распорядился Эль Галло. — Мы с французом должны кое-что обсудить.

— Но…

— Делай, как сказано!

Глаза Сомбры от этих слов источили змеиный яд, но Эль Галло не обратил на это никакого внимания. Дункан старательно изображал безразличие, пока испанец не разомкнул цепи на руках и ногах Лине и не потащил ее в трюм.

Когда эль был разлит по кружкам, Эль Галло приподнял свою в знак салюта. Дункан осушил кружку эля одним глотком, вызвав одобрительное перешептывание пиратов. Стараясь не отстать, Эль Галло допил свой эль. Экипаж разразился восторженными криками.

— Прочь! — заорал капитан, с грохотом опуская кружку на стол. Любопытствующие кинулись врассыпную, как кости по игральному столу. — Итак. — Эль Галло вытер рукавом пену с бороды. — Какое же предложение имеет в виду король Филипп, а?

Дункан подозрительно огляделся по сторонам и заговорил так, чтобы его мог слышать один Эль Галло:

— Слава о ваших подвигах дошла до Филиппа. Он заинтересован в том, чтобы нанять вас.

— Нанять меня… — проворчал Эль Галло, громко рыгнув.

— У Франции есть враги, — доверительно поведал ему Дункан, и ложь легко полилась с его губ, — враги, случись с которыми… несчастье, Филипп был бы несказанно рад.

— Несчастье? — с сопением повторил капитан, и его глазки подозрительно прищурились.

— Незначительное, по сути, — поспешил он уверить Эль Галло, осторожно подбирая слова. — Франция не будет возражать против того, чтобы даровать вам прощение в случае, если вы, например, по ошибке… облегчите груз некоторых вражеских кораблей во французских водах. Я полагаю, что небольшой штраф, скажем, в половину того, что вы сумеете забрать, вполне удовлетворит Его Величество.

Эль Галло, в задумчивости поглаживая бороду, даже не старался скрыть жадный блеск в глазах. Дункан был уверен, что хитроумный пират уже замышлял убить его и каким-то образом присвоить себе все доходы. Но все это не имело значения. До этого никогда не дойдет.

— Как вы нашли меня? — недоверчиво поинтересовался Эль Галло.

— Девушка, — быстро ответил Дункан. — Филипп узнал о тех злосчастных каперских свидетельствах, которые ей удалось получить в прошлом месяце в Лондоне. Он знал, что вы не оставите ее безнаказанной. Мне было приказано последовать за ней и ожидать, пока вы сделаете первый шаг.

Эль Галло снова наполнил кружки элем.

«Святая Мария, — подумал Дункан, — мне придется гореть в аду за ложь, которую наговорил только за последний день». Она слетала с языка с такой легкостью, словно это была святая правда. Тем не менее все это оправдает себя, если наконец удастся отделаться от зловещих Эль Галло и Сомбры и спасти Лине де Монфор. «Кстати, — с издевкой подумал он, — за такие деяния я, может, удостоюсь звания святого покровителя торговцев шерстью».

— Тогда doncella вам больше не нужна. Почему же вы помешали Сомбре заняться ею? Теперь она принадлежит ему, — внезапно бросил ему вызов Эль Галло, тем самым прервав размышления Дункана.

— Правда? — Дункан приложился к своей кружке с элем, чтобы выиграть время, а потом покачал головой. — Филипп сам прилично вам заплатит за ее возвращение. Видите ли, она успела насолить и ему, за это ей придется ответить, вы уж мне поверьте. Боюсь, что этот Сомбра… он может повредить ей. За испорченные товары Филипп платит мало.

Эль Галло только что-то проворчал в знак согласия.

— Думаю, будет лучше, если девушка останется под моим присмотром, пока мы не достигнем… Фландрии. — Это был выстрел вслепую. Во Фландрии были де Монфоры. Вероятно, они были родственниками Лине.

— Фландрия! — воскликнул Эль Галло. — Мы плывем в Испанию.

Дункан стряхнул с рукава невидимую пылинку.

— Разумеется, Филипп предпочел бы воспользоваться вашими услугами, — доверительно поведал он, — но если вас ждут более срочные дела в другом месте…

— О нет, — поспешил заверить его капитан, уже, вероятно, вообразивший, как золото ручьем хлынуло в его карманы, — ничего такого, что не может подождать.

— Eh bien! — объявил Дункан, салютуя Эль Галло полупустой кружкой. — За наш союз!

На море опустились сумерки. В вечернем небе мерцали звезды, и спокойствие вечера лишь изредка нарушалось протяжным криком чайки и ритмичным плеском весел, подгоняющих вперед шлюпку.

Сомбра стоял на корме, скрестив руки на груди, стоял смело, даже бесшабашно, а слуга Лине Гарольд, его пленник, подгонял маленькое суденышко по волнам к побережью Нормандии. Сомбра бросал яростные взгляды назад, на удаляющийся силуэт «Черной короны», которая теперь развернулась к ним кормой и взяла курс на восток. От ненависти на его и без того изможденном лице прорезались глубокие морщины, а вены на шее вздулись, как корни дерева.

Эль Галло нарушил все его планы.

Она была той, кто должен был обеспечить его до конца дней своих, эта невинная девушка с волосами из чистого золота. Долгие годы его самый состоятельный клиент искал как раз такой экземпляр. И найти его, да еще в лице девственницы…

Он знал, что она была нетронутой, даже не осматривая ее. Только девственница способна так краснеть. Испанские гранды распустили бы слюни до носков своих кордобских сапог, опустошая кошельки в страстном желании заполучить ее себе. И в конце концов, де Севилья переплюнул бы их всех, предоставив Сомбре огромную сумму — целое состояние.

Но тут вмешался этот хитроумный одноглазый французишка.

В висках у Сомбры стучала кровь. За один день Гастон де Валуа разрушил союз, который Сомбра выстраивал долгих шесть лет.

От своего нового альянса Эль Галло получит очень приличные дивиденды. В этом можно было не сомневаться. Политический климат был достаточно стабильным, поэтому роль королевского агента оплачивалась очень даже неплохо. Но король никогда в открытую не даст согласия на торговлю живым товаром, на захват с целью получения прибыли подданных другого короля. Поступить так — значит, заигрывать с угрозой настоящей войны. Дни Сомбры в качестве тени Эль Галло подошли к концу.

Он подавил сердитый всхлип, вспоминая о своих апартаментах на «Черной короне», о каюте, которую он с такой тщательностью обставлял для методичного приручения своих пленниц. Ее можно было назвать произведением искусства. Ему пришлось долго и упорно работать, чтобы довести свои апартаменты до совершенства. Теперь же они будут служить для перевозки украденных у врагов Франции товаров.

Если таковым и было подлинное намерение Гастона де Валуа. Сомбра не доверял ему. Было нечто неуловимо знакомое в лице этого мужчины, нечто, не дававшее ему покоя, терзавшее его. Что-то подсказывало ему, что в доках Фландрии Эль Галло поджидали не только слуги короля. Естественно, капитан и слушать не стал бы предостережений Сомбры. Эль Галло забывал обо всем на свете, когда речь шла о наживе. Почему-то Сомбра был уверен, что Эль Галло непременно запутается в паутине лжи, сплетенной хитрым французом. Сомбра же намеревался избежать подобной участи. Однажды он уже обманул смерть и хотел выжить любой ценой, даже если для этого ему следовало сыграть роль крысы, покидающей тонущий корабль Эль Галло.

Он мог вернуться обратно с любого иностранного берега, который даст ему приют. У него был заложник и достаточно серебра, чтобы обеспечить себе радушный прием. И он потребует возмещения своих убытков. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь он сделает это. Он уничтожит этого одноглазого ублюдка и снова украдет его шлюху с лицом ангела.

Его лицо исказила злобная гримаса, когда он опустился на жесткую скамью и повертел в пальцах бронзовый медальон, который он позаимствовал у девушки-торговки, когда она лежала без сознания. Это — ключ, подумал он, потирая перчаткой изношенный крестик. С Лине де Монфор была связана какая-то тайна. Кто-то выложит изрядную сумму за обладание этим медальоном. В этом он был уверен.

Он сжал медальон в кулаке, и гримаса злобы сменилась торжествующей улыбкой. Без предупреждения, лишь от злобы, он резко выбросил вперед кулак и изо всех сил ударил старого слугу девушки в подбородок. Его костяшки громко хрустнули, когда кость столкнулась с костью, но он не обратил на это внимания.

Роберт протер глаза. Их жгло, будто в них насыпали песка. За долгую ночь он не сомкнул глаз — он беспокоился. Не о себе, как мог бы подумать кто-нибудь, кто не знал его достаточно хорошо, а о Дункане. Хотя всю свою сознательную жизнь он был товарищем братьев де Ваэров, обмениваясь с ними словами, ударами и даже девушками, он всегда твердо знал свое место. Лорд Джеймс де Ваэр всегда рассчитывал на него, полагая, что он убережет его волчат от крупных неприятностей.

Но на этот раз он оплошал. И пусть это будет стоить ему жизни, он исправит свою ошибку. Это был его невысказанный долг.

Преисполнившись твердой решимости и серьезности, которые служили лучшей маскировкой, чем купеческая одежда, в которую он облачился, Роберт ступил на трап «Королевы морей».

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем корабль поднял якорь и земля скрылась вдали. Каждая волна, лениво качавшая борта судна, причиняла ему большие мучения, чем самая жестокая порка. Но, как справедливо заметил бы Гарт, что-либо изменить в данной ситуации он был не в силах. Он направлялся туда же, куда, если будет на то воля Божья, плыла сейчас «Черная корона». Оставалось только положиться на судьбу и на ветер.

Роберт втянул носом свежий, пахнущий солью морской воздух и медленно выдохнул. Опершись спиной на кормовой фальшборт, прищурился, глядя на заходящее солнце. Он был так занят мыслями о своей миссии, что почти не обращал внимания на других пассажиров. Пришло время восполнить это упущение.

Капитаном корабля был потрепанный всеми ветрами морской волк с гривой седых волос. Молодой парень с горящими черными глазами суетился вокруг него, как нетерпеливый щенок, с готовностью бросаясь принести капитану то подзорную трубу, то кружку с элем. Остальные члены экипажа, матерые моряки, одетые в какое-то рванье, сновали по палубе, как крысы. Парочка торговцев специями предавалась оживленной дискуссии о лучшем источнике корицы. Примерно с дюжину развязных испанских мальчишек стояли на полубаке и травили байки. Испанские гранды держались поодаль. Один из них выглядел смертельно больным, лицо его обрело землистый зеленый оттенок, когда он смотрел на плещущие за бортом волны. За ними стоял, глядя на море, юноша в изорванной накидке с надвинутым на лицо капюшоном, и что-то в его лице привлекло внимание Роберта…

Тот удивленно заморгал. Мягкие очертания подбородка, тонкий нос и маленький рот, эти огромные темные выразительные глаза… Матерь Божья — да это женщина!

Фланирующей походкой, негромко насвистывая, он двинулся к ней по палубе, чтобы рассмотреть поближе.

Она была красавицей. Лицо ее, обрамленное капюшоном из грубой вайдовой шерсти, казалось бесценным бриллиантом, вставленным в дешевую оправу. Ее кожа, освещенная золотистыми лучами заходящего солнца, гладкая и шелковистая, обрела цвет меда. Черты лица женщины были тонкими, фигурка — изящной. Губы казались чувственно пухлыми, а посередине подбородка красовалась очаровательная ямочка. Хотя она и была в капюшоне, Роберт заметил нежный изгиб ее бровей, длинные, загибающиеся кверху ресницы и черные, как вороново крыло, волосы.

Напрасно она считала, что может сойти за мальчишку.

Он остановился у фальшборта в нескольких ярдах от нее и стал смотреть, как вдалеке две чайки дрались из-за рыбы. Женщина надвинула капюшон и отвернулась, чтобы скрыть лицо.

— Итак, вы убегаете? — безразлично поинтересовался он, по-прежнему глядя на море.

Она дернулась, как раненая голубка. И вот тогда он заметил, что она сжимает в кулачке кинжал. Что-то в выражении ее полных боли и трагизма глаз подсказало ему, что она собиралась воспользоваться кинжалом.

Но только не в том случае, если он сможет этому помешать.

Он медленно и с деланным равнодушием перевел взгляд на океан и продолжил:

— Такой юноша, как вы, плывущий в Испанию без багажа, без спутников, должно быть, убегает от чего-то… или кого-то.

Женщина смотрела прямо перед собой.

— Испания — мой дом, — произнесла она с легким акцентом. Голос у нее оказался низким и хриплым.

— Ага, сначала вы убежали в Англию, а теперь поняли, что сделали ошибку, — заявил Роберт, понимающе кивнув головой.

— Нет, — она слегка нахмурила брови. — Я всего лишь возвращаюсь домой. Вот и все.

— Ага, — снова заметил он с понимающей ухмылкой и хлопнул ее по плечу. — Тогда из-за женщины, а, парень? Какая-нибудь английская леди украла твое сердце, вдребезги разбила его, а теперь ты возвращаешься домой, чтобы попытаться начать свою жалкую жизнь сначала, — он прищелкнул языком.

Женщина смотрела на него так, словно он сошел с ума, что было недалеко от истины. Он готов был поклясться своим мечом, что она бежала от мужчины — бросившего ее возлюбленного или жестокого мужа.

— Нет, — ответила она, — дело не в этом…

— Больше ничего не говори, парень. Мне самому слишком хорошо известно, как это бывает. Вот ты отправился, без сомненья, за дамой своего сердца — одной из этих бледных, как мороженое, полненьких, как персик, английских красоток. С кожей, как бархат, и любовным гнездышком, очаровательным, как… Но зачем я все это говорю тебе? — он рассмеялся. — Ты ведь и сам это хорошо знаешь, не так ли, парень? Готов держать пари, что твой жезл частенько бывал в медовых сотах.

Искоса взглянув на нее, он обнаружил, что женщина побледнела как смерть. Глаза у нее расширились, а губы приоткрылись от шока. Теперь он всецело завладел ее вниманием. Пальцы, сжимавшие рукоять кинжала, слегка ослабили хватку.

— Так ты направляешься в Испанию, а? — продолжал он. — Знаешь, мой мальчик, я могу рассказать тебе, что будет дальше. Сначала ты будешь топить горе в испанском вине. Потом ввяжешься в пару драк — подбитый глаз, рассеченная губа, то да се. И наконец ты решишь, что на твоей английской куколке свет клином не сошелся, и начнешь бродить по улицам в поисках шлюхи с волосами цвета меда и молочной кожей. Но ты не найдешь ее, малыш.

Он бросил взгляд на кинжал, словно заметил его в первый раз.

— Это толедская сталь? Не возражаешь, если я взгляну?

К этому моменту женщина уже так увлеклась разговором с ним, что без слов протянула ему кинжал. Он покрутил его в руках, делая вид, что рассматривает лезвие.

— Впрочем, знаешь, на твоем месте, — доверительно сообщил он, поставив кинжал острием на фальшборт, — я бы отправился во Францию. Если ты находишь английских дамочек восхитительными… тогда тебе просто необходимо поваляться на французском батисте с надушенными шлюхами с обоих боков. — Он закатил глаза в шутливом экстазе.

— Прошу про… — поперхнулась она.

— А Испания… — Он драматическим жестом передернул плечами и вернул ей кинжал. — Отличное лезвие, малыш. Но лучше бы ты держал его в ножнах.

Она взяла нож и последовала его совету. Но потом любопытство взяло верх.

— Так что там насчет Испании? — она воинственно задрала подбородок.

— Что? Ах да. Ну, ты знаешь, что говорят об испанских женщинах.

Он увидел, как она напряглась.

— Нет. И что же о них говорят?

Роберт пожал плечами.

— Да всякую ерунду. Наверняка это сплетни.

Теперь она стояла так близко — лицом к лицу с ним. В ее огромных темных глазах пылало пламя.

— Сплетни?

— Кое-кто говорит, что они… э-э…

— Да?

— Разумеется, у меня лично не было возможности убедиться.

— Что? — нетерпеливо спросила она. — Что?

Роберт старался не улыбаться. Итак, наша дама обладала изрядной вспыльчивостью. Ему нравились женщины с буйным нравом — они были такими горячими, такими полными жизни, такими страстными.

— Говорят, что они холодны, как лед, и пассивны, как угри.

Женщина буквально онемела от возмущения.

— Говорят, что у них каменные сердца.

Она прищурилась.

— Говорят, что целовать их — все равно что целовать дохлую селедку.

Она кивнула. Гнев клокотал в ней, как жар в печи кузнеца.

— А что еще говорят?

Роберт ожидал или длинной тирады на испанском, или размашистого удара по лицу, или же еще какого-либо проявления ярости. Он рассчитывал утешить ее после этого, признаться ей в том, что с самого начала знал, что она — женщина, а потом предложить ей единственно возможное утешение.

Но он никак не мог ожидать, что она поцелует его.

Роберту еще никогда не приходилось пробовать вино, которое так ударяло бы в голову.

Губы женщины были мягкими и сладкими, как спелые вишни. Прикосновение ее щеки показалось ему касанием нежнейшего бархата. Аромат ее духов окутал и поглотил его, как запах из только что откупоренной бочки с яблочным вином. Она взяла его голову в руки и привлекла к себе с силой, существование которой было трудно в ней предположить, подобно тому, как сирена притягивает свою жертву. И у него почему-то не было желания убегать от судьбы. Он охотно позволил ей утопить себя в соблазнительных волнах искушения и очарования.

Она застала его врасплох, и он даже не успел поднять руки. В мгновение ока окружающий мир уменьшился до пары восхитительных губ, прижавшихся к его губам, и теплого дыхания, щекотавшего его небритый подбородок.

Только сейчас он осознал, что вокруг воцарилась мертвая тишина. Должно быть, это же произошло и с ней, потому что она отпрянула, оттолкнув его. Но глаза ее не отрывались от его глаз ни на мгновение, и в них, затуманенных желанием, темных и мерцающих, как два больших озера, отражалось его собственное удивление и изумление.

И вот тогда Роберт потерял голову.

Он отбросил ее капюшон и запустил обе руки в роскошный, тяжелый каскад ее волос. Он набросился на нее, как охотящийся ястреб, впившись в ее губы так, будто они всегда принадлежали ему, словно только он заслуживал их. Он с силой прижал ее к себе, отчего она выгнулась. Кровь в нем забурлила, как в бешеном водовороте.

И она страстно прильнула к нему. Наверное, так люди пробуют огонь — столь опасным и всепоглощающим было их желание.

Она не сопротивлялась, даже когда он царапал ее кожу свое отросшей щетиной, прижимал ее к себе с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Единственный раз она издала протестующий возглас, когда он остановился, чтобы откинуть ее туник и погладить ее полное плечо. Но за этим стоном последовал такое откровенное мурлыканье, что он почувствовал себя так, словно медленно падает в пропасть сладкого сумасшествия.

Он не помнил, как они добрались до каюты. Он также не помнил, как сбросил с себя одежду. Но к тому времени, когда луна протянула свою серебряную пряжу сквозь щели в люке, освещая феерическим светом каюту и зажигая обжигающий блеск в ее глазах — ее красивых, сияющих, счастливых глазах, Роберт понял, что он нашел сокровище.

Он нашел свою нареченную.

Глава 8

Лине с трудом поднялась по лестнице, ведущей из каюты на палубу. «Святой Боже, — подумала она, — что со мной случилось? И куда подевался Гарольд?» Она чувствовала себя так, словно ее пропустили через сукновальную машину. У нее болела каждая косточка, каждый мускул, и она чувствовала себя, как после тяжелого похмелья. Она пыталась собраться с силами, прийти в себя, но глаза отказывались ей повиноваться в сумеречном свете. Когда же она наконец смогла сфокусировать зрение, то пожалела, что вообще их открыла.

Большая часть в стельку пьяного экипажа пиратского корабля собралась у главной мачты. Они запихивали в себя куски черствого хлеба и твердого сыра, запивая все это невероятным количеством эля. Низко висящая над горизонтом луна превращала их лица в зловещие золоченые маски.

Лине инстинктивно вцепилась в ворот своего платья, когда их глаза принялись беззастенчиво обшаривать ее с ног до головы, но пока что буйная пиратская вольница ограничилась тем, что несла свою похоть, как знамя: они обменивались грубыми жестами, сопровождая их, без сомнения, самыми отвратительными предложениями.

Над головой у нее раздался скрипучий крик чайки, и она проследила за ее полетом.

И тогда она увидела их. Меньше чем в десяти шагах от нее, выделяясь на фоне пурпурного неба, Эль Галло и цыган стояли и беседовали, как лучшие друзья, салютуя друг другу кружками с элем и смеясь. От боли у нее перехватило дыхание. «Неужели очередное предательство?» — подумала она. Похоже, лояльность цыгана можно было сравнить с флюгером, следующим в любом направлении. Она готова была поклясться в том, что несколькими часами ранее он спустился с небес, словно ангел-хранитель, чтобы спасти ее от пиратов. Но, быть может, эта сцена ей просто привиделась.

Она закрыла глаза и сжала пальцами пылающие виски. Перед глазами у нее заплясали разноцветные пятна, похожие на полоски ткани. Святой Боже, должно быть, она сходит с ума. Или все это ей только снится. Да, вот именно — ей снится кошмар. Так что она сейчас просто вернется в каюту, пока не проснется.

Но прежде чем она успела повернуться, цыган пронзил ее взглядом своих кобальтовых глаз.

— Слава Богу… — выдохнул он. На мгновение в его глаз вспыхнуло явное облегчение, которое смутило и обезоружил ее. Потом он громко добавил:

— Слава Богу, ты наконец-то проснулась, глупая девчонка. Слишком долго мне пришлось ждать нашего повторного знакомства.

Оборванцы, составлявшие экипаж, притихли. О чем он говорит? И почему он говорит с таким странным акцентом?

— Откуда ты знаешь этого человека, а? — требовательно спросил Эль Галло, его пьяные поросячьи глазки с подозрение перебегали с цыгана на девушку.

Во рту у нее пересохло, как в пустыне в жаркий полдень, но, по крайней мере, разноцветные круги исчезли.

— Он… — Она уставилась на цыгана, по-прежнему озадаченная той откровенной заботой, которую уловила в его глазах.

— Боюсь, что представляю собой неприглядное зрелище, — с ухмылкой заявил цыган. — Понимаете, когда-то мы были любовниками, пока она не решила удрать с моими сбережениями.

От такой наглой лжи она лишилась дара речи.

— Что?

Пираты наблюдали за ними с возрастающим интересом, хотя только несколько человек из них понимали по-английски.

Цыган продолжал:

— Она — часть той награды, которую Филипп пообещал мне за мое участие в этом деле.

— Награды? — воскликнула она, и ярость быстро пришла на смену осторожности. — О чем вы говорите? Я никогда не буду наградой ни для одного мужчины!

— Тихо! — рявкнул Эль Галло, закатив от отвращения глаза. — Я начинаю верить, что только что услышал мудрейшие слова. Женская болтовня так утомительна, — обратился он к цыгану. — Хочешь, я отрежу ей язык? — предложил он, гнусно ухмыляясь.

— О нет, — хрипло прошептал Дункан по-испански, пристально глядя ей в глаза. Он подошел к Лине почти вплотную, так что она едва не упиралась подбородком ему в грудь. — Для ее язычка у меня есть применение получше.

При этих словах банда пиратов взвыла от восторга, некоторые воздели вверх свои кружки в знак одобрения. Лине не имела ни малейшего понятия, о чем толковал цыган, поскольку он произнес последние слова по-испански. Но ошибиться в смысле сказанного, содержавшемся в его пронзительном взгляде и похотливом изгибе губ, было невозможно.

Он поднял руку и взъерошил ей волосы.

— Отойдите от меня, вы… вы, дворняжка! — вскричала она. — Я — де Мон…

Губы цыгана сомкнулись на ее губах, прежде чем она смогла закончить. Поцелуй его был глубоким, требовательным, а касание его подбородка к ее щеке оказалось грубым и… странным. Какое-то мгновение она была настолько ошеломлена, что даже не сопротивлялась. Потом в ее голове прояснилось, и она начала бороться, стараясь высвободиться из его объятий. Она попыталась закричать, но его губы заглушили вскрик. «Этого просто не может быть», — отстранение подумала она.

Не с простолюдином.

Только не ее первый поцелуй.

Она уперлась руками в его мощную грудь и попыталась оттолкнуть, но он крепко держал ее. Казалось, поцелуй длится целую вечность. К своему ужасу, она почувствовала, как дыхание участилось и сердце бешено забилось, выскакивая из груди, и запульсировало на шее, там, где он прижимал своим большим пальцем.

Внезапно он отстранился. Она посмотрела в его затуманившие глаза, и ей показалось, что он выглядит не менее ошеломленным.

Дункан и в самом деле был ошеломлен и растерян. Никогда еще поцелуй не доставлял ему такого наслаждения.

— Хо! — заревел Эль Галло, и его глазки подозрительно сощурились. — Ты же сказал, что у нее оспа!

Голос Дункана дрожал и срывался.

— Я… ревнивый человек. Разве ты не сказал бы это же на моем месте?

Экипаж замер, ожидая ответа капитана. Тишина затянулась неприлично долго. Затем уголки губ Эль Галло дрогнули, и он рассмеялся. Он хлопнул себя по бедру.

— А ведь и в самом деле!

Смех помог Лине прийти в себя. Дункан небрежно обнял ее за плечи. Но когда его рука опустилась к ее груди, между ними, возникла немая борьба.

— Эй, француз! — выкрикнул чернобородый верзила с наглыми глазами, стоявший рядом с Эль Галло. — В моей стране считается верхом вежливости позволить другим разделить с ним его удачу. — Он завозился с пряжкой своего пояса. — Я не стану возражать против кусочка такого сокровища. — Он смело шагнул вперед.

Дункан почувствовал, как Лине напряглась под его рукой.

Но Эль Галло заставил пирата замереть на месте, хлопнув его по брюху плоской стороной лезвия своего кинжала:

— В твоей стране, Диего, верхом вежливости считается уважать чужую собственность, — и махнул рукой, делая мужчин знак удалиться.

Дункан едва удержал готовую сорваться с губ насмешку. С каких это пор пират уважает чужую собственность? Тем не менее, он поблагодарил Эль Галло коротким поклоном. Капитан не был глупцом. Он может быть жадным, хитрым, но он никак не может быть глупым. Пока он не наложит лапы на золото Филиппа, он будет потакать всем желаниям Дункана.

— Девушка, — скомандовал Дункан, — принеси мне поднос. — Он с энтузиазмом шлепнул ее пониже спины.

Он должен был предугадать ее реакцию, но не мог предположить такой скорости, с которой она развернулась и врезала ему кулаком в живот. У него перехватило дыхание. Он закашлялся, лицо его стало смертельно бледным. Но признавать, как сильно она ударила его, он не собирался.

— Ай, Madre de Dios! — вскричал какой-то мужчина. — В ней есть огонь!

— Огонь следует гасить! — Дункан постарался смехом скрыть свою боль. В глазах у него стояли слезы. Он крепко ухватился за плечо Лине.

— Пойдем перекусим, мой друг, — окликнул его Эль Галло из-за главной мачты. Рот его был полон сыра. — Чтобы управиться с этой кошечкой, тебе понадобится вся твоя сила, не так ли?

Дункан слабо кивнул головой. Последнее, что нужно было его желудку, так это обед. Тем не менее он твердой рукой направил Лине к столу с угощением.

Но та не собиралась сдаваться так легко. Она была Лине де Монфор. А де Монфоры не подчинялись ничьим приказам, кроме королевских. Она оттолкнула своего похитителя, намереваясь стоять на своем, каким бы угрозам ни подверг ее этот нахал.

Но запах чего-то сладкого, неопровержимо знакомого, заставил ее изменить свое решение. Апельсин. Чернобородый пират впился зубами в апельсин. А рядом стояла целая корзина!

У нее потекли слюнки. Она вдруг поняла, что ничего не ела с самого утра. Внезапно она почувствовала, что умирает с голоду, поэтому позволила цыгану повести себя к столу, потом наклонилась, чтобы взять один плод из корзины. Но, прежде чем она успела это сделать, цыган резко отдернул ее назад, заставляя остановиться.

И тут он шепотом произнес слова, предназначавшиеся только для ее ушей:

— Когда-нибудь ты заплатишь мне за этот удар, девушка. А пока делай так, как я тебе говорю.

Она рванулась, стараясь высвободиться из его объятий.

— Если, разумеется, — добавил он, — ты не хочешь стать их последним блюдом на ужин.

Его слова стали для нее ушатом холодной воды. Она обвела взглядом лица вокруг себя — лица хищников — беззубые ухмылки, прожорливые глазки, блестящие от пота лбы, лоснящегося от грязи подбородки. Она вздрогнула и прижалась к своем похитителю. По крайней мере, подумала она, поглядев на руку, которая по-прежнему лежала у нее на плече, под ногтями у цыгана не было грязи.

Для вида цыган улыбнулся пиратам, но голос его звучал сухо и повелительно, когда он шептал ей на ухо:

— Ты будешь прислуживать мне — принесешь мне хлеб, сыр, апельсины, кружку эля. Ты все это принесешь мне до того, как сама сядешь ужинать. Как только моя кружка опустеет, ты тут же наполнишь ее снова. Ты поняла?

«Интересно, что он о себе воображает?» — подумала Лине, возмущенная и взбешенная тем, что он повелевает ею, как лорд повелевает своим слугой. Она дрожала от едва сдерживаемого бешенства, но знала, что сейчас у нее нет выбора. Если она не хочет стать развлечением для всего экипажа, то должна повиноваться ему.

— Слушаюсь, милорд, — ядовито пробормотала она сквозь зубы. Нахмурившись, она собрала его ужин, взяв в одну рук кусок хлеба, поверх которого примостила апельсин, и сыр с кружкой эля — в другую. Когда Лине поставила еду перед цыганом, он даже не соизволил кивнуть ей в знак благодарности. Он вел себя так, словно привык к тому, что ему всю жизнь прислуживают. Ей дико захотелось вылить эль ему на голову.

Но, сдержавшись, она жадно впилась зубами в кусок черствого хлеба, она проглотила его вместе с куском сыра так, словно ела последний раз в жизни. Оказывается, она была очень голодна. Апельсин Лине только надкусила. Крепкий эль ударил ей в голову, вызвав приятное головокружение, притупив унижение от того, что ее использовали в качестве служанки.

Когда она встала, чтобы наполнить свою кружку в четвертый раз, цыган остановил ее.

— Постой, девушка! — громко сказал он. — Я не хочу, чтобы ты напилась. У меня есть для тебя кое-что другое. Пища только раздразнила мой аппетит.

Прежде чем она успела возразить, он поднялся на ноги и одной рукой развернул ее и привлек к груди. Затем он схватил ее за волосы и запрокинул ее голову, а другой рукой прижал к себе ее бедра. Он приблизил к ней свое лицо и поцеловал ее.

Поцелуй получился оглушительным и головокружительным. Лине потеряла представление о времени и пространстве. У нее перехватило дыхание. И, естественно, из-за выпитого эля она не спешила оказывать ему сопротивление. «Это все эль», — убеждала она себя, поскольку ослабела до такой степени, что не нашла в себе сил вырваться из его объятий.

Дункан чувствовал себя так, словно его поразила молния. Он ожидал борьбы и напрягся, чтобы преодолеть сопротивление девушки, напряг мышцы пресса, чтобы выдержать ее неизбежные удары. Но под его губами ее рот приоткрылся, как нежный бутон. Она прильнула к его груди, как котенок в поисках ласки. В нем вспыхнуло желание, и в ее объятиях он встретил приглашение, приглашение и опасность. Господи помилуй — у него было такое чувство, словно он вспрыгнул на дикую необъезженную лошадь. Ему оставалось только надеяться, что он сможет обуздать ее, когда они останутся наедине.

А он-таки намеревался остаться с ней наедине. Он должен был сказать ей правду — как он собирается спасти ее, а Эль Галло передать властям во Фландрии, как он перевернет вверх дном всю Нормандию, чтобы отыскать Сомбру, который, как уж, выскользнул из его рук, предать его правосудию и освободить Гарольда, как он поможет ей найти дорогу в замок де Монфоров и передаст ее благодарной родне.

И тогда она поблагодарит его. Как только поймет. Как только он останется с ней наедине.

Только бы она прекратила его целовать.

Пираты громко улюлюкали, пьяно подбадривали его не останавливаться. Собравшись с духом, он наконец сумел вырваться из объятий маленькой чертовки, отстранившись и держа ее за плечи. Находясь от него на расстоянии вытянутой руки, она, похоже, пришла в себя. Она встряхнула головой, словно отгоняя остатки сна.

— А ты заставишь ее заплатить, да, француз? — спросил один из членов экипажа.

— Doncella, если ты и дальше будешь так мурлыкать, то все закончится тем, что он еще останется тебе должен! — вмешался второй.

Лине смертельно побледнела. Неужели она ослышалась? Мурлыкание? Не может быть, чтобы она… Она уже набрала в легкие воздуха, чтобы сказать им, что она думает об их насмешках, но цыган предостерегающе сжал ее плечо. Она прикусила язык и стала ждать, что он встанет на ее защиту.

Он сладким голосом ответил им по-английски.

— Потребуется много ночей мурлыкания, криков и просьбы о прощении, прежде чем она начнет возвращать мне то, что она у меня украла. — Его пальцы лениво погладили ее под подбородком.

Она потеряла дар речи. Что, во имя Господа, делает этот негодяй? Она почувствовала себя так, словно оказалась в самом центре урагана, а кусок дерева, за который она держалась, вдруг рассыпался у нее в руках и затонул.

— Я хотел бы, чтобы она обокрала меня, — завопил кто-то из моряков.

— Тебе повезет, если за свое семейное состояние ты вообще получишь хоть что-нибудь! — вмешался его приятель.

И тут Эль Галло зашелся громоподобным хохотом. Дункан прижимал Лине к себе так крепко, как только осмеливался, но это было все, что он мог сделать, чтобы она не свалилась за борт. Капитан пиратов подался к нему, расплескивая эль себе на накидку, и жестом поманил его.

— Ты мне нравишься, Гастон, — громким шепотом сообщил Эль Галло. — Да, — доверительно поведал он ему по-испански, и язык его уже слегка заплетался от выпитого, — как ты смотришь на то, чтобы воспользоваться каютой Сомбры? Ты ведь хочешь свести счеты со своей девушкой прямо сейчас, правильно?

— Сейчас? — поперхнулся Дункан. В голове у него все перепуталось. С чего это Эль Галло вдруг сделал такое предложение?

И как ему теперь себя вести? Он посмотрел на Лине. Та отчаянно пыталась разобрать невнятное бормотание испанца.

Капитан пожал плечами, но в глазах его явственно читалось нехорошее любопытство.

— У Сомбры есть… кое-какие… игрушки, которые могут показаться тебе… интересными. Пойдем. — Он подтолкнул Дункана.

Дункан поднес кружку к губам, чтобы выиграть время. Что-то было не так. На первый взгляд, все выглядело так, словно они с Лине наконец-то обретут уединение, которого он так жаждал, но обстоятельства были крайне подозрительными. Обуреваемый дурными предчувствиями, он кивнул капитану.

— Ваше гостеприимство ошеломляет.

Лине не понравились нотки, звучавшие в их словах. Она переводила напряженный взгляд с одного мужчины на другого. Внезапно цыган выпрямился во весь рост, возвышаясь над ней на целую голову, и его зловещая повязка на глазу придавала ему поистине злодейский вид. Она поняла, что подвергается настоящей опасности.

— Пойдем, — скомандовал он.

Она крепче сомкнула колени, стоя как вкопанная.

— Пойдем со мной, — предостерегающе заявил он, с явной опаской поглядывая на глазеющих пиратов.

Она не собиралась сдаваться так просто.

И вдруг, прежде чем она смогла запротестовать, он нагнулся и перебросил ее через плечо, и мир перевернулся у нее перед глазами. Она завизжала.

Моряки радостно заулюлюкали.

После этого ей только и оставалось, что стараться сохранить равновесие, пока ее злосчастный похититель куда-то ее нес.

— Отпустите меня! — кричала она.

Лицо у нее горело, когда цыган положил ей руку на ягодицы, придерживая ее, когда начал спускаться в каюту. Она отчаянно колотила его кулачками, но он, похоже, не замечал этого, продолжая трогать ее там, где ему заблагорассудится. Наконец он переступил порог и вошел в освещенную свечами каюту, одной рукой запирая за собой дверь.

Когда он повернулся, Лине смогла наконец-то окинуть взором покои печально известного Сомбры. Здесь господствовала темно красная парча, и ее роскошные складки образовывали необычный навес, поскольку она по-прежнему висела вниз головой. Огромное черное кожаное кресло словно свисало с потолка, а рядом с ним находился окованный серебряными полосами сундук. Толстая свеча в подсвечнике мерцала у одной из наклонных стен каюты, бросая неясный свет на целый набор кожаных и металлических приспособлений, которые показались Лине орудиями пыток.

Она закричала бы от ужаса, если бы цыган не сбросил ее наконец на гигантскую кровать Сомбры. У нее перехватило дыхание и на какое-то мгновение ей показалось, что она не может даже дышать, не то что кричать.

Внезапно он оказался здесь, над ней, чересчур близко. Когда он наклонился, она уловила запах эля, смешанный с другим ароматами, таинственный мужской запах, который она впервые попробовала в его поцелуе. Она ощущала исходящее от его тела тепло, почувствовала силу его рук, когда он уперся ими в кровать по обе стороны от ее головы. Она чувствовала себя, как загнанное животное.

— Слава Богу, вы в безопасности, — негромко сказал он.

— Что? — выдохнула она. Какую еще игру он затеял?

У Дункана не было времени на объяснения.

— Сомбра удрал с корабля. Он забрал с собой Гарольда. Я собираюсь найти…

Он прижал палец к губам Лине в знак молчания и прислушался к звукам, доносившимся снаружи. Негромкий скрип за стеной подсказал ему, что сбылись его худшие опасения. Одна из заклепок в обшитой деревянными панелями каюте была фальшивой. Рядом с каютой Сомбры у Эль Галло наверняка была своя комнатка для наблюдений. Капитан пиратов намеревался подсматривать. Дункан поморщился от отвращения. Прежде чем Лине успела заговорить, он зажал ей рот рукой и наклонился к самому ее уху.

— Послушайте, — прошептал он, — вы должны довериться мне.

То, как она забилась под ним, стараясь спихнуть его, свидетельствовало о том, что она вовсе не намеревалась доверяться ему.

— Я пытаюсь защитить вас.

Она отчаянно извивалась под ним.

— Теперь мы будем выполнять мои желания, — пробормотал он себе под нос. — Вам придется довериться мне. Вы должны будете делать только то, что я вам скажу. А для этого вам следует немножко подыгрывать мне, — пробормотал он. — Я хочу, чтобы вы вскрикнули.

Он медленно убрал руку с ее рта. Ему и в голову не могло прийти, что она откажется. Она смотрела на него с вызовом и… молчала.

— Кричите, — прошипел он, — громче.

— Ни за что, — выплюнула она.

Он уставился на нее, не веря своим глазам. Она точно сошла с ума. Должна же она понимать, что они просто обязаны выглядеть очень убедительно, чтобы его план сработал!

— Эль Галло подсматривает, — пробормотал он.

— Мне плевать, если даже весь мир… — начала она.

Но он не позволил ей закончить. Прежде чем она успела вымолвить еще хоть слово, которое запросто могло погубить их, он набросился на нее, словно ястреб на мышь, впившись в ее губы своими. Одной рукой он прижал ее кулачки, которыми она колотила его в грудь, и заставил ее разомкнуть губы, чтобы поцелуй получился глубоким и настоящим. Потом он коснулся своим языком ее язычка, провел его кончиком по ее зубам и почувствовал, как она обмякла в его объятиях. Затем он ощутил робкое касание ее язычка. Желание вспыхнуло в нем, словно подожженное стрелой, выпущенной из невидимого лука. Он дотронулся до ее лица свободной рукой, чтобы было удобнее исследовать мягкие изгибы ее губ.

И тут скрип за стеной напомнил ему о том, что он должен делать. Внезапно он отпрянул от Лине и, не веря своим глазам, уставился в ее затуманенные страстью глаза. Святой Боже, Эль Галло наблюдал за ними. И, как бы это ни выглядело со стороны, никак не походило на месть. Как ему убедить пирата в том, что девушка презирает его, когда ее желание было столь болезненно очевидным? Он должен что-то сделать, и сделать быстро, что бы погасить в зародыше любые подозрения, которые могли возникнуть у Эль Галло.

Он крепко зажмурился, наклонился вплотную к Лине и прошептал: «Простите меня». После чего превратился в пылающего жаждой отмщения Гастона де Валуа.

— Ты заплатишь мне за то, что обокрала меня, шлюха! — выкрикнул он. — Заплатишь своим телом!

Прежде чем она успела осознать, что он делает, он обеим руками схватился за ворот ее платья и рванул на себя. Потом он просунул руки под платье и коснулся мягких теплых полукружий ее груди. «Надеюсь, — подумал он, — шок на лице Лине и ее яростные протесты удовлетворят Эль Галло, убедят его в том, что Гастон в полной мере взимает плату за оскорбление, нанесенное ему девушкой».

Но он не предугадал собственной реакции.

Он посмотрел вниз на нежную бледную кожу, стройные плечи, невинный изгиб ее груди. К съедавшему его желанию добавилось чувство вины. Внезапно он понял, что не может делить это зрелище с кем-либо, и тем более с похотливым пиратом. Пусть капитан кипит от негодования — остальное он проделает в темноте.

Одной рукой он приподнял свою бешено сопротивляющуюся пленницу, прижал ее к себе и направился к стене, где размещалась коллекция хлыстов и наручников, которыми явно пользовался Сомбра для получения извращенного удовольствия. Лине взвизгнула, когда он снял с крючка нечто, весьма напоминающее хлыст и уздечку для лошади.

Затем он погасил свечу.

Глава 9

У Лине все плыло перед глазами. Господи Иисусе, она только что попала из огня да в полымя. Последнее, что она увидела перед тем, как комната погрузилась в темноту, был одноглазый цыган, возвышающийся над ней и прищелкивающий своими дьявольскими инструментами, как сам дьявол, собирающийся усмирить непокорного черта.

Он сошел с ума. Да-да, именно так. Иначе как можно объяснить, что сначала он целует ее, а потом угрожает ей плетью?.. Видно, цыган окончательно свихнулся.

Она должна выбраться отсюда.

Ничего не видя вокруг, она барахталась на постели в поисках выхода, но запуталась в роскошных простынях. С трудом поднявшись на колени, она вновь оказалась в объятиях своего противника. Она отбивалась, стараясь вспомнить все уловки, которыми пользовались в драках уличные мальчишки. Но его превосходство в силе было подавляющим.

Дункан выругался, когда кулачок пленницы угодил ему под ребра. Черт бы побрал эту девчонку — она сражалась, как разъяренная кошка, царапаясь и кусаясь. Нет сомнения, завтра на нем будут явственно видны следы сегодняшней баталии.

Он снова опрокинул ее на кровать, бросил на пол кожаный хлыст и прижался губами к ее волосам.

— Я не причиню вам вреда. Я просто хотел, чтобы вы закричали, когда я приказал.

— Нет, — выдохнула она. Чертовка по-прежнему на каждом шагу делала все наперекор, испытывая его терпение.

— Они должны быть уверены, что я насилую вас, дурочка! — процедил он сквозь зубы.

Она выругалась и завозилась еще яростнее.

Он испустил вздох отчаяния. Капитан пиратов подслушивал за стеной, как грязный развратник в борделе. Если она не станет делать так, как он ей велит…

— Упрямая девчонка! — прошипел он. — Разве вы не понимаете, что это вопрос жизни и смерти?

Но ее сдавленные ругательства и безнадежная борьба никогда не убедят Эль Галло в том, что она опасается за свою жизнь. Ему придется перейти к более решительным мерам. Схватив, наконец, ее за обе руки, он навалился на нее всем телом и прижал к кровати. Злобно усмехаясь, он развернул хлыст.

— Вот тебе за деньги, которые ты украла у меня! — вскричал он.

Цыган высоко поднял над собой хлыст, Лине испуганно затаила дыхание в ожидании удара, и он резко ударил хлыстом по полу. От громкого щелчка Лине испуганно вскрикнула. Он усмехнулся, словно получая удовольствие от боли, которую он причинил своей жертве.

— А это тебе за брильянты!

И снова щелкнул хлыстом. Лине взвизгнула.

— А это за то, что выставила меня на посмешище!

Еще дважды хлыст рассек воздух, вырывая у Лине приглушенные всхлипы. Но на пятый раз, сообразив наконец, что он не собирается ее бить, она промолчала. Ему пришлось отбросить орудие наказания.

Он снова выругался. Ведь не мог просто так взять и изнасиловать девчонку, что бы там ни говорило ему тело. У него еще оставалась честь. Но не следовало забывать и об Эль Галло. Он отнюдь не был дураком. Стоило ему щелкнуть своими толстыми пальцами, и они вдвоем отправятся на корм акулам.

Свою собственную похоть и страсть он может легко сымитировать. Но вот ее похоть должна быть подлинной. И ничего тут не поделаешь. Мораль девушки придется принести в жертву ее здоровью и, в конце концов, жизни. Он мрачно улыбнулся. Впервые в жизни он жалел о том, что ему приходится играть роль соблазнителя.

Лине вздрогнула. В темноте она ничего не видела, зато остальные ее чувства обострились. Она услышала, как цыган что-то проворчал, затем ощутила солоноватый аромат его кожи на губах. Цыган вцепился зубами в ворот ее платья и потянул его вниз, пока, к ее ужасу, не освободил ее грудь от корсета. Ее обдало жаром. Господи Иисусе, что он собирается делать?

Он уронил хлыст на пол. Она слышала звук падения. Но мужчина мог причинить ей боль голыми руками. Она приготовилась к худшему.

И вот оно произошло.

Ее грудь неожиданно обдало теплом. Что-то мягкое и влажное сомкнулось вокруг ее соска… святая Мария — его губы… и он начал нежно посасывать его. Кровь прилила к щекам. Унижение ее было столь велико, что она пожалела, что он не избил ее хлыстом вместо этого. Она застонала в знак протеста. Но тут, к ее стыду и против воли, тело начало получать удовольствие от столь похотливых знаков внимания — сосок затвердел от возбуждения.

Она проклинала своего мучителя на трех языках, пытаясь не обращать внимания на реакцию собственного тела. Но в ответ он жестоко, с издевкой смеялся, стягивая платье со второй груди и лаская ее языком. Она застонала от бессильной ярости.

Кровь шумела в висках у Дункана. «Боже, какая сладкая она на вкус», — виновато подумал он. Ее кожа была мягкой и теплой, и от нее так чудесно пахло. Будь проклята судьба. Он не мог сейчас думать об этом. Его голова должна оставаться ясной.

Он сжал оба ее запястья в одной руке, а другой приподнял подол платья. Она завизжала и начала брыкаться, но он навалился на ее обнаженные ноги, и она затихла. Он бережно провел рукой по нежному изгибу ее лодыжки, округлой коленке и медленно двинулся выше.

— Нет! — в панике закричала она. — Нет!

— О да, — пообещал он.

Когда наконец он коснулся мягких завитков волос и накрыл ладонью треугольник у нее между ногами, она инстинктивно сжала его руку бедрами. У него пересохло во рту, когда он ощутил ее жаркую плоть и потрогал пальцами распускающийся бутон. Он раскрыл его лепестки онемевшими пальцами. Когда он прикоснулся к крохотному бугорку в середине, она выгнулась и охнула от неожиданности. И, хотя она отпрянула от его рта, эта часть ее тела потянулась к нему навстречу.

Он гладил ее опытными руками, увлажняя пальцы ее соком и шепча на ухо ласковые и ободряющие слова, пока она издавала беспомощные стоны. Он навалился на нее с одной стороны и медленно раскачивал кровать, которая издавала ритмичные скрипы, специально для ушей Эль Галло.

Лине стонала. Еще никогда не приходилось ей испытывать такой боли и удовольствия одновременно. Она должна бороться с ним, но ее руки и ноги отказывались повиноваться. Все тело горело, и она уже забыла, стыд или страсть стали тому причиной. Она потеряла контроль над своим телом, мир перевернулся — она мотала головой, вздымала бедра, а с ее губ срывались нечленораздельные звуки.

Но все это почему-то не имело значения. Она находила какое-то странное удовлетворение и свободу, оседлав гребень этой доселе незнакомой ей волны. Словно внутри возникло новое тепло, словно родилось новое солнце, наполняя ее жаром и светом, каких она раньше не знала.

А Дункан терзался в собственной агонии. Он благодарил Господа за то, что оставался одетым, потому что ему требовались все душевные силы, чтобы не вонзиться в нее не только пальцами. Возбудившись до той точки, когда мужчина начинает испытывать боль, он знал, что сегодня ночью ему не удастся испытать облегчения. И все ради женщины, которая извивалась под ним.

Быстрее, чем он ожидал, он ощутил, что пик ее наслаждения близок, и от осознания этого член его стал твердым, как камень. Лине вцепилась в него руками, которые он давно отпустил, и безмолвно умоляла его закончить эту сладкую пытку. Со стоном он прижался виском к ее лбу, и, когда она, опустошенная, судорожно всхлипнула, из его груди вырвался звериный рык.

Все закончилось. А он по-прежнему изнывал от желания.

Он целомудренно поправил юбку Лине и встал на нетвердых ногах. Из-за стены послышался тяжелый скрип удаляющихся шагов — Эль Галло освободил смотровую кабинку. Дрожащей рукой он провел по волосам. Дункан надеялся, что пират остался более удовлетворенным, чем он сам.

— Он ушел, — пробормотал он.

Попятившись еще немного, он опустился на широкую лавку и поник головой. Он чувствовал себя омерзительно, тело терзали одновременно физическая боль и душевные муки. Еще никогда он не испытывал такого влечения к женщине. Еще никогда не доводилось ему отвечать на это чувство воздержанием. Он мог только надеяться, что Лине оценит мучения, на которые он пошел ради нее.

Долгое время единственным звуком в комнате было учащенное дыхание девушки. Он не ожидал ничего другого. Скорее всего, бедняжка была слишком ошеломлена, чтобы говорить.

Постепенно его сердцебиение пришло в норму, а чресла потеряли всякую надежду на освобождение. Пошатываясь, он поднялся. В темноте на ощупь он добрался до свечи и кремня, висевшего под ней, высек искру и зажег фитиль. Каюта наполнилась дрожащим светом, и он виновато посмотрел на постель.

Лине лежала, свернувшись в клубочек. Волосы скрывали большую часть ее лица, подобно забралу золотых доспехов. Глядя на нее, такую маленькую и беззащитную, можно было подумать, что он и впрямь избил ее.

Разумеется, сейчас он попросит у нее прощения, хотя ему никогда не доводилось извиняться за то, что довел женщину до пика наслаждения. Тем не менее поступить так требовал от него долг рыцаря.

Он поднялся и подошел к кровати, не зная, как начать. Он встал на колени рядом с ложем и неловко откашлялся.

— Прошу прощения, если мои действия причинили вам неудобства, — пробормотал он.

Ответа не было.

— Уверен, что для Эль Галло все выглядело достаточно убедительно, — продолжал он, надеясь утешить ее похвалой. — Ваша реакция была самой…

Лине издала гневный крик, ставший кульминацией испытанного ею стыда и отвращения к самой себе, которые накапливались в ней, пока тело ее с готовностью испытывало оргазм. Черт бы побрал его душу, она ничего не желала слышать о своей реакции. Ей хотелось сделать вид, будто ничего этого не было.

— Негодяй! — прошипела она, не убирая волосы с лица. — Оставьте меня в покое.

Дункан оцепенел. Что с ней? Разве он не извинился? Это не похоже на благодарность за помощь.

Вероятно, она не понимала.

— Я должен был убедить Эль Галло в том, что вы — моя женщина, — терпеливо объяснил он. — Мне следовало заявить о своих правах на вас, прежде чем это сделает кто-либо из них.

Ее молчание раздражало его.

— Я думал, вы должны быть благодарны, — пробормотал он.

— Благодарна? Благодарна? Почему вы считаете себя лучше кого-либо из них? — выпалила Лине и, приподняв голову, одарила его злобным взглядом, о чем сразу же пожалела. Она больше не могла притворяться, будто ничего не случилось, будто его просто не существовало. Казалось, он заполняет собой всю комнату: его пылкий взгляд, взъерошенные волосы и воспоминание о нежном прикосновении его опытных пальцев к самому интимному всего несколько мгновений назад.

Щеки ее вспыхнули. Она с трудом поднялась на колени, прижимая к груди разорванное платье.

— Убирайтесь, — пробормотала она, вся дрожа.

Сочувствие, которое питал к ней Дункан, улетучилось быстрее, чем птичка, вылетающая из запертой клетки. Он сумел совладать с собой только благодаря силе воли. С напускной небрежностью он нагнулся, поднял дьявольское приспособление и повесил его на стену, затем свернул и повесил рядом хлыст.

— Знаете, отчасти вы сами виноваты, — проворчал он. — Если бы вы только…

— Я виновата! У вас хватило наглости приволочь меня в это логово дьявола, угрожать мне хлыстом и… обращаться со мной, как вам хотелось…

— Как мне хотелось! — раздражение Дункана переросло в полномасштабный гнев. — Миледи, я не обращался с вами так, как мне хотелось! Я обращался с вами так, как хотелось вам!

— Как вы осмеливаетесь намекать… вы, отродье сатаны! Это все была ваша идея! Вы использовали меня, вы лгали мне, вынудили меня наслаждаться вашим лапаньем, а теперь вы…

— Ага!

— Что? — резко бросила она.

Он хитро прищурился:

— Наслаждаться?

— Что?

— Вы сказали, что я вынудил вас наслаждаться моим лапаньем.

Лине покраснела.

— Неправда. Я сказала «терпеть». — Она ведь не могла сказать «наслаждаться». Святая Мария, и зачем она выпила эту лишнюю кружку эля? Нынче ночью она бы больше не вынесла еще одного унижения от этого простолюдина.

— Собственно говоря, — объяснил он, — вы не оставили мне выбора. Мне пришлось сделать то, что я сделал, для вашей же безопасности.

Она провела дрожащей рукой по спутанным волосам.

— Убирайтесь.

— Я не уйду без вас.

Если бы могла, она бы убила его взглядом!

— Я бы не пошла с вами, даже если бы вы были последним мужчиной на земле.

Дункан осклабился. Сочетание неблагодарности Лине и собственного неудовлетворенного желания до крайности раздражало его. Он уже начал подумывать о том, чтобы снова снять хлыст со стены.

— Вы предпочитаете дожидаться здесь Эль Галло? — поинтересовался он, приподняв бровь. Он многозначительно обвел взглядом стену со всевозможными приспособлениями. — Очень хорошо. Без сомнения, он знает, как правильно пользовать этими штуковинами. — С этими словами он развернулся каблуках и вышел.

— Подождите! — в панике закричала она.

Лине вскочила на ноги прямо на ложе с невероятной поспешностью, стараясь при этом сохранить максимум достоинства. Боже, как она ненавидела попадать в зависимость от кого-либо, особенно от этого наглого простолюдина.

— Вы проводите меня в носовую каюту, — сообщила она ему.

Дункан уставился на нее, не веря своим ушам. Теперь она вознамерилась командовать им. Поистине наглость этой женщины безгранична!

Он подождал, пока она слезет с кровати. Когда она приблизилась, поджав губы, ее изуродованное платье свалилось с плеча, обнажив кремовую грудь, отчего в чреслах у него вновь вспыхнуло желание. Он отвел глаза и устало потер лоб.

— Сюда, — пробормотал он, надеясь, что прохладный вечерний ветер остудит его пыл.

— Моя одежда, — выдохнула она, пытаясь справиться с застежками.

Он покачал головой.

— Вы пойдете, в чем есть.

Она вспыхнула от ужаса.

— Господи Иисусе! Вы говорите серьезно?

Если у нее и были какие-либо сомнения в том, чтобы пожертвовать достоинством, спасая свою жизнь, то они оказались напрасными. Он схватил ее за запястье и потащил за собой.

— Эль Галло считает, что мы только что совокуплялись в каюте Сомбры. Вы должны выглядеть соответственно. Что касается остальных пиратов, то вы принадлежите мне, Лине де Монфор. После сегодняшней ночи никто не рискнет оспаривать этот факт.

Сердце у нее учащенно забилось, словно она наполовину поверила ему. Она вырвала руку, и он отпустил ее. Но она знала, что сопротивление было бесполезным. С неохотой Лине последовала за ним и, выйдя на палубу, старалась держаться у него за спиной. Вечерний ветер подхватил ее юбки, оголив ягодицы.

У нее перехватило дыхание, и она принялась молиться, желая остаться невидимой.

У Дункана тоже перехватило дыхание. Самое трудное заключалось в том, чтобы заставить команду поверить в то, что он получил свое сполна и вполне удовлетворен.

Цыган все-таки не швырнул ее в трюм, хотя со стороны именно так могло и показаться, учитывая то уважение, которое он ей выказал. Во время их путешествия по палубе он пощипывал ее за ягодицы, отпускал унизительные и похотливые комментарии относительно ее поведения в постели Сомбры и положил ладонь ей на грудь на глазах у всего экипажа. Последний его жест стоил ему острого тычка под ребра, который, она надеялась, он надолго запомнит.

Но вместо того чтобы разозлиться, он отплатил ей еще большим унижением. Стоя у входа в трюм, он привлек ее к себе, взял ее лицо в свои руки и поцеловал в губы долгим, влажным и медленным поцелуем.

Неудивительно, что ей было трудно думать о приличиях. Грубый простолюдин выставлял ее на посмешище, насмехался над ее хорошим воспитанием и происхождением, обращаясь с ней, как со шлюхой, готовой прибежать по первому зову. Он заставлял ее чувствовать… Боже, нет, она не будет думать об этом!

— Как вы смеете прикасаться ко мне?! — отчаянно вскричала она. — Я — де Монфор! А вы… вы…

Но он подхватил ее на руки и понес вниз, в каюту, прежде чем она смогла закончить.

— Я — ваш спаситель, — горячо прошептал он, резко опуская ее на деревянный сундук. — Я! Каким бы именем я ни назвался, благородный ли я господин или раб, ничто не в силах изменить этого факта. Я многим рискнул, придя сюда, и я готов умереть, чтобы защитить вас. Самое меньшее, что вы можете сделать, это обращаться со мной как с равным.

Он ушел, оставив ее размышлять над его словами. Равным? Он никогда не будет равным ей. Проклятье, она была де Монфор, а он…

Лунный свет проникал сквозь щели, рисуя снежно-белые полосы на ее белье. Она поднесла дрожащие пальцы к губам, еще помнившим его поцелуй. Они были мягкими и теплыми. Она легонько провела языком по губам. Боже, она все еще могла… ощущать его вкус. А какой разгром он учинил над ее телом! В уголке глаза появилась слезинка, и она торопливо смахнула ее. Плакать не о чем, сурово отчитала она себя. Дело совсем не в том, что она сама спровоцировала нападение или поощрила его каким-либо образом. Она просто забылась на мгновение, вот и все. В конце концов, она оказалась в крайне необычных обстоятельствах. Любая женщина благородного происхождения, попав в руки безжалостных пиратов, отреагировала бы подобным образом. Ей угрожала опасность, она была пьяна и, естественно, была благодарна любому союзнику, пусть даже им оказался этот надменный цыган. Она не позволит себе вспоминать те мгновения, когда ее охватило необычное тепло и его губы соприкоснулись с ее, сильно забилось сердце, когда он нежно провел пальцами по ее коже и перехватило дыхание от взгляда в упор его сапфировых глаз.

Вместо этого она призвала на помощь более утешительные воспоминания — воспоминания о своем ухоженном коттедже в Аведоне, о процветающей торговле шерстью, которую они с ее отцом построили с нуля, о тех великолепных уроках, которые преподал ей лорд Окассин, подчеркивая ее высокое рождение и положение на социальной лестнице. Она упрямо вздернула подбородок, уверенная, что сумеет справиться с чем угодно, черпая утешение в том факте, что она — уже взрослая женщина, далеко ушедшая от жестокосердных товарищей по играм, которые оскорбляли ее в детстве. Теперь она знала свое место. Лорд Окассин позаботился о том, чтобы она никогда не забывала его.

Она потянулась, чтобы погладить медальон де Монфоров, осязаемое доказательство ее происхождения. К своему ужасу, она не обнаружила его на месте.

Собственно говоря, медальон можно было назвать безделушкой. Его подарил Лине отец на Рождество, когда ей сравнялось пять зим от роду. С тех пор дешевая бронзовая поделка сносилась до блеска и рисунок почти стерся. Тем не менее он оставался символом — символом ее происхождения. Оторванная от своего отца, от милых ее сердцу рулонов шерсти, пребывая на судне с бандой негодяев, она черпала в нем уверенность, что остается представительницей славного рода де Монфор и, несмотря ни на что, сможет пережить любой удар, который нанесет ей судьба.

Без него она была просто Лине. Без него мужчины, подобные цыгану, могли смотреть на нее так, как смотрят на любую девку в таверне, так, как он смотрел на нее, прежде чем поцеловать.

Она закрыла лицо ладонями. Одним жестоким ударом какой-то жалкий пират низвел ее до роли самого обыкновенного ребенка, каковым она когда-то была. Без медальона она снова превратилась в маленькую девочку, страдающую от жестоких издевательств: Лине — незаконнорожденный ребенок, Лине — дочь шлюхи, Лине — паршивая овца семейства де Монфор.

Святой Боже, если она выберется из этой переделки живой, поклялась она, то больше никогда не заговорит с простолюдином, за исключением своих слуг. Как только найдется Гарольд, она вернется к своим мастерским и будет жить под защитой безопасных и надежных стен своего убежища и больше никогда не увидит проклятого цыгана или кого-либо ему подобного.

Утешившись подобными мыслями, она свернулась в клубочек подле кипы полотняных подстилок, соорудила из них нечто вроде подушки и погрузилась в сон.

Дункан разглядывал утреннее небо, усеянное мелкими облачками, и размышлял о том, удостоится ли он сана святого после смерти. Два дня, доставивших ему немыслимые терзания, тянулись невыносимо долго. Два дня он испытывал адские мучения. О да, он с удовольствием целовал Лине на палубе. Пираты ожидали этого от него. Но под палубой эта женщина вынуждала его вести целомудренную жизнь монаха. Упрямая девчонка по-прежнему сопротивлялась зову собственного тела. И его желание, соответственно, оставалось неудовлетворенным.

В рыцарском поведении были свои недостатки.

Еще никогда он не испытывал такого отчаяния и разочарования. Он никак не мог взять в толк, как это его братцу Гарту удалось дожить до восемнадцати лет и ни разу не испытать любви. Дункан физически ощущал дискомфорт неудовлетворенного желания, подобно крысе, грызущей край бочонка с элем.

Но Лине де Монфор была не единственным источником его отчаяния. «Черная корона» приближалась к берегам Фландрии. Ему предстояла нелегкая задача — помочь Лине бежать и передать властям Эль Галло. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком многое могло пойти не так.

Он потер щеку под повязкой и перевел взгляд с горизонта на темную морскую гладь перед собой, где резвилась стайка рыб. Он с отчаянием подумал, как хорошо было бы отыскать способ безопасно увести Лине с корабля до того, как они прибудут в Булонь.

— Нет! — яростно прошептала Лине, дрожа в свободной короткой куртке и платье.

Полуденное солнце искрилось в серо-зеленой воде, отчего Лине казалось, будто волны, дразня, подмигивают ей. Но ей было не смешно — ей было страшно.

Действительно, теперь, в непосредственной близости от берега, море было спокойным и неглубоким. К тому же она умела плавать. Мужская одежда, которую она надела, была неудобной, а борт корабля высоко вздымался над водой. Кто знает, какие ужасные создания снуют под внешне безмятежной поверхностью. Уж наверное, дикие создания рынка рабов никак не страшнее. По крайней мере к этому она уже успела привыкнуть. В конце концов, она была торговцем. Она привыкла осторожно и бережно прокладывать свой путь по жизни, а не совершать такие рискованные, отчаянные побеги, как этот.

— Вы должны! — прошипел цыган.

Лине прикусила губу и ничего не ответила, вцепившись в отвороты куртки.

— Вы представляете, что морская вода сделает с этой курткой?

Цыган стиснул зубы. Она запросто могла сказать, о чем он думает. После всех хлопот и треволнений, которые он навлек на себя, подбирая для нее маскарад, лучше не разочаровывать его.

Корабль приближался к гавани, поэтому большая часть экипажа суетилась на носу. Кто-то из матросов высматривал скрытые в воде рифы, другие пытались рассмотреть национальную принадлежность пришвартованных судов. Сейчас они были очень заняты, но предугадать, сколько еще это продлится, было невозможно. Она сама понимала, что если прыгать, то прямо сейчас… или никогда.

Цыган положил свою грубую руку ей на ягодицы и подтолкнул ее к фальшборту. Лине охнула. Но она не знала, почему столь интимное прикосновение испугало ее. В конце концов, в течение последних пары дней этот мужчина дотрагивался до всех частей ее тела. Казалось, он постоянно находил причины прижать ее, ущипнуть, похлопать, приласкать ту часть ее тела, до которой он мог в данный момент добраться, и все ради того, чтобы придать правдоподобность их замыслу.

— Торопитесь!

— Нет!

Несколько пиратов уже направлялись обратно к средней части корабля.

— Разве вы не умеете плавать? — строго спросил цыган.

— Конечно, умею, — пылко возразила она.

Прежде чем она успела набрать в легкие воздух, чтобы приступить к перечислению своих достоинств, цыган легко подхватил ее на руки и перекинул через фальшборт прямо в море.

Лине повезло — она открыла рот и успела набрать воздуха, прежде чем погрузиться в воду Вода была ледяной, а глубина оказалась намного большей, чем она ожидала, глядя на море сверху. Ее легкие уже были готовы разорваться, когда она наконец вынырнула на поверхность, кашляя и отплевываясь. Все-таки она изрядно нахлебалась морской воды.

Соль щипала глаза. Ее бил озноб. Тяжелая и намокшая одежда тянула ее ко дну. Но гнев помогал ей держаться на плаву. Она сражалась с течением, держась в тени борта корабля, и клялась себе, что добьется, чтобы проклятого цыгана повесили за такое обхождение с ней.

Как он смел обращаться с ней, будто она бессловесная скотина! После того, что ей пришлось вынести, — все эти его лапанья и кривляния, — она заслуживала большего, подумала она. Но вдруг набежавшая волна приподняла и намочила до последней нитки ее шерстяной берет и без того на намокших волосах. Она порадовалась тому, что наконец-то сумела избавиться от цыгана. Когда она убежит, то попытается собрать разрозненные волокна своей старой жизни и соткать из них новую — и в ней не будет места таким мужчинам, как этот дьявол, чьим присутствием она была вынуждена наслаждаться… довольствоваться, поправила она себя.

Она замерзала. Ледяная вода утихомирила ее гнев и заставила сосредоточиться на собственном выживании. Сжав зубы, чтобы они не выбивали чечетку, она встряхнула головой и устремилась прямо к пустынному берегу. Когда Лине наконец выбралась на сушу, дрожащая, замерзшая, промокшая до нитки, она почти забыла об одноглазом цыгане. Почти.

Дункан отряхнул руки. Лине доберется до берега — в этом он был уверен. Она была из породы бойцов. Она выживет, хотя бы только в пику ему. Пока что ему не оставалось ничего другого, как поверить в ее возможности и сосредоточиться на завершении собственного плана.

Когда на «Черной короне» зарифили паруса и бросили якорь в гавани, Дункан уже потерял из виду крошечную точку на волнах, в которую превратилась Лине. Она или выбралась на берег, или…

Он не имел права думать об этом. Пришло время действовать.

Он фамильярно хлопнул Эль Галло по плечу.

— Представитель короля Филиппа остановился неподалеку отсюда. Я приведу его сюда, и он подготовит бумаги, гарантирующие вам беспрепятственный проход.

Эль Галло с подозрением прищурился.

— Если вы покинете корабль, мой друг, как я могу быть уверен, что вы вернетесь?

— Я думал, что мы доверяем друг другу.

— Доверчивость — достоинство дураков.

Дункан кивнул головой.

— Значит, хорошо, что я запер девчонку в трюме. Если я не вернусь, она ваша. Можете продать ее, если захотите.

Эль Галло поскреб свою жиденькую бороденку. Он бросил взгляд на крышку люка, без сомнения, прикидывая, сколько может стоить девушка с соломенно-желтыми волосами.

— Договорились.

Дункан ленивой походкой направился к пирсу, поздравив себя с очередным успешным обманом. Разумеется, он не был настолько наивен, чтобы полагать, что Эль Галло не отправит за ним своих соглядатаев. Но он не намеревался дать капитану повод усомниться в своей честности.

Испанцы горели нетерпением высадиться на берег и добраться до ближайшей пивной. Пройдет по меньшей мере четверть часа, прежде чем они начнут беспокоиться о нем, но даже тогда они не сразу кинутся проверять трюм. А к тому времени он уже сообщит фламандским властям о присутствии Эль Галло и его преступлениях, а они с Лине будут уже на пути к замку де Монфоров. А потом, когда Лине будет в безопасности, он разыщет Сомбру и спасет Гарольда.

Таков был его план.

К несчастью, в этот самый момент какой-то любопытный матрос пожелал спуститься в трюм. Когда Эль Галло увидел, что носовая каюта пуста, он понял, что его одурачили. Дикий рев капитана пиратов заставил Дункана замереть на месте.

Дункан коснулся рукояти меча, позаимствованного у зазевавшегося корабельщика. «Интересно, — подумал он, — а понадобится ли он мне?» Он резко развернулся и со спокойной уверенностью встретился взглядом с красными от ненависти глазами Эль Галло. Он быстро оценил ситуацию: Эль Галло вел себя, как медведь, разбуженный охотниками от зимней спячки, значит, спокойно договориться с ним невозможно. Ему придется воспользоваться более действенным оружием. Это будет нелегко. Хотя большая часть экипажа уже покинула судно, те, кто остался, представляли собой нешуточную угрозу. Ему придется действовать быстро, как молния.

Он сдвинул на лоб уже порядком надоевшую повязку и выхватил меч из ножен. Рукояткой он нанес удар в висок пирату, который стоял рядом, так что Эль Галло даже не успел обнажить оружие. Потом он сделал шаг назад, споткнулся о канат и едва удержался на ногах.

Эль Галло с обнаженным оружием в руках бросился вперед, явно намереваясь убить его. Дункан нырнул и перекатился по палубе. Он сбил с ног еще одного пирата, который врезался головой в фальшборт. Едва он успел подняться, как Эль Галло налетел на него, словно ураган, пылающий злобой и ненавистью.

Гигант сделал выпад вперед, но Дункан уклонился. Такой великан, как Эль Галло, способен случайно зашибить своего противника и не заметить этого. Напряжение нарастало, пока они кружили друг против друга. Наконец Эль Галло наугад ринулся вперед. Дункан снова уклонился и с усилием отвел лезвие противника в сторону. Потом капитан поднял меч над головой, намереваясь с размаху опустить его на голову Дункана. Но тот снова отскочил, и лезвие просвистело так близко от его головы, что у него зашевелились волосы. Но острие, не причинив никому вреда, вонзилось в палубу, отчего та содрогнулась.

Пока Эль Галло пытался вытащить застрявший клинок, Дункан перебросил свой меч в левую руку и ударил локтем в живот моряка, подобравшегося к нему сзади. Развернувшись к Эль Галло, он подавил в себе не совсем рыцарское желание одним ударом снести капитану башку с плеч. Вместо этого он, бросив взгляд на оснастку, наконец обнаружил то, что искал. Широко размахнувшись, он перерубил веревку, удерживавшую награбленные сокровища, привязанные к мачте. Изделия из золота и ценных пород дерева, монеты и драгоценные камни дождем хлынули вниз, подобно разноцветным жукам, и запрыгали по палубе между Дунканом и Эль Галло.

Наконец Эль Галло высвободил свой меч. Но Дункан уже перепрыгивал через веревки и коробки, прокладывая себе дорогу к сходням. Он отбросил в сторону меч, надвинул на глаз повязку и смешался с толпой еще до того, как Эль Галло сумел пробраться через рассыпавшиеся сокровища.

Будь он один, Дункан первым делом направился бы к ближайшему представителю власти, а потом просто бы скрылся в лесу. Но ему следовало думать о Лине. Он не мог уйти без нее.

Куда же подевалась девушка?

Протиснувшись сквозь толпу, он заметил узкий проход между двумя лавчонками. Он проскользнул туда и притаился в тени.

Она могла быть где угодно. В этом море людей перед ним мелькали сотни лиц. Рыбаки несли свою крупную добычу, перебросив ее через плечо, словно непослушных детей. Мимо шаркающей походкой прошел старик со слезящимися глазами, бормоча что-то себе под нос и на ходу потягивая эль. Мальчишка гнался за курицей по вымощенной брусчаткой улице мимо стайки прихорашивавшихся проституток. Но хорошенькой девушки в мужской одежде, промокшей до нитки, нигде не было видно.

Он вслушался в гул толпы вокруг себя. Торговцы рыбой неустанно выкрикивали цены на свой товар. Из дверей соседней пивной лавки доносились приглушенные пьяные голоса, хотя едва миновал полдень. Блеяли ягнята, хныкали дети, спорили и ругались моряки. И тут, как ему показалось, он узнал пронзительный крик, донесшийся с нижней части улицы.

Он уже собрался последовать на голос, когда заметил приближающегося с противоположной стороны Эль Галло. Осторожно выглядывая поверх голов прохожих, Дункан заметил, как испанца остановил небольшой отряд фламандских стражников. Судя по неистовству капитана, можно было догадаться, что он навлек на себя неприятности, продираясь сквозь толпу с клинком в руках.

Отлично, подумал Дункан. Это задержит Эль Галло, пока он будет разыскивать Лине. Выйдя из своего укрытия, он отправился туда, откуда услышал крик.

Как и следовало ожидать, Лине попала в беду. Очевидно, трое подвыпивших моряков решили позабавиться с красивой женщиной, которая пыталась выдать себя за мужчину.

Один отнял у нее промокший берет и развлекался тем, что дразнил ее, не давая его. Второй не мог оторвать от нее своих рук. Третий во все горло распевал непристойные песенки, отчего Лине покраснела до корней волос. Они не обратили внимания на Дункана, пока тот не подошел к ним вплотную.

— Ох, слава Богу, вы ее поймали! — произнес он с прекрасным провинциальным шотландским акцентом. — Лорд отрубил бы мне голову, если бы эта ведьма сбежала снова!

Три моряка замерли на месте, словно пораженные громом.

— Вы! — в дрожащем голосе Лине слышалось несомненное облегчение, хотя в ее глазах читался укор за то затруднительно положение, в которое она попала.

— Что? — выдавил из себя, один из моряков, уронив берет Лине.

— Она ведь не причинила вам вреда, ребята, а? — Дункан драматически закатил глаз, не скрытый повязкой.

Лине нахмурилась. Было совершенно очевидно, что ей не нравится эта игра. Она ударила мужчину по руке, которая, казалось, намертво приклеилась к ее бедру, отчего тот подпрыгнул на месте.

— Причинила нам вред? — повторил вопрос Дункана один из моряков.

— Нет, — отозвался другой.

— Так вы отняли у нее кинжал, ведь так? — спросил Дункан.

— Кинжал? — эхом откликнулся третий.

Лине быстро теряла терпение.

— Только не говорите мне, что до сих пор у нее… — начал он высоким резким голосом. — Отойдите, ребята! Смотрите на нее! Она очень коварна!

Морякам не нужно было повторять дважды. Они мгновенно попятились. А Дункан ловко вытащил собственный кинжал и сделал вид, что достает его из-под куртки Лине. Лине ойкнула от изумления. Моряки, пораженные увиденным, попятились еще дальше.

— У нее был… — начал один из них.

— Я же говорил вам, что она очень коварна, — кивнул Дункан, засовывая кинжал за пояс.

— Коварная, — глубокомысленно заметил один из моряков.

Тут Дункан взял Лине под локоть, изображая борьбу. Она его не разочаровала. Она явно решила, что с нее хватит подобной ерунды. Кроме того, ее лицо обрело отчетливый зеленоватый оттенок. Если она наглоталась слишком много морской воды…

— Куда ты с ней направишься? — поинтересовался не в меру любопытный морячок.

— К палачу, куда же еще.

Моряки вздохнули в унисон.

— Что она сделала? — спросил один из них.

— Чего она только не сделала! — загадочно откликнулся Дункан, подмигивая.

Моряки сделали еще один шаг назад, рассматривая ее теперь уже с уважением. Дункан продолжал напирать.

— Может, рассказать вам, что случилось с моим глазом? — доверительно проговорил он, наклоняясь к ним.

Парни кивнули. Он взглянул на Лине. Та покачивалась, стоя на месте. Она не очень хорошо выглядела.

— Ведьма дождалась, пока я засну.

Моряки подались вперед, жадно ловя каждое его слово.

— Она воспользовалась вот этим самым кинжалом… — Лине застонала. — Выколола мой глаз и проглотила его, вот что она сделала, — закончил он.

Моряки побледнели. И тут желудок у Лине взбунтовался. Из нее выплеснулась морская вода, покрыв брусчатку в добрых несколько футов вокруг ее ног. Моряки завизжали, как истеричные служанки, и отскочили в сторону, словно ожидая, что увидят сейчас на камнях глаз цыгана.

— Я сам не мог бы выбрать лучшего момента, — коротко рассмеялся Дункан, когда они ушли. Он с сочувствием положил руку девушке пониже спины.

Лине, очевидно, не разделяла его веселья. Она дернулась от его прикосновения, дрожа, как в лихорадке.

— Оставьте меня в покое, — жалобно простонала она, прислоняясь спиной к каменной стене и ожидая, пока успокоится ее желудок.

Дункан больше не мог сдерживать в себе чувство вины и сострадания. Чувства захлестнули его с головой. Бедная девушка выглядела донельзя усталой и больной. Он всем сердцем потянулся к ней, как всегда бывало у него с беспризорниками. Должно быть, она чувствует себя совершенно разбитой, бедняжка.

Но, тем не менее, несмотря на бледность, она выглядела просто очаровательно в этой великоватой промокшей мужской одежде. Ее мокрые волосы, обретшие цвет янтарного золота, высыхали и завивались соблазнительными локонами вокруг лица. Она казалась ему нимфой, только что вышедшей из морской пены. И он так и сказал ей об этом, вложив в эти слова всю нежность, на которую был способен.

Лине скривилась. Похоже, его комплимент совсем не впечатлил ее. Шипя от злости, она вырвала руку, чтобы ударить его изо всех сил.

Удар пришелся ему по рукаву, но не испугал бы даже муху. А потом она обмякла у него на руках, лишившись чувств.

Сквозь сон Лине расслышала знакомый треск огня, почувствовала на лице его приятное и согревающее тепло. Ей показалось, что она вернулась в Аведон и наслаждается уютом и комфортом собственного дома. Однако лежать ей было неудобно. Она попыталась укутаться поплотнее в шерстяные одеяла, чтобы устроиться поудобнее.

Негромкий смешок разбудил ее. Глаза, как два сверкающих сапфира, смотрели на нее. Она застонала — к ней вернулась память. Она сразу же попыталась слезть с коленей цыгана.

— Осторожнее, — предупредил он ее, когда она наконец собралась с силами.

Больно стукнувшись о деревянный пол, она попыталась сбросить с себя одеяло.

— Со мной все в порядке! Я могу сама о себе позаботиться, — сообщила она ему, причем от жажды голос у нее сделался неожиданно хриплым.

Он молча протянул ей чашу с разбавленным водой вином.

К собственному ужасу, она жадно выпила его, быстрее, чем позволяли приличия. Но по крайней мере вино смыло горький привкус во рту и развеяло туман в голове.

— Еще? — спросил он, когда она опустошила чашу.

— Нет. — Она отодвинула чашу и возобновила борьбу с одеялом, пытаясь найти край. Она буквально кожей чувствовала, как он пожирает ее глазами.

Дункан протянул руку, ухватил ткань за уголок и сильно дернул. Бормоча под нос слова благодарности, она подобрала свою сползающую одежду, постаралась обрести максимум достоинства и выпрямилась перед ним во весь рост. Тот факт, что она едва доставала ему до плеча, ничуть не смутил ее. Она скажет ему прямо и откровенно…

— Где мы? — выпалила она, в первый раз обратив внимание на окружающую их обстановку.

В комнате был камин, в котором весело пылал огонь, отбрасывая пляшущие тени на потертый деревянный пол, ночной горшок выглядывал из-за дешевой ширмы, хлеб, сыр, вино на подносе, зажженная свеча, букет маргариток на убогом столике в углу небольшой, но опрятной комнаты. Ставни на окне были открыты, и она поняла, что они находятся на верхнем этаже здания. Цыган сидел на краю гигантского соломенного тюфяка, на котором валялось несколько дешевых шерстяных одеял.

— А… — Он откашлялся. — В гостинице. — Дункан погладил подбородок. Эта «гостиница» обошлась ему недешево. Он выбрал это место, зная, что здесь можно принять ванну и сохранить анонимность. И еще он побеспокоился о том, чтобы найти комнату, слишком дорогую для кошелька пирата. Женщины, прислуживавшие здесь, привыкли к странному внешнему виду и манерам своих постояльцев. Поэтому стоило ему показать им несколько монет, как они бегом бросились выполнять его распоряжения, не обратив внимания на тот вопиющий факт, что он нес на руках насквозь промокшую женщину, которая к тому же была без сознания.

В дверь негромко постучали. Лине бросила на него подозрительный взгляд.

— Ваша ванна, сэр, — через дверь объявила молоденькая служанка.

— Внесите ее сюда.

Четверо юношей с трудом втащили в комнату большую деревянную лохань. Будучи вышколенными слугами, они полностью игнорировали присутствие молодой леди. За несколько минут они наполнили ее горячей водой и исчезли. Когда они ушли, вожделенное желание окунуться в эту ванну в глазах Лине подсказало Дункану, что он еще никогда не тратил свое серебро с большей пользой.

— Вы можете принять ванну первой, — с коротким смешком предложил он.

Лине вздохнула. Меньше всего ей сейчас хотелось спорить с ним. Ванна выглядела так заманчиво. Даже звуки смеха этого простолюдина показались ей теплыми волнами, омывающими ее спину. Потом, когда она переоденется в сухую одежду и расчешет волосы, она отчитает нахала за то, что он сбросил ее с борта корабля. Потом, разумеется, она простит его. В конце концов, он спас ей жизнь. И даже заказал для нее ванну.

— Я дам вам знать, когда закончу, — сказала она.

Лине замерла в ожидании, что цыган уйдет, но он всего лишь прислонился спиной к двери, скрестив на груди руки. Ей стало неловко оттого, как он смотрел на нее, будучи таким привлекательным, важным и веселым.

Его непокорные вьющиеся черные волосы ниспадали на плечи, а один особенно упрямый локон свисал на лоб. Ему следовало побриться, но отросшие бакенбарды придавали загадочный и одновременно опасный вид. Теперь, когда он снял повязку, его синие глаза, казалось, смотрели ей прямо в душу, слишком уж живо напоминая о той ночи страсти, которую они провели в каюте Сомбры.

Она быстро отвела взгляд.

— Теперь вы можете идти, — повелительно промолвила она, хотя уже догадывалась, что он вовсе не намеревается уходить.

— Идти? — он вопросительно приподнял бровь.

— В свою комнату, — прошептала она.

— Это и есть моя комната, — тихо произнес он в ответ.

Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

— А где же тогда моя комната? — спросила она, опасаясь, что ответ и на этот вопрос ей известен.

— Я не жадный, — ответил он, великодушно склонив голову в поклоне. — Что мое, то ваше.

Господь свидетель, она пыталась проявить терпение.

— Мы больше не на борту корабля Эль Галло. Нет необходимости продолжать этот фарс. Мне нужна отдельная комната.

— О! А у вас есть деньги? — невинно спросил он. Но потом ухмыльнулся, и Лине поняла, что он специально все подстроил, воспользовавшись своим преимуществом.

Разумеется, у нее не было денег. Об этом позаботились пираты. У нее отобрали даже медальон. От отчаяния ей хотелось закричать. Будь оно все проклято! Она отнюдь не была беспомощна. Как она может доказать цыгану свою самостоятельность, когда она постоянно вынуждена полагаться на него во всем?

Она села на край постели и принялась снимать сапожок из грубой кожи, доходивший ей до середины голени. При этом она что-то бормотала себе под нос, награждая его всеми известными ей эпитетами, начиная от «грязного мошенника» и заканчивая «бессердечной скотиной».

Последнее выражение задело его за живое.

— Я вовсе не бессердечный, — заявил он ей, отходя от двери. На мгновение он предстал перед ней в облике обиженного маленького мальчика.

— Ну, хорошо, — проворчала она. — Возможно, вы не бессердечны. — Она принялась сражаться со вторым сапожком. — Но вы — простолюдин и нахал. И еще негодяй.

Он только улыбнулся в ответ, отчего она пришла в еще большую ярость. Наконец ей удалось справиться с сапожком, который с чавкающим звуком соскочил с ноги. Она бросила его на пол и с наслаждением пошевелила пальцами. Потом пересекла комнату и начала сражаться с ширмой.

— После того, что между нами было, вы по-прежнему стесняетесь? — спокойно заметил он.

Она вспыхнула. С его стороны было неблагородно напоминать ей о том, что между ними было. Она расправила дешевенькую кружевную ширму перед ванной и скрылась за ней. Вот так, подумала она, пусть не подглядывает. Еще несколько долгих мгновений она боролась с завязками на своей короткой куртке. Чертова одежда промокла насквозь. Чем сильнее она тянула, тем туже затягивались узлы. Она негромко выругалась.

— Что-то не так? — цыган просунул голову за ширму.

От неожиданности Лине едва не подпрыгнула на месте.

Его губы искривились в застенчивой улыбке.

— Я умею обращаться с одеждой.

Она одарила его яростным взглядом:

— Не сомневаюсь.

Он поднял обе руки, шутливо сдаваясь.

— Я всего лишь развяжу завязки, — пообещал он.

У нее, собственно, не было выбора. Эта манящая ванна с каждой минутой остывала. Ей всего лишь придется перетерпеть прикосновение его грубых пальцев к ее коже…

— Здесь у вас тугой узел, — заметил он, осторожно распутывая завязки у нее под подбородком, — почти такой же, как и ткацкий, с которым я когда-то имел счастье познакомиться.

На ее губах неохотно расцвела улыбка.

— Я мог бы просто разрезать эти шнурки, но, боюсь, это ваша единственная одежда, — сказал он.

Она удержалась от напоминания, что это произошло по его вине. Если бы этот ненормальный не… Но сейчас ей было неудобно упрекать его, ведь он помогал ей.

Пока он трудился над завязками, она несколько раз украдкой взглянула на него. Развязывая узел, он нахмурился, его длинные ресницы отбрасывали тень на его смуглые щеки. Прикосновение его пальцев к ее коже было теплым и щекочущим, пока он возился со шнурками. Лучше бы ему поспешить. Она не знала, сколько еще сможет выносить его близость. Ей трудно было сосредоточиться и собраться с мыслями, словно само его присутствие действовало ей на нервы. Вероятно, виной тому было выпитое вино.

— Я действительно извиняюсь за недостаток уединения, миледи, — искренне пробормотал он, — но я не осмеливаюсь оставить вас одну.

— Почему нет? — с любопытством спросила она. Странно, но голос у нее почему-то охрип.

— Почему нет? — переспросил он, справившись наконец с завязками и аккуратно потянув за одну из них.

Он посмотрел ей в глаза, и она поняла, что он что-то скрывает. Она мгновенно насторожилась.

— Эль Галло действительно находится в руках властей? — ровным голосом поинтересовалась Лине.

Он отвел глаза всего на мгновение, но и этого оказалось достаточно.

— Что случилось? — спросила она, не будучи уверена, что хочет все знать.

Дункан нахмурился, в равной мере не будучи уверенным, что ему хочется отвечать. Он провел указательным пальцем по ширме.

— Все пошло не совсем так.

— Вы потерпели неудачу?

Так нельзя было говорить. Он выпрямился во весь рост и грозно уставился на нее.

— Нет, я не потерпел неудачу, — сухо ответил он. — Я спас нас обоих с корабля. У вас есть крыша над головой, и вас ждет горячая ванна.

— Но Эль Галло на свободе, и, вероятно, он разыскивает нас со своей бандой пиратов.

Он сжал губы.

— Пока вы находитесь рядом со мной, вы будете в безопасности.

— В гостинице? Да хранит меня Господь от хитроумных крестьян, — пробормотала Лине, глядя в потолок. — Разве вам не приходило в голову, что гостиница станет первым место: куда он решит заглянуть?

Дункан стиснул зубы: она снова оскорбляла его.

— Вы маленькая недоверчивая сучка, — проворчал он. — Я не совсем идиот. Я бы не привел вас туда, где вам угрожала бы опасность.

— Но это же так очевидно! В гостиницу? — не веря своим ушам, переспросила она.

— Это не просто гостиница, — с триумфом провозгласи он. — Это публичный дом.

Тишина, в которой прозвучало его заявление, казалась такой оглушающей, что он слышал, как с куртки Лине падают на пол капли воды.

Глава 10

— Ему и в голову не придет искать нас здесь, — объяснил он. — А женщины в таких местах не отличаются любопытством.

От возмущения Лине лишилась дара речи.

— Вы привели меня в… — она не могла даже выговорить эти слова.

Она бросилась к кровати, схватила сапожки. У двери она обернулась, чтобы высказать Дункану все, что она о нем думает. Но у нее не было слов. Она распахнула дверь и вышла.

Она не была готова к тому, что предстало перед ее глазами. В конце длинного коридора стояли две толстенькие ярко накрашенные шлюхи, на которых не было практически ничего, за исключением пары шнурков, размещенных в «стратегически важных местах». С другой стороны, пошатываясь, на нее шел подвыпивший лорд, поддерживаемый проститутками. Заметив застывшую в дверях Лине, он стал проявлять к ней безудержный интерес, грубыми жестами показывая, что он хочет с ней сделать.

Лине юркнула обратно в комнату, захлопнув дверь с таким грохотом, что с потолка посыпалась штукатурка.

— Я не могу… уйти прямо сейчас, — с ужасом прошептала она, роняя сапожки на пол.

Дункан подавил улыбку. Интересно, что она там увидела?

— Разумеется, я не могу и остаться, — заявила она, меряя комнату шагами. — Вы знаете, что здесь творится?

Он вопросительно приподнял брови.

— Еще бы вы не знали, — ответила она сама себе. — Вероятно, вы посещаете подобные места, как только у вас появляется лишнее пенни.

Дункан подумал: учитывая, сколько у него было «лишних пенни», времени на что-либо другое у него бы просто не осталось.

— Уверяю вас, — сказал он, — завтра мы уедем.

— Завтра?

— А до тех пор советую вам от души наслаждаться тем, что есть в нашем распоряжении, — хорошая еда, теплая постель…

— Завтра? — глаза у нее расширились. — Я не буду спать… в таком месте.

— Полагаю, вы также передумали и насчет ванны? — сухо поинтересовался он.

Она заколебалась — мысль о теплой успокаивающей воде была очень соблазнительна — и неохотно кивнула головой.

— Абсолютно. Я — де Монфор, — сказала она с таким видом, словно это все объясняло. — Вы должны увести меня отсюда как можно…

Пока она разглагольствовала, он уселся на постель и стал снимать башмаки.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Вы же сказали, что не хотите купаться.

— Да. И я хочу, чтобы вы увели меня… Что вы делаете? — снова спросила она, когда Дункан начал расстегивать куртку. Ее голос от волнения стал резким и скрипучим.

— Вода остывает, — рассудительно заметил он.

— Но вы же не собираетесь…

— Не вижу никакого смысла в том, чтобы пропадала приготовленная ванна.

— Но… — Лине явно оказалась в затруднительном положении. Она не осмеливалась снова выйти в коридор, но и оставаться здесь она не могла, раз уж цыган… Господи Иисусе, он стягивал куртку и рубашку. У нее перехватило дыхание. Дева Мария, нахал даже не счел нужным скрыться за ширмой. Безусловно, такой великолепный торс не следовало скрывать. Он был прекрасно сложен — широкие плечи, мускулистые руки, плоский живот с черными курчавыми волосами. Вдруг она осознала, что не может оторвать от него глаз.

— Вы можете отвернуться в любой момент, — поддразнил он, словно читая ее мысли.

Лине выругала себя за то, что сама не додумалась до этого, и отвернулась, но все-таки увидела, как он снимает штаны, обнажая невероятно сильные ноги…

Услышав плеск воды за ширмой, она решила, что теперь уже можно поворачиваться. Девушка начала сновать по комнате, делая вид, что занята чем-то, чтобы не забивать себе голову мыслями о цыгане.

— После того как вы закончите омовение, — переставляя маргаритки на столе, с сарказмом заметила она, — я надеюсь, вы немедленно уведете меня отсюда.

— Правда? — зевнул он, отодвигая ширму, чтобы видеть свою собеседницу.

Лине замерла. Она не будет смотреть на него. Не будет. И хотя его фигура, еще более привлекательная на фоне белой оштукатуренной стены, влекла ее, как мотылька на огонь, она все равно не будет смотреть на него. Она будет смотреть куда угодно, только не на мужчину в ванне.

Глубоко вздохнув, Лине подошла к кровати и стала поправлять одеяла. Она слышала, как Дункан постанывает от удовольствия, когда вода ласкает его натруженные мускулы, уловила запах шалфея, когда он намылил голову ароматным мылом. Она отдала бы все на свете за возможность искупаться, но ни за что не признается ему в этом.

Это забавно, решил Дункан, от души наслаждаясь собой. У этой маленькой торговки шерстью комплексов было больше, чем у всех девушек, которых он встречал до сих пор. Видит Бог, он едва не переспал с ней, и все равно она боится смотреть на него. Он видел, что девушка просто умирает от желания принять ванну. Без сомнения, от соленой воды у нее зудело все тело, да и дни, проведенные в трюме, плачевно сказались на ее волосах, висевших сейчас тусклыми прядями. Но он понимал, что гордость не позволит ей воспользоваться его великодушием, и тогда ему придется заставить ее.

Лине взбила подушку на кровати и закусила губу. Если она услышит еще хоть один довольный вздох этого хитроумного крестьянина…

— А! — внезапно вскрикнул он.

Лине мгновенно обернулась. Дункан целомудренно восседал в ванне, подавшись вперед, и тер глаз. Прежде чем она успела сообразить, что делает, она подскочила к нему.

— Мыло попало в глаз? — спросила она, наклоняясь над ним. С ее отцом подобное случалось несчетное число раз. Он кивнул и скривился.

— Дайте взглянуть, — потребовала она и отвела его руки в сторону, бормоча: «Французы в мыло кладут слишком много золы».

Он поднял голову и несколько раз моргнул. Она заметила искорки в его глазах, когда было уже слишком поздно. Прежде чем она успела сделать что-либо, он крепко схватил ее за запястье.

— Никакое мыло никуда вам не попало, — пролепетала она, осознав свою ошибку.

Его мрачная улыбка не сулила ей ничего хорошего:

— Вам нужно принять ванну.

— Что? — выдохнула она.

— От вас воняет. Я отказываюсь делить комнату с созданием, от которого несет мокрой шерстью и морскими водорослями.

Она «одарила» его удовлетворенным взглядом.

— Очень хорошо. Тогда я вообще не буду мыться.

Но Дункан думал иначе. Без предупреждения он поднялся, как Нептун из морской пучины, вода заструилась по его телу. Прежде чем она успела смутиться от вида его обнаженного тела, он схватил ее за талию и усадил в ванну. Вода выплеснулась на пол.

— В-вы! — завизжала она, сопротивляясь и расплескивая еще больше воды.

Он рассмеялся и в мгновение ока стянул с нее куртку и тунику. Пока Лине визжала, безуспешно пытаясь прикрыться руками, Дункан снял с нее и штаны, оставив ее полностью нагой.

Дункан швырнул мокрую одежду на пол. Потом он обернул вокруг бедер льняное полотенце, скрестил руки на груди и отступил на шаг, чтобы полюбоваться на дело своих рук.

Сердце замерло в его груди, а во рту пересохло, улыбка медленно сползла с губ. Раньше он видел ее только частично раздетой в сумеречном свете каюты. Он мог только представлять себе, прикасаясь к ней, как она выглядит обнаженной. Но сейчас яркий дневной свет не оставлял места для воображения.

Она была похожа на Венеру, рожденную из морской пены. Светлые полукружья грудей виднелись над водой, как две полные луны, а соски были целомудренно прикрыты рукой. Волосы, подобно грозовой туче, плавали вокруг ее тела. На ее длинных ногах блестели капельки влаги, а под водой меж сжатых пальцев виднелся темный пушок. И только гнев в ее глазах нарушал эту прелестную картину.

Он поблагодарил Господа за то, что обмотался полотенцем, потому что ее красота произвела на него совершенно определенное впечатление.

Лине почувствовала, как ее щеки заливает предательский румянец, как тот, который появлялся у нее, когда она выпивала слишком много вина. Ей казалось, что под его взглядом тело словно пронизывали маленькие иголочки. Еще никто и никогда не смотрел на нее так, как этот цыган. Она знала, что ей следует возмутиться, и предприняла отчаянную попытку так и сделать. Но правда заключалась в том, что ей было чертовски приятно, что он смотрит на нее так. Странное чувство власти над мужчиной овладело ею, когда она заметила, как участилось его дыхание.

Против воли Лине тоже не сводила с него глаз, очарованно наблюдая, как капля воды с его кудрей упала на его широкое плечо, медленно побежала по широкой груди и плоскому животу. У нее возникло непреодолимое желание провести пальцами там, где только что бежала капля. Потом до нее дошло, что она в упор рассматривает его, и сразу же отвела глаза.

— Вы все-таки засунули меня в ванну, — робко пролепетала она. — Теперь, по крайней мере, проявите приличие и дайте мне спокойно вымыться.

— Как пожелаете, — ответил он с шутовским поклоном.

Когда он отошел в дальний угол комнаты, она откинулась в ванне. Теплая вода сразу же оказала свое магическое действие, расслабляя напряженные мускулы, успокаивая нервы, прогоняя страхи. Ничего страшного, что до нее здесь мылся цыган, — теплая вода была божественно приятна.

Через несколько минут она уже сожалела о том, как обращалась с этим мужчиной. Да-да, он покусился на ее собственность, позволил себе неслыханные вольности, сбросил ее с корабля и привел ее в публичный дом. Но, тем не менее, он спас ее из лап безжалостных пиратов, и благодаря ему у нее был кров над головой нынче ночью и возможность принять горячую ванну. После того как она искупается, решила Лине, она подарит ему простую благодарность, в которой он, похоже, так отчаянно нуждается. Удовлетворенная своим решением, она улыбнулась и взглянула на мужчину, стоявшего у окна.

Улыбка слетела с ее лица. В профиль цыган выглядел потрясающе. Полуденное солнце осветило его лицо, отчего под скулами у него залегли тени. Пряди его волос, черные, как ночь, спадали на мощную шею. Он смотрел на море, поэтому в ярком солнечном свете его глаза обрели невиданную прозрачность, а губы слегка раздвинулись — очевидно, он размышлял о чем-то важном.

Она с трудом перевела дух. На корабле, в тусклом свете в каюте Сомбры, он казался призраком, пришедшим доставить ей удовольствие и уйти, иллюзорным и нереальным, как сон. А человек, стоявший сейчас перед ней, был настоящим. Он дышал, двигался, и она уже знала, на что он способен. От этого воспоминания она содрогнулась.

Дункан почувствовал взгляд Лине и повернулся к ней. Она дрожала.

— Вам холодно? — Он протянул ей второе льняное полотенце.

— Нет.

Ответ получился лаконичным, странно противоречащим ее горящим глазам. Дункану был знаком этот взгляд. Боже, еще как знаком.

— Ради Бога, леди, — простонал он, — вы подвергаете меня настоящей пытке. Не смотрите на меня так.

Она сразу же потупилась, боясь что-то произнести. Он потер ладонью заросшую щетиной щеку и тоже отвел глаза. Надо попробовать отвлечься, решил он. Может, какое-нибудь скучное занятие поможет ему не думать о богине, принимающей ванну в трех шагах от него. На негнущихся ногах он пересек комнату, подошел к столу и стал рыться в своем кошеле. Найдя кусочек пемзы, он, повернувшись к Лине спиной, принялся водить им по подбородку, счищая бакенбарды и щетину. Боль помогла ему отвлечься.

Но он по-прежнему ловил каждый всплеск воды, когда она, набирая полные пригоршни, поливала себя, чувствовал легкое движение воды, возникавшее, когда она ерзала в ванне. Он поклялся, что обдерет кожу на щеках, но не будет обращать на нее никакого внимания.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем плеск воды прекратился. Слава Богу! Он сунул пемзу обратно в кошель и бросил робкий взгляд на деревянную лохань. Увиденное наполнило его нежностью и теплом, а уголки губ изогнулись в улыбке.

Лине спала. Вода вокруг нее была спокойна, если не считать легкой ряби, которая шла от ее слегка вздымавшейся и опускавшейся груди. Голова была откинута на деревянную стенку ванны, а рот приоткрыт, как у ребенка.

«Ну и что мне теперь делать? — подумал он, участливо покачивая головой. — Вода в ванне скоро остынет».

Взяв льняную простыню с кровати, Дункан осторожно приблизился к ванне. Он медленно опустился на колени и нежно посмотрел на своего спящего ангела. Какой милой и невинной она казалась! Сторонний наблюдатель ни за что бы не догадался, что под этой шелковистой кожей дремлет буйный и непокорный дух.

Непроизвольно его взгляд переместился на ее грудь, жадно пожирая соски, возвышавшиеся над водой. Низ его живота свело судорогой, и он с трудом подавил желание коснуться одного из матовых полукружий.

И тут он почувствовал, что за ним наблюдают. Он поднял голову и обнаружил, что смотрит в затуманенные сном светло-зеленые бриллианты.

Лине сонно моргала. Двигаться не было никакого желания — ванна была такой теплой и уютной, а смотреть на мужчину, который в упор разглядывал ее тело, было так приятно. Она не видела причины, по которой следовало бы разрушить ту негу, в которой она пребывала. Она даже не отпрянула, когда цыган склонился над ней и его губы оказались слишком близко. Казалось, он что-то нашептывает ей, возбуждая ее, но при этом ничего не требуя взамен. Она ощущала влагу его волос и запах эля в его дыхании.

Вкус ее губ доставил Дункану райское наслаждение. В его чреслах нарастало возбуждение, как у мальчишки, и он принялся страстно целовать ее, поддерживая рукой затылок и накрыв ее губы своими. «Она и в самом деле ангел», — успел подумать он, жадно исследуя второй рукой ее мягкую податливую плоть и не встречая сопротивления.

Внезапно его ангел отпрянула, словно опомнившись, и оттолкнула его.

В жилах ее пульсировала паника, как шерсть в валяльной машине. Все происходило слишком быстро. Господи, его губы были восхитительны, она просто теряла голову. Но предостережения отца били в набат в ее голове.

Наконец она высвободилась из объятий цыгана и резко выдохнула. За подобную дерзость ей следовало отвесить ему пощечину. Непременно. Именно так посоветовал бы поступить ей ее отец. Словно прочитав ее мысли, он схватил ее за запястья.

— Не вздумайте ударить меня снова, — предупредил он ее.

— Не вздумайте… поцеловать меня снова, — робко парировала она.

Еще никогда у Дункана желание не проходило так быстро.

В одно мгновение он словно прикоснулся к раю, в следующее — стал Адамом, изгнанным из рая.

— У меня нет такого желания, — заверил он ее ровным голосом. — Но вы — дурочка, если станете отрицать свое желание поцеловать меня.

— Как вы смеете… — выдохнула Лине.

— Не пытайтесь отрицать это. Ваше тело достаточно красноречиво говорит за себя. — Он с укором взглянул на нее.

— Отпустите меня! — вскричала она, и лицо ее залила краска.

— Я отпущу вас, если вы признаетесь, что хотите меня.

— Отпустите меня, — предупредила она, — или я закричу.

— В борделе? — рассмеялся он. — Никто не обратит на это внимания.

— Если вы сию же минуту не отпустите меня, я сделаю так, что вас… закуют в кандалы!

Ее слова рассмешили его.

— В кандалы? По какому обвинению — за то, что я поцеловал вас?

— Вы… простолюдин. — Она буквально выплюнула это слово. — Вы не имеете права прикасаться ко мне. Во мне течет благородная кровь де Монфоров.

Он мгновенно отпустил ее руки.

— И только? — не веря своим ушам, спросил он. Он не мог поверить в то, как все обернулось. Неужели эту женщину всего минуту назад он целовал? — Вы полагаете, мой поцелуй опозорит вашу кровь? Прошу великодушно простить меня, миледи, — с сарказмом заметил он, — если мое происхождение доставляет вам неудобства!

Но не преминул добавить:

— Это не беспокоило вас, когда вы меня обнимали!

Звук пощечины прозвучал так же резко, как удар хлыста в часовне.

Он снова схватил ее за запястья, стиснув зубы, медленно про себя досчитал до десяти и, презрительно оттолкнув ее руки, выпрямился.

Наверное, ему не следовало злиться на нее. В конце концов, у нее не было причин верить в его благородное происхождение. В ее понимании он оскорбил то, что сам считал совершенно естественными предрассудками. Она просто озвучила то, что практически все считали истиной, — простые люди стоят по развитию ниже тех, в чьих жилах течет благородная кровь. Но он почему-то ожидал от нее большего, особенно учитывая ее собственное сомнительное происхождение.

Рука у Лине ныла от пощечины, но ее гордость пострадала куда сильнее.

— Держитесь от меня подальше! Не смейте ко мне прикасаться… — сказала она, ужаснувшись тому, как изменился ее голос.

Цыган не сводил глаз с ее губ, а потом, язвительно усмехнувшись, пробормотал:

— Нет, на самом деле вы хотите, чтобы я к вам прикасался. В этом и заключается ваше несчастье.

Сердце бешено забилось в такт его словам — как он был прав! Но она не нашла слов для ответа.

Он подхватил с пола свою одежду и быстро оделся. Расчесав волосы пальцами, он застегнул на поясе кошель, схватил две бутылки вина и направился к двери.

— Кровать в вашем полном распоряжении, ваше высочество, — он отвесил шутовской поклон.

— Куда вы направляетесь? — поинтересовалась она, пытаясь скрыть тревогу в голосе.

— Подальше отсюда.

— Но здесь есть мужчины, которые…

— Я ошибался. По-моему, у вас мастерски получается отгонять от себя мужчин, — ответил он и с грохотом захлопнул дверь, оставив Лине одну в остывающей ванне.

«Идиот», — выругал себя Дункан, прислонившись спиной к запертой двери. Он не мог поверить, что позволил чертовым принципам помешать уложить в постель это небесное создание, оставшееся по ту сторону двери.

Разумеется, в нем говорило неудовлетворенное желание, хотя в глубине души он понимал, что так поступать было бы неправильно. Он легко мог соблазнить ее, но ведь он, в отличие от многих благородных господ, не принадлежал к числу мужчин, которые пользуются женщинами только для мимолетного удовольствия. И дело даже не в том, что у него было много женщин. Просто он не ложился с женщиной в постель до тех пор, пока не только тело, но и ее душа не принадлежали ему.

Вот и сейчас здесь, в борделе, где было полным-полно жаждущих утешения девиц легкого поведения, этой ночью он не станет искать удовлетворения. Нет, решил он, сегодня он утопит свои терзания в выпивке.

Вылезая из ванны, Лине не могла сдержать дрожь. Она завернулась в льняную простыню и тщательно вытерлась, словно стараясь стереть следы прикосновения цыгана. Одинокая слезинка скатилась по щеке, слившись с каплями воды, пока она плотно закутывала свое предательски прекрасное тело в простыню.

Это не может быть правдой, с отчаянием думала она, и в душе у нее поднялась волна страха, появившегося еще тогда, после первого поцелуя. Она была де Монфор. Она была леди, а не какой-то распутной крепостной девкой, которая бросается на шею первому встречному мужчине, случайно оказавшемуся поблизости.

Да, она тоже испытала желание, когда он склонился, чтобы запечатлеть на ее губах тот страстный поцелуй. Но она никогда не станет вести себя, как ее шлюха-мамаша, несмотря на то что ее родословная испорчена крестьянской кровью. Она сумела обуздать свое желание, разве не так? Разве честь не возобладала над плотью?

В конце концов, она добилась уединения, которого так желала. Она ударила цыгана за то, что он оскорбил ее, и он, как ошпаренный, вылетел из комнаты. Она победила, не так ли? Но почему-то слезы на глазах отнюдь не казались ей слезами ликования.

Лине присела на край соломенного матраса и рассеянно потянулась было к медальону, но, вспомнив, что потеряла его, сложила руки в молчаливой молитве о помощи. Она предала своего отца. Больше она так не сделает. Даже если это будет означать, что она останется девственницей на всю жизнь. Она не разочарует покойного лорда Окассина. Она — де Монфор. Настоящая де Монфор.

Лине повторяла эти слова снова и снова, пока они не стали похожи на молитву, которая так усыпляюще подействовала на нее, что в конце концов она так и уснула, свернувшись клубочком, укутанная во влажную простыню.

Солнце село, взошла луна, на небе высыпали звезды, а она все спала. Спустя какое-то время она сонно высвободилась из простыни и, не открывая глаз, забралась под одеяло, так и не проснувшись. В кровати было так тепло и уютно, поэтому все ее сомнения отлетели прочь, как утренний туман.

Уже глубокой ночью в комнату, шатаясь, вошел Дункан. Он сильно ушиб лодыжку о ножку стола, но боли не почувствовал. Он сморщил нос — от его одежды разило вином. Небрежно стянув куртку и рубашку, он бросил их на пол.

Кажется, он договорился с Лине о том, кто и где будет спать, но не мог вспомнить. Полураздетый, он рухнул на кровать и мгновенно уснул.

Эль Галло взволнованно мерил шагами выложенный каменной плиткой пол здания магистрата в Булони. Он ненавидел ограниченное пространство. И хотя здание магистрата было достаточно просторным, все-таки оно не шло ни в какое сравнение с просторной носовой палубой корабля, где было много места для настоящего мужчины, где можно было, наконец, просто дышать полной грудью, черт бы их всех побрал. Особенно сейчас, когда его жертва ускользнула от него, а он ничего не мог сделать. Он оказался в западне, словно мотылек, попавший в кулак стражника магистрата.

Что им от него нужно?

Неопровержимых доказательств того, что он на своей «Черной короне» промышляет пиратством, не существовало. Он об этом позаботился: драгоценные камни всегда вынимались из оправы, а монеты переплавлялись. И до этого злополучного инцидента с торговкой шерстью проследить путь краденых товаров на рынок было почти невозможно. Даже Сомбры, который мог возбудить некоторые подозрения из-за своей репутации, тогда не было на борту.

А относительно задержки его в порту с оружием наголо он был уверен, что его истории поверят. Он сказал судейскому чиновнику, что одноглазый негодяй сбежал от него с пассажиркой, Лине де Монфор, а он обнажил меч в погоне за похитителем девушки.

К этому факту чиновник проявил чрезвычайный интерес, но Эль Галло не отпустил. Отправив дюжину своих стражников на поиски девушки, он оставил Эль Галло париться в этой хорошо ухоженной тюрьме.

— Сюда, пожалуйста, — наконец от входной двери до него донесся голос чиновника.

Рядом с чиновником шествовал высокий мужчина в дорогом шерстяном плаще с мрачным и суровым лицом.

— Это — Бертран Галлард, управляющий…

— Как она выглядела? — нетерпеливо перебил его Галлард.

Эль Галло нахмурился.

— Лине де Монфор, — объяснил судейский. — Расскажите монсеньору Галларду все, что вы говорили мне.

Эль Галло поджал губы. Торговка много значила для этого Галларда. Он сразу понял это по глазам мужчины. «Там, где расцветают подобные эмоции, можно недурно подзаработать».

— Она находилась под моей опекой, — солгал он, виновато опустив голову. — А теперь ее похитили. Что мне…

— Как она выглядела? — повторил Галлард. — На сколько лет?

Здесь ему лгать было незачем.

— Это была молодая женщина, похожая на ангела, — бледная и светловолосая. А ее фигура…

— У нее был… крест? — спросил Галлард, сверля пирата взглядом. — Нечто вроде медальона?

Эль Галло нахмурился от напряжения. Он не мог вспомнить цвет глаз ведьмы, не говоря уже о том, какие драгоценности были на ней. Но, похоже, для Галларда это было важно.

— Да, кажется, припоминаю…

— Крест. Это была горная вершина, увенчанная короной?

Эль Галло кивнул:

— Да, думаю, именно она.

— Это она, — сказал Галлард. — Это должна быть она.

— Кто?

— Дочь лорда Окассина де Монфор. Вот уже несколько месяцев, получив предсмертное письмо лорда Окассина, ее дядя разыскивает ее в надежде возместить убытки и вред, причиненный ее семье. Он даже объявил награду тому, кто найдет ее. Но лорд Окассин не оставил нам никаких сведений о ее местонахождении, только написал, что у нее на шее медальон де Монтфоров. Если вы ее увидите…

Перед глазами Эль Галло уже проплывало видение призовых денег.

— Позвольте мне и моим людям принять участие в ее поисках. Это — самое малое, что я могу сделать, учитывая, что именно я…

— Очень хорошо, — сказал Галлард и вручил судейскому кошель с монетами. — Этот господин выделит вам четверых человек в помощь.

Эль Галло поклонился чиновнику. Для него, привыкшего повелевать, это был неслыханный жест. Но капля смирения сейчас могла обернуться бочкой золота впоследствии — как-нибудь он это переживет.

Ласковые солнечные лучи нежно пробежали по лицу Лине. Она недовольно потянулась. Что-то приятно щекотало ее лицо, но настроение от этого не улучшилось. Прищурившись, она попыталась отмахнуться от источника раздражения и оказалась лицом к лицу с похрапывающим цыганом.

Глаза Лине расширились от ужаса, и она отпрянула от него.

— Убирайтесь! — прошипела она охрипшим со сна голосом.

Он поморщился и перевернулся на спину.

— Убирайтесь! — в панике заверещала она.

Он застонал и заткнул уши.

Она в ярости набросилась на него и отчаянно заколотила кулачками. Между тем его красные глаза, пока он безропотно сносил избиение, взывали о жалости. Наконец она сменила гнев на милость и, упав без сил, натянула одеяло до подбородка.

— Что вы здесь делаете? — спросила она, придя в себя, хотя ее все еще бросало в дрожь.

Он открыл рот, чтобы ответить, но пересохшее горло отказывалось издавать какие-либо звуки.

— Пить, — наконец прохрипел он.

Она решила, что ничего от него не добьется, если не выполнит его просьбу. Натянув через голову еще сырую куртку, она попросила:

— Закройте глаза.

Дункан не нуждался в подобных указаниях. У него не было ни малейшего желания снова открывать глаза, пока не зайдет солнце. Спустя мгновение у его губ появилась чаша с разведенным водой вином.

— Пейте, — выдохнула Лине.

Он с трудом приподнялся. Девушка едва не разлила вино — настолько она торопилась поднести ему чашу и отделаться от него. Осушив сосуд, он тяжело откинулся на постель, словно вся его сила ушла на это единственное движение.

— Ну? — резко спросила она.

— Пожалуйста… — начал он ей в тон, но затем, сглотнув, продолжал уже шепотом: — Пожалуйста, давайте вы расспросите меня попозже.

— Попозже? — воскликнула она, отчего он дернулся. — Но вы… вы не имели никакого права…

— Подождите, — умоляюще произнес он.

— …тайком пробрались ко мне в постель…

— Не сейчас, — взмолился он.

— …словно я какая-то шлюха…

— Пожалуйста!

— …которую вы сняли за деньги!

С него довольно. Он выпрямился и развернулся к ней.

— Послушайте! Я заплатил свои деньги за эту комнату, и за кровать в том числе! Можете спать в любом другом месте, если вам что-то не нравится! — Он снова застонал, обхватив раскалывающуюся от боли голову обеими руками.

Лине, придя в отчаяние, сжала руки в кулачки. Неужели не будет конца наглости этого простолюдина? Она ненавидела себя за то, что оказалась в долгу перед ним. Это было уже слишком.

И ей действительно была ненавистна сама мысль о том, что невольно она желала, чтобы этот привлекательный цыган обладал ею.

Она с грохотом поставила чашу на стол, дав себе обещание больше не принимать ни его благотворительность, ни его поцелуи. Она отшвырнула в сторону его сапоги, валявшиеся посреди комнаты, и принялась собирать свои вещи с холодного дубового пола.

Дункан и представить себе не мог, что такая маленькая женщина может производить столько шума. Похоже, заснуть ему сегодня утром больше не суждено. Он очутился между молотом и наковальней: с одной стороны, Лине металась в небольшой комнате, грохоча, как слон в посудной лавке, с другой — нестерпимо гудела голова. Поэтому на тишину и покой ему не приходилось рассчитывать. Он отшвырнул простыни и встал, чувствуя как у него кружится голова и уходит из-под ног пол. «Чего ради я так вчера надрался?» — подумал он.

— Я больше не смею досаждать вам, — с жаром заявила Лине, покончив со своими шумными сборами. Он заметил, что она снова надела измятую одежду и теперь стояла перед ним, подчеркнуто глядя в сторону. — Таким образом, вы освобождаетесь от своей клятвы присматривать за мной. Мне не нужна ни ваша защита, ни ваше благородство.

Она на мгновение умолкла. Следующие слова она выпалила на одном дыхании:

— Я благодарна за оказанную до сего момента помощь и обещаю, что вознаграждение будет отправлено вам незамедлительно.

Он не смог удержаться от смеха, вызванного словами маленькой торговки, хотя и смех, и ее слова до боли зазвенели в ушах. Как смешно выглядела ее снисходительность! К ее несчастью, она еще не знала, каким упрямым может быть Дункан.

Как-то, еще мальчишкой, он похвастался, что сможет с равным успехом сражаться как левой, так и правой рукой. Это хвастовство стоило ему бессчетных синяков и шишек. Но в конце концов левой рукой он научился управлять мечом так же, как и правой, — его упрямство было вознаграждено.

Несколько лет назад он столь беспечно принял на себя обязанности рыцаря, а теперь ничто не могло отвлечь его от ответственности, которую они влекли за собой. Рыцарство и благородное поведение стали основой его жизни.

— Вы не продержитесь здесь и минуты без моей защиты, — проворчал он, с трудом натягивая измятые штаны. — Кроме того, у вас нет денег… Если вы, конечно, не рассчитываете подзаработать здесь, — он обвел комнату жестом. Он видел, что терпение у нее вот-вот лопнет, как у норовистого жеребца. — Клиент, как правило, требует кое-что еще, кроме пощечин, — не мог не добавить он.

Глаза ее метали искры, но Лине заставила себя говорить с ним спокойно.

— Если вы сможете выделить мне небольшую сумму денег на дорогу домой, — задыхаясь от возмущения, проговорила она, — я обещаю, что полностью оплачу ваши хлопоты. Вскоре я получу внушительную сумму от леди Алисы и через две недели смогу отправить вам деньги.

Дункан задумчиво изучал ее. Она была в ярости, это было слишком очевидно. Но под этой яростью крылось еще кое-что, какое-то сильное чувство, какая-то война, которую она вела сама с собой.

— Нет, — откликнулся он. Сама мысль о том, что она отправится в одиночку, была, разумеется, абсурдной.

— Нет?

— Нет, — он спокойно натянул тунику.

— Вы мне не верите? — потрясенная, заявила она. — В моих жилах течет благородная кровь.

— Доверие не основывается на крови, — сказал он, протягивая руку за поясом. — Нет, дело не в доверии. Это вопрос долга и чести. Вы останетесь со мной до тех пор, пока я не выполню свой долг. А потом вы можете заплатить мне, если хотите… за любые причиненные неудобства.

— Неудобства? — взорвалась она. — Эти условия были чрезвычайно удобны для вас! Кстати, сколько шлюх подарили вам свою любовь прошлой ночью?

Наступившая тишина оказалась невыносимой для Лине. Она так крепко стиснула зубы, что у нее заныли челюсти. Она не знала, почему эти слова сорвались с языка.

А вот Дункан знал почему. Она просто ревновала. Она, высокородная и могущественная королева, могла презирать его, но при этом не хотела, чтобы он достался кому-нибудь другому. Это открытие согрело его сердце. И ничто из того, что сделает или скажет впоследствии Лине, сколько бы она ни возмущалась и ни протестовала, не могло изменить того впечатления, которое ее слова произвели на него.

— Я не гонялся за шлюхами. Собственно говоря, это они гонялись за мной, — безразличным тоном солгал он.

Глава 11

Мошенник с испещренным следами оспы лицом затрепетал, с опаской косясь на приставленный к его горлу кинжал.

— Да, я видел его! — закивал он головой, нервно облизывая губы и глядя на бронзовый медальон.

«Наконец-то, — подумал Сомбра, — хоть кто-то узнал крест». Он провел в Нормандии уже два дня, и этот несчастный, которого он допрашивал сейчас, был первым, кто сумел дать ему внятный ответ.

— Где? — требовательно спросил он.

— Это де Монфоры. Из Фландрии. Откуда именно, я не знаю.

— Идиот! — сплюнул Сомбра и надавил на кинжал посильнее.

— Подождите! Мужчина… от де Монфоров… проезжал здесь несколько месяцев назад. У него был точно такой же рисунок — г-гора с короной.

У мошенника закатились глаза, и он, запинаясь, пробормотал:

— А теперь позвольте мне уйти, сэр. Можете забрать свой кошелек. Можете забрать все кошельки, которые достались мне нынче утром.

Сомбра зарычал. Он еще не закончил разговор.

— Что говорил тот человек?

— Ох. — От усилия вспомнить что-либо еще мужчина наморщил лоб. — Что-то о пропавшей наследнице, девушке, что-то в этом роде.

Сомбра медленно выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы. Это действительно были хорошие новости, даже лучше, чем он рассчитывал.

— А награду не предлагали? — без интереса спросил он.

— О да, была и награда, сэр, — мужчина резко выдохнул, когда Сомбра острием кинжала пощекотал его горло.

Сомбра фыркнул. Этот идиот, скорее всего, даже не помнит шла ли речь о награде. Вероятно, он был слишком занят тем, что резал кошельки, чтобы прислушиваться. Но если речь шла о пропавшем наследнике, то всегда предлагалась награда.

Теперь у Сомбры было то, что ему нужно. Кто-то где-то разыскивал Лине де Монфор, кто-то, желавший заплатить за ее возвращение. Он с трудом скрывал удовольствие. Он не только получит вознаграждение за возвращение пропавшей наследницы в родовое гнездо, но и отомстит Лине де Монфор, подменив ее какой-нибудь самозванкой, и месть его будет сладка.

— Могу я уйти, сэр? — робко спросил мошенник.

Сомбра взглянул на него. В своих грезах он позабыл о нем.

Он опустил руку в перчатке и сорвал свой кошель с пояса вора, а потом легким движением запястья перерезал ему горло и оставил того, захлебываясь собственной кровью, расставаться в темном переулке с последними мгновениями своей никчемной жизни.

Сомбра аккуратно вытер свой клинок из отличной толедской стали о накидку жертвы, сунул его в ножны и сдул пыль со своих кордобских перчаток. Все, что ему требовалось сейчас, это найти красивую зеленоглазую девушку с золотыми волосами, которая желает променять свой полуразвалившийся арендованный домик на место за главным столом в замке де Монфор. Возвращаясь в гостиницу, где лежал связанный Гарольд, он улыбался от восторга.

Лине услышала, как кто-то негромко скребется в дверь.

— Сэр, — прошептала какая-то женщина. — Сэр.

— Ага, — воскликнул цыган, широко улыбаясь, — это, должно быть, женщина, нуждающаяся в моих услугах.

Лине пожалела, что ей нечем бросить ему в голову.

Он приоткрыл дверь.

— В чем дело?

— Идут люди из магистрата. Они обыскивают все комнаты.

— Проклятье! — выкрикнул Дункан, с силой ударив кулаком в притолоку.

— У меня есть идея, — предложила женщина.

Лине не слушала дальше — это ее не касалось. Она ничего не сделала, а если люди из магистрата придут сюда, она сама сдастся им… Что, может, безопаснее…

— Лине! — резко бросил ей цыган. — Снимайте это платье! Нам нужно срочно уходить отсюда!

«Этот мужчина определенно сошел с ума».

— Это вы должны немедленно уходить отсюда, — заявила она. — Я буду ждать представителей власти. И я останусь одетой.

— Лине, послушайте, с людьми из магистрата идет и Эль Галло. Я не знаю почему. Зато знаю другое — для нас это может означать только новые неприятности.

— Неприятности для вас. А со мной все будет в порядке. Я Лине де Монфор, дочь лорда…

— Не имеет никакого значения, будь вы хоть дочерью самого царя Нептуна! — Его глаза метали молнии. — Нам нужно уходить. Быстрее!

— Но где мы будем…

— Быстрее! — он обеими руками вцепился в ворот ее куртки и рванул вниз, разорвав почти до пояса. Пока она стояла, открыв рот от удивления, женщина вошла в комнату в сопровождении двух молоденьких девушек с ярко раскрашенной дешевой одеждой в руках.

— Зеленое подойдет, — бросила женщина, окидывая ее опытным взором. — Ну, дорогуша…

Цыган уже рылся в груде одежды, пока не остановился на вышитой темно-коричневой накидке.

— Но это же скатерть для стола, — запротестовала женщина.

— Теперь это моя накидка, — заявил цыган, набрасывая ее на плечи.

Девушки попытались натянуть на Лине уродливое зеленое платье, но оно было слишком мало.

— Вам нужна вуаль, — сказала женщина цыгану. — Селеста, принеси мою лучшую вуаль сливового цвета, — и, внимательно посмотрев на Лине, добавила: — И еще одну для девушки, темно зеленую. — Она прищелкнула языком. — Ах, если бы у нас было больше времени, я бы выкрасила тебе волосы в темный цвет.

Лине неловко повела плечами в чересчур тесном платье. Святой Боже, неужели это ее грудь выпирает из разреза платья словно две пышные и перезрелые булки? Цыган завернулся в огромную скатерть, и женщина сколола ее у него на шее бронзовой брошкой. Вернулась Селеста и засуетилась вокруг Лине, накручивая и закалывая ее локоны в тугой узел, а потом надела сверху зеленую вуаль. Вторая девушка принялась затягивать тесемки у Лине на спине, не обращая внимания на ее протест. Наконец платье село на ней, как вторая кожа.

Но каким бы непристойным не был вид у Лине, когда переодевание было окончено, она была уверена, что не сможет выглядеть так абсурдно, как цыган. Импровизированная накидка небрежно свисала, едва прикрывая бедра, а ее расшитая цветами кайма резко контрастировала с огромными башмаками. Вуаль сливового цвета с желтой тесьмой, завязанной в узел, скрывала его лицо и волосы так, что голова мужчины напоминала огромную гроздь винограда на ветке. А когда он с серьезным видом обернулся к ней, чтобы спросить у нее, готова ли она, Лине, увидев его смуглое мужское лицо — его темные брови, резко очерченные скулы — под аккуратной кромкой вуали сливового цвета, не смогла удержаться и громко расхохоталась.

На улице было холодно и пустынно, когда они в компании еще не занятых проституток вышли из борделя. Где-то на скомканных простынях в постелях шлюх все еще храпели моряки. Купцы только начали потягиваться перед своими потрескивающими очагами, наполняя свои огромные животы едой.

С важным видом в сопровождении местных служителей закона вниз по улице направлялся Эль Галло, и внезапно Лине обрадовалась тому, что на ней наряд шлюхи. Служители порядка прошагали мимо на расстоянии вытянутой руки мимо женщин, которые, к ужасу Лине, намеренно стали привлекать их внимание, улюлюкая и выставляя на обозрение голые ноги. Но вскоре стало ясно, что их действия имели обратный эффект, — судейский чиновник что-то прорычал, приказывая им отойти в сторону. Они с цыганом прошли в буквальном смысле незамеченными в компании женщин легкого поведения.

Когда они вышли на окраину города, Лине изменила свое мнение об этих женщинах. Шлюхи, которых отец всегда клеймил как величайший грех, проклятый бич людей благородного происхождения, как высшее оскорбление Господа Бога, помогли ей. Без всякой награды, без какой-либо корысти. Просто по доброте душевной. Они дали ей одежду, а теперь еще и вручили цыгану головку сыра и каравай хлеба на дорогу. Они не соглашались принять вознаграждение за оказанную помощь, когда цыган запустил руку в кошель на поясе и принялся рыться там в поисках монет, которых, как она знала, там не было.

— Может, вы вспомните нас как-нибудь? — поинтересовалась хозяйка борделя, и в ее мудрых глазах появился озорной блеск.

Ничего не ответив, цыган снял вуаль и накидку и передал их хозяйке. Затем поднес ее руку к губам и запечатлел на тыльной стороне ладони поцелуй — благородный поцелуй, которым рыцарь может приветствовать даму. Все выжидающе посмотрели на Лине.

Она не знала, что сказать. Еще никогда ей не приходилось разговаривать с проституткой. Бог свидетель — до того, как она встретила цыгана, она не обменялась и сотней слов с простолюдинами, за исключением ее собственных слуг. Но хотя их присутствие чрезвычайно смущало ее, она все-таки поняла, какую услугу они только что ей оказали. Она выпрямилась и, глядя женщине прямо в глаза, прошептала:

— Примите мою благодарность.

Женщина слабо улыбнулась, словно понимая, чего стоило Лине произнести это, и они откланялись.

Дункан не скрывал своей радости — шлюхи сломали барьер в сознании Лине, который не удавалось преодолеть ему.

Пока они шагали через заросли мягкого клевера и рощицы величественных вязов по извилистой дороге, которая иногда превращалась в едва заметную тропинку, Лине размышляла о случившемся.

— Она оказалась… доброй.

— Кто?

— Эта… проститутка.

Дункан ухмыльнулся:

— Да, вы правы.

— Я не верю, что они — бич Божий.

Потом она нахмурилась и негромко спросила:

— Как вы полагаете, Гарольд еще жив?

Дункан ответил ей с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал:

— Без сомнения, Сомбра специально его удерживает. Но не бойтесь — я найду его, даже если придется вывернуть весь мир наизнанку.

После этих слов она замолчала. Тишину нарушали лишь шорох их шагов по тропинке да время от времени доносившееся пение птиц и отдаленные шаги двух мужчин, преследовавших их.

Дункан не хотел пугать Лине раньше времени, но кто-то некоторое время шел за ними. Его первым желанием было остановиться и подождать. В конце концов, у него был меч и он легко мог справиться с любой парочкой мужчин, за исключением собственных братьев.

Но ему нужно было думать о Лине. Если их преследователи — члены банды Эль Галло, то, убив их, он накличет на себя и Лине неприятности, подвергая девушку еще большей опасности.

Выход из создавшегося положения был один: он должен немедленно доставить Лине в замок де Монфоров. Как только она окажется за его стенами, он займется пиратами. А пока он должен удерживать их на безопасном расстоянии: если преследователи будут думать, что беглецы находятся в пределах их досягаемости, а значит, станут легкой добычей, то не пошлют за помощью. А он тем временем постарается держать рот на замке, глаза — на затылке и ушки — на макушке.

На небе появился серебристый серп молодого месяца. Сквозь густую листву Дункан сумел разглядеть на закопченном оконце маленький отблеск огня в очаге. Это наверняка был коттедж какого-то фермера, рядом с которым стояли пекарня и амбар.

Слава Богу, наконец-то они нашли приют. В течение последнего часа он неустанно, но без нажима подгонял Лине, зная, что было бы величайшей глупостью ночевать под открытым небом, когда за тобой по пятам идут двое мужчин. Бедная девушка выглядела совсем измученной. Глаза у нее закрывались от усталости, и она с трудом передвигала ноги.

Его сердце переполняла нежность. Хотя она вела далеко не праздную жизнь, все-таки Лине де Монфор наверняка привыкла к сидячему образу жизни — покупать шерсть, сидеть за ткацким станком, подсчитывать доходы. Действительно, она настолько устала, что даже не запротестовала, когда он, поддерживая ее под локоть, направился к амбару и толчком распахнул заскрипевшую дверь.

Поток лунного света врывался в помещение через отверстие в соломенной крыше, освещая его своим призрачным светом. Солома была чистой, а в дальнем углу была привязана корова. На насестах квохтали куры, а под ногами бродили гуси, но они не обращали на пришельцев никакого внимания. Их тихое гоготание странным образом, нежно и ласково, смешивалось с негромким мычанием коровы.

Уютный запах конюшни и стойла напомнил Дункану о детстве. К большому неудовольствию своего отца, он проводил много времени с деревенскими мальчишками, ночуя на душистом сеновале. Он ободряюще улыбнулся Лине и осторожно закрыл дверь амбара.

— Здесь мы переночуем. Нас никто не заметит, если мы уйдем завтра до того, как встанет молочник.

Лине сморщила носик и посмотрела на лунную пыль, которая сочилась сверху через отверстие в крыше.

— Я еще никогда не ночевала на конюшне. Это ваше… обычное предпочтение?

— Я бы отвез вас в свой замок, — уголки его губ изогнулись в улыбке, — но он слишком далеко отсюда.

От усталости она не могла ему перечить и лишь слегка рассмеялась ему в ответ.

— Хотите есть?

— Мы съели последний кусок хлеба еще в полдень, — с сожалением протянула она.

— За коттеджем есть пекарня. Там, должно быть, много хлеба.

— Не станете же вы воровать у крестьянина?

— А кто говорит о воровстве?

— Вы сказали, что у вас больше нет денег, — сказала она, прищурившись.

Это было правдой. У него больше не было денег. Но на деньги, вырученные от продажи алмазов с рукоятки своего меча, он мог бы целый месяц кормить весь Лондон. А если у человека есть мозги, то для небольшого доброго дела ему хватит совсем немного.

— Как я вам уже говорил, мне не нужны… — начал он.

— Я знаю. Вам не нужны деньги, — закончила она.

Он ухмыльнулся. Она скрестила на груди руки.

— И как же вы собираетесь…

— Подождите здесь.

Он чувствовал, что она наблюдает за ним. Это было приятное ощущение. Он махнул ей рукой в знак одобрения и, пригнувшись, быстро и беззвучно, словно тень, проскользнул в низкую дверь и закрыл ее.

Он рассчитывал, что вернется из пекарни в мгновение ока, надеясь обнаружить там какой-нибудь перепеченный хлеб или остатки плохо поднявшегося теста. Но застать там жену пекаря он никак не предполагал.

Женщина была удивлена не меньше его. Но потом он сообразил, что не каждый день после наступления темноты в ее пекарню врывается огромный англичанин. Глаза у нее округлились, и она уже открыла было рот, чтобы закричать.

Он действовал, не раздумывая, следуя инстинктам, которые никогда не подводили его. Рванувшись вперед, он положил руки на одутловатые щеки женщины и запечатлел крепкий поцелуй на ее все еще открытых устах.

Она пискнула только раз, как мышка, попавшая в лапы кошки. Но после протеста она растаяла в его объятиях. Бедная женщина, должно быть, страдала от недостатка внимания. Она прижалась к нему всем телом, наслаждаясь каждым мгновением, словно это был последний поцелуй в ее жизни.

Когда Дункан был уверен, что она не закричит, он выпрямился и с нежностью посмотрел на нее сверху вниз. В свете свечи он заметил, что щеки ее запылали, в глазах появилось мечтательное выражение, и она слабо улыбнулась в ответ. Теперь она не станет кричать даже за все серебро в мире.

— Я не собирался причинять вам вред, миледи, — заверил он ее. — Дело в том, что я приехал издалека и ел мало. Когда я почувствовал запах вашего чудесного хлеба, признаюсь… я потерял голову.

Женщина покраснела до корней волос.

— Пожалуйста, сэр, — выдохнула она, — угощайтесь всем, что видите здесь.

Он улыбнулся. Женщина покачнулась.

— По-моему, я и так уже угостился.

В ее глазах на мгновение засветилось неземное блаженство, сменившееся паникой.

— Поль, мой муж…

— Я быстро.

Она схватила три все еще теплые буханки и поспешно протянула Дункану.

Он дотронулся до ее рук, сказав:

— Не удивляйтесь, если к рассвету ваша корова будет подоена.

Он сунул буханки под мышку и подмигнул ей. Прежде чем она смогла что-нибудь ответить, он галантно поклонился ей и вышел.

У Лине закружилась голова от запаха хлеба, который цыган нес под мышкой, украдкой пробираясь по двору. Святая Мария, она была так голодна, что готова сама съесть целую буханку.

Он был в дюжине ярдов от амбара, когда дверь коттеджа медленно отворилась. Дункан рванул к конюшне. Не успел он скрыться за углом, как из коттеджа появился булочник, раскатывая рукава своей рубахи и направляясь к пекарне.

— Матильда! — послышался зычный голос фермера.

Лине припала к щели в двери. Матильда? В пекарне была женщина?

— Как вам удалось… — начала она, нахмурившись.

— Пойдемте, — сказал цыган, проигнорировав ее вопрос и захлопнув дверь. — Сейчас мы устроим царское пиршество, — и отломил ломоть от одной из буханок.

Лине не сводила глаз с хлеба, непроизвольно облизываясь. Ей очень не хотелось брать хлеб из рук цыгана. Ее отец перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что одна из де Монфоров зависит от милостивой подачки простолюдина. Но после столь утомительного путешествия она умирала от голода. Лине взяла ломоть, пробормотала слова благодарности и присела на краешек стульчика для дойки, чтобы насладиться едой.

Хлеб был еще теплым. Откусывая большие куски, она искоса смотрела на цыгана. Похоже, его не коснулась усталость, которая полностью истощила ее силы. И хотя волосы его висели непокорными кудрями, а одежда была безнадежно измята, его глаза блестели, несмотря на долгое путешествие. С удовлетворенным вздохом он припал к грубому хлебу, словно он был роскошным яством.

И в сотый раз Лине нахмурила брови, пытаясь понять, что же цыгану от нее нужно. Зачем этому простолюдину рисковать ради нее своей жизнью?

Речь могла идти только о прибыли. Хотя она не понимала, почему он рассчитывал получить от нее какую-нибудь награду. Все равно другой причины попросту не могло быть, как он ни протестовал, утверждая, что ему не нужны деньги. Не нужны деньги! Ба! Такого не мог утверждать даже король.

Но цыган умудрился добиться столь многого за последние несколько дней: завязать приятельские отношения с Эль Галло, получить помощь от проституток, принести хлеб от жены фермера — и все это без серебра, если не считать того, которое стекало с его языка. Может, он прав. Может, ему действительно не нужны деньги. Но еще ни разу за все годы торговли, целью которой было лишь получение прибыли, она не видела ничего подобного.

Сунув последний кусочек хлеба в рот, она в очередной раз удивилась тому, как цыган сумел уговорить жену пекаря расстаться с хлебом. Некоторое время Лине изучающе рассматривал Дункана, пока он не облизнул губы. И вдруг на нее снизошло озарение — она поняла. Ведь, в конце концов, именно так он добился того, что ему было нужно, и от нее.

— Вы поцеловали ее.

Он едва не подавился хлебом.

— Что?

— Жена пекаря. Вы поцеловали ее. Вот как вы получили хлеб.

На губах его заиграла ленивая улыбка.

— А почему вы так думаете? — поинтересовался он, изогнув бровь.

— Как еще вы могли удержать ее, чтобы она не завопила о помощи, взывая к мужу? — Лине с важным видом скрестила на груди руки, совершенно уверенная в своей правоте. Но, тем не менее, она не могла избавиться от некоторого раздражения, наполнявшего ее, как нитки шерсти в ворсовальной шишке[9].

Дункан пожал плечами, и прядь волос соблазнительно упала ему на лоб.

— Может быть, я угрожал ей, — предположил он.

Но она-то знала лучше.

— Вы поцеловали ее, — с видом обвинителя заявила Лине.

Он медленно слизал последние крошки с ладони.

— Вы ревнуете.

— Ревную? — взвизгнула она. — Не говорите глупостей. — Она сцепила пальцы, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец. — Вы видите… всего лишь мое отвращение.

— Отвращение? — ухмыльнулся он, и глаза его заблестели. — Сомневаюсь, что жена пекаря нашла меня отвратительным.

Она готова была взорваться от ярости. Каким самоуверенным наглецом выглядел цыган, взирая на нее сверху вниз с чувством превосходства на искривленных улыбкой губах, губах, которые еще, должно быть, хранили поцелуи Матильды… Будь он проклят, она не хотела думать о нем. И она не собиралась позволять ему вывести себя из равновесия.

— Жена фермера, — заключила Лине, сложив руки на коленях, — без сомнения, привыкла к грубым крестьянским объятиям.

Он заливисто расхохотался.

— Теперь это «грубые». Мне кажется, вы меня оскорбляете, миледи! — Вдруг он обернулся и посмотрел на нее с интересом, от которого ей захотелось убежать и спрятаться. — М-м, так вы думаете, что я был груб с ней?

Он подошел к Лине.

В мгновение она вскочила. «Неужели конюшня всегда была такой узкой, здесь так мало места!»

— Мне все равно, как вы с ней себя вели.

Он подошел ближе еще на шаг.

— А мне кажется, вам не все равно, миледи. Еще как не все равно.

Она сделала отчаянную попытку заставить его опустить глаза, состроив гримасу презрительного пренебрежения. Но куда ей было тягаться с этими страстными синими глазами, под взглядом которых она растаяла, как масло на свежеиспеченной булочке. Она быстро перевела взгляд на солому у него под ногами.

— Собственно говоря, — добавил он, подойдя к ней так близко, что она чувствовала тепло его дыхания, — я думаю, что вам… самой понравились эти грубые объятия.

Должно быть, Дункан догадался, что Лине попытается ударить его за эти слова, потому что его левая рука метнулась и перехватила ее запястье, прежде чем она смогла ее поднять. Через мгновение он схватил ее за другую руку. Лине оказалась в ловушке.

Время остановилось, когда он вперил в нее туманный, поддразнивающий взгляд. Целую вечность он изучал ее, внимательно разглядывая лицо, запоминая каждую деталь, пронзая ее насквозь, словно собираясь заглянуть в самую душу. Затем, рассмеявшись, он отпустил ее.

Она сделала глубокий вдох. До этого момента она не чувствовала, что перестала дышать, и не замечала, что, когда она улыбается, в уголках его глаз собираются такие симпатичные морщинки.

— Вы, Лине де Монфор, — сказал он, — боитесь меня.

Она потеряла дар речи и не нашлась, что ответить.

Он покачал головой.

— Вы, которая так храбро оскорбила Эль Галло в доках и осмелилась бросить вызов самому Сомбре, вы боитесь… грязного цыгана.

— Я не боюсь, — шепотом возразила она, в глубине души признавая, что это правда.

— Ведь вы стараетесь держаться от меня подальше. Вы делаете вид, что это от отвращения, но я так не думаю… — Он покачал головой со своей издевательской вежливостью.

— Я в самом деле нахожу вас отвратительным, — заявила она. Но заставить себя посмотреть ему в глаза после этих фальшивых слов, даже когда черная прядь снова упала ему на лоб и в синих глазах засияла насмешка, она не могла.

Лине не ожидала, что после сказанного он рассмеется так искренне и весело, от души.

— О да, отвратительным! И что же именно вызывает такое отвращение? — спросил он, снова приближаясь к ней.

Она попятилась. В цыгане не было ничего отвратительного и отталкивающего. Все в нем было восхитительным — восхитительным и опасным.

— Мой нос? Мои глаза? — голос его стал мягче, обволакивая и соблазняя ее, даже когда она попятилась дальше по проходу. — Мои губы?

Она сделала еще один шаг назад, но споткнулась о брошенную на земле лопату и едва не упала. Цыган протянул руку и схватил ее за локоть как раз вовремя. Но к тому времени она уже прижималась спиной к деревянному стойлу.

— Наверное, у вас вызывают отвращение… мои прикосновения, — сказал он.

Она оказалась в ловушке, зажатая между стеной и мужчиной, чья мужественность, казалось, соперничала по силе с прочностью дерева.

— Должен ли я теперь, — прошептал он, — показать вам, как я поцеловал жену фермера?

— Нет, — она оцепенела. Только не поцелуй, что угодно, только не поцелуй. Но ее губы уже дрожали от предвкушения. Не имело значения, что он делает, не имело значения, как бешено бьется ее сердце, она не уступит его натиску.

— Вот так я поставил свои грубые бедра, — он стал у нее между ног, раздвинув их коленями, прижавшись к ней всем телом, и от такой интимности она лишилась дара речи, несомненно, ощущая его желание. — Потом я положил свою отвратительную руку сюда. — Он перехватил одной рукой ее левое запястье, затем правое и положил ее ладони на свою мощную грудь. Затем Дункан нежно дотронулся до ее шеи. Его палы были, как шелк, когда скользнули по ее гладкой коже и прикоснулись к завиткам волос на затылке.

Дыхание у Лине участилось. Она не осмеливалась взглянуть на него.

— Потом, — прошептал он ей в уголок рта, — я прижал, мои грубые губы… вот так.

Губы его сомкнулись так, словно она была кубком сладкого вина, и язык нежно прикоснулся к ее губам, пробуя их на вкус, искушая ее. Она крепко зажмурилась, пытаясь противостоять собственным желаниям, вознося молитвы, чтобы огонь, который разгорался внутри нее, погас. Но все было напрасно. От его поцелуя из головы улетучились все мысли.

Наконец он отодвинулся, давая ей возможность передохнуть от хаотичных эмоций, переполняющих ее разум. На мгновение она почти обрела способность мыслить.

А потом он поцеловал ее снова. На этот раз он страстно обнял ее, вторгаясь в ее чувства, наслаждаясь ею со всей страстью умирающего от голода человека. Кровь зашумела в ушах, словно это он заставил ее прихлынуть к голове. Каждый мускул ее тела отвечал на его прикосновения, подобно тому, как цветы тянутся к солнцу. И даже после того, как он наконец отодвинулся от нее, проведя большим пальцем по ее нижней губе, она все равно ощущала жидкое пламя его поцелуя. Она больше не могла подавлять томный вздох, который вырвался у нее сквозь стиснутые зубы, вздох, которым она умоляла о большем.

Справиться с собой было так же невозможно, как остановить прилив.

Она никогда не сдавалась. Но стоило ей ощутить требовательное прикосновение его ищущих губ, стоило дотронуться до его тела, как все мысли куда-то испарились. Она знала только, что ей нужно… что-то большее.

Дункан знал, что ей было нужно. И он намеревался всецело удовлетворить ее. Он отпустил ее руки, которые безвольно обмякли, и крепко обнял одной рукой. Но тут, к его изумлению, прежде чем он успел собраться с силами для новой атаки, эта маленькая чертовка набросилась на него и принялась целовать. Она прижалась грудью к его груди, подставила ему свои губы и принялась жадно исследовать руками его плечи, лицо, волосы.

И он потерял контроль над собой.

Такого никогда, никогда не случалось с ним раньше. Он занимался любовью с десятками женщин, целовал сотни из них. Святой Боже, братья де Ваэры служили образцом для всего баронства, когда речь шла о соблазнении. Но он никогда не терял головы. Именно он задавал темп, планировал каждое движение, каждое слово, знал, когда наступает момент, чтобы сдаться. Он всегда знал, как далеко он может зайти и как, сохранив при этом лицо, отступить. Впервые в жизни он был совершенно беспомощен в своих желаниях.

Лине поразила его еще больше, ответив на его поцелуй со страстью, вскружившей голову, как выдержанное вино. Она прижалась к нему всем телом, как тщательно подогнанная одежда, и губами, мускусно-сладкими на вкус, бормоча что-то, вздыхая и целуя его. Ее волосы, подобно шелку, струились у него меж пальцев, и тепло ее тела возбуждало в нем томительное желание.

Господи, он обожал ее.

Матерь Божья, поняла Лине, отрываясь от него, чтобы вдохнуть воздуха, она хотела его — его поцелуев, его ласк, хотела, чтобы он обнимал ее своими мужественными, крепкими руками. Кровь пела у нее в жилах. Она хотела его каждой клеточкой своего существа. И она могла бы сдаться, могла бы позволить ему взять ее всю…

Если бы не куры.

Негромкое кудахтанье устраивавшихся на насесте несушек внезапно наполнило собой все пространство амбара и напомнило ей о том мире, к которому принадлежал этот мужчина. Это был мир, из которого так отчаянно старался вырваться ее отец. Мир, в котором имя де Монфор ничего не значило. Мир, в который, как она поклялась лежащему на смертном одре лорду Окассину, она никогда не вернется.

Она отстранилась, сначала нежно, потом все с большей настойчивостью, и наконец подняла руку к его щеке и просто оттолкнула его.

— Стойте, — выдохнула она.

В его затуманенных страстью глазах появилось выражение боли.

— Вы хотите меня, — прошептал он. — Почему вы сопротивляетесь?

— Я не хочу вас, — задыхаясь, проговорила она. — Я… презираю вас.

— Вы лжете.

— Отпустите меня! — настаивала она, колотя его кулачка по груди.

Он схватил ее руки и хриплым голосом произнес:

— Вы не презираете меня, Лине. Вы всего лишь боитесь меня. Нет, вы боитесь собственного желания…

Она боролась с ним, боролась с собственным желанием снова оказаться в его объятиях. Это было самое трудное, с чем ей когда-либо приходилось сталкиваться. С ним она чувствовав себя, как в раю. Но этот рай не предназначался для нее.

— Я не хочу вас, — настаивала она. Ложь с трудом срывалась с ее губ, и она увидела его обвиняющий взгляд. — И я не боюсь вас. Просто… вы не желаете знать свое место.

Пламя в его глазах почти угасло. Он недоумевающе изогнул бровь.

— Мое место?

— Вы… простолюдин, — нетвердым голосом объяснила она. — А во мне течет благородная кровь. Вам нечего предложить мне.

— Нечего предложить… — Цыган отпустил ее руки. Теперь он и впрямь выглядел взбешенным. — А как насчет любви? Как насчет верности?

— Любовь — это игра для дураков. — Ее отец говорил ей это тысячу раз. Тем не менее голос у нее сорвался, а глаза наполнились слезами, когда она произносила эти слова. — Я заслуживаю лучшего, чем жить… вот так. — Она фыркнула, имея в виду конюшню. — Вам следует найти себе кого-нибудь из вашего круга… молочницу… или служанку и жениться на ней.

Она в упор смотрела на него, заметив, как в его глазах промелькнуло выражение непереносимой боли. Ее слова больно задели его, намного больнее, чем те, которые кто-либо произносил раньше. Она почувствовала угрызения совести, но ничего не могла сделать. Если она позволит цыгану считать, что у них есть будущее, то всего лишь продлит его агонию, да и свою собственную. Пусть уж лучше все будет так, как есть, хотя ее сердце разрывается от боли. Пусть уж лучше все закончится прямо сейчас.

— Мне ничего от вас не нужно, — солгала она.

Цыган прищурился, и пламя гнева в его глазах быстро сменило выражение боли.

— О нет, миледи, кое-что вам от меня все-таки нужно, — произнес он грубым тоном, — и это не отличает женщину благородного происхождения от простолюдинки. — Он презрительно фыркнул. — И с чего это вы решили, что мне нужна женитьба? Должно быть, у вас слишком разыгралось воображение.

Проклятый румянец вернулся на щеки. Это были жестокие слова, но Лине следовало предвидеть, что он скажет их. Судя по бойкому языку цыгана, она давно должна была догадаться, что он из тех мужчин, которые сначала используют женщину, а потом бросают ее. Он привык думать только о себе, этот простолюдин, как и все ему подобные, как и ее мать.

Она постаралась прогнать горячие слезы и позволила знакомым воспоминаниям принести ей утешение.

Лине слышала эту историю тысячу раз — о том, как молодой Окассин де Монфор разорвал собственную помолвку, женившись по любви на девушке-крестьянке, а его семья, так никогда, и не простив этого, в конце концов отреклась от него. Все эти испытания отец пронес с достоинством раскаивающегося грешника. Но о том, что случилось впоследствии, он никогда не мог говорить без горечи в голосе и жгучей ненависти в глазах, вынести которые было невозможно.

Девушка-простолюдинка, его любимая Анни, радость его существования, вышла за него замуж из-за состояния и титула. Когда он лишился и того и другого, стал ей не нужен. Исчезла и пылкая любовь, которую она так убедительно изображала. Она бросила его, оставив плод их недолгого союза, новорожденную Лине, под дверью его дома.

Со временем лорд Окассин оправился. Он нашел дело, чтобы содержать себя и своего ребенка. Впоследствии от сестры Анни он узнал, что та нашла богатого господина, с которым и жила, а вскоре умерла от сифилиса, которым тот ее наградил.

И каждый раз, когда ее отец рассказывал ей эту историю, он заставлял Лине обещать ему только одно, что казалось ей странным до чрезвычайности. Только одно. Он заставил Лине клясться, что она никогда не полюбит простолюдина.

Она сжала дрожавшие губы и уставилась в одну точку куда-то над плечом цыгана, стараясь наполнить свои слова холодностью и достоинством.

— Утром мы расстанемся.

— Вы так спешите оказаться вне моей заботы?

— Спешу оказаться с людьми своего сословия, — произнесла она, гордо поджав губы.

Дункан сплюнул. Он не знал, плакать ему или смеяться.

— Своего сословия?

— Да. Благородными людьми, уважаемыми людьми, людьми которые платят за хлеб деньгами… а не поцелуями.

Дункан кивнул, пытаясь унять гнев. Он внимательно рассматривал ее — упрямо вздернутый подбородок, блеск в глазах, розовые, гордо поджатые губки — и не мог отделаться от чувства отчаяния, которое волной накрыло его. Похоже, что всем женщинам нужно одно — богатство и благородное происхождение. А он-то надеялся, что Лине де Монфор окажется другой.

Когда он наконец заговорил, в его словах слышалось спокойствие обреченного.

— Получается, это так для вас важно?

— Это для меня все, — яростно прошептала она в ответ.

Дункан долго смотрел на нее. Он кивнул и опустил глаза, признавая свое поражение. Одинокое белое перо плавно слетело сверху, с сеновала, как свидетельство перемирия. Лине, подобрав юбки, тихонько удалилась, чтобы приготовить себе постель на сеновале.

А Дункан только сейчас ощутил, сколько им довелось пережить сегодня. Ему было грустно, он устал, словно пораженный воин, некогда уверенный в своей победе. Ночь простерла над амбаром свои крылья. В темноте послышалось слабое неуверенное стрекотание сверчков. Животные успокоились и улеглись на ночь. Дункан долго лежал без сна, в глубокой задумчивости глядя на залитые лунным светом темные балки амбара.

Этой ночью он намеревался открыться ей, назвать свое имя и титул. Он планировал уверить ее в том, что его намерения были самыми благородными, что с ним она будет в безопасности, пока он не сопроводит ее в замок де Монфоров.

Он и думать не мог, что полюбит ее всем сердцем. И он по-прежнему не понимал, как это все получилось. В конце концов, защита ее была всего лишь обязательством, которое он взял на себя. Если он и испытывал к ней некоторое сострадание, то это было не более чем обычное чувство, которое он питал ко всем, кто оказался под его крылом. Это объясняло ту нежность, которую он ощущал, глядя в ее милое лицо. Это было обычное сострадание.

И все-таки… она отвечала ему, а он — ей, словно они были вылеплены из одного теста. Когда он держал ее в своих объятиях, она была огнем для его трута и вином, утолявшим его жажду. В ней совмещались благородство, которое он находил в леди, и изобретательность, присущая простой девушке. Еще никогда женщина не действовала на него так — восхищала, возбуждала, изумляла, бросала вызов на каждом шагу, очаровывая неподражаемым сочетанием интеллекта и невинности.

Будь прокляты его глаза, он влюбился в нее.

Но это было еще до того, выругал он себя, как она обнажила свою подлинную сущность. В ней обнаружился фатальный недостаток, при виде которого ему хотелось скрипеть зубами в бессильной ярости. У Лине де Монфор было предосудительное отношение к простым людям.

Он повернулся на бок, подбил солому, как подушку, и закрыл глаза. Невероятно, но как он мог испытывать нежные чувства к женщине, которая строила свою жизнь на тех предрассудках, против которых он всегда так рьяно восставал? Ни одна женщина не могла оказаться более неподходящей для него. Он не мог полюбить ее.

Он вздохнул. Ему оставалось убедить в этом свое сердце.

А до этого он будет держаться от нее подальше. Он по-прежнему намеревался защищать ее, пока она не окажется в безопасности за стенами замка де Монфоров. А потом он исчезнет. Она никогда не узнает о том, что цыган, который спас ей жизнь, на самом деле был благороднейшим из благородных господ.

Прошло много лет с тех пор, когда Дункан в последний раз доил корову, но это было из разряда вещей, которые, хорошо усвоив, забыть уже невозможно. Он устроился на трехногом стульчике, упершись лбом в теплый, приятно пахнущий бок животного, и помассировал ее вымя, прежде чем начать доить. После бессонной ночи ритмичные движения успокаивали: звуки струй молока, ударявших в ведро, пережевывание коровой жвачки, забавное притопывание задней ногой. Его веки настолько отяжелели, что он с превеликим трудом удерживался, чтобы не заснуть.

Дункан услышал доносившиеся снаружи звуки. Чувства его обострились. Он спрыгнул со стульчика и приник к щели в двери амбара. Но к тому времени было уже слишком поздно. Два всадника спешились и направлялись в его сторону. Фермер тоже проснулся и что-то сердито кричал им вслед, вероятно, призывая их убраться восвояси.

Дункан мгновенно узнал парочку — это были Томас и Клайв, пираты с «Черной короны». Через мгновение в его голове промелькнуло несколько возможных вариантов бегства. Затем он запер дверь, прыгнул к все еще спящей Лине, перекатился вместе с ней в угол амбара и схватил лежавшие у стены вилы.

План, вероятно, сработал бы безошибочно, если бы на месте Лине оказалось какое-нибудь бессловесное, набитое соломой чучело. Но едва она ощутила вес тела Дункана, прижимавшего ее к соломе, почувствовала, как они перекатываются, она разгневанно закричала, вполне вероятно, подняв на ноги обитателей соседней деревушки.

— Отпустите меня, негодяй! — завопила она. — Как вы смеете?! Что вы себе…

Дункан зажал ей рот рукой слишком поздно.

Глава 12

Лине изо всех сил впилась зубами в руку, закрывавшую ей рот, когда дверь амбара распахнулась с таким грохотом, что задрожали потолочные балки. Ее жертва взвыла от боли, мгновенно отпустив девушку.

В дверях пылинки танцевали бальный танец вокруг двух головорезов Эль Галло. Они стояли в столбе солнечного света с мечами в руках. Лине выплюнула соломинку изо рта, щурясь и моргая от яркого света. Она надеялась, что это всего лишь очередной ночной кошмар. Но пираты никуда не исчезли. Они были такими же реальными, как и твердая земля, на которой она лежала.

Она не представляла, как двое пиратов Эль Галло смогли проследить за ними через полстраны до этого амбара. Она знала только, что капитан пиратов, должно быть, очень сильно жаждал отмщения, раз послал своих людей в такую даль.

— Ну, и что мы имеем, а? — захрюкал пират пониже ростом, похожий на хорька. — Славная пара курочек, не так ли, Томас?

Томас, выступая вперед подобно здоровенному медведю, что-то проворчал в ответ, явно недовольный тем, что цыган вооружился вилами.

— Один из них должен быть курицей-несушкой, не правда ли? — снова вмешался хорек, обнажая кривые зубы в гнусной ухмылке.

Как раз в эту минуту в дверь ворвался фермер-пекарь, громко протестуя против вторжения пиратов. Но прежде чем он успел закончить свою пламенную речь, медведеобразный громила ударил его по голове, отчего бедняга рухнул на землю без чувств.

— А теперь выходите, курочки, — нараспев затянул хорек. — Вас зовет Эль Галло.

У Лине все еще кружилась голова от столь грубого пробуждения. Она бросила взгляд на цыгана, с ним, по крайней мере, было все в порядке. Его лицо, казалось, было вырублено из гранита, а глаза сохраняли каменное спокойствие. Она чувствовала, что он напряжен подобно грозовой туче, готовой разразиться молнией.

Он пробормотал так тихо, что она едва расслышала его слова:

— Когда я двинусь вперед, лезьте наверх, на чердак.

Она нахмурилась. У нее не было ни малейшего желания бежать, оставив его с двумя бандитами.

— Нет, — решительно бросила она в ответ.

— Делайте, как я говорю, — настаивал Дункан.

— Нет, — ответила Лине сквозь стиснутые зубы.

На его скулах заиграли желваки. Он выглядел так, словно готов был задушить непокорную девчонку собственными руками.

— Тогда, по крайней мере, держитесь в стороне, — прорычал он.

Хорек злобно оскалился:

— Твой ход, трус.

Цыган не заставил себя упрашивать, выпрыгнув из тени, словно волк, преследующий добычу, грозно размахивая вилами. Оба испанца бросились на него, быстро вращая своими мечами и беспорядочно нанося удары, которые цыган отбивал зубьями вил. Они кружились по полу амбара, поднимая в воздух пыль и солому.

Желая убраться в безопасное место, корова подняла заднюю ногу и копытом опрокинула наполовину полное ведро с молоком. Зазвенел металл, и куры от этих звуков тревожно закудахтали.

Цыган пригнулся, держа вилы как палицу, готовый принять удар с любой стороны, а пираты кружили вокруг него. Когда их инкрустированные драгоценными каменьями мечи одновременно взлетели в воздух, он упал на землю. Мечи двух негодяев со звоном столкнулись, а цыган откатился в сторону и вскочил на ноги.

Лине негромко выругалась. Она решила, что не может просто так стоять и смотреть, пока убьют этого глупого цыгана. Схватив лопату стоявшую у стены, она откинула назад волосы и двинулась на сражающихся. Мужчины передвигались так быстро, что она не знала, с кого начать. Она наудачу ткнула лопатой вперед, но пронзила лишь воздух. Потом, когда она отступила назад и замахнулась лопатой на одного из пиратов, того, которого звали Томас, на его месте неожиданно возник цыган, и ей потребовалось приложить все силы, чтобы не опустить руку. Она поскользнулась на соломе, нелепо размахивая лопатой.

Когда она обрела равновесие, оказалась в самом центре схватки. Мечи свистели у нее над головой. Она с ужасом затаила дыхание.

Ничто не могло привлечь внимания Дункана больше, чем крик испуганной женщины. Он резко развернулся, чтобы посмотреть, что происходит. Во имя Господа, что здесь делает Лине? Она стояла, держа перед собой лопату, словно это был волшебный, заговоренный щит, который позволит ей избежать ранений. Разве он не приказал ей держаться подальше от поля боя? Он скорчил ей зверскую рожу, и это мгновение, на которое он позабыл о битве, стоило ему скользящего удара по ребрам. Скорчившись от боли, он выхватил у Лине лопату и с силой оттолкнул ее, пнув пониже спины.

Ягодицы Лине пострадали от этого пинка, хотя ее гордость пострадала значительно больше. У нее было мало времени, чтобы зализывать раны. Она отползла в пыли на несколько шагов назад, и в этот момент над головой в очередной раз просвистел меч. Она должна найти другое оружие. Она быстро осмотрела амбар.

Дункан чувствовал, как его туника намокает от крови, но сомневался в том, что рана окажется серьезной. Он надеялся, что с оружием в обеих руках быстро закончит схватку.

Сажальный кол, который попался Лине на глаза, был слишком хрупким оружием. Она ползла вперед, оценивая достоинств и недостатки перевернутого ведра с молоком, когда прямо над ее головой снова просвистел вражеский меч.

Ей не было страшно. Для страха не оставалось времени.

— Нет! — вскричал цыган и с невероятной проворностью бросился вперед, чтобы прикрыть ее собой, отбив в полете меч вилами.

От подобного героизма у нее перехватило дыхание, и она отползла подальше, решив наблюдать за сражением. К ее изумлению, и без ее помощи цыган легко держал обоих испанцев на расстоянии, вооруженный всего лишь сельскохозяйственным инвентарем и собственными навыками. Она со страхом смотрела, как он ловко делал выпады вперед, уклонялся, отбивал удары и нападал, орудуя лопатой и вилами так ловко, как не всякий рыцарь управляется с мечом. Интересно, промелькнула в ее голове мысль, где мог крестьянин научиться такому обращению с оружием?

Хорек занес свой меч высоко над головой, и цыган незамедлительно воспользовался этим: ловко проскочил под ним, резко выпрямился и нанес ему лопатой сокрушительный удар по затылку. Раздавшийся тупой звук заставил Лине сочувственно застонать. Цыган не стал терять времени, чтобы посмотреть, жив ли противник, а резко обернулся ко второму. Томас же стоял, открыв рот, и смотрел на своего павшего компаньона. Цыган взмахнул лопатой снизу вверх, и меч Томаса, перелетев через весь амбар, приземлился в считанных дюймах от коровы, жующей свою жвачку с присущей этому животному невозмутимостью.

«Теперь они в моих руках», — подумал Дункан и прищурился, готовясь нанести последний удар. Он небрежно уронил лопату. Его жертва пятилась назад нетвердыми шагами. Потом движение, которое он уловил краем глаза, напомнило ему о том, что за ним наблюдает Лине.

По всем правилам ему следовало прикончить негодяя — так подсказывал ему здравый смысл. Побежденный противник был морским пиратом, одним из разбойников Эль Галло, и он, безусловно, не заслуживал даже быстрой и легкой смерти. Но Дункан не мог заставить себя хладнокровно убить его, во всяком случае, не на глазах у своего ангела.

Внезапно ему в голову пришла блестящая идея. Ему представилась великолепная возможность преподать Лине де Монфор урок о том, что у представителей низших классов тоже есть честь и достоинство. В конце концов, он сам не раз наблюдал за рыцарским поведением беднейших крестьян и видел честь и достоинство в самых жалких лачугах. Ему представился шанс доказать, что не состояние и титул делают джентльмена джентльменом.

Дункан приставил зубья вил к выступающему кадыку пирата.

— Мне следовало бы заколоть тебя, негодяй, — объявил он, — но я не сделаю этого. Я не хочу причинять миледи огорчения, которые может ей доставить вид твоей крови.

Томас по-прежнему не сводил глаз с длинных зубьев перед собой.

— Вы двое, — продолжал он, приведя Клайва в чувство пинком по тощей заднице, — вернетесь к Эль Галло. Вы скажете ему, что заглянули в глаза смерти и я оставил вас в живых. Да, еще вы предупредите его, что если кто-нибудь тронет хотя бы волос на голове леди Лине де Монфор, то ему придется иметь дело с… — Он выпрямился, озаренный новой блестящей идеей. — С единственным человеком, который когда-либо нанес поражение самому сэру Холдену де Ваэру.

— Де Ваэру… — выдохнул Клайв. — Но никто и никогда…

— А в следующий раз я могу и не проявить подобного милосердия. — С этими словами он опустил вилы.

Томас отполз назад и направился к выходу, позабыв и о своем мече, и о своем напарнике. Клайв на четвереньках последовал за ним. Дункан кольнул его вилами в зад с силой, как раз достаточной для того, чтобы пираты поспешили убраться за дверь амбара в поисках безопасности. Испанцы вскрикнули и пустились наутек.

Лине стояла с открытым ртом, а вокруг нее постепенно оседала пыль. Она просто стояла и смотрела в спину своего необычного спасителя — на его измятую одежду и спутанные волосы, в которых застряли соломинки. Неужели она все расслышала правильно? Она готова была поклясться, что он назвал ее леди. Он проявил по отношению к пиратам благородство знатного лорда, отпустив с предупреждением, которое ни о чем не говорило. Неужели у этого цыгана все-таки были свои принципы?

Нет, решила она, тряхнув головой, особенно после этой беспардонной лжи, которую он сочинил, заявив, что победил Холдена де Ваэра.

Она отряхнула соломинки со своей куртки.

— Если вы собираетесь и дальше лгать, советую вам делать это более тонко. Холден де Ваэр, подумать только!

Он обернулся к ней, и от ужаса слова замерли у нее на языке. Она молча смотрела, как ярко-красные бусинки побежали вниз по груди цыгана, пачкая белое полотно его туники.

— Вы ранены, — выдохнула она.

Дункан нахмурился и посмотрел вниз. Это? Это всего лишь царапина. Забинтовать ее какой-нибудь тряпицей, и порез заживет за неделю.

— Это ерун… — Святой Боже! Лине стала белой как снег. Она выглядела так, словно вот-вот лишится чувств. Сердце замерло у него в груди. Она ранена? Забыв о своей царапине, он быстро подошел к ней и схватил за плечи, его глаза излучали заботу. — С вами все в порядке? — спросил он охрипшим от волнения голосом.

Она отшатнулась, и глаза у нее закатились, как у перепуганной дамской лошади, когда она вновь посмотрела на его грудь.

— Вы ранены, — пробормотала она.

Он прищурился и быстро осмотрел ее в поисках ран. Она казалась невредимой, слава Богу. Он почувствовал огромное облегчение.

Но она все еще была бледна как смерть.

— Так много крови, — прошептала она слабым голосом.

Ее забота тронула его.

— У меня ее достаточно, миледи, так что можно не бояться, — заверил он ее, задирая подол своей туники и прижимая его к ране, чтобы остановить кровотечение. — Это всего лишь царапина.

Лине перевела дух и заставила себя успокоиться. Если цыган может терпеть такую рану, то и она тоже. Она отвернулась, запустила руку под накидку и оторвала большой лоскут своего нижнего белья. Прикусив нижнюю губу, чтобы та не дрожала, она подошла к нему. Но заставить себя посмотреть на ужасную рану она не могла. Отведя глаза, она доверилась своим рукам и вслепую прижала материю к ране.

Он накрыл ее руку, лежавшую на его груди, своей. В его глазах светилось любопытство.

— Вы никогда не убивали мужчину кинжалом, — сказал он, вспоминая ее хвастовство.

— Нет, — ответила она, слишком взволнованная, чтобы лгать.

— Вы ведь сама кротость, правда, под всеми этими толстыми слоями шерсти, не так ли?

Ее молчание было красноречивее любого ответа.

— Тогда я рад, что пощадил этих двоих, — мягко сказал Дункан. Он осторожно отвел ее перепачканные кровью пальцы, все равно они были не в силах выполнить непривычную для них задачу. — Ступайте, вытрите руки о солому. Я сам перевяжусь, — пробормотал он.

Она посмотрела на свои руки и попыталась представить, что пальцы перепачканы карминовым красителем, а не его кровью.

— Я никогда не выносила вида крови, — с некоторым отвращением пробормотала она.

— Для женщины, не способной видеть кровь, — заметил он, морщась от боли, туго забинтовывая рану на боку, — вы достаточно кровожадны. — Он многозначительно посмотрел на свою ладонь, на которой до сих пор отчетливо были видны отпечатки ее зубов.

Лине покраснела, но, к счастью, от необходимости отвечать ее избавила ворвавшаяся в амбар жена фермера.

— Поль! — заверещала женщина, увидев своего супруга на земле. Ее голос пробудил бедного малого от его неестественного забытья. Женщина с горящими диким блеском глазами набросилась на цыгана с обвинениями: — Вы! Вы — неблагодарный негодяй! Я дала вам хлеба, и вот как вы отплатили мне — избили моего супруга. Убирайтесь отсюда! Убирайтесь!

— Отродье дьявола! Проклятый лгун…

— Как вы смеете! — вскричала Лине, величественным жестом поправив свои юбки. — Послушайте, вы, сумасбродная женщина! Если бы не этот мужчина, ваш супруг был бы уже мертв! А вы! Вас бы сейчас какой-нибудь морской разбойник нес на плече на рынок рабов!

Уголки губ Дункана растянулись в довольной улыбке. Высокомерный ангелочек пребывала в крайнем раздражении. Это был неожиданный поворот — Лине де Монфор встала на его защиту.

Матильда была явно ошарашена. Она вопросительно взглянула на него.

— Кто она?

Дункан изо всех сил постарался сохранить серьезное выражение лица.

— Это, — церемонно начал он, — леди Лине де Мон…

— Матильда? — слабым голосом позвал ее пекарь, Матильда сразу же бросилась к нему. Все остальное было забыто, пока она бормотала слова утешения своему все еще не пришедшему в себя мужу, одновременно пытаясь объяснить присутствие незваных гостей в его амбаре.

Дункан прошептал Лине:

— Мне все еще предстоит заплатить за хлеб и кров. — Он задумчиво нахмурился. — Хотя, боюсь, моя рана затруднит выполнение работы.

— Работы? — прошептала она в ответ. — Какой работы?

— С другой стороны…

— Разве нам не следует сбежать…

— Вы когда-нибудь доили корову?

Она молча уставилась на него.

— Доили? — повторил он.

— Корову?

— Да.

— Вы шутите.

— Ничуть, — ответил он. — Я научу вас. Это несложно.

Конечно же, он шутил. Она не собиралась пачкать свои руки, руки де Монфоров, о коровье вымя. О чем она и поведала ему шепотом.

Он пробормотал ей в ответ:

— Получается, вы хотите, чтобы прошел слух, будто один из де Монфоров украл три каравая хорошего хлеба и не заплатил за ночлег?

Лине поджала губы. В чем-то он был, безусловно, прав. И, судя по блеску в его глазах, он от души наслаждался своей правотой.

В конце концов, решила она, не так уж все и ужасно. Собственно говоря, стоило ей приноровиться, как дойка коровы даже показалась ей приятным занятием. В чем-то оно напоминало ткачество — простое движение повторяется снова и снова, и результат достигается медленно, но верно. Ведро было уже на три четверти полным, но ей не хотелось останавливаться. И не только из-за того, что оказание услуги станет благородным делом и если она честно уплатит свой долг, то продемонстрирует всем, что де Монфоры — люди чести. Лине вынуждена была признать, что это новое занятие доставляло ей удовольствие, хотя и противоречило принципам, в которых ее воспитывали. Она робко прижалась щекой к теплому боку коровы. От животного пахло чем-то сладким, летним, и оно было мягким и теплым, как валяная шерсть.

Цыган присел рядом с ней на корточки и прошептал, уткнувшись в ее волосы:

— Вы уверены, что не занимались этим раньше?

— Конечно, нет. Мой отец скорее согласился бы увидеть меня танцующей с дьяволом, чем сидящей в амбаре.

От негромкого смеха цыгана у нее по спине побежали мурашки.

— Тогда, возможно, мне следовало попросить вас станцевать.

Она оцепенела и перестала доить.

Дункан мысленно выругался. Лине была от него на расстоянии вытянутой руки, и он в буквальном смысле не мог держаться от нее подальше. Не далее как прошлой ночью он поклялся себе в этом, и вот он снова находился в непосредственной близости к ней. Медленно, терпеливо он снова вернул ее к ритму дойки, направляя движение ее мягких и послушных пальчиков.

Господи, как замечательно она пахла — травой и сладостью корма, сена и свежего молока. Ее волосы искушающе щекотали его шею, локоны, заправленные за уши, колыхались в нескольких дюймах от его губ, сводя его с ума. Ее пальцы продолжали чудесную работу — тянули, сжимали, выцеживая райскую белую жидкость. Бешеная волна желания захлестнула его, когда он представил, что эти самые пальчики могут делать с ним.

Когда Лине закончила, Дункану только благодаря силе воли удалось удержаться от того, чтобы не схватить ее в охапку и не опрокинуть на сено. Еще никогда он не желал женщину так страстно. Желание буквально съедало его. Теперь он понимал, почему недоеные коровы мычат так жалобно. Он тоже готов был замычать.

Впрочем, он довольствовался меньшим. Как оказалось, и этого было слишком много.

Когда он отпустил руки Лине, сжимавшие коровье вымя, капелька молока потекла по внутренней стороне ее запястья. Повинуясь инстинктивному порыву, он поднес ее руку к губам и слизнул каплю языком.

Это было ошибкой.

Она отдернула руку, словно обжегшись, и вскочила на ноги, опрокинув стульчик для дойки. К счастью, Дункан успел ободряюще похлопать корову по боку, прежде чем Лине окончательно напугала животное. Но мирное спокойствие, в котором они до этого пребывали, было нарушено. В воздухе опять возникло напряжение.

Дункан поставил стульчик и вытащил из-под коровы ведро с молоком.

— Нам следует уйти отсюда до того, как люди Эль Галло отыщут нас снова, — пробормотала Лине, по-прежнему неловко прижимая к груди руку.

Дункан, скрывая разочарование, молча кивнул в ответ.

Солнце начинало клониться к горизонту. Лине больше не могла молчать. Они шли уже несколько часов, в течение которых Лине прислушивалась к скрипу кожаного пояса цыгана и мягкому хлопанью о его бедро кинжала в ножнах, молча сносила случайное прикосновение его плаща к своей ноге, улавливала его поразительный запах, который доносил до нее налетавший временами ветерок. И с каждым мгновением, проведенным рядом с цыганом, ей все труднее было представить жизнь без него.

Он был не виноват. Она знала это. Но происходившая внутри нее борьба заставляла ее вести себя жестоко и вызывающе.

— Вы хоть имеете представление о том, куда мы направляемся? — запыхавшись, спросила она, когда терпеть боль в боку от быстрой утомительной ходьбы стало невыносимо. — Я готова поклясться, что мы дошли до самого Иерусалима.

Цыган посмотрел на нее чуть ли не извиняющимся взглядом и объявил привал. Они остановились в месте, где ручеек, вдоль которого они шли, расширялся, образуя небольшое озерцо. Наверное, это место можно было назвать красивым — зеленым и тенистым, скрытым нависавшими кронами вязов, — но Лине была слишком утомлена и раздражена происходящим, чтобы обращать внимание на природу. Она повалилась на заросший мягкой травой берег, опершись спиной о ствол старого дерева, нависавшего над водой. Потом она сняла сапожки, пошевелила пальцами от боли и облегчения. Еще никогда в жизни она не чувствовала себя такой жалкой.

Цыган порылся в провизии, которой снабдила их Матильда после того, как их невиновность была доказана, и протянул ей кусок хлеба с сыром. Она была так голодна, что набросилась на еду с такой поспешностью и отсутствием хороших манер, что на глаза навернулись слезы стыда.

— Почему вы не сказали мне раньше, что хотите есть? — спросил цыган, когда она впилась зубами в кусок хлеба.

Слабая и униженная, она с трудом подавила всхлип, готовый сорваться с ее губ.

— Я не должна чувствовать себя голодной, — выдохнула она, разрываясь от жалости к самой себе. — Я не должна странствовать в этих тряпках, вдали от цивилизации, уродуя ноги об эту проклятую каменистую землю Фландрии. — Она знала, что ей следовало бы держать свои чувства при себе. Настоящая леди не жалуется на подобные вещи. Но стоило начать, и слова хлынули неудержимым потоком, подобно элю из треснувшей кружки. — Сейчас я должна была мирно работать на весенней ярмарке, продавая свою шерсть и получая какой-никакой доход. — Как она ни пыталась сдерживать эмоции, из груди вырвался всхлип отчаяния. — Я хочу вернуться домой, к своей жизни.

В кои-то веки цыган молчал, позволяя ее детским, эгоистичным и неуместным стенаниям эхом разноситься над водой. Потом он сделал из кувшина с вином большой глоток и проговорил напряженным голосом:

— Мы будем в безопасности через день или два. Мне жаль, что вам пришлось вынести… такие испытания.

Судя по его тону, ему довелось испытать в жизни куда большие трудности, и внезапно она почувствовала себя простолюдинкой.

Он протянул ей кувшин. Она поджала губы, подавляя новый приступ отчаяния. Даже сейчас цыган отказывался проявлять к ней признаки хотя бы малейшего уважения. Он должен был предложить ей выпить вина первой. Будь он проклят — все, что он делал, шло вразрез с принятыми правилами и традициями. Ну почему ему так трудно…

— Ну, вы будете пить или нет? — нетерпеливо спросил цыган.

Лине очень хотела пить. Она фыркнула и взяла у него кувшин, вытерев его край рукавом, прежде чем дотронуться до него.

— Я понятия не имел, что вы настолько брезгливы, — сухо заметил цыган, опускаясь на землю рядом с ней. — В следующий раз, когда я соберусь поцеловать вас снова, я непременно почищу свои губы песком.

Она поперхнулась вином. Следующего раза не будет. Он был простолюдином, а она — знатной дамой. Следующего раза не будет никогда. Она уже открыла рот, чтобы сказать ему об этом.

— Итак, расскажите мне, Лине де Монфор, — вовремя вмешался он, — отчего вы так презираете простых людей?

Она устало взглянула на него, уверенная, что он подначивает ее. Но выражение его лица свидетельствовало лишь о простом, вежливом интересе. Она сложила руки на коленях. На этот раз она с радостью ему повинуется.

— Простолюдины недостойны доверия и вероломны, — начала она, перечисляя те недостатки, которые ее отец приписывал ее матери, — коварны и грязны, имеют плохие манеры…

— Ага, — перебил он ее, отрезая для нее кусочек сыра, — вы нашли меня как раз таким?

Она отказалась от сыра, опешив от такого вопроса. Был ли цыган недостоин доверия, вероломен и коварен? Пока он выполнял собственное обещание охранять ее подобно религиозному обету. Грязен? Даже сейчас он оставался достаточно чистым. Кожа у него была золотистого оттенка, подбородок чист. Его черные кудри блестели под лучами солнца, пробивавшимися сквозь кроны деревьев. Дурно воспитан?

— У вас дурные манеры, — решила она.

Он улыбнулся.

— Мне кажется, это вам я постоянно вынужден напоминать о манерах, — он откусил кусочек сыра. — Помнится, вы так и не поблагодарили меня за то, что я еще раз спас вам жизнь.

Лине опять перевела взгляд на воду, и щеки у нее загорелись. Она действительно была невнимательна.

— Ну, не стоит благодарности, — сказал он, пожав плечами. — Пусть это вас не слишком беспокоит. Я знаю добрый десяток благородных господ, которые еще менее великодушны, чем вы, Лине де Монфор.

У Лине перехватило дыхание, и она вскочила на ноги. Он не смел оскорблять де Монфоров.

— Великодушны? А как насчет вас?

Он скорчил вопросительную гримасу.

— Помните, как вы заботились обо мне на том корабле и вели себя так, словно я была вашей девкой? — спросила она. — Помните, как вы выбросили меня за борт, словно… тюк с грязным бельем? Помните, как вы заставили меня наслаждаться вашим лапаньем в борделе?

Цыган лениво поднялся на ноги. В уголках его губ притаилась улыбка.

— Ну? — требовательно спросила она, уперев руки в бока. Господи, этот мужчина приводил ее в ярость. — Что в этом вы находите смешного?

— Ничего, совсем ничего, — он ухмыльнулся. — Клянусь Богом, сегодня вы в дурном расположении духа.

— Ничего подобного! Это вы…

— Я думаю, вам не помешает охладиться, милочка, — с издевательской заботой протянул он.

— Я вам не милочка…

Прежде чем она успела вцепиться ему в лицо ногтями, он своей огромной ладонью толкнул ее в грудь.

Дункан готов был поклясться, что она зашипела, упав спиной в воду. От пребывания в ледяной воде Лине лишилась дара речи. Она вынырнула, отплевываясь, волосы мокрыми прядями прилипли к лицу, на котором отразилось безмерное удивление, вскоре сменившееся яростью.

— Как вы смеете… — сумела выдавить она и снова ушла под воду, не успев договорить.

Он скрестил руки на груди и насмешливо смотрел на нее.

— Ваш крутой нрав еще не охладился?

Несмотря на все попытки изобразить раздраженное негодование, она не смогла сердиться долго. Вода и в самом деле была холодной. А ситуация — смехотворной. Она подавила усмешку.

— Вы — проклятый сукин сын…

Дункан прищелкнул языком.

— Какие слова я слышу от благородной леди. — Он в задумчивости потер подбородок. — Думаю, лучше оставить вас в озере. Да, решено — вы останетесь там, пока не поблагодарите меня за то, что я спас вам жизнь.

— Вы не посмеете!

— Давайте, давайте, в конце концов, я же выступал в роли вашего защитника.

Наконец Лине нащупала ногами скользкое каменистое дно озерка и сделала шаг к берегу. Но цыган не собирался выпускать ее на берег, пока она не заплатит сполна и по справедливости.

Он расстегнул свою куртку и снял ее.

Она выругалась, поранив палец о камень.

Он осторожно снял бинты с груди и стащил башмаки.

Она вцепилась руками в скользкую траву, пытаясь выбраться из воды.

Он стянул штаны.

Она уже наполовину выбралась из воды, лежа животом на илистом берегу, когда он встал перед ней. Она подняла на него глаза и, удивленно охнув, молча соскользнула обратно в воду.

Обнаженный и ничуть не стесняющийся своей наготы, Дункан возвышался над ней, словно древнескандинавское божество. За один короткий миг каждая черточка его стройного мускулистого тела запечатлелась в ее памяти столь же отчетливо, как первая капля краски на сырой шерсти. Лине никогда не забудет этого впечатления, даже когда станет древней старухой. Потом он нырнул через ее голову в озеро со всплеском, который вернул ее к действительности. Он сразу же вынырнул на поверхность, отряхиваясь, как волк, окатив ее целым фонтаном ледяных брызг.

— Вы готовы поблагодарить меня? — тяжело дыша, спросил он, и из носа у него потекла вода.

Лине попыталась обрести голос. Ее собственные чувства привели ее в смущение и растерянность. Она должна была разозлиться. Мгновение назад так оно и было. Но сейчас все мысли перепутались. Она должна была прийти в ярость от такого бесстыдного представления. Ее щеки действительно горели, но не от гнева, и ей не хотелось знать, от чего.

Цыган был слишком близко — слишком близко к ее телу и слишком близко к ее душе. Он заставил ее забыть, кем она была. Лине не могла позволить ему поступать так. Она должна что-то сделать. Не раздумывая, она зачерпнула ладонью воду и плеснула прямо ему в лицо.

Сразу же он обрызгал ее в ответ и завыл по-волчьи. Она выплюнула попавшие в рот пряди волос и попыталась отплыть. Дункан поймал ее за подол промокшего платья, но она поступила очень умно, выбравшись из него.

По крайней мере, тогда она думала, что поступила очень умно, пока он не выбросил ее платье на берег, туда, где она не могла достать его, и не погнался за ней.

— Вам все равно придется поблагодарить меня, так или иначе, — пообещал он, преследуя ее.

Когда он поймал ее за край плаща, она поняла, что обречена. Он просто подтянет ее к себе, а последнее, чего ей хотелось, — это оказаться рядом с ним. Ей предстояло сделать отчаянный шаг.

Теперь он держал ее плащ обеими руками, готовясь подтащить ее к себе, словно рыбу в садок. Прежде чем он успел ухватиться поудобнее, она нырнула и развязала тесемки. Когда он вытащил из воды плащ, она успела отплыть на безопасное расстояние, с триумфом оглядываясь.

Цыган рассмеялся и, подобно прачке, выжал накидку и отправил ее на берег.

— Как хитроумно с вашей стороны, миледи, — шутливо заметил он, вновь устремляясь за Лине.

Лине готова была утопиться. Она всего лишь отсрочила погоню на мгновение, не больше. Она пожертвовала своей одеждой, позволив ему занять позицию между ней и берегом, на котором лежала ее одежда. Хуже не придумаешь.

Нет, решила она, сдаться без боя — вот что будет еще хуже. И будь она проклята, если какой-то простолюдин сможет переиграть де Монфор. Она тряхнула головой и приготовилась к драке.

Цыган вынырнул на расстоянии вытянутой руки от нее, и сражение началось. Лине попыталась отплыть, взбивая ногами целый фонтан воды. Он ухватил ее за лодыжку и перевернул на спину. Плеснув ему в лицо водой, Лине сумела вырваться, но цыган сразу же устремился за ней, поднырнул и вытолкнул ее из воды, как нерестящуюся форель. Она завопила от ярости и обрушилась вниз, а ее крики превратились в воде в пузырьки воздуха.

Придя в отчаяние, она решила прибегнуть к более радикальным мерам. Пока цыган возвышался над водой, высматривая, где же она появится, она нырнула и, подплыв к нему, изо всех сил дернула за одну ногу. Он опрокинулся на спину с шумным всплеском, как гигантский валун, а она вынырнула с радостным криком.

Вдруг что-то скользнуло вдоль ее ноги. У нее возникло ощущение, что это не рыба. Визжа, она отпрянула в сторону. Оно скользнуло вдоль другой ее ноги, коснулось коленки, но она снова сумела вырваться. А потом голова цыгана медленно показалась из воды прямо перед ней. Выражение его глаз и коварная улыбка подсказали Лине, что его отмщение близко. Сердце у нее билось, как тысяча барабанов. Она не знала, смеяться ей или плакать.

Цыган нырнул под нее. Она запаниковала.

Она столь яростно отбивалась от его атак, словно от этого зависела вся ее жизнь. Несколько ее ударов достигли цели, причинив ему ощутимую боль. И вдруг он угомонился.

Лине крутилась на месте, ожидая, что он вот-вот вынырнет позади нее. Но на поверхности озера не было никакого движения. Она затаила дыхание. Ничего. Она вздрогнула. Цыгана не было уже слишком долго. Чересчур долго. А вода была слишком мутной, чтобы что-то под ней разглядеть. Они во время сражения подняли со дна слишком много ила, и тот еще не осел.

Затем Лине увидела медленно всплывающий из темной воды остров бледной плоти. Это был цыган. Он лежал неподвижно, лицом вниз.

Что-то было не так.

Она сделала робкий шаг к нему, в горле у нее застрял встревоженный крик. Она была уверена, что это после ее ударов он потерял сознание. А теперь утонул.

Ее сердце замерло. Подгоняемая страхом, Лине с неожиданной прытью рванулась к нему. Добравшись до цыгана, она перевернула его на спину. У нее перехватило дыхание. Глаза цыгана были закрыты, челюсть отвисла. Господи Иисусе, взмолилась она, только бы он не умер! Не имеет значения, какими обидными прозвищами награждала она его, не имеет значения, какие страшные кары призывала она на его голову, только бы он не умер!

Глава 13

Забыв о том, что она полностью раздета, Лине схватила цыгана под руки, собираясь вытащить его на берег. Не прошла она и двух шагов, как внезапно он перевернулся в воде и схватил ее за талию. В мгновение ока он прижал ее к себе и запечатлел на губах поцелуй. И рассмеялся. С таким же успехом он мог попросту ударить ее в живот.

— Отойдите от меня! — закричала она и принялась колотить кулачками по его плечам, рукам и груди, дрожа от ярости. По крайней мере, так она решила.

Он отшатнулся.

— В чем дело? — требовательно вопросил он. Его простодушие казалось почти убедительным.

— Просто убирайтесь! — резко бросила она, но на ее глаза навернулись слезы.

Дункан услышал в ее голосе дрожь. Смех замер на его устах, и он понял — она вновь задела его душевные струны. Он почувствовал угрызения совести.

— О миледи, я не хотел пугать вас, — нежно произнес он.

— Я не испугалась. — Ее подбородок дрожал.

— Тогда я не хотел причинять вам беспокойство, — поправился он.

— Беспокойство? Я не… — запнулась она, не в силах закончить свою ложь.

«Будь я проклят». Дункан вдруг понял, что девчонка всерьез из-за него испугалась, хотя отчаянно пыталась показать, что ей все равно, жив он или мертв. Правда была явственно видна по незащищенному выражению ее лица и инстинктивной реакции.

Он сделал шаг вперед, чтобы обнять ее и утешить. Но в ответ она только молча ударила его по рукам.

— Ш-ш, — мягко сказал он, поймав ее за запястья.

Ее изумрудные глаза были влажными, а губы — плотно сжатыми, чтобы не выдать дрожь. И далеко не сразу Лине сумела расслабиться, пока он бережно держал ее за руки. Цыган заправил ее влажные локоны за уши, нежно погладил по мягкой розовой щеке. Большим пальцем он бережно коснулся капельки воды, упавшей с ее ресниц, глядя, как она стекает по щеке. Другая капля упала с ямочки на подбородке на одну из жемчужных грудей, прикрытых завитками потемневших волос, призывавших и манящих к себе, как песня сирены.

Она не вздрогнула, когда он наклонился к ней. По жаркому блеску в ее глазах он понял, что она так же жаждет его, как и он. Их губы соприкоснулись. Ее рот был холодным, как озерная вода. Цыган начал нежно исследовать ее, подобно тому, как шмель наслаждается соком жимолости — сначала робко, а потом все смелее и смелее, снова и снова возвращаясь за волшебным нектаром.

Лине ответила на его нежные поцелуи кончиком языка. Он застонал от удовольствия. Он не должен этого делать, промелькнула в его голове мысль, когда он положил ее руки себе на талию и привлек ближе. Это только осложнит их отношения. Через несколько дней они расстанутся и, вероятно, больше никогда не встретятся. Он сошел с ума, если…

Боже, ее грудь коснулась его груди, и он испытал райское блаженство.

Он сошел с ума, начиная то, чего не мог завершить, то, что Лине никогда не позволит ему завершить. Но тело не подчинялось ему. Оно наслаждалось сочным, только что собранным урожаем, поданным, как на пиршестве. Шелковистый мягкий живот Лине прижался к его ребрам. Ее длинные локоны колыхались на волнах, щекотали ему живот, несколько намокших прядей прилипли к ее лбу, и он слизывал капли воды со щек и ресниц. Кончиками пальцев он нежно поглаживал ее по спине, от шеи до чувствительной точки у изгиба ее великолепных ягодиц.

Лине застонала. Внутренний голос, кричавший ей, что пора прекратить это, становился все слабее и слабее. Она уже едва слышала его сквозь шум в ушах. Сейчас она думала только о мужчине, который обнимал ее, — мужчине, который был горяч, нежен и, слава Богу, жив. Ее тело воспламенилось и горело. Холодная вода, струившаяся между ними, только усиливала жар соприкасавшихся тел. И, хотя напряженный фаллос, упиравшийся ей в живот, не оставлял сомнений в желании цыгана, рассеянный золотистый свет, журчащий поток, божественное прикосновение тел делали все каким-то эфемерным, нереальным. Она повернула голову и еще сильнее обхватила его за талию, прижавшись щекой к его мощной груди.

— Моя маленькая речная нимфа, — горячо прошептал он. — Вы выглядите так соблазнительно.

Волоски у него на руке приятно защекотали ее кожу, когда он опустил руку под воду и положил ей на грудь, оставляя сосок открытым для течения реки. Он поцеловал ее в лоб, в глаза, в ухо, а потом снова остановился на губах.

Лине тихонько охнула, но звук потерялся и заглох у него на губах, перейдя в негромкий стон, когда его пальцы нежно сжали набухший сосок. Цыган легонько прикусил и потянул губами ее нижнюю губу, намекая, что это же он готов сделать с ее сосками, пока все ее тело не вспыхнуло от желания, которому она не могла подобрать названия. Лине задрожала, когда его губы вдохнули огонь в ее тело, и ослабела, словно водоворот пустился в пляс, закружив ее в своих объятиях.

Будучи не в состоянии насладиться им до конца, Лине позволила своим рукам блуждать по его телу. Она погладила его широкие плечи, нашла пульсирующую жилку на шее, сплела пальцы в густых кудрях на затылке. Она больше не была дочерью лорда. Он больше не был простолюдином. Они были всего лишь родственными душами в лесном озере. Мир вокруг нее растворился, когда она поддалась очарованию момента.

Вдруг цыган замер, неожиданно отнял руку от ее груди и зажал ей рот. Он крепче прижал ее к себе, заставляя замереть. Ноздри у него раздувались, словно он старался успокоить свое учащенное дыхание.

Лине увидела в его затуманенных желанием глазах тревогу, он как-то по-особому наклонил голову, и она поняла, что он что-то услышал. Она тоже стала прислушиваться, но шум в ушах от бурлящей в жилах крови не позволял ей что-либо расслышать. Потом она различила далекое ржание лошадей — кто-то приближался к ним.

Цыган одними губами выразил протест и свое глубочайшее сожаление, а потом прижал палец к губам, призывая ее к молчанию. Всадники приближались, и сердце ее забилось в ритм стуку копыт по твердой земле. Она попыталась отодвинуться, но цыган скорчил недовольную гримасу, по-прежнему крепко прижимая ее к себе, беззвучно подхватил на руки и понес к берегу.

Лине потребовалась вся сила воли, чтобы не броситься сломя голову за своей одеждой, но цыган знаком показал ей спрятаться за кустами, пока он собирал одежду. Волоча за собой по песку куртку, чтобы скрыть их следы, он присоединился к ней в зарослях, и они стали ждать.

Через пару мгновений к краю озера на водопой медленно вышли две гнедые кобылы. За ними плелись их усталые хозяева.

— Видишь? Ничего. — Это был пират, Томас, и он явно испытывал облегчение оттого, что берег пуст.

— Говорю тебе, я что-то слышал, — настаивал хорек.

— Наверное, у тебя в ушах до сих пор звенит. Тот цыган здорово приложил тебя…

— Придержи свой поганый язык, Томас! — Он дернул кобылу за уздечку и плюнул в ручей. — Они не могли далеко уйти.

— Но они могут быть где угодно, — проворчал Томас. — Мы можем искать их до бесконечности.

— Ты слышал, что говорил Эль Галло. Она — де Монфор. Она может стоить целое состояние. Как только мы заполучим ее и этот медальон…

Сердце замерло у Лине в груди. Состояние? Медальон? Она подавила истерический смешок. Она едва ли могла предъявить требование на титул, не говоря уже о состоянии де Монфоров. Особенно если учесть, что медальона у нее больше не было.

— А что мы сделаем с этим ее телохранителем? — спросил Томас.

Хорек заскрежетал зубами.

— Этот урод — мой. — Пират прижал руку к голове. — Я задолжал ему за тот удар. Просто удивительно, что я еще могу соображать.

Он позвал свою лошадь, взял ее под уздцы и повел по тропе. Томас последовал за ним.

Когда они ушли, Дункан с шумом выдохнул. Оказывается, все это время он стоял, затаив дыхание. Он провел рукой по своим влажным волосам. Каким-то образом, пока непонятно как, он должен обеспечить безопасность Лине.

— Скажите мне, о каком медальоне они говорили? — спросил он, протягивая Лине одежду. Она выглядела просто восхитительно в ореоле своих влажных волос, и он почти пожалел о том, что должен отдать ей одежду.

— Крест де Монфоров, — сказала она, прижимая мокрую одежду к груди. — Я носила его с детства. — Ее глаза погасли. — Но его отобрали у меня на корабле Эль Галло.

— Забрали? Кто? — Он накинул свою куртку на плечи.

Лине покачала головой.

Он показал на одежду у нее в руках.

— Мы должны немедленно идти дальше.

— Но куда мы пойдем? Мы же не можем бесцельно скитаться по Фландрии, как мы делали до сих пор.

— Бесцельно?

«Интересно, о чем она думает?» — подумал он, а вслух добавил:

— Я точно знаю, куда мы направляемся.

Она вопросительно подняла бровь.

— В замок де Монфоров, разумеется, — ответил он.

Лине молча уставилась на него. Замок де Монфоров? Место, где родился ее отец… и откуда его изгнали? Она будет там таким же желанным гостем, как крыса в кладовой.

— Мы не можем… — запинаясь, проговорила она.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, натягивая штаны. — Вы — де Монфор. Там ваша семья. Они защитят вас от Эль Галло.

Лине взглянула на цыгана. Его лицо выражало спокойствие и оптимизм, веру и простоту. У нее не хватило духа сказать, что, даже если им удастся добраться до замка, их все равно прогонят как прокаженных.

Дункан видел, как взволнована Лине.

— Не беспокойтесь за свой медальон. Они узнают вас. — Он ободряюще улыбнулся. — Но, может быть, вам не помешает надеть на себя что-нибудь к тому моменту, когда мы доберемся туда.

Лине взглянула на свою мокрую одежду и сморщила носик.

Цыган одарил ее убийственным взглядом.

— В один прекрасный день, миледи, у вас будет достаточно слуг, чтобы обмахивать ваши одеяния перьями грифона, пока они не высохнут, — сардонически заметил он. — А пока я предлагаю вам довольствоваться тем, что есть.

Она поморщилась, пытаясь разгладить прилипшую к телу одежду, чтобы та выглядела поприличнее. Ей это не удалось, но эффект получился потрясающий. Им предстояло пройти еще много миль, а времени было мало. Дункан быстро справился с последними деталями своей одежды, уже рассчитывая в уме следующий ход.

Им нужно убежище. В лесу было небезопасно. Может быть, поблизости окажется замок или поместье, в котором они смогу передохнуть, не вызывая слишком больших подозрений и оставаясь инкогнито.

Пробраться внутрь не составит труда. Он еще не встречал крепости, ворота которой не поднялись бы перед ним, стоило лишь объяснить жене владельца, что он — жонглер.

Он забросил на плечо мешок с их жалкими пожитками.

— Миледи, я обещаю, что сегодня ночью вы будете спать на настоящем матрасе в настоящем поместье.

Лине скептически скрестила на груди руки.

— И как вы собираетесь заплатить за него, за этот настоящий матрас?

— А, миледи, — ответил он, сделав драматичный жест рукой, — мы превратимся в жонглеров. Сегодня вечером мы споем, чтобы заработать ужин.

У Лине сердце ушло в пятки.

— Споем? — механически переспросила она. Святой Боже, подумала она, если им придется петь, чтобы заработать ужин, то она наверняка умрет от голода. Она не могла взять ноту, даже если ей предлагали ее на золотом подносе. — Нет! — воскликнула она, пытаясь не выказать своего беспокойства.

— Нет?

— Нет!

Цыган стиснул зубы, и она сразу же догадалась, какие убийственные мысли бродят сейчас в его голове.

— Должен же быть какой-нибудь другой способ, — промямлила она, теребя подол своего плаща. — Вы зашли в такую даль, не имея очевидного источника дохода или навыков, способных его заменить…

Он приподнял бровь.

— У меня нет навыков?

Лине решила, что оскорбила его, но по крайней мере ей удалось сменить тему.

— Если не считать таланта обманывать.

— Правда? — с подчеркнутой медлительностью протянул он, увлекая ее за собой по тропинке.

— Да, — ответила она, а потом принялась нервно размышлять вслух, пока они медленно тащились вперед. — Откуда вы берете средства к существованию? Осмелюсь предположить, что существуют только две возможности. Насколько я могу судить, или у вас припрятана изрядная сумма, которой от вас откупилась какая-нибудь состоятельная семья, отняв вас от своей груди… или вы — вор.

Когда она взглянула на него, чтобы посмотреть на его реакцию, он только загадочно улыбнулся в ответ.

— Ну, так которая же из них? — спросила она.

Он нахмурился, изображая глубокую задумчивость.

— Единственное, что я когда-либо крал, это сердца. И меня еще никто не отнимал ни от чьей груди, — добавил он, — не считая вашей, разумеется.

Уголки ее губ задрожали от смеха, несмотря на все попытки сохранить серьезность.

— Если бы хоть половину того времени, которое вы потратили на оттачивание своего остроумия, вы использовали, например, для заточки топоров, — парировала Лине, — вероятно, вы обрели бы доходную профессию.

— Миледи, сегодня вечером вы увидите, какие результаты способно дать остроумие.

Она отвела взгляд. Разговор снова затронул нежелательную для нее тему.

— Я не намерена участвовать в ваших глупых игрищах. Я торговка шерстью, — пробормотала она, — а не менестрель. Я не собираюсь петь, чтобы получить ужин.

В голосе цыгана появилась едва уловимая стальная нотка, а глаза стали серьезными.

— В данном случае у вас нет выбора. В лесу небезопасно. Сейчас, например, люди Эль Галло могут преспокойно окружать нас. Нам нужно найти убежище…

— Я сказала, что не буду петь, — повторила она, останавливаясь. — Это… недостойно меня. Вы, как водится, можете поступать так, как вам хочется, но…

— Как мне хочется? — в голосе цыгана не было веселья. — Неужели вы думаете, что мне хотелось отправиться в море, лицом к лицу столкнуться с печально известным Эль Галло, сражаться вилами с парочкой негодяев? — Он схватил ее за запястье и поволок за собой. — Я делаю это не потому, что мне так хочется. Я делаю это, потому что мы в большой опасности, леди. Если мы не найдем возможности укрыться на ночь за стенами замка, вполне вероятно, что завтра мы вообще не проснемся! Вы понимаете меня?

Его слова и тон, которым они были сказаны, напугали ее, но она не собиралась показывать ему этого.

— Я не буду петь, — упорствовала она, вздернув подбородок.

Он круто развернулся и вперил палец ей в грудь.

— Будете!

— Не буду!

— Назовите мне хоть одну разумную причину!

— Я не могу петь! — прошипела она.

Последовало ошарашенное молчание.

— Я не умею петь! — резко бросила она. — Теперь вы понимаете? Я не могла петь заутрени! Я не могу петь мадригалы! Я не могу петь коротенькие песенки с припевом! Я не могу взять ни одной проклятой ноты! Я вообще не умею петь! Так что вы можете петь, чтобы заработать ужин, а я, я буду молчать, благодарю вас!

Лине развернулась на каблуках, ужасаясь только что сделанному признанию. Тайна, которая причиняла ей нешуточные страдания, теперь перестала быть таковой. Она приготовилась услышать издевательский смех, который, как она была уверена, неизбежно последует.

У Дункана не было желания смеяться. Он по-прежнему, не веря своим ушам, смотрел в напряженную спину Лине де Монфор.

— Это все?

Он тряхнул головой. Все могут петь. Она всего лишь скромничала — или была слишком застенчивой. Он улыбнулся с уверенностью. Он не сомневался, что при его небольшой помощи она запоет, как ласточка.

Он не мог представить, как сильно ошибается.

Лине была уверена, что колени у нее вот-вот подогнутся. Руки и ноги отказывались ей повиноваться, а язык, казалось, прирос к гортани. И голова вела себя странно, словно жила отдельной от тела жизнью. Глаза разбегались, пока она безуспешно пыталась сосчитать бесчисленные ряды знати, разряженной в шелка, бархат и тяжелую парчу, а дальше за обычными столами теснился простой народ в одеяниях графства Кендалл.

— Черт, — прошептала она заплетающимся языком, в очередной раз сбившись со счета. Она помахала перед лицом рукой. Господи Иисусе, в этом замке было жарко, хотя она уже развязала на спине тесемки платья. Может, ей стоит вообще снять стесняющую движения шерстяную одежду.

Святая Мария, о чем она думает? Смешок вырвался из ее хорошо смоченного вином горла, отчего она едва не потерял равновесие, поэтому ей пришлось схватиться за цыгана, чтобы не упасть.

Это все его вина — этого дьявола-цыгана. Один раз она попробовала ущипнуть его за руку, но безуспешно. Будь проклят этот симпатичный негодяй. Он дал ей слишком много выпить, а она теперь не могла досчитать до двадцати.

А, ладно, решила она, счет может и подождать. Она взглядом даровала ему прощение и вздохнула. Она как-то странно и непривычно себя чувствовала, словно ее расчесывали ворсовальной шишкой. Святые угодники, как же красив был этот цыган! И какой у него очаровательный рот, решила она, облизывая губы.

Дункан ощущал каждый изгиб и выпуклость на теле леди Лине де Монфор, когда она сидела на помосте, привалившись к нему, в этой обтягивающей шерстяной штуке, которую проститутки называют платьем. Сейчас оно едва держалось на ее плечах. Если, упаси Господи, она вздохнет поглубже…

Вот — она опять это делает — она провела язычком по губам, глядя на него из-под припухших век дразнящими зелеными глазами. Господи Иисусе. Если она не прекратит, ему ничего не останется, как взять ее прямо здесь, на помосте, на глазах у высокой публики. Развлечение? Он устроит развлечение лорду — владельцу замка!

Дункан взял аккорд на одолженной лютне, а потом заиграл мелодию, которую давно знал на память.

Ему нужно было проследить, чтобы она не напилась. После маленького глотка вина и большой лести последовала репетиция, и он убедился, что сдержанность Лине в отношении собственной способности к вокалу вполне оправданна. Еще никогда ему не приходилось слышать столь чудовищно перевранной мелодии. Впрочем, его это не смутило, и он решил, что пение — это еще не все. Все, что он должен сделать, — это заставить Лине расслабиться настолько, чтобы она просто сидела рядом с ним на помосте перед жителями замка. Стоит мужчинам увидеть девушку, и недостатки ее вокала никого не смутят.

Он оказался прав. Никого не волновало, что Лине подпевает ему на целую кварту выше и голос ее напоминает скрип ржавой подъемной решетки замка. Их внимание, без сомнения, приковали ее изумрудные глаза, волосы цвета меда… жемчужная кожа… крошечная родинка на левой груди…

Он удивленно заморгал. Господи Иисусе, да что с ним такое? Он не мог вспомнить следующий аккорд, а ведь сейчас ему предстояло исполнить девятый куплет. Страдала не только его игра, но и его проклятое тело реагировало на близость Лине с живостью девственника. Да-а, ему предстоял долгий вечер.

В темном закоулке замка, подальше от глаз Дункана, в простых монашеских клобуках, притаились Томас и Клайв. Натянув капюшоны поглубже, они грызли сухари, которые им удалось выпросить на кухне.

— Говорил я тебе, что мы их найдем, — прошептал Клайв. Он перемалывал зубами крепкий сухарь.

— Надеюсь, она больше не будет петь, — с набитым ртом пожаловался Томас. — Ее завывания разогнали все зверье в лесу на милю вокруг.

— Именно ее завывания и привели нас сюда, — напомнил ему Клайв.

— Я не вижу медальона.

— Она наверняка его где-нибудь спрятала.

Томас облизнул пальцы.

— Ты хочешь сказать, что нам придется обыскать ее?

— Я буду обыскивать ее, а ты приставишь меч к горлу ее телохранителя.

Томас собрался было запротестовать, но Клайв сунул ему очередной сухарь в рот, и тому пришлось замолчать.

Лине парила в небесах. Еще никогда за все годы торговли шерстью ей не было так хорошо. Вино, лившееся рекой, быстро ударило ей в голову, согрело ее, отчего она почувствовала себя невесомой. И вскоре она уже притопывала ножкой в такт песенкам цыгана. Она позабыла о своей сдержанности, о различии их положения. На короткое время она даже умудрилась забыть, что не умеет петь.

А цыган… он был просто великолепен. Его пальцы буквально порхали по струнам лютни. Когда кто-то всунул ему в руки арфу, оказалось, что он мастерски владеет и ею, и его пальцы побежали по струнам так же гладко, как вода по гальке. Его остроумие очаровало всех. Он услаждал слух присутствующими балладами о приключениях и сладкими любовными песенками неприличными частушками и оборотами речи, от которых у нее кружилась голова. Она смеялась над дружеской перепалкой, которую он затеял с владельцем замка. А потом с такой же легкостью она заливалась слезами, слушая какую-то особенно трагическую балладу.

Лине уставилась на него — черноволосого жонглера-цыгана, который вызывал в ней такую бурю эмоций, — и вдруг поняла, насколько ограничен был ее собственный мир. Она вела образ жизни, в котором доминировали цифры и ярлыки, доходы и расходы и не было места песням, танцам и другим благословенным удовольствиям.

А вот цыган… он бывал в дальних странах, он видел всякое, красоту и горе, пусть даже глазами нищего. Он пил жизнь большими глотками. Однако он с одинаковым вдохновением воспевал красоту розы и повествовал о последнем крестовом походе. Слушая его, она ощущала на языке вкус вина из Святого Грааля. Глядя на него, она почти представляла, каково это — проснуться в его объятиях.

Посреди юмористического мадригала, в котором луна сравнивалась с неверной женой, Лине начала обращать внимание на выражение лиц женщин в зале. И крестьянки-простолюдинки, и знатные дамы — все они с одинаково мечтательным выражением смотрели на цыгана. Некоторые застенчиво опускали глазки, трепеща ресницами. Некоторые смотрели на него так, словно готовы были съесть его живьем. Некоторые даже бесстыдно облизывали губы.

Она должна защитить его, уберечь от этих женщин, которые планировали приготовить из него следующее блюдо в своем меню. В конце концов, он был ее цыганом. Охваченная внезапным приступом чувства собственничества, она придвинулась к нему поближе. Лине подлезла ему под руку, втиснувшись между ним и арфой, и положила голову ему на грудь. Так ей казалось, что он играет только для нее. Она наслаждалась звуками его сильного голоса, он успокаивал ее, а песня лилась прямо в сердце. Это была ее песня, а он был ее цыганом. Она счастливо вздохнула.

Дункан чувствовал, что пальцы его не попадают по струнам, а голос срывается. Какой дьявол вселился в эту девчонку? Весь вечер она не сводила с него глаз, в которых явственно читалось жгучее желание. А сейчас она буквально уселась ему на колени. Святой Боже, если она пробудет в таком положении достаточно долго, его желание станет болезненно очевидным. Он постарался как можно быстрее закончить песню и высвободился из собственнических объятий Лине. Потом он встал и отвесил поклон высокому столу.

— Удовлетворен ли аппетит моего лорда? — вежливо спросил он, обретя наконец голос.

К счастью, толстяк лорд зевнул и удовлетворенно кивнул.

— Поистине ты заслужил комнату с мягким матрасом, о которой просишь. — Его застенчивая жена прошептала что-то ему на ухо. — Моя супруга хотела бы получить стихи твоего последнего мадригала. Не мог бы ты надиктовать их нашему писцу, прежде чем отправишься отдыхать?

— С удовольствием, — солгал Дункан, приближаясь к высокому столу, в то время как кто-то из слуг принес для писца пергамент и перо.

Лорд и леди удалились. Гости за нижними столами допивали последние кувшины эля и поднимались со скамеек. Краем глаза Дункан следил, как некоторые из наиболее пылких обожателей уже начали окружать Лине, как охотники загоняют беззащитную косулю. Он выругался себе под нос. В ее состоянии у них были все шансы.

Писец окунул перо в чернила и замер в ожидании.

— Как бледная и сияющая луна… — начал Дункан.

Позади него захихикала Лине. Дункан стиснул зубы.

— Как… — повторил писец, медленно царапая пером по странице, — бледная…

— И сияющая луна, — нетерпеливо подсказал Дункан.

Обворожительный смех Лине прозвучал для него скрежетом клинка о точильный камень.

— И… сияющая… луна, — сказал писец.

— Послушай. Отдай мне пергамент. Я запишу их сам, — сказал он писцу, не подумав о том, каким странным может показаться то, что простолюдин умеет читать и писать. В невероятной спешке и таким почерком, который привел бы в ужас священника, учившего его писать, Дункан торопливо нацарапал текст песни и сунул пергамент в руки писцу.

К этому времени Лине была полностью окружена мужчинами. Она громко икала, потом вновь начинала хихикать, с пьяной грациозностью опершись на какого-то благородного господина, чья рука уже с завидной наглостью покоилась на ее обнаженном плече. Гнев вспыхнул в Дункане быстрее, чем подожженная соломенная крыша. У него нервно задергалась щека. Кулаки сжимались и разжимались — он был готов задушить господинчика, осмелившегося прикоснуться к его ангелу. Но он поступил рассудительно, досчитав до десяти, прежде чем похлопать мужчину по плечу.

— Прощенья просим, сэр, — с деланной приветливостью произнес он, хотя глаза выдавали злобу, скрыть которую он был не в состоянии. — Не могу винить вас за хороший вкус в выборе вина и женщин. Но мне кажется, что это вино еще слишком молодо.

Мужчины вокруг рассмеялись. Но господин хитро взглянул на Дункана поверх кончика носа.

— Понимаю твою игру, мой друг, — заметил он, начиная рыться в кошеле на поясе. — Сколько стоит добавить к этому вину несколько лет?

Дункан про себя возблагодарил Бога за то, что Лине была слишком пьяна, чтобы понимать, о чем они говорят.

— Нисколько, сэр, вы понимаете, это семейный рецепт, и это вино не продается. — Господин нахмурился. — Она моя родная сестра, милорд, — громко прошептал Дункан, прижав руку к сердцу, — я заверяю вас, что мой отец выбьет из меня намного больше того, что вы готовы заплатить за то, чтобы это вино потеряло пробку.

Переварив услышанное, господин грубо захохотал и оставил плечо Лине в покое. Его приятели похлопали его по спине, допивая остатки своего эля, и ушли на поиски более сговорчивых дам. Дункан с облегчением вздохнул.

Он увел Лине из золотистого тепла зала, распространявшегося от горящего очага, и последовал за слугой по залитому светом звезд двору замка, в глубине которого притаились аспидно-черные тени. Она безвольно повисла у него на руке, пока он вел ее по травяному ковру, весело блестевшему в лунном свете.

— Вы замечательный, — сентиментально заявила Лине в приливе чувств.

Он ухмыльнулся. Господи, как же она была пьяна.

— А вы думали, что у меня нет необходимых навыков, — напомнил он.

Она споткнулась. Он подхватил ее.

— А я думала, что не умею петь, — просияла она, снова спотыкаясь.

— Это надо еще посмотреть, — сказал он ей. Одним быстрым движением он подхватил ее на руки. — Однако же мне помнится, что когда-то вы могли ходить.

Она захихикала. Смех был очаровательным.

— Вам не следует меня нести, знаете ли, — заявила она ему, грозя пальчиком. — Вы — простолюдин, а я… — Она нахмурилась, озадаченная.

— А вы? — переспросил он, внося ее по крутым каменным ступеням в комнату и кивком головы отпуская слугу.

— А я… пьяна. — Она уткнулась лицом ему в грудь, заглушив хихиканье.

Когда он распахнул дубовую дверь спальни, Лине издала негромкий вздох одобрения. Она выбралась из его объятий, нетвердой походкой пересекла комнату и повалилась навзничь на матрас, сбрасывая сапожки и с наслаждением шевеля пальцами.

Запирая дверь, Дункан не мог не улыбнуться при мысли о том, какой симпатичный клубок противоречий сидел сейчас на краю постели. Волосы у нее торчали в разные стороны, платье соблазнительно сползло с плеча — словом, она напоминала падшего ангела. Она сидела и невинно болтала босыми ногами, одновременно посматривая на него, и в ее взоре он заметил любопытное сочетание опьянения и желания. Такая пылкая страсть отражалась в ее полуприкрытых тяжелыми веками глазах, что он ощутил ее, когда нагнулся поворошить угли в камине в другом конце комнаты.

Под кочергой языки пламени взметнулись вверх, словно лепестки волшебного оранжевого цветка. Когда он снова повернулся к своему ангелу, ее кожа озарилась золотистым светом — щека, плечо, впадинка между грудей. Боже, как она была красива.

Лине счастливо вздохнула. На цыгана просто приятно было смотреть, решила она. Мышцы на плечах натягивали тунику так, что она грозила лопнуть, пока он ворошил угли, его длинные ноги казались крепкими, как стволы деревьев. Иссиня-черные волосы блестели в свете разгорающихся углей, а руки, которыми он поднял полено и положил его в камин, были сильными и чувственными. Ее охватило восхитительное чувство, от которого закружилась голова, и она откинулась на спину, чтобы обозреть окружающую обстановку.

— Что это за место? — язык у нее слегка заплетался.

— Это настоящая постель, которую я обещал вам.

— М-м, — с наслаждением протянула она, вытягиваясь на соломенном матрасе, чтобы оценить его мягкость. — Замечательно.

Она закинула руки за голову. Давно, с самого детства, она не чувствовала себя такой довольной и беззаботной. Впрочем, было что-то еще, нечто томящее, жаждущее и чувственное, чего она никогда не испытывала в детстве. Она даже засмеялась, настолько необычным было это ощущение, и смех показался ей самой гортанным и хрипловатым смехом другой женщины, скрывающейся в ней.

Этот неожиданный звук вызвал у Дункана такой неожиданный прилив желания, что у него перехватило дыхание. Некоторое время он не мог пошевелиться, просто стоял и смотрел на очаровательную и соблазнительную женщину на постели. Она наклонила голову набок и взглянула на него сквозь полуопущенные ресницы, и он почувствовал, как во рту у него пересохло. Да простит его Господь, он очень хотел ее.

Лине глубоко вздохнула. Он был таким привлекательным и галантным. Отблески огня из камина придавали его коже медно-красный оттенок, смягчая резкие черты его лица. Его глаза сверкали, и в их сапфировой глубине скрывалась какая-то тайна. Она легонько провела языком по губам, зачарованная его сексуальным ртом.

— Вы, — пробормотала она, и слова ее перемежались икотой, — дали мне слишком много… выпить.

— Да, — произнес он нежно.

Дункан улыбнулся. Лине была права. Она была совершенно и очаровательно пьяна, слишком пьяна, чтобы нести ответственность за свое поведение. Он знал это. Знал он и то, что заниматься с ней любовью было бы ошибкой, пусть даже он наконец и нашел подходящее место. Нет, сказал он себе, как бы она ни смотрела на него своими полными желания глазами, как бы ни выставляла напоказ столь желанную плоть, он должен владеть собой и ситуацией. Он должен смирить свои желания. Он накроет ее покрывалом, чем сразу же погасит огонь в ее глазах.

Дункан сделал шаг к постели.

Ее лицо раскраснелось от сдерживаемого желания, губы разомкнулись в манящей приглашающей улыбке. Волосы растрепались и подобно меду стекали через край постели. В такт ее дыханию ткань несчастного платья туго натягивалась на груди, и он разглядел сквозь материю очертания мучительно возбуждающих сосков.

Он с трудом сглотнул и, закрыв глаза, потянулся за покрывалом. Резким взмахом руки он накрыл ее, как ребенок сачком накрывает бабочку.

Она тут же отшвырнула его.

— Здесь слишком жарко, — объяснила она.

Святой Боже, взмолился он, теперь платье у нее задралось обнажая коленки и часть соблазнительного бедра. Он потянулся через нее, чтобы вновь накрыть ее покрывалом.

Лине отстраненно подумала о том, почему он суетится. Ей и так было хорошо. Желудок у нее полон, кровать мягкая — ей больше нечего было желать. Нет, поправила она себя, может быть, еще раз попробовать на вкус эти восхитительные губы. Она уже знала, что они будут сладкими как мед. Она подождала, пока он подойдет поближе, потом, схватив его голову обеими руками, притянула к себе и поцеловала.

На мгновение Дункан был парализован. Все его рыцарские инстинкты требовали от него, чтобы он отстранился, но, когда ее губы потянулись к нему, как благодарные цветы к дождю, он сдался. Он впился в ее губы со страстью отчаяния, отбросив вместе с покрывалом и все свои целомудренные намерения, запустив дрожащие пальцы в душистый океан ее волос.

Лине приникла к цыгану, как ребенок к матери, и его пахнущее мускусным вином дыхание смешалось с ее, пока она впитывала в себя наслаждение, еще более пьянящее, чем вино. Его губы обжигали ее, а язык, казалось, воспламенял рот. От его прикосновения к волосам ее охватывала дрожь, его крепкий, мужской, смешанный с ароматами кожи и табака запах поглотил ее.

Уже ни о чем не думая, она потянулась и запустила руки ему в волосы. Она жадно отвечала на его поцелуи, покусывая его губы в примитивном танце страсти. Голова кружилась от чувств и ощущений, которых она доселе не знала. Она дрожала от желания и тянулась к нему всем телом, ища сама не зная чего.

Впервые в жизни она позволила чувствам взять над собой верх, и они вскачь понесли ее по неизведанным просторам.

Под напором чувств, грозивших прорвать плотину его самообладания, Дункан закрыл глаза. Еще ни одна женщина так не сводила его с ума. Она стонала и требовала большего, и он жадно покрывал поцелуями ее глаза, щеки, шею, плечи. Он нежно обнял ее за шею, проводя большим пальцем по подбородку, опустил руку в вырез ее платья и погладил персиковую грудь.

Он знал, что ему следует остановиться, — не в его правилах было пользоваться невинными созданиями, слишком пьяными, чтобы отдавать себе отчет в том, что они делают. Он знал это. Но когда она начала отвечать на его ласки, прижимаясь к нему, словно в поисках защиты, все его благие намерения пошли прахом.

— Да простит меня Господь, — пробормотал он ей в волосы. Дункан провел рукой по ее шелковистому бедру и принялся покрывать поцелуями ее тело, постепенно спускаясь вниз. Он легонько прикусил ее соски прямо через ткань. Он застонал, когда они набухли под его губами.

Лине тоненько всхлипнула в ответ. Внезапно она захотела избавиться от платья. Не имело значения, что кто-то потратил несколько недель, чтобы соткать его, — она сорвет его со своего тела, если потребуется. Она снова хотела ощутить прикосновение мужского тела. Она отчаянно завозилась с тесемками платья, борясь с неподатливой тканью.

Дункан не тратил времени даром. Он задрал ей платье до пояса, обнажив стройные бедра и золотистые завитки волос, помог ей сесть, а потом стянул платье через голову. Внезапное напряжение в паху заставило и его избавиться от мешающей одежды. Он яростно сорвал с себя тунику. Его дыхание показалось ему хриплым и прерывистым, и он постарался дышать ровнее, боясь, что напугает Лине.

А Лине ничуточки не боялась. Она пребывала в эйфории, изучая игру его мускулов, вздыхая, пока он избавлялся от своей одежды, желая, стремясь и играя с чувствами, которых еще никогда не испытывала.

Наконец он пришел к ней. Плоть встретилась с плотью в нежном касании. Ноги их переплелись. Их губы хотели и искали тело, чтобы прижаться к нему. Мерцание углей в камине, казалось, еще больше воспламеняло их, облизывая их тела дрожащим золотистым светом.

Дункан задохнулся от изумления. Тело его жило собственной жизнью, прижимаясь и обнимая безупречное, неземное создание, лежащее под ним. Такое ощущение, что он стремился не только к единению их тел, но и к полному слиянию душ.

Лине давным-давно перестала прислушиваться к голосу разума. В ее жилах, как вино, бурлило желание. Она хотела этого мужчину с синими глазами, хотела, чтобы он заполнил пустоту ее жизни, снял тяжесть одиночества с ее души. Она застонала от голода, прижалась к нему бедрами, явственно ощущая его возбуждение. Ее стоны превратились в бессловесные всхлипы, требующие выхода. Она хотела его. Сейчас.

Дункан тихонько выругался, заставляя себя хоть немного успокоиться. Огромным усилием воли он оторвался от нее, игнорируя протесты своего ангела, и сложил меховые покрывала валиком, приподняв ее бедра. Он провел рукой по ее животу, опустился к завиткам ниже пупка, ища и находя мягкие губы, охранявшие ее девственность. Он нежно погладил ее, разводя лепестки в стороны. Потом кончиком пальца он прикоснулся к самому сердцу ее страсти.

Лине негромко охнула от неожиданности и попыталась отодвинуться, но он не собирался отступать. Медленно и осторожно он начал движение, сначала кругами, чтобы она привыкла к тому, что рука его касается ее самого сокровенного. Затем он нажал сильнее, однако все равно легко, словно бабочка, прикасаясь к выпуклости, в которой сконцентрировалось ее желание.

Он пальцами открывал и готовил себе путь, растягивая ее жаждущую плоть, увлажняя ее собственными соками. Она мотала головой из стороны в сторону, что-то неразборчиво бормоча и выкрикивая, пока он ласкал ее.

Потом дыхание у нее замерло, тело оцепенело и руки, покоившиеся на его плечах, сжались в кулаки. Он потер своим пульсирующим членом по ее набухшей плоти и внимательно вгляделся ей в глаза, чтобы увидеть момент, когда она пересечет порог желания.

Наконец на ее лице появилось знакомое выражение горько-сладкого изумления. Дункан приподнял и широко развел в стороны ее колени, войдя в нее в момент ее оргазма. Сам он кончил на удивление быстро, погрузившись в мир чувственных ощущений, чистых и ярких, как солнечный свет.

У Лине перехватило дыхание. Резкая непродолжительная боль, которая сопровождала ее оргазм, показалась ей не больнее булавочного укола, смягченного волнами экстаза, на которых она раскачивалась. Она зажмурилась. Перед ее внутренним взором распахнулись ярды самой красивой ткани — чистые, яркие цвета и узоры, которых она никогда не видела, ангельские одеяния, развевающиеся вокруг нее на пути в рай. Она потянулась к ним, но они ускользали.

Когда ее дыхание начало успокаиваться, цвета тускнели, становились мягче, отдалялись, медленно вращаясь перед глазами, и вскоре стали воспоминанием, движение стало успокаивающим бальзамом, отправившим ее в глубокий сон.

Дункан почувствовал, что его глаза увлажнились от нежности. Он погладил роскошный ореол волос своего спящего ангела. Никогда еще он не испытывал такого единения — тела, души, разума. Никогда еще он не ощущал себя столь сильным и беспомощным одновременно, отдавая ей всего себя без остатка и получая ее взамен. Даже сейчас он дрожал от какого-то священного страха.

Это было то, чего он ждал всю свою жизнь. Это была его правда, его сила, его судьба — дочь торговца шерстью, лежавшая под ним. Это была женщина, на которой он должен жениться.

Это был абсурд. Это шло вразрез со всякой логикой. Тем не менее с уверенностью пророка он знал, что их единение сегодняшней ночью связало их навсегда. Эта женщина приняла его в своем теле, в своем сердце, не зная ни о его богатствах, ни о данной ему власти. Она вручила ему свое величайшее сокровище, сокровище, которого он еще никогда не знал, — дар искренней любви.

Теперь он должен был сказать ей правду.

Он скажет ей, кто он. И он скажет ей, что отныне принадлежит ей.

К несчастью, как оказалось, ему придется подождать более подходящего случая. Его маленький ангел уснула, утомленная, без сомнения, путешествием, вином и любовью. Он решил, что хорошие новости могут и подождать.

Затем он снял со своего пальца фамильный перстень де Ваэров и бережно надел его на пальчик Лине — средний, ведущий к сердцу. Он улыбнулся, устраиваясь рядом с ней под покрывалом и прижимаясь к ее ягодицам своими бедрами. Он зарылся лицом ей в волосы, вдыхая аромат, который с этого дня будет освящать его сны.

Удовлетворенный, он закрыл глаза и позволил себе уснуть. Его жизнь стала упорядоченной, ветер дул в его паруса, и ничто не могло нарушить гладкое и безмятежное плавание судьбы.

Глава 14

Открыв глаза, Лине испугалась, подумав, что вновь оказалась на корабле. Комната сильно раскачивалась. Она вцепилась в край матраса и ради эксперимента высунула одну ногу из-под покрывала. Как только она смогла поставить ее на якорь, то есть на пол, качка прекратилась. Голова у нее раскалывалась, пока она, щурясь, вглядывалась в тени, пытаясь понять, где находится.

При тусклом свете прогоревших углей в камине она увидела, что лежит на матрасе в просто обставленной комнате. А потом, словно водопад, обрушившийся на нее, к ней вернулась память. Господи Иисусе, она спала с цыганом! Она отдала себя ему. Полностью. И охотно.

Все казалось сном. Но, тем не менее, его запах, перемешанный с ароматами дыма и кожи, впитался в ее кожу. Она облизнула губы. На них оставался мускусный вкус его поцелуя — воспоминание о соитии. И еще — она чувствовала себя… по-другому. Каким-то образом он изменил ее, подобно алхимику, превращающему свинец в золото. Ее тело и душа ожили в его руках. Он провел ее мимо голоса разума, перенес в звездные выси, о существовании которых она не могла и догадаться. Она провела дрожащей рукой по груди, по животу, спустилась ниже, туда, между ног, где было скользко и мокро от его семени и ее крови.

В камине затрещало полено, взлетел ворох золотистых искр, которые на мгновение напугали ее и осветили силуэт цыгана, лежавшего на матрасе рядом с ней. Он мирно спал на спине, сверкающие глаза были прикрыты пушистыми черными ресницами, невинный, как у херувима, рот немного приоткрыт. Но он вовсе не был невинным. А теперь и она.

Правда медленно вползла в ее сознание. Не имело значения, что он открыл ей двери рая, не имело значения, как хорошо она чувствовала себя в его объятиях, она совершила страшный грех. Она, Лине де Монфор, леди по крови, известная торговка, уважаемый член Гильдии, позволила соблазнить себя цыгану. Цыгану — этим все сказано — без имени, без роду и племени, живущему за счет своего остроумия и по воле ветра. Цыгану без семьи, без титула, без профессии.

В глазах Лине застыли горькие слезы. Святой Боже, что она наделала? Всю свою жизнь она слушалась отца, повиновалась ему, не задавая вопросов, следовала его советам. Она была хорошей дочерью. Как же она дошла до такого? Святая Мария, она нарушила самую суровую его заповедь. Она отдала себя простолюдину.

В конце концов, материнская кровь взяла в ней верх, убивалась она, та самая крестьянская кровь, которая вскипала при виде любого мужчины. Она больше не леди, и никогда не была ею. Она только обманывала себя. Она имела не больше права называть себя леди, чем считать простое полотно шелком. Она пала жертвой того самого дьявола, о котором предупреждал ее отец, предала лорда Окассина, предала его титул и любовь. Одним безответственным поступком она свела на нет годы его беззаветного служения ей.

Лине подняла дрожащую руку, чтобы смахнуть слезу со щеки, и заметила кольцо у себя на пальце. Шмыгая носом, она поднесла руку к неясному свету из камина, чтобы осмотреть его.

Оно было серебряным, богато инкрустированным и тяжелым. Судя по тому, что волчья морда, искусно вырезанная на нем, была изрядно потерта, оно было старым, возможно, даже древним, но при этом странно знакомым.

Сердце у нее сбилось с ритма, когда она поняла, что оно означает. Должно быть, это цыган надел его. Для простолюдина такой простой жест был сродни женитьбе. Он вверял ей себя.

Словно обжегшись, она сорвала кольцо и швырнула его на пол. Оно сверкало ей издевательской улыбкой. Зажав рот рукой, чтобы заглушить всхлипы, она поднялась и ничего не видящими глазами принялась искать одежду.

Она поступает правильно, говорила себе Лине. Она делает то, что должна сделать. Она должна мыслить разумно. Только так можно было избавиться от боли.

Замок де Монфор должен быть уже недалеко. И хотя у нее не было причин полагать, что семья отца признает ее, не говоря уже о том, чтобы принять, это была ее единственная надежда. Если она уйдет сегодня же ночью, когда люди Эль Галло меньше всего ожидают этого, у нее будет шанс добраться до замка де Монфор к следующему полудню живой и невредимой. Ей понадобится подходящая одежда, подумала она, смахивая слезу со щеки. Она не может появиться у ворот де Монфоров, одетая, как… простая женщина. Ее губы задрожали, и она закусила нижнюю губу.

Она сильная. Она сможет сделать это.

Ей понадобятся деньги. У цыгана где-то должны быть деньги. Она начала рыться в его мешке. Лине решила, что не совершит преступления, если украдет у вора. Но денег там не было. Она дважды проверила карманы его куртки, она прощупала каждую соломинку матраса в поисках серебра.

Но ничего не нашла. Или он спрятал его так надежно, что даже сборщик податей не отыскал бы и монеты, или же он сказал ей правду и у него ничего не было.

Когда она почти утратила надежду, ее взгляд привлек тусклый блеск металла — кольцо со скалящейся волчьей мордой. Оно было сделано из серебра, увесистое и вычурное. Продав его, она сможет купить подобающую леди накидку, она была уверена в этом.

Мгновение, показавшееся ей вечностью, она терзалась угрызениями совести. Цыган подарил ей кольцо в знак своей привязанности. И продать его…

Быстро, чтобы не поддаться уговорам собственной совести, Лине подняла кольцо с пола и сунула в кошель. Потом она в последний раз взглянула на цыгана. Ее метания по комнате раздули умирающее пламя в очаге, которое теплым светом озарило половину его лица. С другой стороны его омывал лунный свет, падающий в комнату сквозь узкое окно. Он был красив. Правильные черты лица, выдвинутая вперед челюсть, высокий лоб — все это, казалось, опровергало его крестьянское происхождение. И сладкий сон, в котором он пребывал, мешал предательству с ее стороны.

Но она была де Монфор. Она должна заботиться о фамильной чести, защищать имя своего отца.

Что же касается цыгана, то он оправится. Он принадлежит другому миру, миру крепкого эля и твердого сыра, миру залатанной шерстяной одежды и свиданий в стогу, миру скоротечных и договорных браков. Без сомнения, не пройдет и года, как он обручится с какой-нибудь молочницей, сказала она себе, и совсем скоро у него родится сын. Было бы глупо с ее стороны жалеть — его или себя. Она снова вытерла предательскую слезу и повернулась, чтобы уйти.

На цыпочках шагая к двери, она вдруг поняла, что цыган неправильно истолкует ее уход. Он проснется, увидит, что ее нет, и начнет беспокоиться. Он может подумать, что ее похитили пираты. Зная цыгана, можно предположить, что он ни перед чем не остановится и будет искать ее, пока не найдет.

Лине не могла позволить ему поступить именно так. Она не могла встретиться с ним лицом к лицу после того, как предала его. Если он ее найдет, ей придется сказать ему, что она не питает к нему никаких чувств. И он сразу же увидит ложь в ее глазах. Нет, она должна сделать так, чтобы он не смог последовать за ней.

Если бы у нее было время и он умел читать, она оставила бы ему послание, в котором объяснила, что с ней все хорошо, что ему не нужно о ней беспокоиться, а просто дальше продолжать жить своей жизнью и… и что? Забыть ее? Не для того он пересек море и половину Фландрии, чтобы отправиться восвояси без всякого объяснения.

Ей придется пойти на решительные меры и побеспокоиться о том, чтобы он не смог последовать за ней.

Порывшись в мешке с припасами, она нашла то, что ей было нужно, — толстый кожаный шнурок, которым перевязал пакет фермер-пекарь. Воспользовавшись кинжалом цыгана, она разрезала его на четыре части. Вздрагивая от страха и малейшего шума, она осторожно обвязала его руки и ноги. Он все еще спал, поэтому она привязала свободные концы к ножкам кровати, закрепив каждый ткацким узлом.

Теперь она должна была сделать так, чтобы цыган не смог позвать на помощь. Она понимала, что в конце концов слуга обнаружит его и освободит от пут. Но к тому времени она уже будет далеко. Лине виновато взглянула на него — он спал, невинный как дитя. Господи Боже мой, как ей не хотелось делать то, что она собиралась, но у нее не было другого выхода. Снова воспользовавшись его кинжалом, она отрезала два лоскута от своего нижнего белья и скомкала один из них так, чтобы из него получился кляп. Прежде чем он успел проснуться и понять, что происходит, она ловко раскрыла его рот и быстро сунула кляп.

Цыган поперхнулся сухим материалом. Он непроизвольно поднял голову, что дало ей возможность завязать кляп вторым лоскутом. Глаза его тревожно расширились. Он рванулся раз, другой, пытаясь освободиться. Сердце у нее замерло. Крепко ли она завязала узлы? Он бросил на нее полный непередаваемой враждебности взгляд. Казалось, он готов вырвать ножки кровати с корнем, только чтобы добраться до нее. Этот взгляд потряс ее. Она запомнит его надолго, если не навсегда. В нем искрилась дикая ярость и полнейшее недоумение.

Лине всхлипнула, у нее разрывалось сердце от чувства вины и страха. Затем она отвернулась, не желая становиться свидетельницей того позора, который она на него навлекла, не желая видеть его обвиняющий взгляд. Она отодвинула засов и поспешила прочь из комнаты, прежде чем угрызения совести заставят ее вернуться к нему, пусть даже против ее воли.

Дункан в панике продолжал дергать шнурки. Они врезались в его запястья, пока он безуспешно пытался освободиться.

Какого дьявола сотворила с ним эта девчонка и почему? Последнее, что он помнил, было ощущение безудержной радости, когда он смотрел на спящую Лине, и уверенности в том, что он наконец нашел женщину, которой будет принадлежать вечно. Очевидно, он ошибался. Сильно ошибался. И вот теперь на нем были надежные путы.

Он смотрел ей в глаза. Что он там увидел? Страх? Чувство вины? Сожаление? Жалость? У него было достаточно девственниц, чтобы знать, какой непредсказуемой может быть их реакция. Некоторые плакали. Другие в гневе бросались на него. Третьи были убеждены, что будут гореть в аду. Но Дункан обладал терпением и проявлял понимание, так что в конце концов все они не сожалели о случившемся.

До сих пор.

Будь проклята Лине, ведь он был так нежен с ней. Он был терпелив, отложил удовлетворение собственных нужд, чтобы выполнить ее желания, причинив ей как можно меньше боли. Она ведь хотела его. Он чувствовал это по ее поведению. Тогда почему она так поступила? Сжав кулаки, он поднял руки кверху, глядя на них так, словно пытаясь найти ответ.

В приоткрытую дверь потянуло сквозняком, отчего угли в очаге вновь заалели. И вдруг он понял.

Лине де Монфор использовала его. Эта мысль оставила горький привкус во рту. Девчонка использовала его, заставила его поверить, что она хочет его, чтобы он сыграл ей на руку. Она с самого начала намеревалась бросить его. Маленькая глупышка собиралась действовать в одиночку. Она решила, что он ей больше не нужен — простолюдин, который превратился в камень на ногах. До сих пор он обеспечивал ее безопасность, а теперь, когда они оказались так близко от замка де Монфор, она не нуждалась в его услугах. Она выбросила его, как выбрасывают старую тряпку. С самого начала, горько подумал он, она намеревалась отделаться от него.

Ее страсть была ложной, ее крики — фальшивыми. То, как она прижималась к нему, хотела его, слилась с ним в их совместном путешествии в рай, — все было ненастоящим. Сердце Дункана сжалось от боли. Он снова рванул узы, которые, казалось, только затягивались туже с каждым движением. На лбу выступил пот, а вены на шее вздулись от напряжения. Он дергал за веревки снова и снова, чувствуя, что злость и отчаяние становятся все сильнее.

На мгновение он замер, тяжело дыша, набираясь сил для следующей попытки, и вдруг вспомнил такое, отчего у него в жилах застыла кровь. Он отдал ей свое кольцо, перстень де Ваэров. И девчонка унесла его с собой.

Его отчаянный крик заглушил тряпичный кляп, а его метания на соломенном матрасе вовсе не были слышны. Тем не менее он замер, когда кто-то, привлеченный шумом, осторожно толкнул дверь в его комнату и та с противным скрипом отворилась.

В нем вспыхнула слабая надежда: может быть, все-таки Лине раскаялась и вернулась. Потом он скривился от презрения к самому себе. С какой готовностью он простил бы ее!

Но это была не Лине. И, завидев в дверях две нечеткие фигуры мужчин в клобуках, он понял, что его ждут большие неприятности. Внимательно вглядываясь в темноту, едва дыша, он смотрел, как двое мужчин украдкой приближаются к нему. Один из них поднял обугленное полено из очага, подул на него, и оно разгорелось, осветив комнату.

Еще никогда он не чувствовал себя таким беспомощным. Он лежал связанный, с кляпом во рту, а к нему с самодовольными ухмылками, откинув капюшоны монашеских одеяний, приближались Томас и Клайв.

Луна серебрила барашки волн, тихонько набегающих на испанский берег, отчего казалось, будто в воде искрятся драгоценные камни. Корабли покачивались на якорях — высокомерные и величественные галеоны, старые рыболовные шхуны, затонувшие суда, низко осевшие в волнах. Но нигде Роберт не мог разглядеть внушительных и импозантных парусов «Черной короны».

— Корабль — его здесь нет? — Анабелла прижалась к нему, положив нежную ручку ему на грудь.

Роберт вздохнул. Как привычно и естественно было держать ее в объятиях. Казалось невозможным, что они знакомы всего лишь несколько дней.

— Я не вижу его, — сказал он.

— И что ты будешь делать? — Она взглянула на него своими огромными темными глазами — глазами, в которых светилось такое доверие к нему, что ему казалось, что он способен на все.

— Я найду его. Как-нибудь я найду Дункана. Если его нет в Испании, я вернусь в Англию и…

— Нет, только не туда, — взмолилась она. — Нога моя больше не ступит на берег этой страны, после того как…

— Ш-ш, Анабелла, — он принялся успокаивать ее, гладя по шелковистым черным волосам. — Это ведь не я разбил твое сердце. Я бы тебя никогда не оставил. Ты знаешь это.

Она слабо улыбнулась.

— Кроме того, — добавил он, проведя кончиком пальца по ее носу, я знаю несколько священников в Англии, которые смогут обвенчать нас без обычной двухнедельной отсрочки.

Глаза Анабеллы, похожие на бархат, засияли. Она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Ее дыхание было сладким как мед.

— Я тебя обожаю, Роберто, — прошептала она, — как счастлив твой товарищ, что у него есть такой верный напарник. Я могу только надеяться, что ты найдешь его.

— Я должен найти его, — отозвался он с кривой улыбкой. — Иначе как же смогу похвастаться своей удачей и показать ему свою красавицу жену?

Он снова обнял ее и устремил взгляд на черное бескрайнее море. Улыбка медленно увяла на его лице. Где-то там его друг, его лорд, наследник де Ваэров, плыл по воле судьбы. Разыскивать Дункана было все равно что искать иголку в стоге сена.

Лине вздрогнула. Луна проглядывала сквозь густую листву над головой, бросая пятна света между деревьями на извилистую лесную тропинку. Сверчки прекратили свои песни, когда она вступила в их сумеречный мир, и мыши разбегались во все стороны в поисках укрытия. Треск каждой ветки под ногами заставлял учащенно биться ее сердце.

Это был самый отчаянный поступок, который она когда-либо совершала. Даже если она не замерзнет до смерти или не заблудится в темноте, то может стать жертвой волков или их собратьев из рода человеческого — разбойников и воров с большой дороги. Она чувствовала себя кроликом, которого в открытом поле преследуют гончие.

Но угрызения совести заглушали чувство страха. Холодные объятия ночи представлялись ей желанным наказанием за содеянное, пока она пробиралась по тропинке, отводя от лица мокрые листья и борясь со своей совестью. Она даже не осмеливалась думать о том, что произошло между ними, — интимность, жаркие и страстные слова любви. Воспоминания причиняли боль, как незажившая рана.

Лине предала своего отца. И она никогда не сможет исправить свою ошибку. Это было как рваный шов в вязке. Сколько бы стежков вы ни накладывали сверху, брак по-прежнему оставался заметен, и зачастую каждый последующий ряд вязки только усугублял его. Она только что сделала такой шов и боялась, что эта ошибка будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

Первый удар всегда самый худший.

Этот не был исключением. Кулак врезался в живот Дункана, отчего тот буквально согнулся пополам и его вывернуло наизнанку. После этого тело само установило предел того, что оно способно вынести. Так что хуже быть уже не могло. Они разбили ему губу, разорвали щеку, подбили оба глаза, но он не чувствовал боли. Вместо этого он сосредоточился на образе Лине, который навеки останется у него в памяти, когда она стояла и смотрела на него виноватыми глазами, перед тем как совершить свое жуткое предательство и уйти.

Он должен понять. Он должен найти причину ее жестокости. Даже если это будет последнее, что он совершит в этой жизни, он вытрясет из нее душу, но узнает правду. Только эта мысль и поддерживала в нем жизнь, пока пираты безжалостно избивали его.

Наконец их энтузиазм и силы начали истощаться перед лицом подобной нечувствительности их жертвы. Они прекратили избиение и начали поздравлять друг друга с викторией, ожидая, пока Дункан придет в себя. Он же сражался с туманом забытья, который норовил поглотить его. Сколько прошло времени, несколько часов или несколько минут, он не знал. Когда он пришел в себя, два испанца вели ожесточенную словесную баталию.

— Мы должны узнать, куда она ушла, — говорил Клайв.

— Давай я выбью это из него.

— Ты уже и так забил его до полусмерти, ты, придурок! Кроме того, я не думаю, что это сработает. Этот ненормальный скорее умрет, чем скажет нам. — Последовала долгая пауза. — Нет, надо подумать.

— А почему вообще не убить его, а? — спросил Томас. — Если он не заговорит, какой от него толк?

— У тебя ослиные мозги! — прошипел Клайв. — Он может не сказать нам, где она. Но если мы отпустим его, то есть если он будет думать, что сбежал, то может привести нас к ней.

— Отпустить его? Мы не можем отпустить его, — заныл Томас, как капризный ребенок.

— А как еще нам найти девчонку?

Томас только сплюнул в ответ.

— Мы поступим по-моему, — объявил Клайв. — А потом мы убьем его.

Дункан был жестоко избит. На его теле не было места, которое не кровоточило бы и которое не украшали бы синяки и ссадины. Когда он осторожно провел языком по нижней губе, во рту появился металлический привкус. Каждый вздох причинял невыносимую боль. Глаза у него так заплыли, что он с трудом различил Клайва, который приближался к нему с кинжалом в руках. Сохрани его Господь, он был не в состоянии выполнить то, что задумал. Но он знал, что должен это сделать.

В ту секунду, когда Клайв разрезал веревку на запястье Дункана, он высвободил руку из пут и схватил пирата за кисть. Резким рывком, на который ушли его последние силы, он развернул лезвие так, что оно смотрело в живот испанцу.

У того от удивления отвисла челюсть. Прежде чем он успел закричать, Дункан вогнал кинжал по самую рукоятку ему под ребра. Пират шумно выдохнул, и из уголка его по-прежнему открытого рта потекла струйка крови.

— Клайв! — заорал его напарник.

Дункан поморщился от боли, выдергивая клинок из мертвого тела пирата. Полагаясь на удачу, он перехватил кинжал за лезвие и метнул его через комнату. Счастье сопутствовало ему. С глухим стуком лезвие навылет пробило черное сердце второго злодея. Обессиленный, Дункан откинулся на постель раньше, чем бездыханное тело испанца рухнуло на пол.

Он отключился. Прошло много времени, прежде чем он очнулся, хотя ему казалось, что он пробыл без сознания недолго. Когда Дункан пришел в себя, было еще темно и в комнате витал дух смерти. Его глаза совсем заплыли, а разбитая губа болезненно ныла. Кляп выпал изо рта, а язык пересох и распух, не помещаясь во рту. Он осторожно потрогал им зубы. Слава Богу, зубы были целы. Тяжелый запах крови щекотал ноздри, но нос у него не был сломан. Ребра болели, а по животу словно проехала тележка с камнями. Господи, он чувствовал себя беспомощным, как котенок.

Ему надо было убираться отсюда, прежде чем появятся другие бандиты. Он не мог подвергать опасности хозяина замка, оставаясь здесь. Сначала, однако, надо было освободиться.

В его грудной клетке запротестовал каждый мускул, когда он перекатился на бок, чтобы перерезать шнурок на левом запястье. Дункан приподнял тяжелую голову и попытался развязать узел. Мгновение спустя он опустил ее на подушку. Если бы только торговка шерстью видела, что она натворила, горько подумал он.

Когда головокружение несколько унялось, Дункан осторожно начал двигаться к узлу, пока не смог вцепиться в него зубами.

Медленно и неловко он грыз кожаный шнурок до тех пор, пока тот не лопнул.

Он снова немного передохнул. Ему показалось, что небо начало светлеть, по крайней мере тот его крошечный участок, который он мог увидеть сквозь узкий оконный проем. Ему следовало поторопиться.

К счастью, Томас упал головой к кровати. Когда Дункан приподнялся на локтях, то увидел, что, пожалуй, сможет дотянуться до груди мертвеца, из которой торчал нож. Суставы его жалобно запротестовали, когда он вытянулся во весь рост, свесившись через край кровати, чтобы достать клинок. Кровь прилила к голове, и в глазах запульсировала боль. Наконец после нескольких промахов он обхватил пальцами рукоятку и резко выдернул ее из трупа. Из раны ручьем хлынула кровь.

Наклонившись вперед, он перерезал путы на лодыжках и перекинул ноги через край постели. Кажется, они не были сломаны. Он отыскал глазами свою одежду и приступил к медленной, болезненной процедуре одевания.

Опустившись на колени подле мертвых испанцев, он тщательно обыскал обоих. Найдя несколько монет и кинжал, он прицепил на пояс перевязь с мечом и бросил последний взгляд на распотрошенный матрас. На простынях виднелись пятна — кровь. Не вся она была его собственной. Часть принадлежала Лине — девственная кровь, которой она пожертвовала в пылу страсти. Их кровь останется навечно смешанной на белом полотне, как должны были быть связаны и их жизни. Он стиснул зубы. Ему было невыносимо больно думать об этом.

Тихо, подобно тени, он выскользнул в умирающую ночь, чтобы найти Лине. Он не знал, что будет делать с ней, когда найдет, — убьет или поцелует. Но он должен был отыскать ее раньше Эль Галло.

Большой зал замка де Монфоров был меблирован экстравагантно, почти кричаще. На стенах висели арраские гобелены, а деревянные панели во всю длину комнаты были украшены переплетенными виноградными лозами и цветами зеленых, розовых и желтых тонов. Ряд инкрустированных ширм красного дерева отгораживал вход в кладовую, где суетились слуги, готовя ужин. Между высокими, закрытыми ставнями окнами на стенах висели канделябры с восковыми свечами. Поддерживаемый балками потолок был оштукатурен и разрисован сценками на библейские темы. Оглядевшись по сторонам, Лине по-новому оценила то, чем пожертвовал ее отец.

— Медальон? — вежливо переспросила она. Мужчина перед ней, лорд Гийом де Монфор, настолько напомнил ей отца, что у нее перехватило дыхание. Его глаза светились тревожной надеждой, когда он пригласил ее присоединиться к нему в большом зале. Как ей хотелось дать ему любой другой ответ, кроме того единственного, который у нее был.

Кровь прилила у нее к щекам, но она любезно улыбнулась и попыталась скрыть замешательство.

— Он… он утерян, милорд.

— Утерян? — Слово эхом отдалось в огромной комнате. Он сомневался в ее словах. Она видела это по тому, как затрепетали его ресницы. Он был разочарован.

Тяготы ее долгого путешествия — промозглый холод в лесу, бессонная ночь, тщетные попытки привести себя в благопристойный вид после ночи, проведенной в дороге к замку де Монфоров, — сказались на ней. Ей хотелось положиться на милость своего дяди, так напоминавшего ей лорда Окассина, рассказать ему все, выплакаться у него на груди. Но в ней говорила усталость — усталость, отчаяние и разбитое сердце, — а не здравый смысл. Это было недостойно леди.

Вместо этого она глубоко вздохнула и принялась теребить пальцами мягкий зеленый бархат новой накидки, которую она купила у местной швеи почти даром, отдав ей за нее перстень цыгана.

— Я понимаю, что кажусь вам чужой. И я знаю, что мой отец был… изгнан…

— Нет! — воскликнул лорд Гийом и отвернулся. — Он не был изгнан. Он был моим братом… да упокоит Господь его душу. — Он прижал палец ко лбу, несомненно, переживая прошлую боль заново. — Наш отец был слишком упрям, чтобы попросить у Окассина прощения, и я видел, как он страдал из-за этого. Я видел, как быстро состарилась наша мать, лишенная любви своего второго сына. Но он всегда был моим братом по крови и в моем сердце. Когда он написал, что умирает… — Он подавил готовое вырваться рыдание.

Лине почувствовала, как у нее перехватило дыхание. В глазах щипало от непролитых слез.

Лорд Гийом пришел в себя и откашлялся.

— Окассин написал, что у него есть ребенок от его… брака — дочь. Он сказал, что, если с ней что-нибудь случится, если ей когда-либо потребуется помощь де Монфоров, ее можно будет узнать по медальону на шее.

Слезы застилали Лине глаза.

Лорд Гийом внимательно рассматривал ее.

— Ваши глаза так похожи на его, — прошептал он. Затем он вздохнул. — Но без медальона…

Лине шмыгнула носом. Она поняла. Без медальона она была ничем не лучше простолюдинки, выдающей себя за леди. Как она была глупа, если надеялась, что найдет здесь спасение. Она сделала быстрый книксен, а потом резко развернулась и поспешила прочь, чтобы не дать волю чувствам на глазах у этого человека.

— Подождите! — окликнул он.

Она остановилась, но не нашла в себе мужества повернуться к нему.

— В моей голове достаточно сомнений и стыда, разъедающего мне душу, чтобы по крайней мере предложить вам обычное гостеприимство, — произнес он усталым голосом. — Пока не будет доказано обратное, я приветствую вас как члена семьи. — Он дважды хлопнул в ладоши, подзывая служанку из-за ширмы. — Маргарита, проводите леди Лине в розовую спальню и помогите ей устроиться.

Лине, горло у которой пересохло от волнения, обернулась и отвесила ему благодарный поклон. Потом она последовала за служанкой через зал и вверх по лестнице в свои новые покои.

Спальня оказалась роскошной. Над огромной кроватью простерся балдахин розового бархата, привязанный к столбикам толстым шелковым шнуром. Свежеоштукатуренные стены были разрисованы розами всех мыслимых оттенков розового — оранжево-розового, светло-вишневого, кораллового, розовато-лилового. Свечи формы переплетенных роз в изобилии украшали каждый предмет изысканной мебели — стол, шкаф и бюро. Высокое окно, в которое была вставлена рама с цветным стеклом в форме розы, обрамляла пара толстых гобеленов, изображавших лордов и леди на лоне природы. Даже тростник, лежавший на полу, был обильно усыпан лепестками роз, отчего спальня благоухала подобно саду.

Раньше Лине уже приходилось видеть богатство, но еще никогда она не лицезрела столь роскошной комнаты. Служанка открыла ставни. Проникший в комнату солнечный свет был так ярок, что Лине стало больно смотреть на раскрашенные стены. Она подумала, что и в раю, наверное, все-таки поскромнее.

Как только служанка вышла, Лине рухнула на меховые покрывала на кровати. Перина приняла ее в свои пуховые объятия. И, несмотря на намерение тщательно сложить свое новое одеяние, исследовать каждый уголок комнаты, подержать в руках и внимательно рассмотреть каждую расческу из слоновой кости и каждый серебряный подсвечник, спустя мгновение она уже крепко спала.

Луна спряталась за облаком, отчего лицо Дункана полностью скрылось в тени капюшона, который он надвинул поглубже. Из-за деревьев он видел часовых на стенах, прохаживавшихся взад и вперед, охраняя замок де Монфоров.

Потом бледная луна выглянула снова, и любой, увидевший избитое, изуродованное лицо Дункана, счел бы его дьяволом.

Монашеская ряса с клобуком, позаимствованная им у одного из пиратов, помогла ему скрыть свои увечья. Она также должна была обеспечить ему проход внутрь, если только никто не заметит три фута испанской стали, скрытой под его нарядом.

Взгляд его переместился на две высокие угловые башни замка и ему вдруг стало интересно: а не там ли находится сейчас Лине. Губы изогнулись в мрачной улыбке, когда он подумал о том, спит она сейчас мирным сном или же ей снится ее предательство и его будущая месть. Он скривился, вновь ощутив горьковатый привкус во рту, и сплюнул на землю, прежде чем выйти из-за деревьев и направиться к замку, чтобы попросить убежища.

Лине проснулась внезапно, словно от толчка. Ей показалось что она окунулась в море сплошной темноты, и испуганно охнула. Сначала она не могла вспомнить, где находится. Все предметы в комнате обрели нереальные, призрачные очертания в искрящемся голубоватом свете. Она приподнялась на локте и уставилась на тонкую полоску света, падающего на стену сквозь створки ставен. Внезапно память вернулась к ней — цыган, ее предательство, ее новый дом, которого она не заслуживала. С тяжелым сердцем она откинула назад волосы, раздумывая о том, который сейчас может быть час. Она поднялась, разглаживая руками помятую материю своей злополучной накидки.

На лицо ей упал прямой луч света, когда она, тяжело передвигая ноги, подошла к окну и выглянула наружу. Странный холодок предвкушения пробежал у нее по спине, когда она придвинулась ближе к тому месту, откуда из щели между ставнями тянуло холодным сквозняком. Из своей спальни она видела барбикан, навесную башню замка, и стоявших на ней в эту холодную ясную ночь двух часовых.

С ними разговаривал поздний проситель, судя по его одежде, монах, который, вероятно, рассчитывал переночевать в замке. Что-то в его фигуре, росте и величине вызвало в ней смутное беспокойство. Но оно прошло так же быстро, как и появилось. Стражи впустили мужчину внутрь, и она смотрела на фигуру монаха, пока тот не скрылся с глаз.

В тишине явственно раздалось урчание — ее желудок. Оказывается, она была чертовски голодна. Никто не решился прервать ее сон приглашением на ужин, а она не ела со вчерашнего вечера. Может быть, она сумеет найти дорогу на кухню, где для нее найдется кусок мяса или корочка хлеба.

Лине вынула огарок восковой свечи из подсвечника, стоявшего рядом с кроватью, и на цыпочках вышла в коридор, где подожгла его от настенного канделябра. Вокруг нее заплясали причудливые тени, и она подумала, что не знает, насколько круты ступеньки, по которым приходилось спускаться.

Примерно сотня человек или около того лежали в большом зале в самых различных позах, в которых сморил их сон. Их присутствие в огромной комнате несколько успокоило ее. Время от времени одна из охотничьих собак поднимала голову и порыкивала на нее, впрочем, без особой злобы. В середине комнаты пылал гигантский очаг, согревая присутствующих. За ним присматривала маленькая девочка, которая ворошила угли кочергой размером с нее саму. Лине улыбнулась. Вот кто может ей помочь.

Дункан сидел у самой стены, устало склонив голову к коленям. Он все еще дрожал от холода после долгого путешествия. Этот озноб не шел ни в какое сравнение с холодом, поселившимся в его сердце и носившим имя Лине де Монфор. Из-под густых бровей он всматривался в очаг, в котором с фальшивой веселостью бушевало пламя. И тут, словно появившаяся из его мыслей, показалась Лине. Ее силуэт четко отразился на фоне оранжевого свечения. Дункан сидел, затаив дыхание, и наблюдал за каждым ее движением подобно ястребу.

Ее новый статус пошел ей на пользу, с горечью подумал он, глядя на ее дорогую бархатную накидку, отороченную серебром. Но кто-то должен сказать этой дрянной девчонке, что негоже спать в верхней одежде. Накидка жутко помялась. Очевидно, злобно оскалился он, леди Лине требовалось, чтобы таким трудом доставшиеся свидетельства благородного происхождения окружали ее все время, даже во сне.

Тем не менее, какой бы растрепанной она ни была и как бы остро он ни переживал ее предательство, Дункан не мог отрицать, что выглядела она великолепно. Огонь отбрасывал медно-красные блики на ее непричесанные волосы. Глубокие тени позади нее делали ее кожу почти прозрачной. Темная накидка облегала ее тело почти так же превосходно, как и его руки. Господи Иисусе, подумал он, как мог такой ангел задумать столь гнусное предательство?

Впрочем, он выяснит это, чего бы это ему ни стоило. И он отплатит ей за то, что она предала свое сердце, пусть даже это станет его последним деянием на этом свете.

Лине не могла отделаться от странного чувства, что за ней кто-то наблюдает. Даже наклонившись, чтобы поговорить с маленькой девочкой, она бросала по сторонам настороженные взгляды. Может быть, в темных углах притаились пираты? Действительно ли она была в безопасности в этой крепости? Она сомневалась, что сможет чувствовать себя в безопасное до тех пор, пока Эль Галло числится среди живых, не имея, никого кто защитил бы ее.

Отгоняя болезненные воспоминания и тревогу, она последовала за маленькой девочкой на кухню, где нашла холодное мясо и рианский сыр. Она не заметила, что ее юбки едва не задели ноги монаха, прислонившегося к стене, монаха, который смотрел на нее с ненавистью и жаждой мести в глазах.

Глава 15

В течение нескольких дней лорд Гийом и его семейство не выказывали Лине особого уважения. Она понимала: они не хотели вкладывать слишком много веры в ее заявление, заявление, которое в дальнейшем доставит им сплошные разочарования, если окажется фальшивым. Тем не менее ее поразило поведение слуг — они относились к ней, как к особе королевской крови. Служанки суетились вокруг нее, словно она была божественным созданием. Ее мыли, лелеяли и умащали духами до тех пор, пока она не обрела уверенность, что пчелы слетятся на нее, стоит ей выйти на улицу. За главным столом ей предлагались изысканные блюда, каких она еще никогда не пробовала. Три дочери лорда, жалея ее за отсутствие у нее личных вещей, даже пожаловали ей несколько своих старых накидок.

Она должна была быть в восторге. Наконец-то она достигла всего, над чем так долго работал ее отец. Ее вернули в лоно знати. Опрометчивый поступок отца был исправлен. И хотя де Монфоры еще не до конца приняли ее, они уже полюбили ее. То, что они когда-нибудь примут ее полностью, было только вопросом времени.

И все-таки ей трудно было примерить на себя это новое одеяние благородной госпожи. Она оставила слишком много незаконченных дел в своей жизни — ее дом и мастерские, Гильдия, Гарольд… цыган — и, подобно отрезу плохой ткани, этот список можно было продолжать еще долго.

Куда бы она ни взглянула, везде он мерещился ей. Она могла внимательно рассматривать шкатулку с драгоценностями и немедленно выделить пару сапфиров, которые так походили на его глаза. Окрас верховой лошади, на которой разрешил ей кататься лорд Гийом, был цвета воронова крыла, как и волосы цыгана. Песни менестрелей не могли сравниться с его исполнением, и они уступали ему в остроумии.

Лине пыталась забыть цыгана и наслаждаться роскошью и богатством вокруг нее. Но сколько бы благородные господа ни добивались ее внимания, ни предлагали ей свое общество и дружбу, непроходящая меланхолия окутывала ее подобно густому туману. И она уже не надеялась, что он когда-нибудь рассеется.

Вот и сейчас, прогуливаясь по стене замка высоко над землей, в один из редких моментов уединения, Лине смотрела на местность внизу, окутанную сумерками, туда, где она в последний раз видела… цыгана. Интересно, где он сейчас? Он уже давно должен был освободиться. Она сомневалась, что он станет ее искать. Только глупец может два раза наступить на одни и те же грабли.

Кроме того, решила она, хотя эта мысль оставила неприятный привкус во рту, она наверняка была лишь очередной жертвой в списке его многочисленных побед. Простолюдины охотно пускались в приключения подобного рода. Женщины, без сомнения, сходили по нему с ума и вкушали его лесть и комплименты, как котенок сметану. Цыган недолго пробудет в одиночестве.

Что же до нее…

Лине почувствовала ком в горле. Она смотрела на первую вечернюю звезду, подмигивающую в темно-лиловом закатном небе, пока та не расплылась из-за непрошеных слез, которыми наполнились ее глаза. «Проклятье, — выругалась она, — я не должна думать о нем, не должна вспоминать подслащенный вином вкус его губ, ясную синеву его глаз, успокаивающую силу обнимающих рук». Она не будет вспоминать о том, как его угольно-черные волосы касались ее шеи, как играли мускулы у него на плечах, как его большие загрубевшие руки ласкали ее с той же искусностью, с какой они играли на арфе.

Святой Боже! Она отчаянно всхлипнула, когда наконец взглянула правде в глаза. Она предала его. Она предала мужчину, которого отчаянно старалась превратить в недостойного доверия, жестокого и эгоистичного негодяя. Но ведь это была не правда. Он отличался исключительной добротой, он был терпеливым, нежным, понимающим, он яростно защищал ее с мечом и занимался с ней любовью с величайшей нежностью. Он показал ей — он, простолюдин, — что такое благородство, честь и сила.

Не имея титула, он показал ей, что значит достоинство. Она закрыла глаза, когда на нее снизошло ужасное и прекрасное понимание того, что с ней произошло.

Она любит его. Спаси ее Господь, она любит его.

Он был галантен и умен, интеллигентен и храбр, то есть обладал теми качествами, которые она всегда приписывала высокорожденным господам. Он был способен одним взглядом воспламенить ее желания и одним словом остановить ее дыхание. Сколько бы ей еще ни суждено было прожить, ни один голос не покажется ей таким чистым, как у него, ни в чьих объятиях она не будет чувствовать себя настолько в безопасности, ничья улыбка не согреет ей душу так, как его. Она отчаянно и безнадежно влюбилась в цыгана.

Одно сладкое мгновение Лине радовалась этому признанию, и слезы облегчения струились у нее по щекам. Она поклялась себе, прижимая к груди руки, словно надеялась заключить его в своем сердце, что никогда больше не оттолкнет его. Никогда. Но не успели ее слезы высохнуть, как она поняла, что опоздала со своим прощением. Уже ничего нельзя было изменить. Она сделала свой выбор. Наперекор собственному сердцу она выбрала исполнение последней воли отца. Она отказалась от настоящей любви ради чести. Теперь она будет жить с этим наследством.

Она вздернула дрожащий подбородок и торжественно уставилась на восходящую луну. Теперь она — леди. Больше не будет никаких романов с простолюдинами. Ее ждал мир утонченных манер, обузданных страстей и рафинированного внешнего вида. Она должна забыть об этой горько-сладкой связи, забыть, словно ее не было. И пусть будет проклято ее сердце.

Стоя на самом верху крепостной стены, так, что ее фигура грациозным силуэтом обрисовывалась на фоне низко висящей луны, Лине казалась архангелом в ореоле золотистого света. Но Дункан-то знал, что к чему. Он выплюнул остатки горького эля на солому, устилавшую пол конюшен. Лине де Монфор не была ангелом.

Она уже забыла о своей прошлой жизни, горько подумал он. И она поторопилась избавиться от него, даже не бросив последний взгляд в его сторону. Не имело значения, что уже много дней она, как неприкаянная, бродила по замку и на ее лице отражались страдание и внутренняя борьба. Не имело значения, что улыбка, которой она одаривала своих вновь обретенных родственников, ни разу не затронула ее глаз, а ее походка на широких каменных плитах замка утратила былую легкость. Как бы она ни страдала, говорил он себе, она это заслужила. Если она полагала, что несметные богатства облегчат ее душу, то она ошиблась. А если ей было одиноко…

Лине развернулась на парапете и, казалось, поплыла вниз по ступенькам в облаке зеленого бархата, двигаясь с прирожденной грациозностью, которая часто встречается среди людей знатного происхождения. Ее прическа представляла собой сложную, искусно уложенную конструкцию локонов и лент, которые ниспадали на ее обнаженные плечи. Она являла собой живое воплощение благородного происхождения, с бледной припудренной кожей, губами, чуть тронутыми темно-розовой помадой, а ее ярко-зеленая туника из дорогой ткани еще сильнее оттеняла кожу, придавая ей нежный кремовый цвет.

Но по ее затуманенным глазам Дункан понял, что она только что плакала. Жалость поднялась в нем теплой волной, и он проклял собственную слабохарактерность. Он никогда не мог выносить женских слез.

Наверняка Лине околдовала его. Вот уже несколько дней он не мог думать ни о чем другом. Он слишком хорошо помнил, какой шелковистой была ее кожа на ощупь и как приятно ощущать тяжесть ее тела на руках. Его губы жаждали почувствовать нежную плоть ее шеи. Его глазам не хватало вида ее прекрасной груди, тонкой талии, нежного изгиба бедер. Когда она проходила мимо, ее чистый, сладкий запах пьянил его сильнее вина.

Но дело было даже не в этом. Без нее он чувствовал себя ущербным, словно он лишился важной части своего тела. В груди у него поселилась пустота. Ничто больше не доставляло ему удовольствия, он ощущал себя ястребом со сломанным крылом, прикованным к земле без надежды взлететь, потому что рядом не было ее.

Это было чистой воды сумасшествие. И он вел себя как глупец, оставаясь здесь. Сегодня вечером, решил он, сжимая кулаки под монашеской рясой, чтобы никто не видел взрыва его эмоций, он покончит с этим. Сегодня вечером он предстанет перед ней, обвинит ее в содеянном и разорвет ее власть над собой. Сегодня вечером его страдания закончатся.

Лине подняла тяжелый серебряный кубок и отпила глоток сдобренного специями вина, глядя поверх его края. Столы ломились от яств — ломти оленины, поджаренные на открытом огне, всевозможные соусы и подливы, холодные креветки в уксусе, белый свежеиспеченный хлеб, такой невесомый, что буквально таял во рту, живописные салаты с петрушкой и укропом, украшенные лепестками примулы и фиалок, и сушеный засахаренный инжир.

Когда Лине перевела взгляд за пределы главного стола, она лишилась и того малого аппетита, который у нее был. Там стекал жир с дымных свечей, и вонь немытых тел соперничала с ароматами переперченного мяса и прокисшего эля. Простолюдины довольствовались остатками со столов знати — грязные подносы, недоеденные куски несвежего мяса, горький эль, еда, к которой привык он. Лине опустила нож. Она не могла есть.

Во время ужина она почти не притронулась к изысканной пище. Лорд Гийом показал ей длинный список увеселительных мероприятий, чтобы доставить ей удовольствие, но у нее пропал интерес даже к развлечениям. Похоже, ничто не в силах победить ее меланхолию.

Сначала выступила группа скрипачей, потом арфист, затем пришла очередь лютни. Наконец квартет танцоров продемонстрировал последние новинки танцевального искусства из Италии. Она изобразила интерес, поддакивая своему дяде, заметившему, что кружение и чередование фигур в танце сродни ткачеству. Она вежливо поаплодировала завершению особенно сложного тура танца и подавила вздох, когда музыканты заиграли бесконечную простенькую песенку с припевом.

Лине перевела взгляд на свой серебряный кубок и после того, как слуга вновь наполнил его вином, отодвинула его. Если она еще выпьет на голодный желудок, то уснет раньше, чем закончится представление.

Монах в рясе и клобуке, прихрамывая, подошел к возвышению, прижимая к груди арфу. Зал притих. Лине подавила зевок. Он взял аккорд, и потом пальцы его побежали по струнам, принялись ласкать их одну за другой. В зале послышался восторженный шепот, после того как он сначала заиграл с нежной осторожностью, а потом окунулся в музыку подобно страстному возлюбленному.

Лине внимательно наблюдала за ним. Его игра действительно была великолепной, и было в нем нечто…

Затылок у нее внезапно начало покалывать, словно она попала в паутину. Эти пальцы, широкие плечи, музыка… Этого не могло быть.

Когда монах наконец запел, Лине почувствовала, как у нее оборвалось сердце, и судорожно вздохнула, узнав певца. Лорд Гийом бросил на нее внимательный взгляд, и она выдавила из себя ободряющую улыбку. Ей понадобилась вся сила воли, чтобы не броситься к ногам цыгана и не умолять его о прощении.

Он пел меланхоличную балладу, и голос его звучал устало и неотразимо. Но как только прозвучали слова о любви и предательстве, облегчение, которое испытала Лине, увидев его, постепенно сменилось страхом. Она знала, для кого он поет.

Кровь отлила от ее лица. Цыган пришел за ней, но не для того, чтобы воссоединиться. Нет, он пришел отомстить. Она нанесла ему смертельную рану своим предательством, и он пришел уничтожить и разоблачить ее. Песня имела смысл, предназначавшийся только для ее ушей, но вскоре он всем поведает историю о том, как вот эта самая леди де Монфор задрала свои юбки перед простолюдином. Мечта ее отца будет разбита, а ей предстоит пережить позор.

Когда песня закончилась, все, вскочив с мест, криками стали выражать восторг и одобрение монаху в клобуке. Лине потянулась за своим кубком и, судорожно схватив его, расплескала часть содержимого на свою дорогую накидку, где сразу же образовалось отвратительное пятно. Она залпом допила остатки вина и поперхнулась. А потом салфеткой промокнула пот на лбу. К тому времени когда она подняла голову, он исчез.

Ей надо бежать. Она не могла думать больше ни о чем другом. Лучше удалиться под благовидным предлогом, подняться к себе в спальню и запереть дверь на засов. Ей надо побыть в одиночестве, чтобы подумать. Святой Боже, она не могла допустить, чтобы цыган загнал ее в угол. Он может уничтожить ее одним-единственным словом, оброненным якобы невзначай.

Лине вздрогнула. Лорду Гийому она промямлила что-то вроде того, что у нее болит голова и что она хочет удалиться. Одна. Он с сожалением отпустил ее, пожелав ей доброй ночи.

Скрывшись из виду, она приподняла юбки и бросилась бегом вверх по ступенькам, словно за ней гнались привидения. Она распахнула тяжелую дубовую дверь своей спальни и с грохотом закрыла ее за собой. Сердце гулко билось в груди. Только заперев за собой засов, она осмелилась перевести дух, прижавшись к двери спиной.

Она заметила цыгана слишком поздно.

Виден был только его черный силуэт на фоне огня в очаге, но она сразу же узнала его. Издав испуганный возглас, она повернулась и попыталась отодвинуть засов ставшими вдруг неловкими пальцами. В мгновение ока он оказался позади нее, и ее затылка коснулось его горячее дыхание.

Она набрала в легкие воздуха, чтобы закричать. Но прежде чем она успела развернуться лицом к нападавшему, он зажал ей рот рукой и прижал к двери. Бесконечно долго он держал ее так, не давая пошевелиться, позволяя ее испуганному дыханию увлажнить его ладонь. Наконец он заговорил, вернее, хрипло прошептал:

— Почему?

Ее глаза испуганно метались, она даже обратила внимание на кольца древесины на полотне двери. От его обжигающего дыхания, которое она по-прежнему ощущала затылком, у нее по спине бежали мурашки. Что ему от нее нужно?

Дункану же было нужно только одно от женщины, которая дрожала, как пойманная птичка.

— Почему? — повторил он. Он медленно убрал руку от ее рта, по-прежнему прижимая ее к двери.

— Что вам нужно? — задыхаясь, спросила она. — Я дам вам все что угодно. Только, пожалуйста, не говорите им…

— Не говорить им что? — выдохнул он. — Что я доверился вам и что вы предали меня?

— Нет, я…

— Вы давно задумали все это? — прорычал он, чувствуя, как в нем поднимается и грозит накрыть его с головой волна горечи. — С самого начала? Держали меня при себе, пока я был вам нужен, позволяли мне рисковать своей никчемной жизнью, использовали меня, как игрушку, а потом бросили, когда нужда в моих услугах отпала?

Стон Лине болью отозвался в его сердце. Но сейчас было не время проявлять слабость.

— А теперь вы больше всего боитесь, что я унижу вас, рассказав вашим дорогим новообретенным родственникам о нас. Я прав? — Ее молчание было красноречивее любых слов. — Я доверился вам, — прорычал он. — Будьте вы прокляты, я доверился вам! — Наступила долгая пауза, пока он пытался обуздать боль, которая грозила превратить его в зверя.

— Я не желала вам ничего плохого, — слабым голосом пролепетала Лине.

Его смех показался ей жестоким и горьким. Скорее в аду ударит мороз, чем он поверит ей. Он не был дураком. Глядя в эти невинные большие изумрудно-зеленые глаза, на этот раз он не собирался показывать свою уязвимость. Сколь бы жестоким ни было избиение, оно все равно не шло ни в какое сравнение с тем, какую боль причинила ему она.

— Ничего плохого?

В очаге затрещал огонь. Лине поморщилась.

Внезапно он понизил голос почти до шепота:

— Вы оставили меня обнаженным и без оружия, привязанным к кровати. А знаете, что случилось со мной после того, как вы ушли?

Он развернул ее лицом к себе. Пришло время ей своими глазами увидеть, что она натворила. Он грубо толкнул ее спиной к двери и отбросил капюшон.

— Господи! — в ужасе выдохнула Лине, прикрывая рот рукой. Она покачнулась. Дрожа, она разглядывала его раны — опухшие глаза, разбитую губу, синяки на подбородке, длинный подживающий порез на щеке, шишку на лбу. Его привлекательное лицо было… уничтожено. Она прижалась спиной к двери, чтобы не упасть, будучи не в состоянии открыть рот.

— Как… кто это сделал?

— Пираты Эль Галло, — ровным голосом ответил он. — Они преследовали нас. Им показалось чертовски занятным найти свою жертву привязанной к кровати. Они получили массу удовольствия.

— О Господи, — выдохнула она. Ее затошнило. — Они сделали это с вами? — Она покачала головой. — Вы должны мне поверить, — произнесла она слабым голосом. — Я понятия не имела… Я бы не поступила так… со своим злейшим врагом. — Она протянула руку, чтобы провести пальцами по синяку у него на ключице. Он отшатнулся, но она почувствовала, что он поступил так не от боли, а от ее прикосновения. — Ваши раны нужно лечить, — пробормотала она. — Пожалуйста, позвольте мне искупить свою вину.

— Вы не можете исправить то зло, которое уже сделали.

У Лине задрожал подбородок. Она стиснула зубы, чтобы унять дрожь. Как бы больно ни ранили ее эти слова, она заслужила их. Она нанесла ему рану, причем более глубокую, чем его порезы и синяки. Глаза у него потухли от внутренней боли, подобно драгоценному камню, заброшенному и ненужному.

Усилием воли поборов головокружение, Лине встретилась с ним взглядом. Она поклялась, что каким-то образом все исправит, вылечит его. Даже если при этом ее собственное сердце разорвется, она сделает так, чтобы он снова был здоров.

— Я не могу вам объяснить, почему я сделала то, что сделала, — сказала она, — но я скажу вам следующее. — Голос у нее дрогнул. Ей пришлось отвести глаза в сторону. — Никогда еще… я не любила и не полюблю… никого… так, как вас.

Сердце замерло у Дункана в груди. Казалось, целую вечность он вообще не дышал. Очевидно, он что-то неправильно расслышал. Она обманывает тебя, подсказывал разум. Она отвернулась от него, бросила его, оставила на растерзание пиратам.

— Нет! — с трудом выдавил он.

— Да, — прошептала она. И это было так — глаза, в которых притаились боль и тревога, говорили правду.

Воспоминания об их сладком единении — как он чувствовал себя рядом с ней, внутри нее, обладал ею — нахлынули на Дункана подобно прохладной воде. Но он знал, что должен остановить этот поток, чтобы сохранить рассудок.

— Вы полагаете, ваши слова служат оправданием? — тихо спросил он.

— Нет, — мертвым голосом откликнулась Лине. — Я никогда не буду прощена, ни вами, ни своим отцом. Но по крайней мере я должна назвать вам причину. — Он хранил молчание, пока она испустила глубокий вздох и, дрожа всем телом, попыталась объяснить. — На смертном одре отец взял с меня клятву. Я не сомневалась в его правоте. Он умирал, и я… я думала, что эту клятву будет легко выполнить, но я ошибалась. — Она судорожно сглотнула. — Я пообещала своему отцу, что никогда… никогда не полюблю простолюдина. — Лине рискнула бросить на него быстрый взгляд, но выражение его лица было непроницаемым. — Если бы я знала, насколько невозможным окажется соблюсти эту клятву… — пробормотала она, и глаза ее увлажнились. — Ах, Господи, я не могу себе представить тот ад, что означает жизнь без вас, зная то райское блаженство, которое я обрела в ваших объятиях.

Дункан крепко зажмурился, пытаясь вернуть себе рассудок. Одна часть его души хотела воспарить при этих словах, другую же душили слезы.

— Я предлагал вам этот рай, предлагал навсегда, на всю жизнь. Вы отвергли его.

— Потому что я должна была. Потому что я должна и сейчас, — всхлипнула она. — Из-за моего обещания.

Дункан выругался и схватил ее за плечи.

— Каким же должно быть обещание, которое заставляет вас отвергнуть самую большую любовь в своей жизни? Или заставляет вас предать мужчину, который положил к вашим ногам свое сердце? Каким же должно быть обещание, чтобы приговорить вас к жизни без этого?

Он привлек ее к себе одной рукой, а другую запустил ей в локоны, рассыпав половину заколок. Он прильнул своим ртом к ее губам, жадно и яростно, словно намеревался выпить ее. Ее губы были горячими, как огонь, и на вкус — как мед. Он с силой прижал ее к себе, не обращая внимания на боль, целуя ее с обреченностью приговоренного к смерти.

Лине вцепилась обеими руками в отвороты его рясы, притягивая его ближе к себе. Она вернула ему поцелуй так яростно, что поранила ему разбитую губу. Она вдыхала и выдыхала воздух дрожащими губами, прижавшись лицом к его щеке. Самообладание Дункана исчезло.

— Пусть проклянет меня дьявол за то, что снова выставляю себя дураком, — хрипло пробормотал он ей в волосы. — Я хочу вас, Лине.

— Тогда дьявол проклянет нас обоих, — выдохнула она. Лине чувствовала себя так, словно окунается в бурлящий океан чувств и ощущений. Каждый нерв ее тела был натянут как струна и звенел. При каждом движении его плоть касалась ее, и она горела от желания. Губы у нее распухли, грудь ныла от неудовлетворенного желания, и, хотя она крепко прижималась к нему, она хотела оказаться еще ближе. Каждая клеточка ее тела умирала от желания соединиться с ним.

Еще раз, подумала она, еще один раз. Прежде чем встретить свою судьбу — мрачную отрешенность, которая, казалось, уже поджидала ее, чтобы остаться с ней на веки вечные, — она хотела хотя бы мельком, хотя бы один раз, но снова увидеть рай. Она готова к последствиям. Потом она согласится влачить существование, к которому ее приговорила жестокая судьба. Но до этого ей хотелось еще раз испытать его любовь.

— Пожалуйста, — взмолилась она, вцепившись в его монашеское одеяние.

Цыган не нуждался в повторном приглашении. Поморщившись, когда Лине задела его сломанные ребра, он подхватил ее на руки, понес на кровать и положил поверх пахнущего розами покрывала.

Она хотела его сейчас, хотела его как можно быстрее, чтобы не успеть передумать. Когда его развязанная ряса распахнулась, обнажая мощное свидетельство его страсти, она задрала до пояса свою бархатную накидку и нижнее белье.

Со стоном цыган опустился на нее, и его монашеское одеяние накрыло обоих, как крылья. Он зарылся лицом ей в шею и всхлипнул. Она нетерпеливо пошевелилась, пока его теплая плоть коснулась ее лона, ища, находя и проникая внутрь.

В этот раз боли не было. Ее охватило чувство настолько полного единения с ним, что у нее перехватило дыхание, когда ее тело со стоном сомкнулось вокруг его. В экстазе она сильно зажмурилась, хотя он просто держал ее. Потом она обняла его руками за шею и положила голову ему на плечо.

Его место здесь, подумала она, наслаждаясь его давлением на свое лоно.

Долгое время он лежал неподвижно, ожидая, пока волны возбуждения охватят ее и подчинят собственному ритму. А потом он начал медленно двигаться. Каждое движение внутрь напоминало движение нитки по ткацкому станку, ровное и гладкое. Лине, подобно пряхе-новичку, нетерпеливо двигалась под ним. Но, хотя он и дрожал от сдерживаемых усилий, следовало признать, что цыган был ткачом-мастером. Уступив ему, она с наслаждением погрузилась в ритм их любви.

Вместе они ткали материю своей страсти, целуя и поглаживая, увлекая друг друга к совместному финалу. Сейчас для них обоих не существовало другой жизни, только их соединившиеся пуши — никаких пиратов, никаких титулов, никаких обещании. Ничто не могло разъединить или отвлечь их от этого полного и всеобъемлющего растворения друг в друге. Огонь потрескивал в такт их хриплым вскрикам, окутывая их золотистым светом.

Лине быстро привыкла к темпу удовольствия и старалась продлить сладкую агонию, медленно отодвигаясь и наслаждаясь чувственными ощущениями. Но цыган не смог долго выдерживать такую игру. С низким утробным стоном он с размаху вошел в нее, а она обхватила его бедрами за талию, прижав сломанные ребра, о которых оба позабыли.

Его движения становились все более размеренными. Вскоре она встречала каждый его толчок, уткнувшись лицом в его могучую шею и прижимаясь к нему, как годовалый жеребенок.

Она могла бы двигаться так целую вечность, но ее тело начало постепенно подниматься к жаркому пику чувственности. Лине чувствовала, как какой-то стержень в ней превратился в раскаленный светящийся шар, который поднимается к небесам и достигает зенита. Ее спина сильно болела, и она вцепилась в цыгана в ожидании бесконечного, захватывающего дыхание момента абсолютной неподвижности.

А потом ее потрясли взрывы миллионов кристаллов в небесах. Сверкающие осколки рассыпались во все стороны и в конце концов мягко опали на землю.

И, пока все ее тело сотрясалось в непроизвольных судорогах, цыган совершил свое мощное восхождение вниз. Охваченный порывом страсти, не обращая внимания на стоны и крики своих натруженных и избитых мышц, он ринулся вперед с силой и яростью дикого животного, пролив свой щедрый дар в ее лоно.

Долгое время единственными звуками, раздающимися в комнате, были треск огня и их учащенное дыхание.

Дункан с обожанием взглянул на женщину, с которой он только что занимался любовью, несмотря на все свои предыдущие намерения. Она сделала его слабым, как новорожденного ребенка. Он дрожал от силы своего освобождения, и ноздри его вздрагивали при каждом вздохе. Завтра утром каждая клеточка и каждый мускул в его теле будут жаловаться на надругательство, которое им пришлось претерпеть сегодня. Но оно того стоило. Никто не мог сравниться с Лине. Она была всем — страстной, сильной и мягкой. Она требовала и отдавала, принимала и получала с одинаковым пылом.

Он собирался наказать ее за то, что она предала его, но сейчас это казалось ему невообразимо далекой глупостью. Потом, позже, они разберутся и решат все свои проблемы. Она извинится. Он простит ее. Постепенно он излечит ее от снобизма. Но сейчас ему больше всего хотелось просто держать ее в объятиях.

— Может быть, мне придется пожалеть об этих словах, Лине, но я их скажу. — Он провел большим пальцем по изгибу ее подбородка. — Я люблю вас.

Лине расплакалась. Она вовсе не собиралась этого делать. Ей хотелось отогреться в лучах их любви, устроив из этого горько-сладкое прощальное представление, а потом достойно смириться с тем мрачным будущим, которое было ей уготовано. Но она не ожидала, что их соитие перевернет ее душу. Она не ожидала, что мысль о том, чтобы оставить его, причинит ей такую боль. Святой Боже, как же она собирается жить без его любви?

— Я сделал вам больно? — прошептал он, и лоб его прочертили озабоченные морщины.

— Нет, — всхлипнула она. Душа ее разрывалась на части, а это было значительно хуже физической боли.

— Ш-ш, — попытался успокоить он ее, убирая волосы со лба. — Не нужно плакать, любовь моя.

Лине расплакалась еще сильнее. Она не хотела, чтобы он называл ее так. Она не хотела слышать, что он любит ее. Их слияние, каким бы сладостным оно ни было, не изменило того факта, что он был простолюдином, а она — знатной дамой.

Не изменило оно и обещания, данного ею своему отцу. Прежде чем слезы высохнут на ее щеках, он уйдет из ее жизни… навсегда. И у нее ничего не останется, не считая воспоминаний и его…

Всхлип застрял у нее в горле. Господи, вдруг поняла она, она даже не знает…

Она вытерла нос рукавом.

— Вы дадите мне кое-что… прежде чем уйти?

Он наморщил лоб.

— Прежде чем уйти?

— Скажите мне свое имя, настоящее имя.

Воцарилось долгое молчание. Потом уголки его губ искривились в улыбке.

— Вы не знаете моего…

Ему не дали продолжить. Дверь в спальню распахнулась так резко, что языки пламени в очаге взмыли вверх, и с грохотом ударилась о стену.

Сердце у Лине замерло.

— Похоже, что она попала в беду, — лепетала служанка Лине, входя в комнату.

— Какого дьявола! — в комнату вошел лорд Гийом, лицо которого налилось яростью.

Лине почувствовала, как воздух замерзает у нее в груди, словно ее обдало ледяным дыханием зимы. Ее словно парализовало.

Цыган быстро, но с достоинством отодвинулся от нее, набросив на нее накидку, а потом и сам завернулся в свою рясу. Он стоял, высокий и суровый, с уверенностью высокородного рыцаря, способного защитить и свою честь, и честь своей возлюбленной.

— Что все это значит? — требовательно спросил лорд Гийом. Лине трепетала, уверенная, что ее вина была крупными буквами написана у нее на лбу.

— Стража! — закричал лорд.

— Я могу объяснить, — обратился к нему цыган.

— Этот мужчина значит что-либо для вас? — с нажимом спросил лорд Гийом, игнорируя цыгана.

Лине была слишком потрясена, чтобы говорить.

— Покажите ему кольцо, которое я вам дал, Лине, — проговорил цыган, — оно объяснит…

— Молчать!

Лине схватилась за палец, где должно было быть кольцо. Она бросила виноватый взгляд на цыгана. У того задергалась жилка на виске.

— Стража! — снова закричал лорд Гийом.

— Скажите ему, кто я, — настаивал цыган.

Лине пришла в совершеннейшее смущение. Ее дядя ничего не должен узнать. После всего, что пришлось вынести ее отцу, чтобы вернуть свой титул, — все эти годы тяжелого труда и жертв, она не собиралась разбивать его мечту, как дешевое стекло. Ее дядя не должен узнать, что она свалилась в ту же сточную канаву, в которой и была зачата.

Дункан попытался сохранить спокойствие. На его лице не дрогнул ни один мускул, когда в дверях выросли два гориллообразных стражника. Он знал, что, несмотря на пропавшее кольцо, Лине как-нибудь сумеет объяснить его присутствие.

— Лине? — повторил лорд Гийом.

Голос ее был чужим, негромким, лишенным всякого выражения.

— Я не знаю его имени, милорд.

Сердце Дункана обратилось в камень. Не веря своим ушам, он уставился на нее, но она боялась встретиться с ним взглядом.

Больше он ничего не чувствовал, даже когда стражники схватили его за руки и грубо вытолкали за дверь. Он не помнил, как очутился в темном сыром подземелье замка. И только когда защелкнулись холодные железные кандалы на его руках, он подумал, что они ничуть не холоднее сердца Лине — ее черного, лживого сердца.

Глава 16

Лине с трудом могла припомнить, что еще произошло той ночью, но память возвращалась к ней какими-то обрывками. Она впала в какое-то странное оцепенение, которое окружило ее, словно кокон, оберегая и отстраняя от суматохи внешнего мира. Вокруг нее поднялась настоящая суета. Парочка перешептывающихся служанок сняли с кровати простыни и заменили их новыми. Другая женщина подала ей большую чашу вина с опиумом. Лорд Гийом в сильном волнении мерил спальню шагами, снова и снова повторяя, что происшедшее не должно выйти за пределы этой комнаты. А кто-то без конца всхлипывал, словно оплакивая умершего. Но ей внутри своего кокона казалось, что она свободно парит над всеми.

И если время от времени сердце Лине пронзала сильная боль, она быстро притуплялась действием вина, уверенностью, что она может во всем положиться на лорда Гийома.

Она никак не рассчитывала на гнев своего родственника.

Глубоко в подземельях замка де Монфоров Дункан сидел на охапке сгнившей соломы, в которой кишмя кишели вши. С влажных, покрытых плесенью стен сочилась влага, а от вони гниющего камыша и крысиных экскрементов у него судорогой сводило желудок. В камеру не проникал ни один луч света. Дункан мог только догадываться, какие создания скреблись и шуршали по углам тесной кельи, в которую его бросили.

Он тяжело, неуклюже передвигался по камере, не заботясь о том, чтобы запахнуть свою рясу, несмотря на то что все его тело сотрясала крупная дрожь, а губы посинели от холода. Он был слишком истощен, чтобы беспокоиться о таких мелочах.

Он отказывался думать о Лине. Он знал, что если позволит себе задуматься о ее предательстве, то не сумеет совладать со своей яростью. Вместо этого он думал о своей семье — своей милосердной матери и добродушном отце. Он думал о своих братьях — Холдене, таком храбром, и Гарте, таком умном, — и о десятках черноволосых голубоглазых детишек, которые собирались шумной толпой вокруг него после каждого ужина, чтобы послушать любимые истории.

Кто расскажет им о том, отчего погиб их отец? Кто вообще узнает об этом? Даже торговка шерстью не могла сказать, кем он был на самом деле. Без своего перстня он был никем, человеком без имени. Он медленно выдохнул ледяной воздух.

Он должен умереть. Он знал это. Ни один благородный дворянин не согласится на меньшее, чем такой мучительный конец для простолюдина, который осмелился обесчестить его родственницу. Вопрос заключался в том, когда и как. Разумеется, она не будет присутствовать при его казни, ведь она не выносит вида крови. Впрочем, это и к лучшему. Он не хотел больше видеть ее лживое лицо и только молился о том, чтобы, когда наступит время умереть, он храбро встретил свою смерть, как и подобает де Ваэру.

С молитвой о ниспослании ему мужества он свернулся в клубочек на влажных камнях и забылся спасительным сном.

Солнце поднялось над горизонтом, и в воздухе разлилась та неподвижность, которая предвещает удушающую жару на целый день. В розовеющем небе описывал ленивые круги ястреб, выискивая свой завтрак. За серыми стенами замка большинство его обитателей уже приступили к дневным хлопотам.

И только Лине спала. Но молоденькая служанка, хлопотавшая в комнате, в конце концов разбудила ее от тяжелого наркотического сна. Девушка сразу же вывалила ей все хозяйственные новости — о слуге из буфетной, который обжегся на кухне, о том, кого из обитателей замка выпороли плетью, а также о своей последней по счету любви. Лине, раздосадованная тем, что спала так долго, сонно села на кровати, пропуская мимо ушей почти всю болтовню служанки.

Она попыталась стряхнуть паутину, окутывавшую ее сознание. После снотворного она чувствовала себя одурманенной. Когда она села на край постели, в памяти у нее зашевелились какие-то неприятные кошмарные воспоминания, стараясь всплыть на поверхность, но всякий раз, прежде чем она успевала ухватиться за них, они ускользали. Она потерла пульсирующие от боли виски. «Больше никогда, — поклялась она, — я не стану пить вино с опиумом».

В конце концов она слезла с постели и начала рыться в своих деревянных сундуках в поисках какой-нибудь одежды. Служанка захихикала и покачала головой, показывая на одежду, уже приготовленную для нее.

Лине зевнула, отгоняя остатки сна с глаз тыльной стороной ладони. Пошатываясь, словно новорожденный жеребенок, она встала на ноги, опершись на руку служанки.

И тут из открытого окна до нее долетел глухой удар. Это был звук церемониального барабана.

— Что это может быть? — спросила она вслух, разговаривая, впрочем, сама с собой.

— Ну как же, это тот узник, о котором я вам говорила, миледи, — сказала ей служанка. — Наверное, они собираются его казнить.

Лине нахмурилась. Пожалуй, ей следовало уделить больше внимания болтовне служанки.

— Узник?

— Да, миледи, — ответила служанка, держа на вытянутых руках сорочку для Лине, — тот самый, которого должны выпороть. — Она прищелкнула языком. — Какая жалость, что мы не сможем посмотреть: лорд Гийом приказал мне удержать вас здесь, пока все не закончится.

Лине скривилась от отвращения, пока служанка натягивала ей сорочку через голову. Она бы и сама осталась у себя в спальне. Она всегда презирала публичные унижения и наказания. Они были неприятным напоминанием о том, что в некотором роде, что бы там ни говорил ее отец, благородные господа недалеко ушли от дикарей.

— Это просто позор, — между тем, перекрестившись, продолжала служанка. — Говорят, он монах.

Сердце у Лине сбилось с ритма.

— Что? — Она едва смогла перевести дух. — Что ты сказала?

— Этот мужчина — монах. Они не говорят, что он сделал, но лорд Гийом…

Лине уже не слушала. Память вернулась к ней, и ее словно поразило громом. Вдалеке продолжал греметь барабан.

Этого не может быть. Этого не может быть, сказала она себе. Но откуда-то она знала, по ком звучит этот барабан.

— Монах? — прошептала она.

— Да, — ответила служанка, не обращая внимания на выражение лица своей госпожи.

Когда Лине подошла к окну, дробь барабана показалась ей погребальной песней. Нервы завибрировали от напряжения. Сквозь бойницу проник узкий ручеек воздуха, который заставил ее вздрогнуть. Она прищурилась, глядя против солнца. От увиденного ноги у нее подкосились. Она вцепилась в каменный подоконник, чтобы не упасть.

Из ворот навесной башни-барбикана тянулась мрачная процессия. С десяток знатных господ ехали верхом на лошадях с лордом Гийомом во главе. Вокруг толпилось множество простолюдинов — любопытные ребятишки, старухи, фермеры. До нее долетали жадные глумливые выкрики зрителей, оскорбления и ругань. В середине процессии находилась черная повозка, медленно катящаяся по дороге к Холму Виселицы. Сидящий на ней мужчина был наполовину обнажен, и его перепачканная коричневая накидка свисала с пояса, удерживаемая лишь веревочной подвязкой. Он широко расставил ноги, чтобы не упасть с повозки, раскачивающейся и подпрыгивающей на неровностях дороги. Его руки были скованы тяжелыми цепями. И хотя его голова безвольно свешивалась на грудь, вздувшиеся жилы на шее свидетельствовали о том, что он напряжен до предела. Лица его не было видно, но ошибиться при виде этой мускулистой фигуры с черными кудрями было невозможно.

У Лине перехватило дыхание. Она не могла отвести взгляд от мужчины на повозке. Она хотела забыть увиденное, но какая-то сила заставляла ее смотреть, не отрываясь. Только когда кортеж скрылся за деревьями, она наконец нетвердой походкой отошла от окна. В ее лице не было ни кровинки.

— О миледи! — испуганно заверещала служанка, бросаясь к ней и неправильно истолковав ее бледность. — Не расстраивайтесь! Ваш дядя позаботится о том, чтобы этот дьявол понес наказание. Говорят, что этот мужчина уже и так был избит до полусмерти. Так что порка наверняка прикончит его. Вам не о чем беспокоиться.

Прикончит его? Лине готова была кричать. Святой боже, неужели лорд Гийом намерен убить цыгана? От страха у нее перехватило дыхание. Этого не может быть. Она не может допустить, чтобы это произошло, ведь она…

Она любила цыгана. Святая Мария, теперь она понимала это. Она любила его. Несмотря ни на что. Безнадежно. Невзирая на все обещания, данные отцу.

И, во имя Господа, она должна спасти его, чего бы ей это ни стоило. Теперь все зависело только от нее, вдруг осознала она. Только она могла остановить этот кошмар. Закусив губу, она схватила серый плащ, висевший на крюке на стене, и набросила его на плечи поверх сорочки.

— Миледи! — заверещала служанка. — Что вы делаете. Куда вы собрались? Лорд Гийом дал мне строгий приказ…

Лине запахнула накидку, заколола ее булавкой и наспех провела рукой по волосам.

— Ми… миледи! Вы даже не одеты, как подобает. Вы без платья и без башмаков. Я даже не расчесывала…

— Нет времени… я должна идти сейчас же, — задыхаясь, проговорила Лине. — Я должна идти сейчас же.

Привидение не смогло бы быстрее покинуть комнату. Когда она сбежала вниз по каменным ступеням, промчалась через пустынный двор и выскочила за ворота навесной башни, привлекая любопытные взгляды стражей наверху, процессия уже приближалась к вершине Холма Виселицы.

Отчаянно вскрикнув, Лине подобрала свои юбки и побежала по длинной извилистой дороге. Под ноги ей то и дело попадали острые камни или шипы чертополоха. Один раз она случайно наступила на подол своей накидки, подвернув лодыжку, и неловко упала на землю, разорвав сорочку и сбив колени. Она с трудом поднялась на ноги, бросила накидку и побежала, хромая, к Холму Виселицы.

Она наконец нагнала процессию. Зловещий палец виселицы обвиняющим жестом указывал в небеса. Внезапно она похолодела при мысли о тех душах, которые покинули землю на этом месте, не исповедавшись перед смертью, подобно ее цыгану. Она быстро перекрестилась и побежала дальше.

Дункан старался не показывать страха, когда повозка наконец остановилась. Он не боялся умереть. Будучи рыцарем, он сталкивался со смертью каждый день. Нет — он ощущал лишь бессильную и горькую ярость. Подлинный позор этой казни, настоящая пытка, заключался в том, что он, Дункан де Ваэр, — опытный мечник, наследник одного из самых богатых поместий в Англии, вассал самого короля Эдуарда, герой простых людей, — должен умереть безымянным, смертью нищего, неспособного отвести от себя обвинения в преступлении, которого он не совершал. Бессмысленность и бесполезность жизни обрушилась на него подобно непобедимому борцу, сопротивляться которому, однако же, он намеревался до последнего вздоха.

Коренастый мужчина, лицо которого скрывал зловещий черный капюшон, отвязал цепь от повозки и толкнул Дункана вперед. Тот потерял равновесие и упал на борт повозки, ударившись сломанным ребром, не успев даже выставить перед собой руки. Палач грубо стащил его с повозки и поволок к позорному столбу. Здесь привязывали тех, кому предстояла публичная порка. Крестьянские мальчишки швыряли в него камнями и палками. Их отцы изрыгали ругательства и непристойности.

Лине негромко выругалась — уже стащили цыгана с повозки. Да поможет ему Господь, он держался храбро. Она закричала, чтобы они остановились, но ее хриплый задыхающийся голос потерялся в гуле толпы.

Дункан шел неловко, но ни разу не споткнулся. На заляпанной кровью деревянной платформе, служившей помостом перед столбом, он повернулся лицом к толпе. Его холодные сапфировые глаза пылали невозмутимостью. Даже когда перед ним встал сам лорд Гийом, злоба во взгляде хозяина замка не смутила узника и не заставила опустить глаза.

Лине проталкивалась вперед сквозь плотную толпу зевак, крича, чтобы они одумались, но было уже слишком поздно. Кровь уже закипела в жилах зрителей.

Дункан чувствовал, как жажда крови окружает его и смыкается вокруг, как расплавленный свинец.

— У вас есть, что сказать напоследок? — прошипел лорд Гийом.

Дункан устремил на него ледяной взор.

— Я — де Ваэр. Передайте Лине, что, хотя она носит ваши цвета, — произнес он глухо, тем не менее лорд его слова прекрасно расслышал, — она не знает, что значит быть леди.

Лорд Гийом едва не задохнулся от ярости и кивнул палачу. Огромный негодяй в капюшоне поднял свой здоровенный кулак и ударил Дункана в лицо.

Лине вскрикнула, как и половина женщин в толпе, когда голова цыгана резко запрокинулась.

— Узник! — прокричал лорд Гийом.

Цыган медленно поднял голову. Лине всхлипнула, когда увидела наливающийся у него под глазом синяк и струйку крови на щеке.

— Готовься получить наказание за свое преступление, — посоветовал лорд, подавая знак человеку с хлыстом.

Мужчина в капюшоне развернул цыгана и закрепил его руки над головой в кандалах позорного столба. Потом он отступил и развернул плеть, лежавшую на земле, как готовая к атаке змея.

Время, казалось, замедлило свой бег, пока Лине пробиралась сквозь толпу к мужчине у позорного столба. Восторженные крики вокруг внезапно стихли, и она увидела, как цыган сжал кулаки, как напряглось его тело в ожидании первого удара.

И вдруг она услышала крик: «Нет!» Казалось, это чья-то израненная душа выразила таким образом свой протест против предстоящего избиения. Все обернулись к ней. Наконец-то она выбралась из толпы и бросилась к платформе, и ее золотистые волосы развевались за спиной. Она упала на колени перед позорным столбом, не обращая внимания на острую боль, кровь, сочившиеся из раны, и широко раскинула руки, загораживая цыгана от плети.

Палач стоял с плетью в руках, готовый нанести первый удар. На мгновение Лине почувствовала, как ледяные пальцы страха пробежали по спине, когда палач замер на секунду от неожиданности.

Великан в капюшоне резко взмахнул рукой. Лине съежилась, но не двинулась с места. Плеть зловеще разрезала воздух, когда лорд Гийом закричал: «Лине! Нет!»

Едва Дункан услышал ее имя, как сразу же повернул голову и встретился с ней взглядом.

Палач отдернул плеть назад. Она опустилась на землю рядом с платформой, словно усталая змея. Лорд Гийом прижал руку к груди.

В Дункане клокотала ярость. Что здесь делает Лине? Разве не достаточно того, что из-за нее его ожидает столь бесславный конец? Неужели она хочет стать свидетелем и этого?

— Уходи, женщина, — прорычал он.

— Лине! Племянница! — кричал лорд Гийом, явно чрезвычайно расстроенный. — Ты не должна здесь находиться!

— Пожалуйста, — хриплым от волнения голосом принялась умолять Лине своего дядю, — пожалуйста, не наказывайте этого мужчину.

Дункан скривился. Наверняка он что-то не так расслышал. Он яростно взглянул на нее, коленопреклоненную, с растрепанными волосами, непричесанную и босую. Святой Боже, она была даже не одета. Ее белая ночная сорочка была такой тонкой, почти прозрачной. Он стиснул зубы, обуреваемый гневом и жалостью одновременно, и отвел глаза.

Ее слова произвели совершенно обратный эффект на мужчину в толпе, внимательно наблюдавшего за этой сценой. Его рука в черной перчатке сжала бледные пальчики девушки, которую он держал за руку, и уголки его губ тронула зловещая улыбка.

До этого момента весь спектакль представлялся Сомбре весьма забавным. Кажется, мошенник цыган с «Черной короны» сам навлек на себя наказание. Без вмешательства Сомбры. Но эта проклятая торговка шерстью буквально встала на его пути. Хуже того, судя по тому, как болезненная гримаса исказила лицо лорда Гийома, она уже успела завоевать доверие своего дяди.

Нельзя было терять ни минуты. Он должен или сделать ход сейчас, или лишиться последнего шанса. Придав своему лицу выражение оскорбленного достоинства, он возвысил голос:

— Племянница! Племянница?! Как это понимать?

Лорд Гийом был почти благодарен ему за вмешательство:

— Кто это говорит?

Сомбра выступил из толпы с девушкой.

— Я — дон Фердинанд Альфонсо де Компостелла, и меня приводит в ужас комедия, которую я вижу! — Торговка шерстью смертельно побледнела при его словах, а цыган безуспешно пытался освободиться от пут. Но Сомбра не обращал на них никакого внимания — сейчас они были беспомощны, как щенки. — Как смеет эта… эта полуголая шлюха называть себя вашей родственницей, когда я лично доставил вашу настоящую племянницу?

Он демонстративно вытолкнул вперед самозванку. Она сделала элегантный книксен без его подсказки. Сомбра одобрительно улыбнулся. Кажется, он выбрал нужную девицу для своей игры. Она была выше настоящей Лине де Монфор. Волосы у нее также были светлыми, но все равно не того оттенка и не той длины, и глаза отличались какой-то болотной зеленью. В общем, хотя ее нельзя было назвать яркой красивой женщиной, она была достаточно симпатичной. Кроме того, предлагая свои услуги высшей знати в течение долгого времени, она все-таки усвоила некоторые привычки и манеры представителей высшего класса. С медальоном на шее и своими манерами она легко могла одурачить лорда.

На мгновение Лине показалось, что она смотрит в зеркало, которое немного искажает ее черты. Она сразу же заметила свой медальон на незнакомой женщине, когда та сделала книксен инстинктивно схватилась за шею, словно он по-прежнему находился там. Сомбра не только украл медальон — он похитил ее право на рождение.

Плечи Лине бессильно опустились — она признала свое поражение. Наконец она дошла до точки — той точки, когда слишком сильно закрученная основа ткани, неправильно подобранная краска и пропущенная строчка создают в ткани непоправимый брак. Она наделала слишком много ошибок. Она доверилась ненадежным людям. Она предала не тех, кого следовало. И теперь она дорого платит за это — своим титулом, своей профессией, своим слугой, который уже наверняка мертв, своим сердцем и, очень может быть, своей душой.

Лине смотрела на лорда Гийома, а глаза застилали слезы. Он в задумчивости поджал губы, медленно раскачиваясь взад и вперед на носках. Сейчас он очень походил на ее отца — грозный и требовательный внешне, а в душе — мягкий и добросердечный. Даже сейчас, несмотря на все доказательства, казалось, он хотел поверить ей.

Лине могла его убедить. Она знала о лорде Окассине такие вещи, которые не были известны ни одной самозванке. Кроме того, ее доказательством была ее внешность — у Лине были глаза отца. Она обладала всеми знаниями о своем фамильном древе. И еще за ней стояла Гильдия. Собственно говоря, на это могло уйти много времени, но правдивость ее происхождения можно было доказать.

Ну и что это ей даст? Она сможет доказать, что является настоящей Лине де Монфор. Но как это поможет сохранить честь отца и сдержать данное ею обещание, если она не заявит, что цыган изнасиловал ее без ее согласия? А если она скажет, что его крестьянские руки осквернили ее благородную особу против ее желания, то разве она не приговорит его тем самым к смерти?

Она закрыла глаза. Простого ответа не было. Она должна выбирать: будет ли она цепляться за свое происхождение или уступит велению сердца? Эту дилемму невозможно было решить так, как она привыкла решать торговые вопросы, написав на клочке пергамента несколько цифр. Нет, она должна прислушаться к голосу сердца. Судьба оставила решение в ее руках.

Это сводило ее с ума.

Палач нетерпеливо постукивал рукояткой плети по ладони.

Лорд Гийом нахмурился и продолжал раскачиваться с пятки на носок. Толпа в ожидании перешептывалась.

Наконец заговорило сердце Лине.

Она подняла подбородок.

— Я умоляю вас, милорд, пощадить этого мужчину, потому что… потому что он не виновен в преступлении, которое вы ему приписываете. — Голос ее дрогнул. — Это моя вина.

Толпа крестьян дружно ахнула при этом признании. Лине ожидала слов своего дяди, как узник ожидает приговора. Лорд Гийом в растерянности смотрел на нее.

— Что ты говоришь? — наконец негромко спросил он.

— О милорд, простите меня, — она перевела дыхание. — Я не могу допустить, чтобы он был обвинен в том, что произошло. Это только моя вина.

— Получается, ты — не Лине де…

— Он — мой возлюбленный, — выпалила она.

— Нет! — прорычал цыган.

Толпа притихла. Лорд Гийом молча смотрел на нее, и на его лице читалась неприкрытая растерянность.

— Тебе нет необходимости защищать его, Лине, — сурово промолвил он. — Уверяю тебя, он полностью осознавал свое преступление, когда совершал его. Если ты расстроена из-за жажды крови, может быть, тебе лучше вернуться в замок.

— Нет! — выкрикнула она. — Я не оставлю его! — И добавила упавшим голосом: — Я не оставлю его снова. Я… — Она взглянула на цыгана, своего цыгана, привязанного к позорному столбу. — Я люблю его.

Шепот изумления пробежал по толпе, как ветер набегает на пшеничное поле.

— Итак, ты отрицаешь… что ты — леди Лине де Монфор? — рявкнул лорд Гийом. — Вместе с тем ты утверждаешь, что ты… любовница этого монаха?

У нее отнялся язык, когда она увидела холодное презрение на лице лорда Гийома. Но она только кивнула головой в знак согласия.

Лорд Гийом с очевидной неохотой дал знак палачу, чтобы тот отвязал цыгана от позорного столба. Потом он сунул ключ от кандалов узника в ладонь Лине.

— Тогда он твой, — прошептал он, крепко сжимая ее руку. Он порылся в кармане и вынул серебряную монету. — Мои слуги проводят тебя до гавани в Кале, на корабль, отплывающий в Англию. Монеты хватит тебе на проезд… домой. — Его усталые глаза покраснели, а подбородок задрожал, когда он заявил следующее: — Отныне ты считаешься изгнанной из этого поместья и всех земель, принадлежащих де Монфорам.

Вся тяжесть того, что она совершила, обрушилась на Лине подобно лавине. Слезы заструились по щекам, когда ее дядя повернулся к ней спиной и приготовился прижать самозванку к груди.

Она не могла смотреть на это. Зрители постепенно расходились, вполголоса выражая недовольство тем, что обошлось без кровопролития, и процессия направилась назад, к замку. Вскоре на вершине Холма Виселицы не осталось никого, кроме нее, цыгана, по-прежнему стоящего в кандалах, и полудюжины ворон, которые карканьем выражали свое недоумение отсутствием падали. Слезы у нее иссякли, и время от времени она всхлипывала. Сжимая в ладони ключ, она вытерла заплаканные глаза, медленно выпрямилась на подкашивающихся ногах, отдирая окровавленное белье от кровоточащих коленей, и повернулась лицом к мужчине, ради которого пожертвовала всем.

Благодарности, облегчения, обожания, на которые она рассчитывала, не было и в помине. Он смотрел на нее сверху вниз глазами серыми и невыразительными, как у чайки, и на губах его змеилась ухмылка, полная такого пренебрежения, что Лине отшатнулась. У нее возникло ощущение, что ее сердце вот-вот разорвется.

Дункан заставил себя смотреть поверх ее головы. Он не обращал внимания ни на кровавые пятна у нее на сорочке, ни на ее прекрасное тело, просвечивающееся под ней. Он заставлял себя думать только о ее обмане, ее предательстве, а не о цене, которую она заплатила.

Он не дурак. Скорее всего, она спасла его жизнь только потому, что боялась навлечь вечное проклятие на свою душу, если бы он умер. У этой женщины не было сердца. Он уже дважды обжегся об этот огонь искушения. Больше он не совершит подобной ошибки. Он не замечал ее глаз, ожесточил сердце к ее безмолвной мольбе и сказал себе, что ему безразлично, что с ней будет дальше.

Лине почувствовала, как проваливается в глубокую пропасть, где нет эмоций, нет надежды.

— Я освобожу вас, — обратилась она к нему тоненьким, срывающимся голосом.

Сердито взглянув на Лине, Дункан направился прочь, бросив через плечо:

— Я скорее соглашусь провести остаток своих дней в кандалах, чем быть обязанным вам своей свободой.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Простите меня, умоляю вас.

— За прощением обращайтесь к Господу. После того, что вы сделали, я был бы круглым дураком, если бы принял ваше извинение.

— Пожалуйста, не уходите! — взмолилась она.

Он остановился, но не обернулся и молчал. Она беспомощно смотрела на мускулистую спину, которую она ласкала только вчера ночью, черные кудри, которые она пропускала через свои пальцы. Отчаяние поглотило ее: Святой Боже, она потеряла и его. Окончательно пав духом, она обошла его и встала перед ним. Как же ей хотелось прижаться к его широкой груди, почувствовать себя в безопасности в его объятиях! Но она знала, что сегодня ей не найти у него утешения. Глаза Лине вновь наполнились слезами. Она взяла его за руку и вложила в нее ключ от кандалов.

А потом, заплакав, ушла. Она потеряла все — дом, имя, любовь.

Эль Галло скомкал исписанный аккуратным почерком пергамент и швырнул его на палубу. Он поступил бы так же и с посыльным, старым трясущимся слугой этой торговки шерстью, не будь они в порту, под бдительным присмотром фламандского магистрата. Слепая ярость волной всколыхнулась в нем, и на лбу от гнева вздулись вены.

— Итак, — резко бросил он, брызгая слюной, — Сомбра намеревается уколоть меня своими великими достижениями.

Он задумчиво погладил бороду. Вся эта история с де Монфорами превратилась для него в настоящее проклятие. Сначала его унизили и ограбили в Англии. Затем провалились его попытки получить компенсацию на весенней ярмарке. Был один славный момент, когда он держал торговку шерстью заложницей на своем корабле. Но даже этот триумф оказался недолгим. Он потерял двоих своих лучших людей где-то во Фландрии. Одному Богу известно, живы ли они.

Но это! Это стало достойным завершением его позора. По словам посланца, Сомбре удалось не только каким-то образом отыскать девчонку де Монфор, но и обратить фортуну к себе лицом. Испанец сумел втереться в доверие к семейству де Монфоров, предъявив им самозванку, и теперь Сомбра возвращался в Испанию богатым человеком.

Зависть снедала Эль Галло. Но он был не из тех, кто легко смиряется с поражением, даже ощутив его близость. Война еще не окончена.

— И все равно, — размышлял он вслух, поглаживая бороду, — может быть, Сомбра не так уж и умен, а? Он упустил настоящую де Монфор. Найти ее — вопрос времени, прежде чем она отплывет домой, в Англию. Там должны быть доказательства ее происхождения — вещи, принадлежавшие ее отцу, юридические документы, может, какая-нибудь семейная реликвия, вероятно, даже семейная Библия — вещи, которые определенно укажут на то, что она — настоящая наследница. — Уголки его губ изогнулись в коварной ухмылке. — И, разумеется, с моей стороны будет глупостью не предложить ей свой корабль и услуги, чтобы доставить ее обратно во Фландрию, для того чтобы предъявить права на ее титул — ее титул и мою награду за то, что я отыскал настоящую наследницу де Монфоров. — Он сухо рассмеялся. — Подумать только, я наконец сделаю доброе дело. — Эта мысль привела его в совершеннейший восторг. — Может статься, мои соотечественники вернут мне мои владения в Испании за мои добрые дела, а, Гарольд? Что ты думаешь? — Старый слуга съежился, готовый в любую секунду пуститься наутек. Но Эль Галло по-приятельски обнял тщедушного старика, едва не задушив в своих объятиях. — Нет, нет, мой друг. Теперь ты останешься со мной. Мы вместе исправим эту чудовищную несправедливость!

Его отрыжка и грубый гогот испортили впечатление благородства, которое он стремился произвести, но все это было ерундой. Предстояло заняться приготовлениями — навербовать в борделях членов экипажа, запастись провизией на неделю, спланировать неожиданную смерть Сомбры. Солнце уже скрывалось за горизонтом, а Эль Галло собирался отплыть в полночь.

Волны ласково ударяли в борт английского судна. Паруса громко хлопали на ветру. Этот звук в другое время будоражил бы Дункану кровь, но сегодня утром каждый хлопок казался ему пощечиной. Голова у него раскалывалась от тупой боли, и он застонал, усилием воли удерживая завтрак в желудке. Ему не хотелось думать о том, что с ним будет, когда они обогнут косу бухты и выйдут в открытое море. Вероятно, он, облокотившись о фальшборт судна, представлял жалкое зрелище, зеленый от морской болезни, разукрашенный синяками и шрамами. Он дал себе клятву больше не топить своей скорби и беды в вине.

Вчера с Холма Виселицы он направился прямиком в ближайшую пивную. Забившись в уголок таверны под названием «Белая лошадь», он потратил большую часть оставшихся у него пиратских денег, уставившись в кружку пенистого эля и надеясь найти ответ на дне. Затем он начал разговаривать сам с собой:

«Мне следовало оставить ее пиратам. Нет, — возразил он себе. — Нет. Я дал клятву защищать ее. Она предала меня! Я ей ничего не должен. Клятва есть клятва. Как бы я ни презирал эту ведьмочку-ангела, я поклялся. В конце концов, совсем не обязательно любить короля, чтобы присягнуть ему на верность».

И он уронил голову на руки, сдаваясь. Эль свел его проблемы до минимума: Лине де Монфор отплывала в Англию утром. Он будет на борту этого корабля. Он должен быть. Кому-то надо оберегать ее от неприятностей.

Таким было его великолепное решение прошлым вечером, принятое после совещания с солодовой закваской. Сегодня оно уже не казалось ему таким великолепным.

Он посмотрел в сторону и снова увидел ее у дальнего фальшборта. Проклятье, корабль был слишком мал. Ему все время приходилось смотреть на безрадостное простодушное лицо Лине, не сводившей глаз с пустого моря, подобно ангелу, обреченному пребывать в чистилище.

В груди у него возникло непонятное и глупое чувство вины. Он попытался подавить его. Почему он должен испытывать угрызения совести? В конце концов, это она стала причиной всех бед. Это она предала его. Он так ей и скажет, будь она проклята. Нужно перестать все время думать о ней. Он сжал кулаки. Вот прямо сейчас он подойдет к ней и выскажет все, что он о ней думает. Сразу же, как только пройдет этот приступ морской болезни.

На корме судна Лине угрюмо и печально отдирала шелушащуюся краску. На одно мгновение, заприметив цыгана в порту Кале среди пассажиров, направляющихся в Англию, она подумала, что он простил ее. Она ошибалась. Не заметить злобу в его глазах было невозможно. А теперь, спустя несколько часов после начала вояжа домой, она чувствовала себя совершенно разбитой. Всю ночь, лежа без сна в комнате, за которую заплатила деньгами своего дяди, она терзалась мыслями о своих потерях, посылая проклятия, плача и молясь. Она была уверена, что судьба не могла уготовить ей худшей доли. Она потеряла… все.

И все-таки, размышляла она, призывая разум управлять чувствами, ничего не изменилось. В душе она по-прежнему оставалась де Монфор, верил в это кто-то другой или нет. Она по-прежнему оставалась удачливой торговкой шерстью, пусть даже ее доходы в нынешнем году окажутся не такими значительными. Что касается любви…

Лине глубоко вздохнула, стараясь развеять свою меланхолию. Она наделала ошибок. И, как на неудачном деловом решении, было бессмысленно и дальше зацикливаться на них. Она наметила свой курс и, к добру или худу, будет ему следовать. Это был достойный поступок. Ей оставалось только спасти то, что можно.

Как только она начала думать о том, как же обустроить предстоящую нелегкую жизнь — жизнь с уязвленной гордостью, пошатнувшимся авторитетом, может быть, даже стесненную в средствах, — как вдруг она почувствовала, что у нее земля уходит из-под ног. Святой Боже, со страхом подумала она, а что, если она носит ребенка цыгана?

Она схватилась за поручни, чтобы успокоиться. Почему она не подумала об этом раньше? Они были здоровыми и крепкими взрослыми людьми. Они совершили необходимый для зачатия акт. Чем больше она думала об этом, тем сильнее убеждалась в том, что она запросто могла зачать дитя. И это станет концом всему!

Лине не могла обречь ребенка на унижения и насмешки, которые влекло за собой незаконное рождение. Она знала, какими жестокими могут быть люди. Что бы она ни совершила, чтобы потерять собственное достоинство, она не могла позволить себе запачкать репутацию невинного ребенка. Она проглотила комок в горле. Существовало только одно решение — ей придется выйти замуж. И побыстрее. Она не могла позволить себе роскоши долгого ухаживания, если она беременна. Это единственный выход, подумала она. Она должна выйти замуж ради ребенка, чтобы спасти его честь.

Но даже когда Лине смирилась с принятым решением, ей пришлось стиснуть зубы, чтобы не поддаться необъяснимому желанию расплакаться. «Что со мной?» — подумала она. Она отчетливо осознавала свой долг, свою ответственность. Не она первая выйдет замуж по расчету. Действительно, с ее торговыми навыками и приятной внешностью какой-нибудь подходящий мужчина может и не обратить внимания на то, что его жена не девственница.

При этой мысли у Лине перехватило дыхание. Она не могла представить в своей супружеской постели никого, кроме цыгана с роскошными кудрями и ясными глазами. Ей была невыносима мысль о том, что кто-то другой будет прикасаться к ее телу, она не могла представить себе, что потеряет голову из-за другого мужчины.

Боже милосердный, ей был нужен только он. Будь проклята честь, будь проклята гордость — ей был нужен цыган.

А он презирал ее. Она в задумчивости закусила губу. Так ли это на самом деле?

Порыв ветра откинул с ее головы капюшон, разметав волосы. И внезапно она нашла ответ. Действительно, она видела ненависть в глазах цыгана, когда он смотрел на нее у позорного столба, — ледяную, реальную ненависть. Его слова сочились язвительным презрением. Тем не менее было еще что-то, какое-то чувство, скрытое под этой маской ненависти. И это не было презрением. В его глазах были… боль, уязвимость и желание.

Почему она не заметила этого раньше? Он был похож на раненого волка, под рычанием скрывающего свои раны, чтобы не пострадать еще сильнее. Лине воспрянула духом — вдалеке замаячила надежда. Однажды он уже признался ей в своих чувствах. И хотя любовь может быть похоронена под грудой предательства, недоверия и боли, возможно, она не умерла. Может быть, она сумеет заслужить ее снова.

Закрыв глаза, Лине принялась молиться, чтобы Всевышний дал ей силу духа и мужество. В вопросах торговли она отличалась силой воли и никогда не отказывалась от драки. Эта битва может оказаться самой сложной в ее жизни, но она поклялась, что сделает все, чтобы вернуть себе расположение цыгана.

Внезапно кто-то схватил ее за плечо. Она резко развернулась и оказалась лицом к лицу с цыганом, в глазах которого застыла тревога. Вновь обретенная надежда покинула ее.

— Делайте так, как я вам скажу, — негромко скомандовал он. Она нахмурилась. Его тон не сулил ничего хорошего.

— Идемте! — бросил он.

— Я вам не какая-нибудь…

— Ради всего святого, женщина, — негромко зарычал он, — не перечьте мне. Только не сейчас.

Он кивнул на север, в направлении узкого клочка земли на горизонте. Оттуда на них летел на всех парусах корабль, на котором красовались легко узнаваемые цвета Эль Галло.

Глава 17

— Нет, — едва слышно прошептала Лине, вцепившись в его рукав. Ее голос был похож на дуновение ветра.

— Я готов поклясться своим клинком, что наш испанский приятель обыскивает каждое судно, идущее из Фландрии в Англию, — пробормотал Дункан. — Должно быть, вы очень ему нужны. — Он сразу же пожалел о сказанном — Лине выглядела так, словно вот-вот упадет в обморок. — Я не позволю ему захватить вас, — пообещал он.

Через какой бы ад ни заставила его пройти эта девчонка, у него не хватало духу пугать ее. В лучшем случае это можно было счесть опрометчивым обещанием — бежать было некуда, времени тоже не было. Корабль приближался так быстро, что скоро невооруженным глазом можно будет разглядеть на палубе людей.

Он обшаривал глазами корабль, стараясь найти место, где можно спрятать хрупкую девушку. Лицо его просветлело, когда он заметил деревянный ящик возле главной мачты. В два шага он оказался рядом с ним и сломал ржавый замок. Не обращая внимания на негодование капитана и возмущенные крики пассажиров, он поставил ящик на бок, вывалив содержимое — необработанную шерсть — на палубу.

— Сохраняйте спокойствие и оставайтесь на местах. Капитан Кемпбелл, — обратился он к нахмурившемуся шотландцу, — нас вот-вот возьмут на абордаж морские пираты. — Капитан нахмурился еще сильнее. — Они ищут меня. Если понадобится, я отправлюсь с ними…

— Нет, — возразила Лине.

— …чтобы вы избежали неприятностей. Просто делайте так, как они скажут.

— Нет! — более настойчиво возразила Лине. — Они ищут не вас…

У Дункана не было времени выслушивать ее протесты — Эль Галло приближался. Он подхватил ее на руки, усадил в ящик. Чтобы ей хватило воздуха, подложил под стенку слой шерсти, с грохотом захлопнул крышку и поставил сверху ногу.

Благодарение Господу, на борту началась суматоха, когда корабли сблизились вплотную и абордажные крючья подтянули купеческий корабль к судну Эль Галло. Иначе приглушенные гневные вопли Лине наверняка привлекли бы внимание испанцев.

Лине отпустила самое грязное из известных ей ругательств. Бесполезно. Будь проклят этот хитроумный цыган! В ящике было темно, как в могиле. Она вытащила изо рта клок шерсти и изо всех сил налегла на крышку, но та не поддавалась. Она старалась не думать о том, что ящик очень похож на гроб, темный, душный и запертый, потому что цыган чем-то придавил его сверху. Становилось душно, и шерсть прилипала к вспотевшему лбу.

Что-то кольнуло в спину. Она провела рукой сзади. Ну конечно, подумала она с горькой усмешкой, это ножницы для стрижки шерсти. Ее похоронят заживо с орудием труда торговки шерстью.

Жалобно заскрипели палубные доски. Лине поняла, что Эль Галло собственной персоной ступил на борт судна. Она прекратила попытки освободиться и напрягла слух.

Дункан почувствовал, как взгляд капитана пиратов пронзил его подобно острому кинжалу.

— А, мой друг, какой сюрприз! — злобно оскалился Эль Галло. — Я уже не надеялся встретиться с вами в этом мире. Но видите, судьба-злодейка вновь привела вас ко мне. — Он описал полукруг перед Дунканом. — Да, должен заметить, что вы выглядите более… потрепанным, чем раньше.

Дункан с невозмутимым видом облокотился на колено и обхватил рукой подбородок.

— В самом деле, капитан, — ответил он, — хотя и не таким потрепанным, как та парочка, благодаря которой я и обзавелся этими «украшениями». Да упокоит Господь их души.

Лицо Эль Галло оставалось непроницаемым, как гранит.

— Где она?

— Она? — удивился Дункан. — А, девчонка, — он коротко рассмеялся. Он собирался поведать Эль Галло, что давным-давно устал от Лине де Монфор, рассказать ему, что она умерла. Но, заметив Гарольда, слугу Лине, который, съежившись, стоял в кандалах за капитаном пиратов, он негромко выругался, потому что не мог допустить, чтобы Гарольд поверил в смерти своей хозяйки. Это совсем подкосит беднягу. После коротко паузы он насмешливо покачал головой. — Увы, девица покинула своего опекуна несколько дней назад.

Эль Галло долго разглядывал его холодными свинячьими глазками. Потом щелкнул пальцами, и двое пиратов вытолкнули Гарольда вперед. Старик дрожал как осиновый лист.

— Так вы не знаете, где девушка? — повторил Эль Галло с важным видом, как бойцовый петух, прохаживаясь между Дунканом и Гарольдом. — Какая жалость, а у меня для нее были хорошие новости.

Дункан пожал плечами, изображая безразличие.

Капитан пиратов улыбнулся, но его улыбка не сулила ничего хорошего. Он снова посмотрел на Дункана.

— Какие симпатичные синяки вы себе заработали, мой друг, — издевательски протянул он. — Может быть, моим людям следует подарить вашему компаньону… несколько таких же «украшений»?

— Компаньону? — Дункан покачал головой с беззаботностью, которой он не ощущал. — Я не знаком с этим человеком. — Оставалось надеяться, что его ложь поможет слуге избежать неприятностей.

— Правда? Вы не знаете нашего Гарольда? — сказал Эль Галло, разминая пальцы. — Тогда вы не станете возражать, если я…

Прежде чем Дункан успел остановить его, пират ударил Гарольда огромным кулаком прямо в лицо. Послышался тошнотворный хруст. Пассажиры замерли. Гарольд со стоном покачнулся, сделал несколько шагов назад, прижимая к лицу руки в кандалах. Сквозь пальцы ручьем хлынула кровь.

Дункан стиснул зубы. Он боролся с желанием наброситься на Эль Галло, схватить его за горло и задушить.

— Ты, отродье дьявола! Что ты с ним сделал? Я буду молить Бога, чтобы ты сгорел в аду за это!

Эти слова сорвались не с губ Дункана, хотя подумал он примерно так же. Нет, дерзкий протест исходил из деревянного ящика с шерстью.

— Гарольд! — вскричала Лине. — Гарольд!

«Проклятье!» — подумал Дункан. Она не могла выбрать более неподходящий момент, чтобы нарушить молчание.

Эль Галло ухмыльнулся, скрестил руки на своей необъятной груди и принялся разглядывать деревянный ящик.

— Уберите его, — скомандовал он.

К чести Дункана, следует сказать, что для этого потребовалось четверо пиратов. Но в конце концов они оттеснили его от ящика, угрожая мечами.

Теперь, когда Дункан не удерживал крышку ногой, Лине выскочила из ящика, как чертик из коробочки. Волосы ее растрепались, а на одежде были клочья шерсти. Но в ее изумрудных глазах, когда она оказалась лицом к лицу с капитаном пиратов, бушевала ярость, опасная и неконтролируемая.

— Оставьте моего слугу в покое! — выпалила она.

Эль Галло был изумлен.

— Оставить его в покое? — переспросил он, сделав вид, что обдумывает это предложение. — Оставить его в покое. Возможно, вы правы. Я не знаю более спокойного места, чем здесь, посреди океана. Осо! — скомандовал капитан. — Оставьте мужчину в покое.

— Нет! — крикнула Лине и набросилась на Эль Галло, как котенок на гончую, колотя кулачками по его здоровенному брюху и царапая его ногтями.

Капитан утихомирил ее в несколько секунд, прижав к боку своими лапищами. Но ее безрассудная попытка спасти Гарольда отвлекла внимание стражей Дункана, и он быстро завладел мечом одним из них и в мгновение ока приставил клинок к горлу Эль Галло.

Но даже сейчас, когда жирная плоть капитана пиратов дрожала на кончике его меча, Дункан сознавал, что его положение в лучшем случае можно назвать шатким. Экипаж Эль Галло превосходил по численности способных сражаться мужчин на борту торгового судна. Таким образом, Дункан должен был предложить морским пиратам нечто более заманчивое, чем возможность отомстить за своего капитана.

— Слушай, Эль Галло, и слушай меня внимательно, — негромко начал он. — И ты, и я знаем, что твои пираты верны тебе так же, как крысы на тонущем корабле. Твой экипаж скорее согласится увидеть тебя мертвым, если это будет им выгодно. Так что я предлагаю тебе тщательно взвесить свои шансы. Отпустите этих двоих, и я сдамся вам. Они все равно бесполезны. Старик — всего лишь жалкий слуга, а девчонка — самозванка, заявившая свои права на титул де Монфоров.

Лине зашевелилась в знак протеста.

— В моем лице ты получишь более выгодного заложника, — добавил он. — Пусть твои люди обратятся в поместье де Ваэров в Англии и потребуют выкуп. Я — сэр Дункан де Ваэр, старший сын отца, наследник замка.

Он услышал, как Лине тихонько застонала. Разумеется, она не поверила ни единому его слову. Но зато испанский экипаж очень заинтересовался сказанным.

— Моя семья, де Ваэры, очень богата, — по-испански проговорил он, обводя глазами пиратов. — Она хорошо заплатит за мое возвращение домой, достаточно, чтобы каждый из вас стал капитаном собственного судна.

В рядах пиратов послышалось оживленное перешептывание.

— Де Ваэр? — повторил один.

— Я уже слышал это имя раньше, — сказал другой.

— Конечно, слышал, тупица, — вмешался Эль Галло, глаза которого выражали сомнение. — Говорят, что братьям нет равных во владении мечом.

Дункан сильнее прижал свое оружие к шее Эль Галло.

— Хочешь сам в этом убедиться?

Эль Галло попытался улыбнуться, но скрыть ярость в глазах ему не удалось.

— Почему мы должны верить тебе? — спросил один из испанцев.

— Ты уже обманул нас однажды, — добавил другой.

— Если вы предпочтете не поверить мне, так тому и быть, — ответил Дункан. — Как только я прикончу вашего капитана, я сразу же обращу меч против себя. И вы не только лишитесь заложника, вы обретете в лице де Ваэров противника, который будет преследовать каждого из вас до самой смерти. — Он сделал паузу, чтобы они осознали то, что он им сказал. — С другой стороны, если вы решите поверить мне, то сможете безбедно прожить остаток своих дней на деньги, полученные в качестве выкупа. Таков риск, на который вам придется пойти.

Дункан не намеревался давать испанцам ни гроша из сундуков своего отца — он скорее умер бы, чем пошел на это, — но он знал, что забросил подходящую наживку. В глазах пиратов появился блеск жадности, когда они принялись обдумывать его слова.

— Отпусти этих двоих, — повторил Дункан Эль Галло, — и я сдамся.

— Нет, — выдохнула Лине.

— Очень хорошо, — поспешно согласился Эль Галло, прежде чем его люди успели устроить заговор против него. — На такой риск стоит пойти. — Он нетерпеливо показал рукой на стальное лезвие у своего горла. — Опусти меч.

Лине, не веря своим глазам, молча наблюдала, как цыган бросил оружие на палубу и храбро поднял голову. Эль Галло кивнул, показывая, что Гарольда можно освободить, а кандалы надеть на нового пленника. Она едва дышала — так сильно Эль Галло прижимал ее к себе. Он потащил ее за собой по палубе, а потом, не церемонясь, словно тюк с бельем, подхватил ее на руки и бросил обратно в деревянный ящик. Слишком ошарашенная, чтобы сопротивляться, она смотрела, как цыган спокойно вытянул руки вперед, подставляя их для кандалов.

Какая несусветная глупость с его стороны, подумала она, и подбородок у нее задрожал. Цыган ничего ей не был должен. Теперь, когда ей нечего было предложить ему в качестве вознаграждения, у него не было никакой причины и дальше защищать ее. Эль Галло наверняка убьет его, когда обнаружит, что снова обманут, и это будет страшная смерть. Чертов цыган рисковал своей жизнью ради слуги, которого он видел всего раз в жизни, и девушки, которая дважды предала его. Это было величайшей глупостью с его стороны.

Она вытерла слезы.

Это была глупость, которую вполне мог совершить человек благородного происхождения.

Лине взглянула на цыгана. Он и в самом деле являлся воплощением благородства, храбро взирая на зловещего капитана пиратов. Избитый, он хотел совершить большее. Защитить их. Защитить ее. Когда на его запястьях сомкнулись железные браслеты, он даже не поморщился, а только стоически смотрел вперед, на море и на берег, словно не надеялся больше их увидеть.

Лине закусила губу. Как же она ошибалась! И как ошибся ее отец. Благородство не давалось по праву рождения. Оно не имело ничего общего с манерой одеваться или разговаривать. Оно было в жизненных принципах, приоритетах и самопожертвовании. На глаза снова навернулись слезы. Этот человек — цыган — был прав. В его мизинце было больше благородства, чем во всей родословной у большинства знатных господ, которых она встречала. Он был честен. Он был достоин доверия. И его… должны были убить!

Лине заметила блеск стали в руке Эль Галло. Время замедлило свой бег, когда капитан пиратов невыносимо медленно потянул кинжал из ножен на поясе.

Цыган, словно во сне, повернул к ней голову, не замечая опасности, чтобы в последний раз посмотреть на женщину, которую, как ему казалось, он когда-то любил.

Лезвие полностью вышло из ножен. Лине открыла рот, чтобы закричать. Этого просто не могло быть, подумала она. Но Эль Галло уже обнажил клинок.

— Нет! — громко выкрикнула она.

Опершись на руки, чтобы выбраться из ящика, Лине нащупала что-то холодное и твердое.

Эль Галло занес кинжал над головой и уже направил его для удара, целясь в грудь цыгана.

Со скоростью улитки, как показалось самой Лине, она выбралась из ящика и заковыляла к Эль Галло. Сердце сбилось с ритма, когда она сократила дистанцию между ними и изо всей силы выбросила вперед руку.

Ножницы глубоко вошли в мягкое подбрюшье капитана пиратов. Он дернулся и подался вперед, еще глубже насаживая себя на сталь. Кинжал выпал из обессилевших пальцев и заскользил по палубе. Рот пирата то открывался, то закрывался, как у рыбы. Он сделал несколько неверных шагов назад. Сначала в его глазах вспыхнуло недоумение, а потом они стали пустыми и остекленели. Он упал на колени, покачнулся и рухнул на палубу в лужу крови.

Лине вздрогнула. Кровь была везде. Она хлынула из огромной раны в брюхе Эль Галло. Она забрызгала деревянные доски настила. Она промочила ее зеленую накидку. Руки Лине блестели от ярко-красной жидкости, и она ощущала ее медный, чесночный запах на своих пальцах.

Но она не упала в обморок.

Она сделала это, подумала она, глядя на содеянное. Она зарезала негодяя. И еще она спасла цыгана. Она сделала это.

Дункан был слишком поражен, чтобы заговорить или пошевелиться.

Первым пришел в себя Гарольд. У него из носа все еще текла кровь, но он умудрился выхватить меч у стоявшего с открытым ртом пирата и, ловко ударив рукояткой, отправить того в небытие.

На палубе воцарился ад. Двое пиратов бросились на капитана Кемпбелла. Он швырнул в одного тяжелой бухтой[10] каната, сбив его с ног, и повернулся к другому. Гарольд слабым голосом предлагал сразиться с ним всем желающим. Молоденький парнишка принялся лупить по голени каждого пирата, который оказывался в пределах досягаемости, и даже щепетильные служанки били по головам противников тяжелыми пивными кружками и кошелями.

Дункан должен был прийти им на помощь. Он загремел цепями своих кандалов.

На борту «Черной короны» кто-то из экипажа Эль Галло уже заподозрил, что на торговом корабле творится что-то неладное.

— Абордажные крючья! — крикнул Дункан капитану.

— Правильно! — И Кемпбелл отдал команду своим людям.

— Гарольд! — закричал Дункан, звеня кандалами.

Гарольд пробился к Дункану, поднял над головой трофейный меч и разрубил кандалы, добавив очередную зазубрину на лезвии.

— Вы должны мне новое оружие, милорд, — шутливо пожаловался Гарольд и подмигнул.

— Я должен тебе новый нос, — ответил Дункан и хлопнул старика по плечу. — А теперь пообещай мне, старина, что ради своей хозяйки ты будешь держаться в стороне. Доверься мне. Я сам справлюсь.

Он глубоко вздохнул, надеясь, что так будет правильно.

Не теряя ни секунды, Дункан оттолкнул Гарольда, и летящий в него кинжал угодил в живот вооруженному сразу двумя мечами пирату. Когда тот тяжело повалился на палубу, Дункан подобрал его мечи — теперь он был готов к драке.

К этому моменту абордажные крючья удалось отцепить. Суда начали медленно расходиться. И только несколько испанцев отчаянно рискнули перепрыгнуть расширявшуюся между кораблями брешь, оказавшись на палубе торгового судна.

Лине не могла пошевелиться. Она ничего не чувствовала. Обессиленная, она опустилась на бухту каната, а ее руки мертвой хваткой вцепились в поручни. Вокруг нее кипело сражение.

Дункан оказался в центре палубы, чем привлек к себе внимание пиратов. Двое испанцев одновременно бросились к нему с разных сторон. Он с легкостью встретил их, орудуя обоими мечами. Третий разбойник попытался напасть на него со спины, пока он отбивал атаку его сотоварищей, но Дункан резко развернулся, и его меч описал широкий полукруг вокруг себя. Пираты отступили, разделились и снова напали с разных сторон, подобно стае волков.

Лине прижала дрожащие руки к груди. Английский капитан и его команда были заняты спасением своего судна от «Черной короны». Двое раненых пассажиров лежали на палубе. Кроме них осталась лишь кучка мальчишек и служанок, которым и пришлось противостоять банде вооруженных негодяев. Цыган наверняка уже был мертв, если только старый Гарольд не защитил его от пиратов. Лине отчаянно искала глазами своего слугу.

К ее огорчению и недоумению, тот стоял, прислонившись к поручням корабля, спокойно положив руки на эфес трофейного меча, наблюдая за ходом сражения с чувством, близким к изумлению.

Лине пришла в ужас. Как мог Гарольд допустить, чтобы ее возлюбленный погиб? Она с возрастающим беспокойством стала наблюдать за битвой, глядя, как сталкивающиеся клинки высекают искры.

Цыган сражался с обступившими его пиратами. Вот он сделал правой рукой выпад в сторону одного из них, а затем левой рукой полоснул мечом другого. Он дразнил их словами и выпадами мечом, пока они не набросились на него в слепой ярости.

И тогда Лине поняла, что для него это — детская игра. Он подбросил меч в воздух и, пока один пират, открыв рот, засмотрелся на такой фокус, другим мечом срезал с куртки очередного разбойника застежки. Он закрутил мечами настоящую мельницу, и вращающиеся клинки в его умелых руках напоминали клыки дракона, сверкающие над головами испанцев, а потом резко опустил их вниз, обдав пиратов потоком воздуха.

Лине нахмурилась: кажется, этот идиот развлекался от души. Наконец он, похоже, устал от этой игры: силой выбил меч у пирата, и тот улетел за борт, в море. Пинком пониже спины он отправил еще одного из негодяев в объятия Гарольда, который невозмутимо взял его за грудки и перебросил через поручни, словно ему приходилось проделывать подобное ежедневно.

Цыган застал второго пирата врасплох: поднырнул ему под руку и перекатился к ногам, повалив его на палубу. Пират рухнул на четвереньки, ударившись подбородком, а его меч загромыхал по дощатой палубе. Гарольд предложил ошеломленной жертве помощь, помог ему встать на ноги, а потом отправил за борт.

Наконец остался последний противник. В руках он держал по мечу, и в его глазах бушевала ярость. На лице пирата отразилось, мучительное раздумье — он взвешивал все за и против. И поступил мудро: бросил меч на палубу, рванул к борту, прыгнул в воду и поплыл к «Черной короне».

Дункан тыльной стороной ладони вытер пот со лба. Вокруг раздались приветственные крики — пассажиры ликовали, размахивая предметами, которые принесли им победу, — кошелями, заколками для плащей, кружками. Они делали угрожающие жесты в сторону удаляющейся «Черной короны». С помощью капитана Кемпбелла Дункан отправил за борт последних членов пиратского экипажа. Но при взгляде на тушу, которая была когда-то Эль Галло, он только покачал головой — чтобы избавиться от его трупа, понадобится несколько крепких мужчин.

Кемпбелл восторженно похлопал Дункана по спине, потом, спохватившись, глуповато улыбнулся, снял свою шляпу и отвесил церемонный поклон. Дункан слабо улыбнулся в ответ. Что-то иное занимало его мысли. Он должен был сказать несколько слов глупой девчонке, которая так неосмотрительно подвергла свою жизнь большой опасности.

Когда он нашел ее, сидящую на бухте каната, с испачканными кровью руками, маленькую и жалкую, весь его праведный гнев мгновенно улетучился, сердце его смягчилось. Он покачал головой, ведь он никогда не мог отказать беспомощной бродяжке. А Лине де Монфор представляла сейчас жалкое зрелище. Он медленно подошел к ней, опустился рядом на корточки, взял ее красные от крови руки в свои и взглянул ей в лицо. У нее был шок.

— С вами все в порядке? — прошептал он.

У нее дрогнул голос, когда она пробормотала:

— Я думала, он убьет вас.

Дункан попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло, получилась гримаса, мало похожая на улыбку.

— Ему едва не удалось задуманное.

Лине посмотрела на свои дрожащие окровавленные руки, поморщившись при виде алых пятен.

— Так много к-крови, — заикаясь, произнесла она. — Но я не упала в обморок, правда?

— Нет, — ответил он со слабой улыбкой. — Нет, вы не упали в обморок.

— Хорошо, — отозвалась она, удовлетворенная его ответом. Затем ее глаза закатились, и она повалилась на него, все-таки лишившись чувств.

Глава 18

— Ты уверен, что он еще жив?

Вопрос Гарта был невинным, но Холден вспыхнул от гнева.

— Конечно, он жив! — рявкнул он, с размаху ударив кулаком по запертой калитке, ведущей в сад, и, прищурившись, посмотрел на своего брата. — Как ты смеешь даже предполагать…

— Холден! — крикнул Роберт. Затем, удостоверившись, что поблизости в залитом лунным светом саду никто не сможет их подслушать, предложил:

— Если ты не можешь вести себя прилично…

Холден закатил глаза и начал обрывать цветы с куста жасмина, росшего поблизости.

Роберт обратился к Гарту со словами утешения.

— Дункан просто обязан быть жив. Я в этом уверен. Но твой отец…

— Он начинает задавать вопросы, Роберт, — сквозь стиснутые зубы произнес Холден, разжимая кулак, из которого на землю посыпались сорванные лепестки. — Ты плавал в Испанию, ты вернулся обратно, не узнав ничего, что оправдало бы тебя. — Он сплюнул на землю. — Ничего, лишь привез испанскую шлюху, чтобы согревать свою постель.

У Роберта в жилах закипела кровь.

— Ты… жалкий… — зарычал он и набросился на Холдена, прижав его к стене сада. — Не смей гак говорить о моей невесте, ты, вонючий…

— Твоей невесте! — завопил Холден, толкая его в грудь. — Это действительно так? И это в то время, пока мой брат томится…

Роберт, выругавшись, отпустил его.

— Прекратите! — воскликнул Гарт, становясь между товарищами. — Ваши взаимные оскорбления ничем не помогут Дункану!

Холден, пробормотав грязное ругательство, оттолкнул Гарта, потом со злобой пнул ни в чем не повинный дерн.

Роберт опустил глаза и покачал головой. Он не мог понять, что на него нашло. Успокоившись, он буркнул:

— Я был уверен, что Дункан уже будет дома, когда мы вернемся.

— В общем, теперь дело обстоит еще хуже, — сказал Холден, небрежно отламывая веточку с персикового дерева. — Король пригласил меня принять участие в шотландской кампании.

— В шотландской кампании? — воскликнул Роберт. Его гнев мгновенно сменился восторгом. — Это замечательно! Это то, о чем ты мечтал, Холден!

Холден мрачно улыбнулся:

— А теперь я не могу ехать.

— Что ты имеешь в виду?

— Я — следующий… в роду, Роберт. — Он устало провел рукой по волосам. — Пока Дункана нет, и, где он, одному Богу известно, гоняется за последней любовницей…

— Она не его последняя любовница. — Глаза Гарта блестели, как серебро в призрачном свете луны. — Я думаю, он собирается жениться на ней.

— Что? — переспросил Холден.

— Лине де Монфор. Я видел это по его глазам, прежде чем он… уехал. Я не удивлюсь, если они уже поженились.

— Что?! — взорвался Холден. — Это абсурд! Он не может жениться! Для этого нужно позволение короля! — Его смех походил на лай. — И я сомневаюсь, что Эдуард благосклонно отнесется к тому, что один из его лучших рыцарей хочет взять в жены торговку шерстью!

— Она — настоящая де Монфор. Это возможно, — произнес Роберт и задумчиво погладил подбородок. Холден поднял руки к небесам.

— Вы не можете даже найти моего брата, а уже поженили его! А я тем временем должен изобретать уважительную причину, чтобы отклонить предложение короля, да еще такую, из-за которой меня не вздернут на виселицу как предателя!

Пока молодые люди продолжали препираться, леди Алиса, которая сажала поблизости мяту и огуречник после наступления сумерек, подавила усталый вздох и вышла из глубокой тени. Она услышала достаточно. Пришло время вмешаться.

— Никого из моих сыновей не вздернут на виселице как предателя. И убери свой меч, Холден.

Холден, смутившись, сунул обратно в ножны меч, который он выхватил секунду назад, услышав шорох.

Леди Алиса покачала головой и воткнула в землю посадочный колышек. Еще никогда, подумала она, эти трое не выглядели такими виноватыми. Холден в волнении переминался с ноги на ногу. Гарт низко опустил голову, словно кающийся грешник. А Роберт покраснел, как ее розы, — она не видела его лица в лунном свете, но была уверена, что это так.

Она отряхнула землю с перепачканных ладоней.

— Вы ничего не хотите мне сообщить, джентльмены? Что-либо кроме того, о чем вы кричали на всю округу? — Возможно, она не хотела услышать остальное. Того, что она уже услышала, было достаточно, чтобы ее сердце заныло от боли. Но было также очевидно и то, что мужчины сами не смогут найти какого-либо определенного решения.

Троица обменялась взглядами. Наконец Гарт сделал шаг вперед.

— Мы дали клятву молчать об этом, мама, — храбро заявил он, глядя на нее так, словно он был Галахадом, говорящим о Святом Граале.

— Вы дали обет молчания? — Она постаралась не рассмеяться — они так орали, что можно было разбудить и мертвого. Но, сохраняя суровое выражение лица, продолжила:

— Если моему сыну угрожает опасность…

Роберт бросил взгляд на Гарта.

— У нас есть причины полагать, что он в опасности.

— Ну, хорошо, — произнесла она, пытаясь унять дрожь. — Хорошо. — Она постаралась успокоиться. — Куда он направлялся?

Роберт откашлялся. Холден упрямо сжал губы. Гарт закрыл глаза. Боже милостивый, как же она презирала эту игру в угадывание, играть в которую ее вынуждало несносное рыцарство мужчин из рода де Ваэров.

Она побарабанила пальцами по подбородку.

— Тогда по крайней мере отвечайте на мои вопросы. Он поехал в деревню, где живет торговка шерстью, как вы меня уверяли?

— Нет, — виновато откликнулся Гарт.

— Он отправился в лес?

— Нет, — молвил Гарт.

— Он… находится на землях вашего отца?

— Нет.

— Он…

— На корабле, — выпалил Роберт, за что удостоился яростного взгляда и тычка под ребра от Гарта.

— На корабле? — выдохнула она.

Гарт по-прежнему не сводил с Роберта гневного взгляда.

— Ради Бога, Гарт, — пробормотал Роберт, — он — наследник твоего отца.

Гарт нахмурился: для него клятва оставалась клятвой.

— И этот корабль направляется… — начала она, в волнении прижав руку к груди.

— Мы не знаем, — ответил Холден, выпрямляясь.

Роберт нахмурился и произнес:

— Зато у нас есть достаточно правдоподобная догадка.

Братья с неодобрением взглянули на него.

— Эта девчонка-торговка, Лине де Монфор, — сказал Роберт, — ее похитили.

— И, естественно, Дункан не мог спокойно пройти мимо, — закончила она, качая головой. Она уже давно поняла, что бесполезно пытаться исправить Дункана. — И кто похититель?

— Эль Галло. — Гарт прошептал эти слова так тихо, что она едва расслышала его.

— Эль Галло! — Леди Алиса перекрестилась. Дело оказало более серьезным, чем она ожидала. — Дункан тайком пробрался на пиратский корабль? — Она сняла запачканный фартук, продолжая размышлять вслух. — Эль Галло. Готова поспорить, все дело в этих каперских свидетельствах. — Она скомкала фартук грязной стороной внутрь. — Мы должны известить ее семейство. Возможно, они смогут помочь.

— Семейство? — спросил Холден. — Какое семейство?

— Семейство Лине де Монфор. У нее есть родственники во Фландрии, влиятельные знатные люди.

— Во Фландрии? — спросил Холден.

— Она оттуда родом. Как и все лучшие торговцы шерстью. И она приходится родственницей тамошним де Монфорам.

— Но откуда…

— Откуда я знаю? — поинтересовалась она, подбирая свой посадочный колышек. — Немного сплетен. Много расспросов. Не каждый день встречаются женщины, имеющие при себе королевские каперские свидетельства, и я заинтересовалась. — Она прижала колышек к виску. — Кроме того, мудрая женщина должна знать историю торговцев, с которыми она имеет дело, и прислушиваться к тому, что делается у них дома. Да, де Монфоры могут нам помочь.

Холден нервно теребил свою перевязь.

— Тогда мы отправляемся во Фландрию. Роберт, готовь экипаж…

— Подождите! — запротестовала леди Алиса, положив ладонь на мощную грудь Холдена. — Разве у вас нет короля, которому вы присягали служить?

Холден нахмурился. На его лице отразилась внутренняя борьба. У него были обязательства перед братом, моральные и эмоциональные. Но король давал ему возможность, ради которой многие мужчины, не задумываясь, совершили бы убийство, — шанс заработать богатство и поместье.

— Я не могу бросить Дункана, — пробормотал он наконец. Боль в его глазах испугала мать.

— Не беспокойся. Дункан в безопасности… пока что. Ты знаешь, что нет такого пирата, который не любил бы серебро больше всего на свете. Эль Галло повредит лишь собственному кошельку, если поднимет руку на Дункана де Ваэра.

Ободряющая улыбка, которой она одарила Холдена, была вымученной, но она не могла видеть его терзаний. Она протянула руку и бережно поправила у него выбившийся локон.

Как она гордилась своими сыновьями, пусть даже не она выносила двоих старших. Холден и Дункан были точной копией своего отца, только волосы у Дункана были черными как смоль, тогда как у Холдена под лучами солнца их цвет напоминал красное дерево, глаза Дункана были синими, а у Холдена — изменчиво зелеными. Но оба отличались верностью данному слову и лояльностью, чем могла бы гордиться любая мать. И чего могла бы опасаться.

Холден вечно вел какую-нибудь битву. Но вот кто мог создать кучу неприятностей на пустом месте, так это Дункан.

Она смахнула нежданную слезинку, прежде чем та успела скатиться по щеке. Мысль о том, что она может потерять одного из своих сыновей, была невыносимой. Если только Дункан вернется к ней целым и невредимым, пообещает в будущем больше не впутываться в неприятности, она даст ему все, чего он только пожелает. Дюжину новых жеребцов. Собственный большой зал для всех тех беспризорников, которых он приводил с собой. Невесту…

Ее ум внезапно оживился, обретя свойственную ему остроту и тонкость, отличавшую ее во время игры в шахматы. Ее храбрый сын попал в беду из-за Лине де Монфор. Он последовал за ней на пиратский корабль, рисковал своей жизнью. Совершенно очевидно, что Дункан влюбился в девушку. Вероятно, Гарт был прав.

У Лине де Монфор было много достоинств. Она была красивой, умной и храброй, то есть хорошей парой для остроумного и доброго Дункана.

Леди Алиса почувствовала, как губы ее тронула улыбка. Когда Гийом де Монфор выкупит девушку у Эль Галло, а в том, что он так поступит, она не сомневалась — о богатстве семьи ходили самые невероятные слухи, — леди Алиса обратится к нему с предложением поженить Дункана и Лине. Де Монфор, конечно же, согласится. Союз с де Ваэрами сулит ему немалые политически выгоды.

Что же касается Эль Галло, то, как поступит с ним ее супруг, — повесит на рее его собственного корабля или позволит ему беспрепятственно отплыть в Испанию, — ее не волновало. Она всего лишь хотела, чтобы Дункан вернулся домой целым и невредимым, с женой, о которой он будет заботиться, а она будет оберегать его от неприятностей.

Превосходное решение.

На пути к тому, чтобы приступить к его немедленному выполнению, было всего одно препятствие — король. А вот с этим ей поможет справиться Холден.

— Мы даем тебе наше благословение, Холден, отправляйся к королю. Скажи Эдуарду, что он может рассчитывать на тебя. — Она поджала губы. — Но за это он должен будет оказать нам услугу. Я хочу немедленно организовать помолвку.

— Мою? — Холден едва не поперхнулся при этом.

— Нет, нет, Дункана.

«Давненько я не видела столь явного облегчения на лице Холдена», — подумала леди Алиса, проходя мимо мужчин, чтобы отпереть садовую калитку. Но ей нельзя было терять времени: нужно приказать, чтобы приготовили ванну, и пусть в воду добавят сухие лепестки фиалки. Она наденет красное шелковое платье, которое Джеймс привез ей из Турции, и еще она посмотрит, не осталось ли на кухне пирожных с вишней. Ей предстояла нелегкая задача — убедить своего супруга в том, что союз де Монфоров и де Ваэров будет выгодным решением, и она с нетерпением ожидала этого разговора, намереваясь сполна насладиться каждой его минутой.

Сомбра посмотрел на дело своих рук, но ничего не почувствовал. Никакого удовлетворения, никакого торжества справедливости. Только пустота и холодный ветер, налетевший на вершину утеса и взъерошивший светлые волосы девушки.

Ее остекленелые глаза были широко открыты. Кожа была белой, как алебастр. Кровь уже перестала сочиться из аккуратной раны на шее. Осталась только тоненькая струйка, которую ее дешевая шерстяная сорочка впитывала, как губка — воду. Даже ее раскинутые в стороны руки, даже ее юбки, задравшиеся выше колен в момент смерти, — ничто не вдохновляло его.

Ему нужно было нечто большее, чем просто смерть шлюхи, чтобы найти утешение после всего, чего он лишился. Собственно говоря, в том не было ее вины. Несмотря на то что у него был медальон, несмотря на драматическую сцену, в результате которой Лине де Монфор лишилась надежды обрести родовой титул, лорд Гийом де Монфор так до конца и не поверил в историю Сомбры. С того момента, как он неохотно взял руку самозванки и запечатлел на ней поцелуй, в его глазах прочно поселилась меланхолия. И, несмотря на все попытки Сомбры очаровать его дочерей, те тоже вели себя очень сдержанно.

Судьба сыграла с ним злую шутку. На один день она позволила ему поверить, что он держит в своих руках счастье. На него свалилось долгожданное богатство. Его осыпали бесценными подарками — тканями, специями и драгоценными камнями — в знак благодарности за то, что он собственноручно и благополучно доставил домой наследницу титула де Монфоров в целости и сохранности. Один день он купался в лучах славы. Один день он мечтал о собственном поместье в Испании и о том, как славно он отомстит своим недругам.

А потом все рухнуло. Какая-то жалкая швея из соседней деревушки, наслушавшись сплетен и решив добиться вознаграждения за свои хлопоты, приползла к лорду с тяжелым серебряным перстнем, который она получила от женщины, назвавшейся Лине де Монфор. И та Лине де Монфор разительно отличалась от девушки, присвоившей сейчас этот титул. Та леди, рассказывала она, расставалась с перстнем со слезами на глазах, а потом столь тщательно и со знанием дела выбирала нужную ей одежду, что швея буквально вывернулась наизнанку, чтобы угодить ей.

Сама по себе эта история еще ничего не доказывала. Перстень с волчьей головой мог быть украден. Но де Монфор узнал герб и вспомнил, что монах называл себя наследником титула де Ваэров. Де Ваэры были древним и могущественным семейством.

Никто не рисковал затевать с ними ссору. Если только он действительно был родственником де Ваэров…

Сомбре не хотелось вспоминать о последовавшем затем унижении — о том, как его лишили всех знаков отличия, отобрали дорогую одежду, заковали в кандалы его и самозванку, о том, как их вели по сочащимся влагой вонючим ступеням в подземелье.

Он сбежал через час. Тюремщики оказалась недоумками, а замок представлял собой оживленное местечко. Вместе с девушкой он бежал через лес, бежал, не останавливаясь, чтобы передохнуть, пока не добрался до моря. Разумеется, он не мог отпустить девчонку, иначе она сдала бы его властям за вознаграждение. Поэтому он убил ее.

Сомбра несильно ткнул ее ногой, чтобы удостовериться, что она мертва, — никакой реакции не последовало. Разозлившись на то, что его одежда запачкалась в крови, он ногой перевернул тело девушки несколько раз, пока оно не свалилось с утеса вниз, на покрытые белопенной шапкой камни.

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда, шатаясь от усталости, Сомбра добрался до гавани Кале. Он провел рукой по гладким волосам и разгладил коричневую шерстяную накидку, ругаясь про себя. Это была лучшая одежда, которую ему удалось стащить в этой отсталой стране. Но очень скоро, сказал он себе, он вновь нарядится в черный бархат — черный бархат и вытканную золотом одежду с Востока…

Как только он встретится с Эль Галло.

Удача сопутствовала ему. В самом конце пристани, на макушке самой высокой мачты в гавани развевался флаг Эль Галло — ярко-красный петушок, гордо расхаживающий по усыпанной золотом земле. На глаза у Сомбры навернулись слезы благодарности. Он смахнул рукой недостойное свидетельство своего отчаяния и устремился вперед.

На последних милях он репетировал речь, после которой Эль Галло снова начнет кормиться с его рук. При условии что у него хватит сил, он собирался вложить в нее раскаяние и хитрость, рассчитывая вызвать интерес капитана. Эль Галло никогда не мог противостоять зову золотого тельца. Если Сомбре удастся пробудить в нем интерес к какому-либо новому и прибыльному делу — и не важно, окажется ли оно таковым в действительности, — он снова сможет оказаться на коне: получить обратно свою каюту на «Черной короне», работать в тени огромного морского пирата.

Сомбра быстро пробирался вперед сквозь толпу, и глаза его затуманились от долго сдерживаемых чувств. Он уже видел членов экипажа «Черной короны» — Диего, промокшего до нитки, с обмотанной окровавленной тряпкой головой; Роберто, хромающего и которого почти нес на руках бледный как смерть Диас; потерявшего сознание Фелипе несли двое других пиратов.

Произошло что-то очень нехорошее.

Сомбра пробрался сквозь толпу и широкими шагами направился к кораблю. Сердце билось у него в груди, словно мотылек в кулаке у мальчишки. У подножия сходней он схватил Диего за руку.

— В чем дело? — требовательно спросил он. — Что случилось?

— Сомбра! — с присвистом выдохнул Диего. — Это капитан. Эль Галло мертв.

Сомбра почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Нет, — прошептал он, — нет. — Он упал на колени перед «Черной короной». — Нет! — хрипло выкрикнул он и закрыл лицо руками, скорчившись на деревянной пристани, не обращая внимания на снующий вокруг люд. Все его планы, все надежды — все рухнуло в одно мгновение. Теперь он не сомневался, что фортуна жестоко посмеялась над ним.

К полудню гавань Дорвича кишела торговцами, путешественниками и молодыми людьми, горящими желанием попасть на палубы стоящих на якоре парусных судов. После того как им два дня пришлось вдыхать вонь ужасного груза, пассажиры корабля, прибывшего из Фландрии, с энтузиазмом спешили сойти на берег. Они с нетерпением ожидали возможности рассказать о поражении Эль Галло, и кое-кто уже предвкушал, как он приукрасит свою роль в этой истории. Некоторые отчаянные головы даже забрались на борт судна, чтобы взглянуть на разлагающийся труп печально известного капитана пиратов.

Лине все еще пребывала в оцепенении, несмотря на все усилия, которые приложил Дункан, чтобы утешить ее. А теперь он не хотел, чтобы ей пришлось отвечать на множество вопросов. При данных обстоятельствах ее вряд ли можно было обвинить в убийстве. Эль Галло был известным преступником, и многие свидетели происшедшего помогут оправдать ее. Но если суда не избежать он не видел смысла усугублять душевные страдания Лине, заставляя ее предстать перед любопытными наблюдателями.

— Мне нужно вымыть руки, — сказала она.

Дункан с грустью посмотрел на ее пальцы, с которых она чуть ли не содрала кожу, пытаясь отмыть кровь. Хотя, честно говоря, гораздо больше ее беспокоило большое пятно на накидке.

Он поспешил исполнить ее желание, прежде чем она успеет привлечь к себе нежелательное внимание. Они спустились с палубы в каюту капитана. Дункан налил воды в таз из оловянного кувшина, стоявшего на столике рядом с соломенным тюфяком капитана.

— Давайте ваши руки, — приказал он и бережно стал смывать следы крови.

Похоже, это успокоило ее. Когда он протянул ей льняное полотенце, она пробормотала:

— Сможете ли вы когда-нибудь простить меня?

— Простить вас? — Что она имеет в виду? Она спасла ему жизнь. Если бы она не начала действовать быстро и, с неохотой вынужден был он добавить, с типичной для де Монфоров дерзостью, то сейчас на досках палубы могла бы быть его кровь.

— Я… ошибалась, — сказала она. — Я ошибалась, когда судила вас, ошибалась, когда… предала вас.

Он нервно потер большим пальцем тыльную сторону ее ладони. Она поколебала его решимость. Это было последнее, чего ему хотелось. Да, он выслушает ее — уж это-то она заслужила. И хотя он, ни на мгновение не засомневавшись, вновь предложил ей свою защиту, позволить ей опять завладеть его сердцем Дункан не собирался.

Лине судорожно вздохнула и принялась теребить складки своей юбки.

— Мой отец научил меня никогда не доверять простолюдинам, — негромко сказала она. — Видите ли… — В глазах у нее появилось отсутствующее выражение. — Моя мать была крестьянкой. И поскольку мой отец очень сильно любил ее, он отказался от всего, что связывало его с де Монфорами, чтобы жениться на ней. Он бросил… все — свой титул, состояние, землю, семью. — Она нахмурилась. — После того как она обнаружила, что ему больше нечего предложить ей, она сбежала, оставив ему новорожденную девочку. — Она слабо улыбнулась. — Отец говорил, что я была еще мокрая после родов, когда он услышал мой крик под дверью.

Дункан проглотил комок в горле. Однажды он вот так же нашел ребенка в куче мусора. Сейчас маленькая девочка жила в замке де Ваэров.

Лине закрыла глаза.

— Мой отец учил меня, что простолюдины — низкие и коварные. Он говорил, что я никогда не должна верить им. Вы должны понять…

— Я понимаю, — отрывисто бросил он.

— Но вы, — начала она, наморщив лоб, — ситуация была парадоксальна для нее. — Вы — исключение. Вы были добры и храбры и… и… проявили больше благородства, чем любой знатный господин, которого я знаю.

Дункан замер. Ему не хотелось слышать этого. Он не был готов простить ее. Но когда Лине взглянула на него своими большими глазами ангела, он почувствовал, что его самообладание понемногу испаряется.

— Если вы все еще хотите, — шепотом произнесла она, — я согласна стать вашей женой.

Дункан перестал дышать. Внезапно он почувствовал себя так, словно Лине держит его сердце в своих ладонях над глубокой пропастью. В его голове пронеслись тысячи мыслей и эмоций.

Она спасла ему жизнь. Он — ее должник хотя бы только за это. Но она уже однажды оставила его, как ненужный хлам, его врагам. Она была самой красивой, самой умной и самой очаровательной женщиной, которую он когда-либо встречал. Но она же бессердечно украла его фамильный перстень. Она занималась с ним любовью со страстью и пылом, которых он не знал раньше. Но она предала его, когда его семя было еще теплым в ней.

Однажды он уже предлагал ей замужество. Она наотрез отказалась. Он не был склонен повторять собственные ошибки. Но вот сейчас она смотрела на него, затаив дыхание, и восхищение на ее лице постепенно сменялось недоумением, пока он не спешил с ответом.

— Почему? — прямо спросил он.

— По-потому что я вижу, что вы не такой, каким я вас себе представляла, — запинаясь, произнесла она. — Вы честный и… достойны доверия…

— Достоин доверия?

Она в недоумении уставилась на него.

— Теперь я понимаю, — с горечью сказал он. — Вы ничем не лучше своей матери. Теперь вы знаете, что я — Дункан де Ваэр. Теперь я вас достоин — с моим состоянием и положением.

— Дункан де Ваэр? — воскликнула она. — Это абсурд! Вы смогли одурачить Эль Галло и его экипаж, но я не так доверчива!

Он покачал головой, не веря своим ушам.

— Вы мне не верите?

— Что вы — сэр Дункан де Ваэр? Конечно, нет.

— Тогда почему вы хотите стать моей женой? — требовательно настаивал он.

— Я сказала вам…

— Я всегда был честен и достоин доверия, — решительно отрубил он. — Почему сейчас? Почему не раньше?

Она поежилась под его взглядом.

— Потому что…

— Потому что? — настаивал он, пытаясь заглянуть в ее душу.

И внезапно его глаза стали пустыми, и он многозначительно перевел взгляд на ее живот.

— Вы боитесь, что могли зачать ребенка, — догадался он, — и не хотите, чтобы он оказался незаконнорожденным.

— Нет! — вскричала она, но румянец на ее щеках подсказал ему, что он был близок к правде. Да, два дня назад замужество представлялось ей вполне приемлемым решением, но с тех пор она прошла через все круги ада. У нее было два дня, чтобы поразмыслить над всем, через что им пришлось пройти, над достоинствами цыгана, над своим предательством, над всем тем, что действительно имело значение. Она стала другой женщиной.

— Вам не о чем беспокоиться, леди, — буквально выплюнул он, и его глаза метали молнии. — Я всегда забочусь о своих отпрысках.

— Вы не понимаете. Я… — Лине уставилась на него, не веря своим ушам. — А сколько их у вас?

— Девятнадцать. — На его лицо набежала легкая тень задумчивости. — Или двадцать.

Сначала она подумала, что он просто шутит. Но он был серьезен, как никогда. Ей стало трудно дышать — он говорил серьезно.

— И если я женюсь, — сказал он сквозь сжатые зубы, — то по более веским причинам, чем необходимость дать свое имя ребенку, которого я зачал.

Лине отчаянно запротестовала.

— Пожалуйста, не торопитесь с ответом. — Святой Боже, лучше бы она вообще не спрашивала. Она все еще не могла смириться с тем, что у их любви не будет другого шанса. — Пожалуйста, подумайте над этим.

Он в нерешительности пожевал губами, прежде чем ответить.

— Я… подумаю об этом.

Он снял накидку с деревянного крючка и закутал ее, чтобы скрыть перепачканную кровью юбку. Потом он быстро увел ее с корабля, подальше от любопытствующей толпы, задержавшись на мгновение только для того, чтобы отправить какого-то парнишку в замок с сообщением об их благополучном возвращении.

На следующий день старая повозка, запряженная измученными пони, медленно тащилась по южной дороге. Обычно у Лине на поездку уходило всего несколько часов. При таких темпах им потребуется целый день. Слава Богу, подумала она, что капитан Кемпбелл оказался настолько любезен, что дал им денег на дорогу, в противном случае им пришлось бы идти пешком поскольку у троих путешественников — Гарольда, цыгана и ее самой — не было ни фартинга.

Она не знала, каким образом им удалось переночевать в гостинице прошлой ночью. В сущности, она почти ничего не помнила из происшедшего после того, как они сошли на берег. Но она проснулась отдохнувшей после благословенной ночи без сновидений на удобном соломенном тюфяке и обнаружила, что кто-то оставил для нее чистое нижнее белье и юбку.

Когда явился цыган с лошадью и повозкой и настоял, что должен сопроводить ее в Аведон, она едва не расплакалась от облегчения. Наконец она ехала домой.

И вот теперь путешествие подходило к концу. Янтарное солнце пряталось за горами, когда они взобрались на вершину холма, у подножия которого приютился Аведон.

Лине гордо вскинула голову. Прекрасную, поросшую густой травой долину, где паслись овцы, пересекала серебряная лента реки, огибая стены небольшого городка. Вдалеке виднелись поля пшеницы и ячменя, овса и ржи, распростершиеся на плодородной почве, подобно плащу с разноцветными заплатками. С вершины холма крытые соломой домики деревушки казались соседями, собравшимися посплетничать.

Когда они въехали в городские ворота и оказались на вымощенной булыжником улице, Лине вдохнула знакомый запах дома — свежескошенного корма для скота, выдержанного эля, резкий запах красильни, вечерней похлебки, разогреваемой в сотнях домашних очагов. Большинство купцов уже закрыли свои лавки и отправились по домам. Скоро наступят сумерки и городские ворота закроют на ночь.

В глазах у Лине появилась предательская влага, когда она подумала о том, как изменилась ее жизнь с тех пор, как она последний раз была здесь.

Дункан, прищурившись, рассматривал дома, мимо которых они проезжали. Он по привычке выискивал беспризорников, забившихся в щели между домами, и жалел, что у него нет с собой серебра.

Они приблизились к внушительному строению, обнесенному стеной, и Гарольд с гордостью указал на него рукой, что означало, что они прибыли к дому де Монфоров.

Над соломенной крышей высокого дома курился легкий дымок, хотя в закрытых ставнями окнах света не было видно. Двор был чистым и ухоженным, а его каменные плиты чисто подметены. Но никто не выбежал из дома, чтобы поприветствовать свою хозяйку. Дункан забеспокоился.

Лине, забыв о всякой осторожности в своем стремлении как можно быстрее оказаться дома, спрыгнула с повозки и побежала к деревянным воротам, готовясь распахнуть их створки, чтобы телега могла въехать внутрь. Не успела она коснуться деревянных панелей, как Дункан схватил ее за плечи и отстранил.

— Позвольте мне войти первым, — пробормотал он, всматриваясь во внешний двор перед домом, потом перевел взгляд на надворные постройки, но не заметил ничего подозрительного. — Подождите здесь. Я иду внутрь.

— Но вы… — запротестовал Гарольд.

— Подождите здесь. Я не хочу, чтобы вы попали в ловушку.

— Мне кажется, вам лучше… — начала Лине.

Он отошел, прежде чем она успела закончить. Вытащив кинжал, он приблизился к двери с величайшей осторожностью, словно охотник, выслеживающий оленя. Он медленно приоткрыл дверь.

Внутри дом освещал только огонь в очаге. На оштукатуренных стенах танцевали тени, отбрасываемые мебелью. Он напряг слух, стараясь расслышать хоть малейший звук, и сделал неуверенный шаг внутрь.

Быстрое движение воздуха должно было насторожить его, но оно было слишком кратким, чтобы он успел отреагировать. Темнота внезапно расцветилась мириадами звезд, когда его сбил с ног сильнейший удар по лбу.

Глава 19

После этого удара Дункан шатался, как пьяный, и тряс головой, пытаясь избавиться от неприятного ощущения — в глазах у него двоилось, в голове гудело, и эхом отдавалось квохтанье какой-то старухи. Интересно, ему это только кажется или действительно какая-то дряхлая женщина причитает над ним?

Снаружи ойкнула Лине, услышав странный звук.

— Я присмотрю за лошадью и повозкой, миледи, — пробормотал Гарольд.

Лине подобрала юбки и поспешила к дому, услышав, как старуха угрожает дальнейшей расправой.

— Маргарет! — закричала она. — Маргарет, это я, Лине.

— А, моя Лине, ты уже вернулась домой! Не беспокойся, девочка! — просияла старая женщина. — Попался, мошенник! Несколько дней он будет плохо видеть, это уж точно.

— Маргарет! — упрекнула ее Лине, оглядывая полутемную комнату. — Что ты наделала? Где он?

Прежде чем Маргарет успела ответить, Лине наткнулась на покачивавшегося цыгана. Он вцепился в ее плечи, ища поддержки, и едва не свалил ее на землю.

— Он не прошел мимо меня, — продолжала трещать Маргарет. — Я поджидала этого хитрого мошенника.

— Маргарет, — сказала Лине, стараясь сохранить спокойствие. — Положи свое оружие и зажги свечу. Боюсь, что ты напала на… друга.

— Друга? — пронзительно заверещала Маргарет. — Так он не вор?

— Нет, Маргарет, и почему ты сидишь в темноте, когда у нас полно свечей?..

— Свечи не помогают моим старым глазам, — пожаловалась Маргарет. — А он если не вор, значит, что-то вынюхивал, прокравшись сюда тайком?

Болезненный гул в голове у Дункана не желал проходить. Только когда была зажжена свеча, он обнаружил причину этой боли.

И сразу же пожалел об этом. К его стыду, крошечная женщина лет семидесяти с угрожающим видом сжимала в руках огромную железную сковородку, держа ее, словно дубинку. Несмотря на уверения Лине в том, что он — не вор, в ярких глазках-бусинках женщины снова промелькнуло подозрение, особенно когда она узрела его плачевный внешний вид.

— Вам лучше присесть, — заботливо посоветовала Лине, когда он взялся обеими руками за голову, и осторожно усадила его на стул. — Маргарет, я надеюсь, ты удовлетворена. Ты чуть не вышибла ему мозги.

К ужасу Дункана, Маргарет выглядела чрезвычайно довольной собой.

Она фыркнула.

— Похоже, я не первая, от кого он получает по башке. Если он не вор, тогда кто?

— Он… э…

— Сэр Дункан де Ваэр, — пришел он ей на помощь, не обращая внимания на чувствительный удар по лодыжке, которым его наградила Лине.

У Маргарет глаза полезли на лоб при упоминании его титула.

— Сэр… Дункан де Ваэр?

— Нет! — взорвалась Лине.

— Да, — возразил он, прижимая ладонь ко лбу.

Маргарет поднесла внезапно задрожавшую руку к щеке.

— Ну хорошо, — заявила она, нервно откашливаясь, — я должна позвать слуг и приготовить достойный ужин. — Повернувшись к Лине, она громко прошептала:

— Почему же вы не сказали мне, миледи, что вы так рано возвращаетесь домой да еще везете с собой гостя? Настоящего рыцаря. Сэр Дункан де Ваэр. Подумать только. А я еще ударила беднягу по голове. — Повернувшись, старуха направилась в кладовую, и сковородка, которую она нацепила на пояс, в такт ударяла ее по ноге.

Лине стояла с открытым ртом. Он сказал Маргарет, что он — рыцарь. Хуже того, старая женщина поверила ему.

— Зачем вы ей сказали это? — прошипела она.

— Сказал ей что?

— Что вы — сэр Дункан де Ваэр.

— А что я должен был сказать?

Лине в отчаянии провела рукой по растрепанным волосам. Она не знала. Это была ее идея — скрыть правду от слуг. В конце концов, не могла же она просто взять и заявиться домой с незнакомцем под ручку, представив его как цыгана и возможного отца ее будущего ребенка. Но она боялась, что море лжи станет еще глубже и она просто утонет в нем, если не прекратит лгать прямо сейчас.

Три пары любопытных глаз подсматривали за ними из-за ширмы, отгораживавшей вход в кладовую и на кухню. Маргарет, совершенно очевидно, только что сообщила новости слугам — на ужин пожаловал сэр рыцарь собственной персоной.

Лине одарила перешептывающихся девушек яростным взглядом. Те быстренько удалились на кухню.

— Может быть, вам не стоило приезжать сюда так быстро, — пробормотала Лине. — Через несколько дней, когда все успокоилось бы…

— Лине, — прошептал он, взяв ее за руку, — вы только что расправились с самым злобным испанским пиратом из когда-либо бороздивших моря. У него повсюду сообщники. Я не могу оставить вас здесь одну, без защиты.

— Я могу…

— Защитить себя? Я так не думаю. — Он поморщился, потирая лоб. — Хотя эта старая леди со своей сковородкой может нанести некоторый урон.

И тут из-за ширмы появилась «старая леди», а за ней служанки. Она пропела:

— Я надеюсь, вы любите баранину, сэр рыцарь.

«Неужели обязательно именовать его так?» — с раздражением подумала Лине.

— Баранина? Это одно из моих любимых блюд, — заверил он Маргарет.

Девушки просияли.

Нахальный цыган взял свечу, которую принесла Маргарет, и начал зажигать другие свечи в комнате подобно тому, как царь Мидас превращал в золото все, к чему прикасался. Они стоят почти столько же, сколько настоящее золото, подумала Лине, испытывая раздражение оттого, что он зажег сразу так много свечей.

Ей стало интересно, сколько еще он будет изображать из себя знатного лорда. Служанки уже начали причитать над его синяками и шрамами, флиртуя с ним напропалую. Они забрали у него накидку и забросали вопросами, стремясь удовлетворить любой каприз. Будь он проклят — прямо у нее на глазах, в ее собственном доме он узурпировал ее власть.

В заднюю дверь вошел Гарольд.

— Вытирай ноги! — крикнула ему из кухни Маргарет.

— И тебе добрый вечер, — пробормотал в ответ Гарольд. Он извинился перед цыганом. — Она просто глупая старуха, милорд. Надеюсь, она хорошо вас встретила?

Цыган принялся массировать виски.

— Да, Гарольд, это уж точно. Она уже предложила мне гостеприимство.

— Я слышал. Могу я что-либо сделать для вас, милорд?

Прежде чем Лине смогла завладеть вниманием Гарольда, цыган начал отдавать собственные распоряжения.

— Да, Гарольд. Может быть, тебе удастся приготовить для меня где-нибудь соломенный тюфяк? И я хотел бы встретиться со слугами, чтобы знать их в лицо и по именам. Ты не мог бы пригласить их к столу на ужин?

— Будет исполнено, милорд. — Глаза у Гарольда заблестели от столь неожиданного приглашения.

Лине забарабанила пальцами по спинке стула, когда Гарольд отправился выполнять поручение.

— Если мне позволено напомнить вам, цыган, — произнесла она сквозь зубы, — я управляю этим поместьем.

— Разве не покажется слугам странным, если сэр Дункан де Ваэр не выкажет власти, к которой он привык с рождения? — Его наглая улыбка приводила ее в бешенство.

Если бы Лине была кошкой, решил Дункан, то сейчас шерсть у нее на загривке встала бы дыбом. Она бы исцарапала его своими когтями. Но его это ничуть не беспокоило. При таком количестве свидетелей, сновавших по комнате, она могла только шипеть на него, будучи не в состоянии причинить вред.

Он повернулся к Лине спиной и воспользовался случаем, чтобы оглядеться. Даже по его меркам дом производил впечатление. Главная комната была огромной. Пол был выложен тщательно подогнанными каменными плитами, а стены покрыты светлой штукатуркой, если не считать очага и настенных канделябров, над которыми стены немного закоптились. Ширмы, отделяющие комнату от кухни и кладовой, были расписаны виноградными лозами и цветами красного и золотистого оттенков. В углу комнаты виднелась лестница, ведущая на второй этаж, где располагались спальни.

В комнате стояли стулья, большой, украшенный резьбой сундук с буфетом, письменный стол, на котором лежали листы пергамента, чернильница и нечто вроде гроссбуха, рядом с ткацким станком была сложена обработанная шерсть, а также складной столик, который использовался в качестве обеденного. Многочисленные зажженные свечи придавали комнате радостно-торжественный вид.

Он открыл ставни и выглянул в незастекленное окно. Ночь выдалась тихой, и на небе весело подмигивали первые вечерние звезды.

Вернулся Гарольд, и они вдвоем собрали раскладной столик. Маргарет со служанками внесли большие блюда с едой и бутылку дорогого французского вина. Дункан видел по напряженно поджатым губам Лине, что она не одобряет щедрости своих слуг.

— Я пойду посмотрю на надворные постройки, — сухо сказала она.

— Не утруждайте себя, миледи, — великодушно заявил Дункан. — Темнеет. Я пойду посмотрю на надворные постройки.

Маргарет напевала себе под нос, доставая из буфета оловянную посуду, и Лине зашипела на Дункана, полагая, что та ее не услышит.

— Это мой дом! Не смейте мне приказывать!

Дункан наклонился, чтобы сложить поленья в остывшем очаге, и мрачно улыбнулся.

— Чепуха, миледи, не беспокойтесь обо мне, — произнес он достаточно громко, чтобы слышала Маргарет, — хотя это очень любезно с вашей стороны — проявлять такую заботу.

Лине пробормотала проклятие.

Он поджег поленья от пламени свечи, осторожно подул на огонек, пока тот не разгорелся, а потом с важным видом выпрямился.

— Следите за своим языком, — прошептал он, кивая на служанок, достающих из буфета салфетки. — Здесь присутствуют леди.

С этими словами он прошел через заднюю дверь мимо нее и ширм и вышел в ночь к надворным постройкам.

Еще никогда на долю Лине не выпадало таких страданий, как во время ужина. Бесстыжий цыган, явно наслаждаясь властью, которую он самовольно захватил, вошел в роль де Ваэра, пригласив к столу даже пропахшего навозом мальчишку из конюшни, и поражал воображение присутствующих занимательными историями из собственного выдуманного прошлого.

— Мой отец был в ярости, разумеется, когда я вернулся домой с пустыми руками, — разглагольствовал он, смакуя кусок баранины. — Понимаете, я отдал свою добычу голодному крестьянину, которого я встретил, когда возвращался домой.

У парнишки из конюшни округлились от изумления глаза. Служанки восторженно хихикали. Лине нахмурилась. Цыган рассказывал свои истории так, что она сама могла бы в них поверить.

И тут вдруг она сообразила, что к чему. Теперь она догадалась, как цыган зарабатывал себе на жизнь. Она должна была понять это давным-давно, учитывая его склонность и умение выдавать себя за другого, его ловкость в обращении с мечом, его остроумие.

Он был актером. Он просто должен был быть им. И актером весьма поднаторевшим в искусстве обмана. Неудивительно, что он сумел убедить Маргарет в том, что он — джентльмен, Сомбру — что он пират, Эль Галло — что он кузен короля Филиппа. Она откинулась на спинку стула, весьма довольная собой и своей новой догадкой.

— Молю вас, расскажите нам еще что-нибудь, сэр Дункан, — восторженно пролепетала Маргарет, наполняя его кубок.

— О нет! — Дункан вытер губы салфеткой и многозначительно взглянул на Лине. — Я боюсь, что могу наскучить своей историей.

— Нет! — вскричали слуги в один голос.

— Ваши истории такие необычные, — выдохнула Маргарет. — Разве нет, миледи?

— О да, они весьма необычайны, — сухо согласилась та. — Но у Гвен уже трижды свешивалась голова на грудь, а в глаза Элизы надо вставлять спички, чтобы она могла держать их открытыми. В будущем предстоят весьма крупные заказы. Я хочу, чтобы завтра с самого утра все стояли у своих станков с ясной головой и острым взглядом.

Маргарет хлопнула в ладоши.

— Леди Лине права, девочки. Майв и Кейт, вы можете остаться — поможете убрать со стола. А остальные — ну-ка, бегом отсюда!

Девушки вяло запротестовали, но, тем не менее, подчинились.

— Гарольд, — сказал Дункан, — проводи их в комнаты. — И добавил совсем уже тихо: — И сегодня держи кинжал под рукой.

— Будет исполнено, милорд. А где вы намереваетесь прилечь?

Лине оцепенела. Интересно, как далеко способен зайти этот наглый цыган? Неужели он потребует комнату ее отца? Комнату, которую отделяла от ее спальни всего лишь тоненькая перегородка?

— Я буду спать здесь, у огня, если найдется лишний соломенный тюфяк для меня, — заявил он.

Вообще-то ей следовало испытывать облегчение: он явно не собирался соблазнять ее в ее же доме. Но по какой-то непонятной причине она ощутила разочарование.

— Очень хорошо, милорд, — ответил Гарольд. — Честно говоря, сэр Дункан, я бы предпочел находиться с вашим мечом поближе к входной двери.

Дункан подмигнул ему.

Майв и Кейт начали прибирать со стола, в то время как Маргарет склонилась над котлом, висевшим над огнем.

— По-моему, вода для вашей ванны уже нагрелась, — торжественно заявила она.

В глазах Лине застыл немой ужас. Дункан открыто улыбался. Разумеется, считалось высокой честью, когда леди-хозяйка поместья лично купала заезжего высокого гостя.

Леди Алиса с чувством глубокого удовлетворения постучала свернутым в трубочку пергаментом по столу, отчего огонек свечи весело заплясал. Сегодня днем деревенский мальчишка принес домой радостную весть о благополучном возвращении Дункана и кончине Эль Галло. Примерно час спустя прибыл и этот пергамент, все еще влажный от пота старательного гонца короля, доставившего его в замок.

Король Эдуард одобрил выбор. Лине де Монфор была признана подходящей невестой для Дункана. Леди Алиса не знала, да ее, в общем, и не волновало, что стало тому причиной — то ли ее доводы, то ли то, что она безропотно отдала Холдена королю. Двое возлюбленных — а, зная Дункана, она была уверена, что они уже стали возлюбленными, — могли пожениться с благословения короля.

Глаза ее засверкали, когда она представила себе, какой великолепной парой они станут и какие красивые у них будут дети, ее внуки, внуки, довольно подумала она, одетые в самые красивые дорогие шерстяные одежды. О да, как будет замечательно иметь в семье торговку шерстью.

Она развернула на столе чистый пергамент, окунула перо в чернильницу и начала составлять распорядок банкета для роскошного свадебного торжества.

Маргарет сунула искривленный морщинистый палец в котел над огнем.

— Молю вас, милорд, расскажите нам, как вы встретились на ярмарке.

Лине напряглась, когда цыган решительно положил руку на спинку скамьи, которую она делила с ним.

— А, — заявил он, — мне неловко в этом признаваться, но это была любовь с первого взгляда.

Майв и Кейт вздохнули. Лине одарила их яростным взглядом.

— Да, — продолжал он, играя с локоном Лине, доходившим ей до талии, — Лине де Монфор взглянула на меня один-единственный раз и заявила, что она вверяет мне свою жизнь.

Лине не верила своим ушам. Она схватила свой кубок с вином и сделала большой глоток, чтобы подавить готовый сорваться с губ крик ярости.

Цыган пожал плечами.

— Что мне оставалось делать, кроме как покориться ее желанию?

Она поперхнулась.

— С вами все в порядке, любовь моя? — поинтересовался Дункан, похлопав ее по спине.

Она готова была убить его сию же секунду.

Внезапно Маргарет хлопнула в ладоши.

— Сэр Дункан де Ваэр! Боже мой, вы, должно быть, родственник самого лорда Джеймса де Ваэра!

— Да, — коротко ответил он, не пускаясь в дальнейшие рассуждения. — Вы уверены, что с вами все в порядке, Лине?

— Со мной все хорошо, — выдавила она.

— Ну и отлично, — сказала Маргарет, подмигнув цыгану. — У меня все будет готово через минуту, и вы будете иметь честь искупать сэра Дункана.

— Я уверена, что сэр Дункан может…

— Принести свежую воду для ополаскивания и тяжелую ванну, разумеется, — подхватил он, кладя на стол свою салфетку.

Маргарет прищурилась.

— Кем, вы сказали, сэр, вы приходитесь лорду Джеймсу?

Лине затаила дыхание.

— Нет, я не сказал, — улыбнулся он, опустошая свой кубок и протягивая его Кейт. — Вино просто замечательное, Маргарет. Я вполне одобряю ваш выбор. Мой слуга не смог бы сделать лучшего.

Маргарет раскраснелась от гордости, забыв о своем вопросе.

— Позвольте, это сделаю я, — сказал он, когда Кейт и Майв начали разбирать складной столик. — А вы двое отправляйтесь спать. Молодым сердцам нужно помечтать.

Девушки мечтательно улыбнулись и поспешили прочь.

Лине сидела, как пораженная громом. Будь проклята его невероятная наглость! Достаточно было и того, что она приняла его как простолюдина, что она вверила ему свою любовь, несмотря на его происхождение. Но он, выдающий себя за лорда с голубой кровью… В этой роли он превзошел самого себя. А теперь еще и обзавелся сообщниками в лице ее слуг. Ее раздражало то, что окружающие так легко попали под его обаяние. Вне всякого сомнения, Дункан наслаждался от души, когда женщины суетились вокруг него.

Святой Боже, теперь и она называла его Дунканом.

— Я иду приготовить для вас комнату, миледи, — сделав книксен, сообщила Маргарет.

Когда она удалилась, Лине наконец обрела голос. Она вскочила и напустилась на цыгана.

— Можете купаться сами! — прошипела она.

— Я так и думал, что вы это скажете.

— Подумать только, Дункан де Ваэр! Теперь я знаю, кто вы. — Она ткнула его пальцем в грудь. — Вы ведь актер, правда?

Он одарил ее своей обезоруживающей открытой улыбкой, но Лине не сдавалась.

— Не пытайтесь отрицать этого. Теперь я раскрыла вашу тайну.

Он прислонился к буфету и скрестил руки на груди, очевидно, готовый с интересом выслушать ее рассуждения.

— Признаюсь, сначала вы меня озадачили тем, что ничего не умеете делать, но у вас полно денег, — откровенно поведала она ему, — но я бы и дня не продержалась в торговле, если бы у меня не было нюха на такие вещи.

Он испустил драматичный вздох.

— Увы, наконец-то вы меня раскрыли. В чем же я ошибся?

Лине довольно улыбнулась.

— В своем выборе ролей, милорд. Если вы собирались изображать из себя знатного господина, вам следовало выбрать вымышленный титул, а не тот, который хорошо известен в этих краях.

— Маргарет поверила мне. Гарольд поверил мне. — Он недоуменно заморгал. — Гвен и Кейт, Майв и Элиза…

— Фу! Они не отличат короля от поваренка. Они…

— Простые слуги?

Лине прикусила губу.

— А, недоразвитый интеллект, — сказал он.

Она нахмурилась. В его устах это звучало так грубо.

— Они в таких вещах не разбираются. Но я…

— Вы разбираетесь, — кивнул цыган, обдумывая ее версию.

— Ну, разумеется.

— Ну что же, тогда, мне кажется, я вполне могу полагаться на ваше суждение относительно моего представления. Вы ведь скажете мне, если заметите серьезные ошибки?

— Можете быть уверены, — на губах Лине расцвела торжествующая улыбка. — А теперь я иду спать.

Дункан смотрел ей вслед, пока она поднималась по лестнице, покачивая бедрами.

— Знаете, а ведь Маргарет этого не одобрила бы, — окликнул он.

— Не одобрила бы чего?

— То, что вы отклонили привилегию искупать меня.

Глаза Лине метали молнии.

— Маргарет может убираться к дьяволу.

Дункан коротко рассмеялся и покачал головой, но Лине скрылась за дверью своей спальни. Он вышел наружу поискать ведра. Рядом с колодцем в задней части дома он нашел несколько ведер и принялся наполнять их водой. Трудился он тихо, прислушиваясь ко всевозможным посторонним звукам, которые могли бы изобличить вторжение незваных гостей. Затем он занес ведра в дом.

Большая ванна в уголке кладовой была тщательно обшита холстиной. Пока он тащил тяжелое деревянное корыто по каменным плитам пола, до него сверху донеслись голоса о чем-то спорящих женщин. Он вылил горячую воду из котла в ванну, разбавил ее холодной водой из ведра — спор продолжался.

Голоса приглушала дверь в комнату Лине, но он расслышал слово «искупать», произнесенное полудюжину раз. После нескольких минут серьезной перебранки появился победитель. Маргарет с суровым и чопорным видом решительно вышла из спальни. Она несла с собой закупоренную бутылочку, кусок мыла, стопку льняных полотенец и бархатный халат темно-синего цвета, который она торжественно вручила ему.

— Это для вас, милорд, — сладким голосом произнесла она. — Хозяйка сейчас спустится, чтобы исполнить свою обязанность.

Дункан подавил улыбку.

— Благодарю вас, Маргарет.

— Тогда, если я вам больше не нужна, я отправляюсь спать, а утром приберусь здесь.

— Отлично.

— Вам действительно больше ничего не нужно? Я больше не буду подсматривать, — с многозначительной усмешкой добавила она. — И меня не разбудит даже трубный глас Страшного суда.

Не смущаясь откровенностью старой служанки, он наблюдал, как она поспешила наверх и скрылась за дверью в комнате Лине. Вскоре из спальни, словно готовая убить первого встречного, вылетела Лине. Дункану стало интересно, чем же пригрозила ей Маргарет, чтобы заставить хозяйку исполнить долг.

Лине стиснула зубы и в сотый раз пообещала себе, что выгонит Маргарет, — и не имеет значения, что старая женщина в течение более чем двадцати лет прислуживала еще ее отцу. Она с решительным видом сошла вниз по лестнице в бархатных ночных шлепанцах и льняной ночной рубашке, перебросив копну волос через плечо. Она уже наполовину разделась, собираясь лечь, когда Маргарет выиграла сражение. Она не видела никакой причины в том, чтобы портить отличную накидку брызгами воды от небрежного купальщика. Поэтому не позаботилась одеться снова.

Это было возмутительно, думала она, спускаясь по лестнице, это купание незнакомцев — архаический, дурацкий обычай, исполнения которого ни разу не потребовал от нее отец. А сейчас ей предстояло оказать сомнительную честь купания простолюдину.

Она спустилась на нижнюю ступеньку и замерла. Над ванной, уже до краев наполненной горячей водой, поднимался парок. Большое льняное полотенце было переброшено через плечо цыгана, он что-то насвистывал. Пока она смотрела на него, он откупорил бутылочку душистого ясменника, понюхал и вылил все ее содержимое в ванну.

У Лине перехватило дыхание. Лепестки ясменника стоили отнюдь не дешево. Она бросилась вперед и выхватила у него бутылочку. Святой Боже, подумала Лине, так ничего не получится. Она по-прежнему любила его, да, и по-прежнему хотела стать его женой, но этот обман в ее собственном доме переходил всякие границы.

— Завтра утром, — напряженным голосом сообщила она Дункану, — боюсь, нам придется подыскать для вас другое жилье.

— Разве? — изумленно переспросил он.

— Вы обманули моих слуг. Когда они узнают, что вы — не сэр Дункан де Ваэр…

— А как они это узнают?

Раскованность этого мужчины была потрясающей. Она прижала пальцами пульсирующие виски.

— Вы не можете продолжать изображать из себя человека знатного происхождения, когда вы…

Он озабоченно нахмурился.

— В моем представлении вы обнаружили изъяны?

Она застонала.

— Ваше представление… оно…

— Не соответствует стандартам знатности? — уныло поинтересовался он.

— Нет, — растерявшись, ответила Лине. — Я хотела сказать, да, но…

— Но ваши слуги могут что-либо заподозрить, — предположил он.

— Нет, это все не то, — нахмурившись, ответила она. — Они убеждены. Они полностью убеждены.

— Ага. Мне кажется, я понимаю. Вы боитесь, что можете выдать меня, поскольку это вы неубедительны. Вы не обладаете должным опытом в купании нобилей, а? — с довольной улыбкой сказал Дункан. — Вот в чем дело, не так ли? Вы не желаете выказывать свое невежество.

Лине смотрела на него так, словно он только что свалился с луны. Неужели кто-то еще мог столь превратно истолковать ее слова?

— Тогда это должно быть для вас познавательно, — жизнерадостно заключил он. — Я десятки раз видел, как знатные господа принимают ванну. Я с радостью проинструктирую вас.

Ни за что на свете Лине не смогла бы понять, как удалось цыгану уговорить ее, но уже полчаса спустя одежда цыгана была переброшена через ширму, а она выжимала мокрую льняную ткань и терла ему спину, словно он был самим королем.

После того как у нее иссяк запас ругательств, которые она бормотала себе под нос, Лине, по его приказанию, принялась поливать водой из ладоней его широкие плечи, стиснув зубы и стараясь не обращать внимания на его поведение хозяина и не смотреть на то, что покрывала вода.

Дункан подался вперед, чтобы Лине смогла вымыть ему спину, демонстрируя ей свой мускулистый торс. Когда он напрягал мышцы, они казались твердыми и прочными, как ветви дуба. Она вспомнила, каковы эти мышцы на ощупь, когда она даже вполовину не могла охватить его мускулы на руках.

Внезапно у нее ослабели колени, а сердце бешено забилось. Она глубоко вздохнула и, чтобы прояснить мысли, принялась намыливать Дункану голову, яростно работая руками, надеясь развеять свои неуместные мечты и беспрестанно бормоча жалобы на то, каким испорченным ребенком он оказался.

Цыган чувственно вздохнул.

— Да, пожалуй, мне стоит более серьезно отнестись к вашему предложению о женитьбе, Лине. Я бы не отказался принимать такую ванну каждый день.

Лине не смогла бы сказать, что послужило причиной раздражения — то ли его насмешливое упоминание о том, что она предложила ему провести остаток дней вместе, то ли тот факт, что ее собственное тело предало ее, но с нее было достаточно. Она сжала кулаки. И прежде чем успела сообразить, что делает, потянулась одной из намыленных рук за ведром с холодной водой и без предупреждения вылила его на голову Дункану.

Он чуть не задохнулся от неожиданности. Ведро с грохотом упало на пол, и Лине попятилась. Цыган вздрогнул и встряхнул головой так, как это делает волк, выходящий из воды. Затем он повернулся и так же по-волчьи уставился на нее.

— Маргарет, — прошептала Лине, а затем приготовилась прокричать то же во весь голос.

Он, не мигая, смотрел на нее.

— Вы действительно хотите, чтобы Маргарет узнала о том, что вы только что сделали с сэром Дунканом де Ваэром?

— Вероятно, это была… случайность.

Он улыбнулся ее оправданию.

— Да, никогда невозможно узнать заранее, что может случиться во время принятия ванны, верно?

С этими словами он, обнаженный, поднялся из ванны во всей своей красоте, и несколько мгновений в комнате слышны были только звуки капель воды, падающих с его тела в ванну.

Глава 20

Цыган шагнул из ванны. Лине попятилась дальше, наткнувшись на ширму. Он возвышался над ней, тело его было сильным, смуглым и откровенно притягивающим. Он сделал еще шаг как раз вовремя, чтобы удержать ее за плечо, не дав, таким образом, перевернуть ширму и упасть.

Она стала вырываться, осыпая его негромкими проклятиями и стараясь отцепить его пальцы. Дункан наклонился к ней, и она отпрянула, заметив озорной блеск в его глазах. Свободной рукой он подхватил льняное полотенце с края ванны, сунул его в ведро с холодной водой и поднес поближе. Глаза Лине расширились, когда она поняла, что он собирается сделать.

Ледяная вода тоненькой струйкой стекала ей за шиворот. Она завизжала. Потом он сжал кулак, и водопад ледяной воды обрушился ей на грудь. Она вздрогнула, как от холода, так и от его поступка.

Он прищелкнул языком.

— Еще одна случайность, — пробормотал он, бросая полотенце на стул, и с безразличным видом уставился на ее грудь.

Лине тяжело дышала. Ее сорочка промокла насквозь. Мокрая ткань плотно прилипла к груди. Она почувствовала, как затвердели ее соски, протестуя против прикосновения холодной воды. И вдруг грубиян отпустил ее руку и отступил назад, чтобы полюбоваться открывшимся видом.

Лине не собиралась сдаваться так легко. Она подхватила с пола второе ведро и, прежде чем цыган успел уклониться, выплеснула воду прямо в его самодовольную физиономию.

Ухмылка исчезла.

— Ах ты, маленькая ведьма, — отплевываясь, проговорил он.

Ведро громко стукнуло о пол, и Лине прижала руки ко рту, уверенная, что Маргарет прибежит на шум в любую минуту. Он быстро перехватил ее запястье, крепко стиснув его, и отбросил со лба мокрые волосы, забрызгав при этом и ее.

— Ну что, война? — прорычал он.

Вместо ответа Лине подхватила со стула мокрое покрывало и хлестнула Дункана по груди, но оно на мгновение прилипло, а потом упало на пол. Его хватка ослабла, и она легко вырвалась, отскочив за ванну.

Еще никогда Дункан не получал большего удовольствия, не считая той поры, когда они с Холденом еще мальчишками напустили лягушек в светелку леди Алисы. Он наслаждался от души. В мокрой сорочке Лине походила на сирену с обнаженной грудью, которая вышла из воды, а на уме у нее не было ничего иного, кроме шалостей и проказ. Ее зеленые глаза сверкали.

Дункан уверенно приблизился к ней. Она слегка попятилась, но ее глаза говорили, что, пока между ними ванна, Лине была уверена, что он ее не достанет. Долгое время он молча смотрел на нее. Потом губы его изогнулись в таинственной улыбке.

Великий Боже, он обожал ее. Это была именно та женщина, которую он хотел в жены. Эта мысль согрела его до глубины души. Он смотрел, как в волнении поднимается и опускается ее грудь в такт дыханию, как быстро бьется жилка пульса у нее на шее. И он ничуть не сомневался в верности своего решения. Это была женщина, которая останется рядом с ним до конца жизни, женщина, которая осмелилась бросить оскорбления в лицо морскому пирату, женщина, которую можно было научить доить корову, женщина, которая подходила ему, словно тщательно подогнанная кольчуга, женщина, которая противостояла ему возле ванной так, словно это было поле боя.

Теперь она с опаской наблюдала за ним, подобно загнанному в угол зверю, готовая броситься прочь, если он приблизится к ней. Он не сделал этого. С коварной улыбкой Дункан подался вперед, опустил руки в воду и начал брызгать на Лине до тех пор, пока она не взмолилась, чтобы он перестал.

Ну, теперь уж она точно сдастся, решил он. Лине промокла до нитки. Ее сорочка и волосы намокли. Она выглядела беспомощной, как тонущая кошка. Но эта чертовка ловко воспользовалась его самоуверенностью. Нахватав столько полотенец, сколько смогла, она принялась совать их в ванну и одно за другим швырять в него с завидной ловкостью и умением.

Смеясь, он несколько раз уклонился, отбил одно полотенце рукой, и тут же другое угодило прямо в лицо. Зарычав, как волчонок, он обогнул один край ванны и едва не схватил своего противника. Но на мокрых от пролитой воды каменных плитах пола он поскользнулся и с шумом приземлился на пятую точку.

Лине издала победный крик ликования и отскочила в сторону, глядя, как падает ее преследователь. К несчастью, триумф был недолгим. Плиты пола там, где стояла она, были такими же мокрыми, и промокшие шлепанцы подвели ее. Поскользнувшись, она задела рукой одну из ширм, и та больно ударила ее в бок. Какое-то мгновение ширма опасно раскачивалась, а потом с грохотом обрушилась на пол, подняв тучу пепла и алебастровой пыли. Потирая ушибленный бок, Лине закашлялась от поднявшейся пыли.

— Посмотрите, что вы наделали! — в панике прошептала она, обозревая место боя. Она нервно оглянулась на дверь своей спальни. Наверняка в любую минуту следовало ожидать появления Маргарет. Сон старой женщины был настолько легок, что она могла поклясться, что та слышит, как в соседней комнате паук плетет свою паутину.

Он ухмыльнулся.

— Что я наделал? — Он поморщился, поднимаясь с вымощенного плитами пола. — Помнится, это вы нанесли первый удар.

— Знаете, если бы вы не были таким дьявольски снисходительным с самого начала, отдавая мне распоряжения и…

Он рассмеялся.

— Снисходительным, говорите? — Он обмотал льняное полотенце вокруг бедер. — А разве не этого следует ожидать от благородного господина? Мне казалось, что я достаточно хорошо сыграл свою роль.

— Слишком хорошо, — огрызнулась она, с трудом выпрямляясь. — Не воображайте, что можете пользоваться привилегиями благородного происхождения только потому, что вы примеряете его на себя, словно костюм.

— Почему нет? — подзадорил он ее. — Почему я не могу наслаждаться теми же удовольствиями, что и мои соотечественники?

— Потому что вы… вы не…

— Недостоин их?

Лине прикусила губу и принялась рассматривать мокрые каменные плиты пола.

— Тогда почему вы хотите выйти за меня замуж? — прошептал он.

— Я уже говорила вам.

Он покачал головой.

— Вы можете найти другого мужчину, благородного происхождения, который мог бы снисходительно отнестись к вашим прошлым грехам.

Лине поджала губы.

— Может быть, я так и сделаю.

— Нет, вы так не сделаете, — произнес он сладким голосом, как подслащенное медом вино.

— Почему нет?

— Потому что между нами есть связь.

Лине замерла. Он высказал вслух ее сокровенные мысли, которые она старалась прогнать. Но она не собиралась признаваться в этом самой себе, не говоря уже о цыгане. Как она могла объяснить, что, несмотря на его происхождение, на полное отсутствие у него средств или надежды их получить, несмотря на его грубые манеры, в глубине души она сознавала, что он столь же достойный мужчина, каким был ее отец? Как она могла примириться с фактом, что полюбила простолюдина? С другой стороны, как она могла себе представить, что разделит таинство занятий любовью с кем-то другим?

Дункан чувствовал притяжение между ними даже сейчас, когда она стояла перед ним, вся дрожа, — красивая, уязвимая, похожая на ангела. Она напомнила ему несчастную потерянную бедняжку под дождем, которую он как-то привел домой. Это была маленькая девочка, и он усадил ее в большом зале у огня, чтобы она согрелась. О том, как согреть Лине, у него были другие соображения.

Тонкая ночная сорочка не оставляла места для воображения — от розовых сосков до изящной линии талии. Мокрая ткань прилипла к ее ногам, и у него участился пульс, когда он вспомнил о потаенной мягкости ее лона, скрытого там.

Лине ощущала его взгляд так, словно он касался ее. Мокрое полотенце на бедрах не могло скрыть свидетельства нарастающего желания в его чреслах. Внезапно она почувствовала себя беззащитной. Одной рукой она прикрыла грудь и уставилась на лохань. Вода в ней по-прежнему колебалась взад и вперед медленно и чувственно.

— Вы хотите меня, — пробормотал он. — Мы оба знаем это.

Она залилась краской от его откровенных слов и прошептала:

— Эти слова недостойны человека благородного происхождения. — Он обвел ее тело обожающим взглядом. Она нервно облизнула нижнюю губу. — И, — запинаясь, произнесла она, — благородный мужчина не стал бы смотреть на женщину… так, как вы.

Его губы раздвинулись в легкой улыбке:

— И как же благородный мужчина смотрел бы на женщину?

Она судорожно сглотнула:

— С уважением. С честью.

— Но, миледи, я и в самом деле уважительно отношусь к вам, — заверил он ее, смиренно склоняя голову, — и я намереваюсь… с честью отнестись к вашим желаниям.

Именно этого она и боялась. Боже, он был неотразим: его влажные волосы, откинутые со лба назад, и гипнотизирующие синие глаза преследовали ее, как волк преследует свою жертву.

Он подошел ближе. Она подавила внезапное и безумное желание убежать. Что с ней происходит? Она вела себя так, словно ее собирались съесть с потрохами. Черт возьми, она находилась в собственном доме, она, которая запугивала красильщиков шерсти и сражалась с морскими пиратами.

— А какие слова сказал бы мужчина благородного происхождения? — негромко спросил он. — Сказал бы он вам, что ваши губки такие свежие, спелые и манящие, как вишенки?

Лине почувствовала, как кровь прилила у нее к щекам.

— Сказал бы вам джентльмен, — пробормотал он, — что ваша кожа выглядит такой же восхитительной, как теплые сливки? Что ваша грудь…

— Нет! — вскричала Лине, чтобы заставить его замолчать. — Благородный мужчина не стал бы говорить о… ней, и вы знаете это.

Он изумленно нахмурился.

— Вы ведь никогда не были при дворе, правда, миледи?

Она выпрямилась.

— Еще нет.

— А я был, — сказал он, медленно придвигаясь еще ближе, — и да будет вам известно, что благородные господа столь же вульгарны, как и простолюдины.

Лине ощутила, как тепло его тела обволакивает ее, хотя он все еще находился в добром ярде от нее.

— Вы никогда не были при дворе, — хриплым, обвиняющим голосом ответила она.

— Разве актеры не выступают перед особами королевской крови? — таков был его уклончивый ответ.

Теперь он был так близко, что она ощущала влажность его тела.

— Мужчины при дворе, благородные господа, — поведал он ей, — так же подчиняются своим основным инстинктам, как и мужчины на борту «Черной короны». Они такие же похотливые, такие же необузданные, такие же грубые.

Сейчас он был уже так близко, что она различала оттенки цвета лазури и индиго в его глазах.

— Женщины при дворе, — выдохнул он, — такие же страждущие, как и торговки на базаре. Стоит им скинуть свои платья, как выясняется, что у них такая же плоть, мягкая и жаждущая, что у них длинные ноги и великолепная грудь…

— Остановитесь! — прошипела Лине. Боже, ее тело реагировало на его слова, как на ласку! За такие речи ей следовало бы отвесить ему пощечину.

— Спрячь свои коготки, кошечка, — прошептал он, словно прочитав ее мысли. — Вы боитесь не меня, а себя.

Лине уставилась на впадину у него между ключиц, будучи не в силах встретиться с ним взглядом. Он уже не первый раз говорил ей это. Она медленно разжала кулаки. Неужели это правда? Неужели она боялась того, как ее тело реагирует на этого мужчину, того, что она теряет контроль над собой, когда он рядом?

Дункан провел тыльной стороной руки по ее щеке. Она покорно закрыла глаза. Он дотронулся до ее губ. Лине приоткрыла их, и ее дыхание участилось. Он коснулся большим пальцем ее ушка и пощекотал чувствительное место под мочкой.

— Вы ведь хотите меня сейчас, не так ли? — прошептал он. — И не важно, благородный я лорд или простолюдин.

Спорить с ним было бесполезно. Не сейчас, когда его теплое дыхание касалось ее лица. Она негромко застонала.

— Скажите мне, — попросил он. — Скажите мне, что для вас не имеет значения, кто я такой. — Он напряженно смотрел на нее, словно все зависело от ее ответа.

Лине проглотила комок в горле и наконец увидела его таким, каков он есть. Мужчина. Мужчина с мечтами, как и любой другой. Мужчина с сердцем, которое может стать огромным от любви или разорваться от отчаяния. Мужчина с глазами цвета летнего неба, глазами, полными мудрости, восхищения и обожания, какого только может желать женщина. Мужчина с душой, которая не принадлежит ни королю, ни стране, а одному Богу, и который меряет людей по их делам, а не по праву рождения. И кто она такая, чтобы судить его после этого?

Задохнувшись от своего открытия, она откровенно посмотрела в его затуманенные мукой глаза, заглянула ему в самую душу, самую сущность и сказала то, что он так хотел услышать.

— Меня не волнует, кто вы, — сказала она. — Я люблю вас. — И тут она поразила их обоих: обхватила руками его шею и стала целовать его со всей страстью, на которую была способна.

Волна желания охватила Дункана настолько неожиданно, что он едва удержался на ногах. От ее признания сердце готово было выскочить от радости из груди, разум оставил его. Ее губы были, как огонь, они возбуждали его, и от того, как она прижалась к нему, как ее тело страстно встретилось с его, он восторженно вздохнул.

Его покинула вся его сдержанность и железный самоконтроль. Все, что ему было нужно, это она. Прямо сейчас.

Лине вцепилась в него подобно дикому, отчаявшемуся животному. Она запустила руки в его влажные волосы, жадно впитывая его губами, зубами и языком. Ее руки блуждали по его плечам и груди, и она искусительно прижалась к нему бедрами.

Святой Боже, он даже не знал, что он делал своими руками, обнимая и отчаянно прижимая ее к себе. Он бы рассмеялся над собственной неуклюжестью, если бы не тот факт, что Лине опустила руку ему на пояс и завозилась с льняным полотенцем.

Он выдохнул с подвыванием и сам отшвырнул полотенце в сторону, потом поднял Лине на руки и стал искать место, чтобы расположиться поудобнее. Лестница? Он не успеет подняться. Раскладной столик? Он был сложен и убран. И если сейчас войдет Маргарет или одна из служанок…

Лине жалобно, застонала, протестуя против его промедления. Глаза ему застилало желание.

— Святой Боже, — выдохнул он.

Он бережно опустил ее прямо на пол. В течение одного удара сердца он задрал подол ее сорочки и ворвался в нее, причем их соединение было таким же естественным и неизбежным, как раскат грома после молнии. Он входил в нее снова и снова, и руки его дрожали, когда он поднимался над ней. Она приподняла колени и обхватила его ногами, вцепившись руками в завитки волос на его затылке.

Он перенес вес своего тела на одну руку, эротично потершись об нее. К его изумлению, она вдруг вскрикнула и обхватила его рукой и ногой, заставив перекатиться на спину. Ошеломленный, он посадил ее верхом на себя. Теперь она стала ведущей, прижимая его к каменным плитам, оседлав его с безжалостной страстью.

Дункан быстро двигался в экстазе, не обращая внимания на жесткость плит под собой. Боже, она так плотно сидела на нем, что ему показалось, что сейчас он взорвется. Прикосновения ее бедер к его животу были похожи на касания бархата, а от того, как она царапала ноготками его грудь, по всему его телу пробегали волны возбуждения.

Скорее, чем обоим того хотелось, их страсть начала нарастать, так что вскоре воздух вокруг них был заряжен ею. Они слились воедино и душой, и разумом, и телом — так в плавильной печи железо превращается в сталь. Они двигались в унисон ослепительно-горячей кульминации их желания. И в то мгновение, когда они достигли экстаза — задыхаясь, царапаясь, вскрикивая, — они стали единым целым навсегда.

Они долго приходили в себя, и постепенно Дункан начал ощущать шероховатость плит. Он немного сдвинулся, чтобы край плитки не так сильно впивался ему в бедро. Но он по-прежнему обнимал Лине обеими руками, не отпуская ее от себя, окружая ее самой большой любовью, на которую был способен. Он хотел ее — не только сейчас, а все время, — ее страсть, ее глубину, ее упрямство, ее своенравность, всю ее.

Лине знала, что ей должно быть стыдно. Ее тело действовало по собственной воле, заставляя проделывать вещи, на которые, конечно же, была способна только шлюха. И тем не менее, лежа здесь и вслушиваясь в ритм его сердца, она поняла, что еще никогда не испытывала такого удовольствия. Когда он погладил ее по затылку, нежно и бережно, успокаивающе, она закрыла глаза.

Дункан удовлетворенно улыбнулся. Когда его сердцебиение вернулось к нормальному ритму, он поднял голову, чтобы взглянуть на Лине. Утомленная бедняжка заснула, лежа на нем, тело ее доверчиво обмякло, и губы приоткрылись во сне. Он негромко рассмеялся и сел, продолжая держать ее на руках и разбудив от легкого сна.

— Маргарет, конечно, дала клятву держать дверь закрытой этой ночью, — прошептал он, — но я гарантирую, что еще до восхода солнца она будет здесь. Давайте я отнесу вас в постель и все здесь приберу.

Дункан стянул с нее мокрую сорочку, завернул в синий бархатный халат, который Маргарет оставила для него, натянув мокрые штаны, поднял ее вверх по лестнице и тихонько толкнул дверь на кожаных петлях в ее спальню. Маргарет громко храпела на соломенном тюфяке возле кровати своей хозяйки.

Роскошь комнаты поражала воображение. Свежий, сладко пахнущий тростник покрывал пол, и лампы, которые предусмотрительно Маргарет зажгла, благоухали сдобренным специями маслом. Огромная кровать Лине была покрыта зеленым шелковым покрывалом, задрапированным по углам фестонами бургундского бархата. В ногах возвышался огромный сундук резного дерева, а столик, приставленный к одной из стен, был завален перьями, свитками пергамента, на нем лежали зеркало и расческа, кувшин и тазик для умывания, а также сложенные льняные одежды. Было очевидно, что отец Лине пытался воссоздать, по крайней мере в мире самой Лине, жизнь благородного человека.

Дункан негромко присвистнул.

— Мне кажется, я бы легко привык к подобной обстановке, — пробормотал он, на цыпочках обходя тюфяк Маргарет. Откинув шелковое покрывало, он положил Лине на кровать. — Сладких снов. — Он нежно поцеловал ее в лоб и бесшумно вышел.

Лине зарылась поглубже под покрывало, но она еще не готова была заснуть. Глядя на знакомую обстановку в комнате — трескучий ткацкий станок в углу, поношенное кресло с бархатными подушечками возле камина, богато расшитый гобелен с сюжетом охоты на единорога, который отец купил, когда ей было двенадцать, — она вдруг испытала глупое желание вернуться во времена невинной юности.

Так или иначе, но когда она принесла клятву на верность Гильдии, навсегда распрощалась со всем этим. Она крепко зажмурилась и принялась горячо молиться, чтобы, в отличие от ее матери, цыган не покинул ее, когда она лишится всего, чтобы та связь, о которой он говорил, оказалась не просто словами, сказанными в пылу страсти.

Легкое облачко, похожее на спутанную паутину, наплыло на полный лик луны, бросив на мгновение скользящие тени на спящий городок Аведон. Час был поздний — даже полуночные городские гуляки отправились по домам, чтобы отоспаться после своих обычно чрезмерных возлияний.

Прячась в причудливых тенях, бродивших вокруг дома де Монфоров, Сомбра ничего не знал о том, что произошло ранее внутри, да его это и не заботило. Он знал только, что Лине де Монфор была там. На уме у него было только одно — уничтожить ведьму, которая заколола Эль Галло и разрушила его жизнь.

Он подавил готовое вырваться проклятие и погладил рукоять меча, принадлежавшего ранее Эль Галло. Теперь, когда капитан умер, Сомбра ощущал себя совсем другим человеком, тенью без сущности. Его дешевая одежда, изорванная в порыве скорби, была покрыта пятнами вина и пота. Волосы торчали в разные стороны, борода была неухожена. Недостаток сна затуманил глаза — его преследовали странные галлюцинации. Но мечта об отмщении, которая должна была вот-вот осуществиться, необычайно обострила его чувства и зрение.

Собственно говоря, ему даже не была нужна маленькая мерцающая лампа, когда он крался вдоль каменной стены дома к надворным постройкам. Во всяком случае, она пригодится не для того, чтобы освещать ему дорогу.

Сомбра решил, что начнет со склада. Он хотел, чтобы Лине почувствовала боль при виде того, как исчезают ее средства к существованию. Так, как это было с ним.

Склад был не заперт. Сомбра мрачно улыбнулся: хоть в этом ему повезло. Подняв лампу, он медленно отворил дверь и заглянул внутрь. Аккуратными рядами стояла дюжина ткацких станков, некоторые пустые, на других висела наполовину вытканная материя. Вдоль стен аккуратными рядами высились рулоны ткани, а устланный соломой пол усеивали клочки шерсти и ворса.

Хриплое старческое дыхание, донесшееся из-за двери, выдало пожилого мужчину. Сомбра мгновенно ткнул мечом туда, откуда слышался храп, и был вознагражден стоном и глухим ударом, когда тело рухнуло на пол. Он поднял лампу. Это был Гарольд. С кинжалом.

Сомбра ткнул неподвижное тело носком сапога. После всего, что он сделал для Гарольда, — спас его от Эль Галло, освободил его из плена, — старик пытался убить его. Ничего, он не доживет до завтра. Об этом Сомбра позаботится. Привязать старика посреди склада к стулу дорогой пряжей, валявшейся повсюду, было делом одной минуты. Об остальном позаботится природа.

Огонь занялся легко. Пламя от лампы жадно набросилось на солому на полу, как голодная гончая. Вскоре огоньки заплясали по стенам, подбираясь к станкам. Сомбра смотрел, не отрываясь, с сумасшедшим восторгом.

Это было только начало. В первую очередь он уничтожит ее состояние. Затем настанет черед ее дома, ее слуг, ее любовника. А потом он будет медленно убивать ее саму, мучить ее во имя Эль Галло, пока она не станет умолять его о смерти.

Исступленно скалясь, он попятился, вышел из склада и спрятался в ночной тьме, чтобы ждать. Теперь ему осталось недолго.

Лине металась во сне. Глаза ее распахнулись, в темноте комнаты она ничего не видела, но сразу же поняла, что что-то не так. Приподнявшись на локте, она сонно вглядывалась в звездную ночь.

Она сморщила нос. Сквозь щели в ставнях сочилась тонкая струйка знакомого запаха. Откинув в сторону покрывало, она подбежала к окну и распахнула один ставень.

Серая тень какого-то дьявольского облака клубилась на залитой лунным светом лужайке. И тогда Лине узнала знакомый резкий запах.

— Моя шерсть! — закричала она, разбудив Маргарет. — Моя шерсть! — Без шлепанцев Лине от окна ринулась к двери, намереваясь сбежать вниз.

Крик Лине так встревожил Дункана, что в спешке он в несколько прыжков взлетел по лестнице, забыв даже о своем мече. Он поймал ее в дверях. Она яростно старалась освободиться, и глаза ее в панике закатывались, как у взбесившегося жеребца.

— Пожар! — пронзительно выкрикнула она. — Склад!

— Я иду туда! — крикнул он в ответ. — Оставайтесь здесь.

Он знал, что у него столько же шансов запретить ей следовать за ним, как остановить восход солнца, но так, по крайней мере, он мог спуститься вниз первым. Он оттолкнул ее, игнорируя протесты, и кинулся вниз по ступенькам.

Лине следовала за ним по пятам, ее халат шелестел по ступенькам, словно подгоняя. Цыган уже протискивался в заднюю дверь, когда она спустилась с лестницы. Через открытый дверной проем позади его силуэта она могла видеть оранжевое зарево там, где был ее склад. Оттуда клубами валил густой серый дым, а изнутри доносился кашель.

— Оставайтесь позади! — заорал цыган.

— Гарольд! — заверещала Лине и, спотыкаясь, устремилась вперед.

Лицо цыгана выражало непреложное осознание того, что он должен попытаться спасти человека, попавшего в огонь. Но Лине этого не увидела, когда он обернулся, готовый кинуться вперед. Она лишь заметила полуобнаженную фигуру мужчины, который вступил в неравную борьбу с огнем. Прежде чем она успела набрать в легкие воздух, чтобы закричать, он ринулся вперед — внутрь огненного чудища.

У Дункана не было времени на раздумья — человек оказался в ловушке, он должен его спасти. Все было просто. Он даже не почувствовал, как пламя слизнуло волоски на его руках.

Он ворвался в огненный ад. Комната выглядела, словно мастерская дьявола, в которой ткацкие станки сплетали полосы пламени в инфернальный гобелен разрушения. Сквозь ядовитый дым Дункан разглядел Гарольда, привязанного к перевернутому стулу клочьями шерстяной пряжи. Лицо старика покраснело, и он надрывно кашлял, корчась от боли, — языки пламени уже лизали его ноги. Но, к счастью, он еще был жив.

Дункан в два прыжка достиг старого слуги, подхватил его вместе со стулом и сквозь завесу дьявольского пламени вынес наружу.

Лине казалось, что цыган целую вечность остается в брюхе огненного дракона, но наконец он показался из пасти дьявола. Собственно говоря, облегчение, которое она испытала, увидев цыгана с Гарольдом на руках, было столь велико, что она даже позабыла о лезвии кинжала, которое мгновением раньше приставили ей к горлу.

Она знала, что цыган разочаруется в ней. Ей следовало послушаться его и остаться в доме. А теперь она в буквальном смысле снова отдалась в руки врагу. Паучья лапа Сомбры так крепко обхватила ее за талию, что она едва могла дышать. На этот раз, похоже, ей не удастся выжить.

Дункан обвел глазами поместье. Его изъеденные дымом глаза слезились, и после яркого блеска пламени ночь показалась ему непроницаемо черной. Но он знал, что опасность еще не миновала. Где-то рядом скрывался дьявольски изощренный враг, который дошел до того, что привязал беспомощного старика к стулу и оставил его умирать в огне.

Он знал, что Лине последовала за ним. Она непременно попадется врагу в руки, это всего лишь вопрос времени. Он молился, чтобы она была еще жива. Как он жалел, что при нем не было меча!

Ему следовало думать быстро. Он опустил Гарольда на мягкую землю и, согнувшись пополам, якобы вновь закашлялся, краем глаза оглядывая поместье. Из дворовых построек выбегали слуги Лине, поскальзываясь на сырой траве и крича от ужаса. В этом хаосе трудно было разглядеть что-либо определенное.

А потом среди теней у задней двери дома он увидел фигуру, сплошная чернота которой нарушалась только сверкающим водопадом волос и блеском стали. Он схватил Лине. Господи Иисусе, кто-то схватил ее.

Не поднимая головы, Дункан нетвердыми шагами подошел к маленькой кухоньке и ввалился внутрь. Ему требовалось хоть какое-нибудь оружие. Он огляделся в темноте и принялся ощупывать руками дубовые бочонки, пресс для изготовления сыра, железные чаны. Наконец, когда глаза его немного привыкли к темноте, на одной стене он разглядел серебряную кухонную утварь. Он выбрал два самых длинных ножа для разделки мяса.

Лине охнула, когда костлявая рука Сомбры обхватила ее за талию и его смрадное дыхание коснулось ее уха. Он был в ярости. Ему явно хотелось, чтобы цыган увидел их. А тот не увидел.

Слуги суетились, словно муравьи. Вскоре на помощь прибегут соседи. Но двор уже затянуло дымом, что только добавило неразберихи.

Внезапно дверь кухни распахнулась. Шатаясь из стороны в сторону, из нее вывалился цыган, свернул за угол и ничком рухнул на травянистую почву. Сомбра непроизвольно сжал кулак и еще сильнее прижал лезвие к горлу Лине.

Лине негромко вскрикнула. Святой Боже, неужели цыган был мертв? Казалось, целую вечность она смотрела на неподвижное тело на земле, а вокруг разносились крики слуг и треск и рев пламени, которое жадно пожирало подброшенную ему пищу. Наконец Сомбра подтолкнул ее вперед. Земля под ее босыми ногами была сырой и холодной, но сердце Лине объял куда больший холод, когда она с ужасом смотрела на цыгана.

В двух ярдах от цыгана Сомбра вытащил свой меч и нерешительно ткнул им неподвижное тело на земле. Он тихонько засмеялся от своих беспочвенных страхов, когда цыган не отреагировал на прикосновение.

Дункан поморщился, когда кончик меча во второй раз уколол его в спину, но продолжал лежать совершенно неподвижно. Потом он досчитал до десяти. Собрав все силы, он откатился в сторону и прыгнул вперед, навстречу своему заклятому врагу, с двумя разделочными ножами в руках.

Сомбре следовало догадаться.

— Сомбра, — прохрипел он надсадным от дыма голосом.

Сомбра удивился, но быстро взял себя в руки — ведь у него все равно было преимущество. Жизнь Лине по-прежнему висела на кончике его кинжала.

— Я намеревался сначала убить тебя на ее глазах, — злобно оскалился испанец, — но теперь мне достаточно и того, что она знает, что я убью тебя следующим.

Дункан стиснул рукоятки ножей так, что у него побелели костяшки пальцев. С кинжала Сомбры соскользнула капелька крови Лине. Негодяй сделает это, подумал он. Он хладнокровно убьет ее. Со спокойствием, которого он на самом деле не ощущал, Дункан коротко рассмеялся.

— Тогда ты просто слизняк, Сомбра. Неудивительно, что ты всегда оставался лишь тенью великого Эль Галло.

— Ты глупец, если провоцируешь меня, — предостерег его Сомбра.

— А ты — трус, если прячешься от меня за женщиной. — Он буквально видел, как из ушей Сомбры повалил пар. — Если ты мужчина, выходи и сразись со мной.

У испанца гневно раздувались ноздри.

— Так ты боишься сразиться со мной? — презрительно фыркнул Дункан. — Я и вооружен-то двумя кухонными ножами.

Сомбра совершил фатальную ошибку, осмелившись надеяться, что он сможет выиграть бой с де Ваэром. Он немного ослабил хватку.

— Поспеши, если тебе не нужны свидетели, — прошипел Дункан. — Соседи в этих деревеньках никогда не дают друг друга в обиду.

Сомбра быстро огляделся. Это была правда. Крики наполняли воздух, и все больше ставней распахивалось в соседних усадьбах. Он грубо оттолкнул Лине в сторону.

Лине подавила болезненный вскрик, споткнувшись и больно ушибив пальцы о камень.

— Миледи! — завопила Маргарет, спеша к ней от дома, чтобы разобраться в происходящем.

С возрастающим ужасом Лине наблюдала, как Сомбра вынул из ножен меч и пошел на цыгана, широко раскинув руки.

Маргарет едва не задохнулась от волнения.

— Пойду принесу сковородку! — проговорила она, разворачиваясь на месте.

— Нет! — воскликнула Лине. — Ступай в комнату отца и принеси сэру Дункану настоящий меч!

Когда противники сошлись лицом к лицу, из склада вырвался целый водопад искр. Сомбра замахнулся первым, но его меч только рассек воздух — цыган успел уклониться. За мечом последовал кинжал, но цыган отвел удар кухонным ножом. И снова последовал взмах меча, но цыган отбил его вторым ножом.

Сомбра наступал, ухмыляясь, окрыленный тем, что длина его меча значительно превосходила ножи цыгана и его противнику приходилось отступать. Но вот цыган поскользнулся на мокрой траве и упал. Меч Сомбры описал сверкающую дугу перед ним, задев обнаженную грудь цыгана.

У Лине перехватило дыхание. Цыган отполз назад и поднялся на ноги, но Лине увидела, что на его груди появилась тонкая красная полоска, из которой медленно сочилась кровь. Сомбра в дикой радости всплеснул руками, словно летучая мышь, пришедшая в восторг при виде крови. Он сделал выпад вперед обеими руками, и цыган встретил их своими ножами.

Склад зловеще трещал и громыхал, и мужчины начали кричать, что нужна вода, дабы потушить огонь. Клубы дыма вздымались в ночное небо, затмевая звезды. Дети карабкались на стены домов, чтобы посмотреть, как их отцы сражаются с огненным драконом, грозившим поглотить их дома. Мужчины были слишком заняты тем, что носили песок и воду, выкрикивая распоряжения женам и слугам, чтобы обращать внимание на дуэль, разворачивавшуюся при свете огненного кошмара.

Лине не решалась вмешаться в битву. Она усвоила урок. Ей хотелось самой пронзить кинжалом сердце Сомбры, но она боялась отвлечь цыгана или вновь оказаться в заложницах. Вместо этого она подползла по сырой земле к тому месту, где лежал Гарольд, и принялась развязывать его.

Дункан ослабил хватку на своем оружии — покалывало от напряжения, потому что удерживать в руках скользкие рукоятки ножей, не предназначенных для битвы, было сложно. Сталь клинков Сомбры намного превосходила качество его ножей для разделки мяса, и Дункан боялся, что долго они не выдержат.

Не успел он подумать об этом, как один из ножей сломался пополам от сильного удара меча Сомбры. Ругаясь, Дункан отшвырнул его в сторону и обеими руками выставил перед собой свое единственное оружие.

Сомбра хищно оскалился и пошел на него, нанося колющие и рубящие удары. Дункану не оставалось ничего другого, как уклоняться. Один раз, когда испанец размахнулся слишком широко, Дункан устремился вперед и выбил кинжал у него из руки, но подобрать его не успел.

С ужасающим лязгом меч Сомбры скрестился со слабой сталью второго ножа Дункана, отсекая ровно наполовину его лезвие.

Глаза Сомбры торжествующе блеснули.

— Эль Галло отомщен, — сказал он.

Потом он воздел свой меч высоко над головой, намереваясь раскроить Дункану череп.

Глава 21

Тоненький вскрик Лине пронзил ночь, но ярость, бушевавшая в крови Дункана, не оставляла места для страха. Разъяренный жестокостью Сомбры, приведенный в смятение разрушениями, причиненными огнем, взбешенный злобными замыслами, которые должны были лишить его любимой женщины, Дункан черпал силы в собственном гневе.

— Нет! — взревел он.

Не обращая внимания на занесенный над его головой меч, он рванулся вперед. Столкнувшись с Сомброй, он прижал его к себе, словно желая проститься с дорогим другом.

— Я закончу то, что начал мой брат, — прошипел он.

Глаза Сомбры расширились от ужаса — он понял, с кем имеет дело.

И тут, отведя назад обрубок ножа, Дункан изо всех сил резко выбросил руку вперед. Половинка лезвия вошла Сомбре между ребер.

Мгновение испанец стоял ошеломленный. Потом покачнулся, по-прежнему оставаясь в медвежьих объятиях Дункана. Его рука в черной перчатке поползла по груди Дункана, словно он намеревался голыми руками выдавить из него жизнь по капле. Но вот глаза его остекленели. Рука бессильно повисла. Меч выпал из безжизненных пальцев, жалобно зазвенев по галечнику. И Сомбра испустил последний вздох.

Дункан медленно опустил тело на землю, дрожа от только что совершенного им насилия. Постепенно он возвращался к реальности, окружающей его суете. Мимо него с трудом шли женщины, неся ведра с водой, а мужчины длинными баграми старались растащить горящий каркас склада, чтобы не допустить распространения огня. И повсюду носились хлопья пепла, как грязно-серые снежинки.

Среди этой суматохи в запорошенной сажей и пеплом траве на коленях стояла Лине. Она смотрела на него с почти священным ужасом. Он тихо выругался себе под нос и вытер окровавленные ладони о свои штаны. Он испытывал неловкость, чувствуя себя недостойным ее благоговейного трепета и устыдившись того гротескного действа, которое ему пришлось совершить на ее глазах.

Но тут Лине подошла к нему — халат женщины развевался на теплом ветру, ее фигура темным силуэтом резко контрастировала на фоне оранжевого инферно. И чувство вины у Дункана исчезло.

Лине с изумлением рассматривала цыгана. Ее рыцарь — а теперь она считала, что никто другой не был более достоин этого титула, — рисковал ради нее своей жизнью. Господи Иисусе, он рисковал своей жизнью даже ради ее слуги.

Он уничтожил врага. Он покончил с кошмаром.

Она отчаянно бросилась в объятия цыгана. Больше нигде она не чувствовала себя в такой безопасности, нигде ей не было так спокойно и радостно. Перед ней стоял ее спаситель, ее благородный рыцарь. Перед ней стояла ее судьба.

Прижимаясь к его груди, она удивлялась, как могла раньше сомневаться в этом. Она сделала глубокий вдох, ощущая дымный, горячий запах мужчины, в объятиях которого она чувствовала себя так хорошо. Ее глаза наполнились слезами счастья, когда он крепко прижал ее к себе.

Лине все еще цеплялась за Дункана, когда из дома выскочила Маргарет с мечом лорда Окассина в руках. Служанка замерла на месте, увидев их. Лине откашлялась и нежно оттолкнула цыгана. Пришло время, решила она, расставить все по своим местам.

— Маргарет, — начала она.

— Вы гасите огонь или разводите новый? — спросила Маргарет. Лине взяла обеими руками огромную ладонь цыгана и сжала ее.

— Не суй свой нос куда не следует, Маргарет. Это мужчина, которого я люблю, — заявила она, а вокруг нее бушевало пламя. — Он благороден, и честен, и храбр, и… — Она вздернула подбородок. — И он — простолюдин. Но меня это не волнует. Не имеет значения, во что верил мой отец. Я намерена выйти за него замуж… если он согласится, — поспешно добавила она.

Маргарет переводила взгляд с мужчины на женщину, потом недоуменно моргнула.

— Простолюдин…

— Это так. Он — простолюдин, — подтвердила Лине, упрямо мотнув копной волос. — Но он достоин доверия, Маргарет, это — самый достойный мужчина, которого я когда-либо встречала. Он спас Гарольда из огня и заколол того испанца, который похитил меня. Он последовал за мной на корабле во Фландрию, и спас меня от морских пиратов, и… сбросил меня в море, но все это оказалось только к лучшему, и… — Лине чувствовала, что тараторит, как сорока, и по озадаченному выражению лица Маргарет поняла, что та ничего не понимает. — Ты можешь говорить, что хочешь, Маргарет. Можешь проклинать меня за то, что я предала своего отца, но я последую зову своего сердца. Я люблю его. — Она взглянула в сапфировые глаза своего возлюбленного. — Я люблю его.

Маргарет все еще хмурилась.

Лине вздохнула.

— Мы обсудим все предстоящие в хозяйстве изменения позже, Маргарет. А пока что нам нужно потушить пожар. Но я тебя предупреждаю: как бы ты ни возражала, я не изменю своего решения.

Она запечатлела быстрый поцелуй на щеке цыгана.

Прежде чем Дункан нашелся что ответить. Лине исчезла, спеша организовать тушение пожара.

— М-да, — задумчиво протянула Маргарет после ухода своей хозяйки. — Полагаю, вам это больше не понадобится, а?

Она протянула ему меч. Он был тяжелым, но хорошо сбалансированным — настоящее оружие благородного рыцаря.

— Понимаете, я была наверху, — сказала Маргарет, — пытаясь заснуть при том бедламе, который вы устроили внизу, как вдруг до меня дошло. — Она постучала себя пальцем по виску. — Дункан де Ваэр. Вы — родственник лорда Джеймса, его старший сын, я полагаю.

— Да.

— Так я и думала. — Она одобрительно сморщила нос. — Как вы думаете, наверное, нам следует помочь тушить пожар, а?

Дункан кивнул и поднял ведро, валявшееся у его ног.

— Разумеется, ее отец не одобрил бы, — сказала Маргарет.

— Нет?

— Он всегда хотел представить ее при дворе, — Маргарет подхватила второе ведро и заковыляла к колодцу, — чтобы она выбрала себе мужа из тамошней знати, вошла в известное, древнее, славное семейство.

— Моя семья…

— Я знала, что Лине упряма и своевольна, — заявила Маргарет с негодованием, — но я никогда не думала, что она выберет себе супруга без моего благословения.

— Собственно говоря, это я… — начал Дункан, взгромождая ведро на каменную стену колодца.

— Вы женитесь на ней, разумеется. — В голосе старой женщины не было ни малейшего сомнения, когда она привязывала веревку к своему ведру, опуская его в колодец.

Дункан приподнял бровь.

Маргарет продолжала.

— Она — настоящая леди, что бы там ни говорили остальные члены ее семьи, я уверяю вас, что родословная де Монфоров по крайней мере столь же древняя, как и у де Ваэров.

— Маргарет.

— Она очень талантлива и умна. Она будет вам хорошей женой.

— Маргарет.

Маргарет покачала головой.

— Мне следовало бы знать, что она сможет управлять своим сердцем не больше, чем ее отец. Ну что ж, по крайней мере у нее хватило ума сделать хороший выбор. Что касается приданого…

— Маргарет.

— В чем дело? — Глаза ее подозрительно сощурились. — Вы обручены с другой?

— Нет, Маргарет. Я люблю Лине и твердо намереваюсь жениться на ней.

Маргарет довольно хрюкнула.

— А теперь: что это за ерунда… о простолюдине?

Дункан был избавлен от необходимости отвечать на этот вопрос. Склад внезапно обрушился, подняв к небесам огромный столб пламени. Требовалась каждая пара рук, чтобы потушить тлеющие угли.

Небо уже начало светлеть, когда огненный зверь был наконец поставлен на колени. Почерневшие бревна лежали во дворе подобно дымящимся костям дракона, а их тление казалось лишь бледным напоминанием о том яростном животном, которое вознесло здесь свою голову.

Дункан прислонился к стенке колодца. Лине медленно шла к нему, потирая лоб рукой и размазывая сажу по лицу. Она выглядела утомленной. Волосы ее свисали, как пакля, одежда и кожа пропахли дымом, а подол чрезмерно большого для нее бархатного халата был испачкан сажей, когда она бродила по обугленным останкам склада. Но Дункан никогда в жизни не видел столь прекрасного зрелища.

То, как она организовала тушение пожара, чтобы спасти дома своих соседей, — заставила детвору, которой нечем было заняться, высматривать потухшие угли, которые могли вспыхнуть вновь, и сама закатила рукава и смело ринулась разбирать обломки, — подтверждало, что она окажет честь семейству де Ваэров.

— Вы выйдете за меня замуж, Лине де Монфор? — окликнул он ее.

Лине слабо улыбнулась цыгану. Она знала, что выглядит ужасно. Глаза жгло как огнем. Синий бархатный халат отца был перепачкан черной сажей. Одному Богу известно, какой цвет приобрели ее волосы. Как это было похоже на него — сделать ей предложение именно в этот момент.

С другой стороны, трудно было найти более подходящее время. Его лицо тоже было черным от сажи. Кровь из раны запеклась на груди, а волосы были усеяны пеплом. Но его лицо… это было лицо человека, о котором она мечтала каждую ночь и рядом с которым она хотела просыпаться каждое утро.

— С удовольствием, — пробормотала она и, счастливая, свалилась ему на руки.

— Да вы буквально валитесь с ног, миледи, — вмешалась Маргарет, подходя к ним и отряхивая пепел с рук. — Может быть, вы проводите ее в постель, милорд? Боюсь, что мне хватит хлопот с Гарольдом. Та курица, что живет ниже по улице, влила столько спиртного в старого олуха, чтобы он не чувствовал боли, как она говорит, что он самостоятельно не сможет держаться на ногах.

— Пожалуйста, уложи Гарольда в моей спальне, — сказала Лине. — Его ожогам не повредит мягкий тюфяк. — Она обняла своего нареченного за талию. — Что до меня, то я прикорну у огня. С этого момента я не буду спать в лучшем помещении, чем он — мужчина, который станет моим мужем.

Маргарет возмущенно закудахтала.

— О нет, вы не будете. Я не позволю вам и «мужчине, который станет вашим мужем» снова флиртовать и безобразничать на полу зала, мешая всем в доме. Гарольду будет очень даже хорошо и внизу. А вы оба ступайте в спальню… и заприте дверь.

Лине так и не отошла от удивления, когда цыган подхватил ее на руки и понес в спальню. В ее голове пронеслась добрая тысяча незаданных вопросов, но она слишком устала, чтобы искать на них ответы. Когда он бережно уложил ее на пуховую перину, все эмоции, кроме страстного желания, покинули ее.

— Вам нужно отдохнуть, Лине.

— Да. — Отдых был последним, что было у нее на уме.

— У нас был долгий день.

— Да.

Дункан склонился над ней, подобно ангелу-хранителю. Его черные кудри свисали неопрятными прядями, лоб был испачкан сажей, а глаза покраснели. Боже, как же он был красив!

— Завтра нам придется оценить убытки, — сказал он.

— М-м.

— Боюсь, что вы потеряли все, — мягко сказал он.

Она бросила на него страстный взгляд.

— Не совсем.

Дункан глубоко вздохнул. Тихая радость переполняла его. Лине, лежа поверх шелкового покрывала, выглядела настоящей красавицей даже с разметавшимися по подушке локонами, даже с покрасневшими от дыма глазами и перепачканными сажей щеками. И если бы она только знала, что способен был сделать с ним этот ее взгляд. Боже, как ему хотелось поцеловать эти сладкие губы.

— Уже поздно, — хрипло произнес он. — Нам следует немного поспать. — Его глаза встретились с ее. Она не отводила от него взгляда. Он откашлялся.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к ней.

— Да, — солгала она.

И тогда он наклонился к ней, привлеченный красноречивым посланием в ее глазах, столь же очевидным, как водоворот в реке. Господи Иисусе, он умрет, если сейчас же не попробует на вкус эти губы. Он наклонял голову до тех пор, пока прерывистое дыхание Лине не слилось с его. Его губы осторожно сомкнулись поверх ее, и язык всего лишь раз коснулся нежных лепестков ее губ, прежде чем закончить поцелуй.

«Сейчас я оторвусь, — подумал Дункан, — пожелаю ей спокойной ночи, и пусть она отдыхает». Глупец. Лине растаяла в его объятиях так же легко, как рука входит в разношенную перчатку. Ее язычок ответил ему, нежно лизнув его нижнюю губу. Прежде чем успеть остановиться, он почувствовал, как поцелуй стал глубже, а за ним незамедлительно последовал новый. Руки крепче обхватили Лине, и он сильнее прижал ее к своей груди. Ее растрепанные волосы казались ему нежным шелком, а грязная кожа — бархатной. Еще ни одна женщина так не нравилась ему.

Лине застонала. Этот волнующий нежный звук, который она издала во время поцелуя, лишил Дункана той крошечной доли самообладания, которая у него еще оставалась. Он принялся покрывать лицо Лине поцелуями. Уже привычным жестом он спустил бархатный халат с ее плеч, наслаждаясь обнаженной плотью. Его руки двинулись дальше, исследуя ее шею и грудь, выискивая спелый персик, все еще скрытый от его глаз.

Она охнула, когда его пальцы сомкнулись на нежном соске, отчего тот мгновенно затвердел. Дункан застонал, когда Лине нетерпеливо прижалась бедрами к его паху.

Он стащил ее запачканное одеяние до пояса, дальше она разделась сама. У него перехватило дыхание: смуглая массивная рука казалась грубой, варварской на фоне ее бледной кожи.

Ее пальчики нетерпеливо и тщетно возились с застежкой его штанов, и она нахмурилась, словно стараясь передать им свое желание одной силой воли. Бедняжка не имела опыта в раздевании мужчин. Но ее намерения уже сами по себе были достаточным стимулом, и он избавился от своих штанов в мгновение ока.

Их объятие вышибло дух из обоих. Где бы они ни прикасались друг к другу, везде вспыхивал огонь, более чистый и сильный, чем тот, с которым они недавно сражались вместе. Плоть обжигала плоть. Его грубая кожа царапала ее — мягкую и нежную. Губы искали, утоляли свою жажду на нежной груди и заросшей щетиной щеке. Руки ласкали, дразнили и мучили, пока наслаждение не накрыло обоих с головой.

С нежным рычанием, которое походило на требование обладания, он вошел в нее, и она приняла его с такой готовностью, от которой у него на глазах выступили слезы. Их соитие было нежным, любящим, бережным. Он двигался в ее трепещущем теле очень осторожно. Она с готовностью отвечала ему. Они наслаждались каждым взглядом, каждым поцелуем, каждым мигом. Только на последних приступах к пику желания они отбросили свою размеренность и начали бороться друг с другом с отчаянием новообращенных монахинь и бесшабашностью новоиспеченных рыцарей.

Лине всхлипнула в экстазе, когда ее терпение было наконец вознаграждено. Она чувствовала себя так, словно ее окружил ореол яркого пламени, распавшегося на тысячу лепестков, каждый из которых был ярче солнца.

Семя Дункана изливалось подобно бесконечному медовому потоку, и он задрожал от силы собственного освобождения. Он поцеловал ее в губы долгим благодарным поцелуем, впервые не находя слов, и удовлетворился тем, что просто прошептал ее имя.

Она прижала его к себе из последних сил. А когда первые лучи солнца озарили небосклон, она уснула, и ей снилось их долгое и счастливое будущее.

Дункану показалось, что он всего на несколько минут забылся благословенным сном в объятиях Лине. Но солнце, лучи которого проникали в сон Дункана сквозь восточные окна, стояло уже достаточно высоко, освещая покрытый тростником пол комнаты. В глаза словно насыпали песка, а в горле горело. Он потянулся, поморщился от боли в суставах, свидетельствовавшей о том, что несколько часов, в течение которых он таскал тяжелые ведра с водой, не прошли для него даром.

Кто-то тихонько скребся в дверь спальни.

— Миледи. — Это была Маргарет. Лине пошевелилась. — Миледи, вы должны сойти вниз.

— Не может быть, чтобы уже наступило утро, — хриплым от дыма голосом прошептала Лине. Она села и затуманенным взором посмотрела в окно, чтобы определить время. Она тряхнула головой, чтобы прогнать остатки сна. Внезапно ее покрасневшие глаза округлились. — Господи, Боже мой!

— Что? — встревоженно спросил Дункан, чувствуя, что начинается новый пожар.

— Какой сегодня день? — пожелала узнать она.

Он только молча смотрел, как она вскочила с постели и начала метаться по комнате, заламывая руки. Тот факт, что она была совершенно обнажена, помог ему окончательно проснуться.

— Мы должны… сначала… нет! Маргарет, Маргарет! — вскричала она, пытаясь пальцами причесать безнадежно спутавшиеся волосы. — Поспешите! — крикнула она ему. — У нас нет времени!

Дункан провел грязной рукой по подбородку, все еще не понимая причины ее паники.

— Сегодня я обещала леди Алисе доставить ее ткань, — объяснила Лине, натягивая платье, — а полдня уже прошло. Она подумает, что я обманула ее.

Дункан улыбнулся. Так вот о чем она беспокоилась — о своей репутации. Ее тревога была неподдельной. Ткань, вероятно, была последним, что занимало сейчас мысли его матери. Это вполне относилось и к нему, особенно когда Лине провела руками по своим грациозным бедрам, разглаживая одежду.

— Ох, — жалобно простонала она, обнаружив большую дыру на платье, — его придется выбросить. Я пропахла дымом, моя одежда безнадежно испорчена, и у меня нет товаров, которые я обязалась доставить! Посмотрите на меня! Маргарет!

Дункан и вправду смотрел на нее. Он не мог не улыбнуться широко при виде своей будущей супруги, мечущейся по комнате в очаровательном неглиже. Она схватила халат со своего сундука и набросила его как раз в тот момент, когда в дверь спальни постучали.

— Миледи?

— Маргарет! Входи же, входи! Как можно скорее налей в таз воды. Нам понадобится еда, и пони, и повозка…

— Но, миледи, крестьяне ждут…

— И позаботься, чтобы лошадку хорошенько накормили. Мы поедем на ней так, что это может стать ее последним путешествием!

— Путешествием? Но, миледи, что я скажу тем, кто ждет внизу?

— Тем, кто… — Лине прекратила метаться. — Кто ждет внизу? Кто-то из Гильдии?

— Нет, миледи. Это крестьяне, деревенские жители.

— Крестьяне? — Лине нахмурилась.

— Скажи им, что она спустится, как только оденется, — сказал Дункан.

Маргарет быстро вышла выполнять поручение.

Когда принесли таз с водой, они вдвоем принялись оттирать свою потемневшую кожу и смывать пепел с волос, пока вода не стала грязно-коричневой. Лине судорожно натянула на себя свою лучшую накидку из темно-зеленой шерсти. У Дункана не хватило духу сказать ей, что ее влажные волосы уже перепачкали материю.

У него сменной одежды не было. Он надел грязные штаны и тунику, в которой был вчера. Она все еще оставалась достаточно чистой, но в некоторых местах сильно измятой. Он, как мог, пригладил свои взъерошенные волосы серебряной расческой Лине.

— Миледи, — тихонько пропела из-за двери Маргарет. Нервы у Лине были натянуты до предела.

— Что такое?! — взорвалась она. Потом вздохнула. Она не собиралась грубить старой женщине, но ее репутация торговки шерстью зависела от того, как она сумеет справиться сегодня с этой неловкой ситуацией.

— Миледи, вы должны сойти вниз, — Маргарет, казалось, не обратила никакого внимания на тон Лине. Собственно говоря, она пребывала в полном восторге. — Они ждут.

— Деревенские жители? — переспросила Лине. — Что им нужно?

— Пожалуйста, поспешите, миледи.

Лине бросила взгляд на цыгана, но тот лишь пожал плечами в ответ. Тогда она перебросила мокрые волосы через плечо и открыла дверь спальни. Когда она увидела, что ждет ее в большом зале, то едва удержалась, чтобы не развернуться, спрятаться в спальне и закрыть за собой дверь.

Должно быть, все жители деревни собрались в поместье де Монфоров. Зал был забит немытыми крестьянами и теми скудными пожитками, которые они с собой принесли. Худой, как щепка, фермер улыбался ей беззубой улыбкой, подняв в приветствии корзину с луком-пореем. Смуглолицая старая женщина прижимала к обвисшей груди охапку какой-то одежды. Двое чумазых парнишек подталкивали вперед палками поросенка. Пухленькая жизнерадостная девушка держала на руках квохчущую наседку. А в переднюю дверь входили все новые и новые посетители.

На мгновение Лине испугалась, что они решили захватить поместье. Эта мысль привела ее в ужас. Она покачнулась и едва не упала. Цыган подхватил ее.

— Что им нужно? — прошептала она, дрожа.

— Почему бы вам не спросить их об этом? — предложил он деловито, сохраняя спокойствие и невозмутимость.

Собрав все свое мужество, она стала спускаться по ступенькам. На полпути ее приветствовали дружные возгласы. Долговязый юноша поднял в руке нескольких подстреленных зайцев.

— Я добыл их вчера, — гордо возвестил он и швырнул тушки на складной столик.

— Моей жене они больше не понадобятся, упокой Господь ее душу, — пробормотал пожилой Мужчина, проталкиваясь вперед и водружая на столик пару туфель из толстой кожи.

Из толпы выскочила парочка хихикающих служанок с грубо вытканным бельем, переброшенным через руку, и положила его рядом с туфлями.

— Она хромает! — заорал бочкообразный чернобородый мужчина, толкая перед собой ржавую тачку. — Но она вам еще ой как послужит!

Один за другим деревенские жители выходили вперед, восхваляя достоинства своих подношений и оставляя свои скромные дары в быстро увеличивающейся куче посреди огромного зала. Там были скот и постельное белье, мука для выпечки и семена для огорода, некоторые вещи, в которых она действительно нуждалась, и такие, которые ей совершенно некуда было применить.

Но все они предназначались ей. Эти крестьяне, у которых в карманах не нашлось бы и мелкой монетки, сумели наскрести достаточно, чтобы помочь соседке, которая лишилась при пожаре своего склада и надворных построек. Они принесли ей дары от чистого сердца.

В глазах Лине стояли слезы, и губы дрожали, пока деревенские жители торжественно водружали на стол все новые и новые подарки.

— Это неправильно, — всхлипывая, прошептала она цыгану. — Я не могу принять эти вещи.

Голос его был теплым и добрым, когда он прошептал ей на ухо:

— Вы должны принять их. Вы обидите их, если откажетесь.

Лине шмыгнула носом. Последнее, чего она хотела, это обидеть их. За все годы, что она прожила в Аведоне, она обменялась с каждым из них едва парой слов. Но вот они собрались здесь, утешая и даря ей средства к существованию, которые вряд ли могли себе позволить. Это глубоко тронуло ее.

Она примет эти дары. Это было именно то, чего они хотели. Но она найдет способ отблагодарить их за щедрость. Она смахнула слезы со щек тыльной стороной ладони и вздернула подбородок.

— Добрые люди, — громко начала она, — я не могу найти слов, чтобы поблагодарить вас за вашу доброту. — Она с трудом проглотила комок в горле, молясь, чтобы Господь дал ей силы выполнить свое следующее обещание. — Я обещаю вам… всем вам… что, как только мой склад и мастерские будут отстроены и ткацкие станки де Монфоров снова заработают… — Она посмотрела на лица, дружелюбные лица людей, проходивших мимо нее, как в тумане, и обнаружила на них выражение достоинства, дружелюбия и ободрения. Она гордо улыбнулась, хотя глаза застилали слезы: — Я сотку для каждой семьи Аведона по отрезу камвольной ткани, какую носит знать, чтобы вы смогли пошить из нее воскресную одежду.

Деревенские жители удивленно переглядывались, улыбались в знак благодарности, пока кто-то не начал выкрикивать приветствие. В мгновение ока зал де Монфоров загудел от приветственных криков.

Лине еще не знала, как будет восстанавливать мастерские. Гильдия, вероятно, исключит ее из своих членов, когда она выйдет замуж за простолюдина, лишив ее возможности продавать свои товары на рынке и нанимать учеников. Даже если она каким-то образом сумеет заработать монету-другую и купить пару ткацких станков для домашнего пользования, ей понадобятся годы, чтобы выполнить свое обещание, работая в одиночку.

Но она сделает это. Как-нибудь она встанет на ноги и отплатит этим добрым людям за все те годы презрительного отношения. Как-нибудь она искупит свою вину.

Лине осторожно спустилась по лестнице, подобно пловцу, приближающемуся к пруду с холодной водой. Щербатый мужчина выскочил вперед и схватил ее за руку, сжал ее своими пухлыми лапами и осторожно потряс. Сначала у нее перехватило дыхание, она испугалась, что он собирается сделать ей больно. Но его глаза светились дружелюбием. Она улыбнулась и отняла руку, положив ее на головку застенчивой маленькой девочки. Высохшая старуха подступила к ней и благодарно обняла Лине. Малыш, старательно сосавший палец, потянул ее за юбку.

Все оказалось не так страшно, как она ожидала. Она двигалась сквозь толпу, словно раздвигая воду, здесь касаясь плеча, там попадая в дружеские объятия, все глубже и глубже заходя в самую середину толпы собравшихся. Но она не испытывала ни страха, ни отвращения. Они были всего лишь людьми, даже в своих замасленных фартуках и с грязными руками, немытыми волосами и голыми ногами и руками. Они были ее людьми.

Она все еще плыла на волнах доброжелательности и благосклонности, когда взобралась на повозку, на которой ей предстояло совершить поездку в замок де Ваэров. Цыгану придется изо всех сил подгонять пони, если они хотят добраться туда до полуночи. К счастью, погода была хорошая — дождей, которые могли бы превратить дорогу в непролазное болото, не предвиделось.

Мимо них проносились клены, дубы и березы, а повозка мчалась по дороге. Даже весело чирикающие воробьи не могли угнаться за ними. Запах сырой земли и нежный аромат цветущих яблонь обволакивали их подобно мимолетным воспоминаниям. Редкие облака над головой казались им кочевниками, путешествующими по небу, небу, которое было почти такого же цвета…

Внезапно Лине всхлипнула. Цыган натянул поводья, останавливая лошадь, и встревоженно повернулся к ней.

— Что случилось? — спросил он.

Как она могла объяснить? Это казалось ей таким незначительным и банальным.

— Моя голубая камвольная ткань… — заревела она. Внезапно на ее плечи обрушилась тяжесть всего, что она потеряла за последние годы, — ее отец, ее титул, ее склад, ее ткацкие станки… Но в этот момент самой горькой потерей представлялась ей драгоценная голубая камвольная ткань, шерстяная ткань, выкрашенная редкой итальянской краской, ткань цвета его глаз. Это было глупо, она знала, эта потеря была незначительной перед лицом намного более серьезных утрат, но она не могла сдержать слез.

— Ее больше нет, — всхлипывала Лине, закрыв лицо руками. — Моей голубой камвольной ткани больше нет.

Дункан, не колеблясь, принялся утешать ее. Он потянулся через сиденье и заключил ее в свои объятия. Ему пришлось успокаивать достаточно плачущих женщин, чтобы знать, что их слова зачастую не имеют ничего общего со слезами. Не имело значения, что она едва избежала гибели от рук морских пиратов, что за ней охотились чуть ли не по всей Фландрии, что она в одиночку расправилась с грозным испанским преступником, что в огне погибли все ее средства к существованию. Самой большой ее заботой сейчас была чертова голубая ткань. А он не мог ее вернуть.

— Все будет в порядке, — сказал Дункан, гладя ее по голове и расчесывая пальцами ее спутанные волосы. — Я обещаю вам.

Дункан улыбнулся про себя, когда повозка, подскакивая на камнях, вкатилась в ворота замка де Ваэров. Если бы сэр Дункан де Ваэр въехал в замок на Фрее, его обожаемые вассалы могли бы узнать его. Но в сумерках, на купеческой повозке в тени прекрасного ангела с волосами из чистого золота он преодолел толпу у ворот незамеченным.

Лине, похоже, не видела устремленных на нее взглядов. В течение последнего часа она была непривычно тиха. Вероятно, нервничала. Они объехали двор, и Дункан высадил ее перед дверями большого зала, а сам отправился с лошадью на конюшню.

— Не бойтесь, — сказал он, ободряюще пожимая ей руку. — Я уверен, леди Алиса поймет.

Лине едва слушала его. Она мысленно подбирала слова для предстоящего нелегкого разговора. Она не знала, как сумеет все объяснить. У нее не было ткани для леди, как не было и аванса, который она от нее получила. Более того, у нее не было ни склада, ни шерсти, чтобы выполнить заказ. Но у нее оставалась честь. Она надеялась, что сейчас она ей послужит.

Лине смотрела на вычурные входные двери большого зала, пока цыган не скрылся из виду. Потом, глубоко вздохнув, отворила их.

Гигантский зал был пуст, если не считать нескольких слуг и стражника, к которому она и обратилась с просьбой об аудиенции у леди Алисы. Она попыталась успокоить дрожь в руках, убеждая себя, что леди Алиса была разумной женщиной. Уж конечно, она могла рассчитывать на ее терпение и понимание.

Она ждала, казалось, целую вечность, меряя шагами огромную комнату, постукивая пальцами по бедру и наблюдая за слугами, сновавшими из кладовой в буфетную и обратно.

Этот зал выглядел намного приветливее, чем замок ее дяди, решила она. Он был теплее, светлее, гобелены — намного веселее, тростник на полу был свежим и благоухающим. Место казалось очень гармоничным, где богатство не выставлялось напоказ.

Она осмотрела свою юбку. Проклятие! Подол был испачкан грязью. Она надеялась, что леди Алиса не заметит этого. Цыган, по крайней мере, был уверен в том, что все образуется. Интересно, где он сейчас? У него было достаточно времени, чтобы поставить пони в стойло. Она чувствовала бы себя намного увереннее, если бы он был рядом.

Лине вновь задумалась о цыгане. Он так и не сказал ей своего настоящего имени. Все в ее поместье называли его Дунканом. Она решила, что в свое время он ей все расскажет.

Она встрепенулась, когда у дальнего арочного входа в зал возникла небольшая суматоха. Вошел высокий седобородый господин в роскошном плаще из черного бархата. Она инстинктивно сделала книксен.

Сначала лорду Джеймсу показалось, что миниатюрная девушка в центре зала носит на голове берет из золота. Потом он понял, что это ее волосы. Она подняла голову. Лицо ее оказалось столь же красивым, как и ее волосы, — розовые щечки, сверкающие глаза. Алиса была права. Нареченная Дункана была и вправду похожа на ангела.

Но внезапно черты лица девушки исказились ужасом. На мгновение он решил, что забыл надеть штаны.

— Вы сошли с ума? — прошипела она ему в пустом зале.

Глава 22

Лорд Джеймс огляделся по сторонам. Вероятно, девушка обращалась к кому-то другому. Но, кроме их двоих, в зале никого не было. Он с любопытством уставился на нее.

— Да, я обращаюсь к вам, — продолжала она, пожирая его взглядом. — Леди Алиса будет здесь с минуты на минуту! Что вы здесь делаете?

— Я? — возмущенно переспросил лорд.

— Вы нарываетесь на порку?

Он выпрямился во весь рост. Как смела эта девчонка разговаривать со своим, будущим свекром таким образом?

— Пожалуйста, уходите, — взмолилась она. — Вы только все испортите, Дункан.

Ага, вот в чем дело, подумал лорд Джеймс. Девчонка была не первой, кто отмечал поразительное сходство между ним и его сыном. А если учесть пристрастие Дункана к маскировке и переодеванию…

— Я не Дункан, — заявил лорд, надеясь, что это все объяснит.

— Разумеется, нет, — саркастически прошептала она. — Вы также и не Венганца, и не Гастон де Валуа.

— Меня зовут…

— Нет, сейчас я ничего не хочу знать. Я хочу, чтобы вы немедленно ушли, избавились от этого нелепого костюма и подождали меня снаружи.

Лорд Джеймс улыбнулся. Нет сомнения, в недавнем прошлом Дункан предавался с ней своим невинным забавам — смотри-ка, нелепый костюм. Он погладил бороду и в упор посмотрел на нее. Она не отвела взгляда. Однако храбрая женщина, как раз такая подруга, которая нужна его старшему сыну, которую не устрашит богатство Дункана и которая не побоится открыто высказать свое мнение. Черт возьми, Алиса сделала хороший выбор.

— Я пришлю к вам свою жену, — сказал он ей.

— Свою жену? Правда? — вспылила она, уперев руки в бока. — Где, во имя всего святого, вы раздобыли такую одежду?

Лорд Джеймс перевел взгляд на свою одежду.

— Вы имеете в виду мой… нелепый костюм? Моя жена заказала его.

— Прекратите, Дункан. Вы знаете…

— Я не Дункан.

— Я не стану мириться с такими глупостями, когда мы поженимся.

— Ага, — ответил лорд Джеймс, вполне удовлетворенный ее заявлением. Да, решил он, эта женщина вполне подойдет его сыну. Он поклонился ей. — Тогда до встречи.

Леди Алиса подавила улыбку.

Дункан стоял перед ней, напустив вид суровой непреклонности. Он уже допустил оплошность, придя в ее светелку, ее вотчину, чтобы поговорить с ней. Теперь он явно старался компенсировать свою тактическую ошибку, выпятив грудь и изображая решительность, которая должна было подтвердить ей, что он не потерпит никаких возражений с ее стороны.

«Он выглядит здесь совершенно неподобающим образом», — подумала леди Алиса. Его рослая фигура и мрачное выражение лица разительно контрастировали с веселыми гобеленами, мягкой мебелью и светом свечей, наполнявшим комнату. И он явно чувствовал себя неуютно. Не зная, куда деть руки, он скрестил их на груди. Он скорее предпочел бы оставаться на ногах в течение нескольких часов, чем рискнул бы присесть на одну из этих хрупких скамеечек, которые наверняка, он был уверен, не выдержали бы его веса. Все это было просто смешно.

Чтобы он не истолковал неправильно ее улыбку, от которой к уголкам ее глаз побежали мелкие морщинки, она повернулась к нему спиной и посмотрела в окно.

— Я знаю, что вы расстроены, — предостерег он ее, — но…

— Я крайне расстроена, — заявила она ему, но почему-то это никак не сказалось на тоне ее голоса.

— Как бы то ни было, я не изменю своего…

— Ты не чувствуешь дыма? — внезапно спросила она, повернувшись к нему и потянув носом воздух.

— Прошлой ночью я помогал тушить пожар. Склад Лине сгорел до основания, — пробормотал он, явно горя нетерпением вернуться к другой теме. — Я хочу, чтобы вы знали, что это была полностью моя идея.

— Пожар? — поинтересовалась она, округлив глаза.

— Женитьба.

— А, — вздохнула она, от облегчения прижимая руку к груди.

— Лине не виновата, — настаивал Дункан.

— Ну, — она коротко рассмеялась, — это утешает. Я рада, что, по крайней мере, у девушки хватило здравого смысла не пытаться выйти замуж без разрешения короля.

Как он похож на своего отца, подумала она, его первенец, которого она воспитала как собственного сына, упрямый, принципиальный и совершенно очаровательный. Дункан ни на мгновение не сомневался в том, что все будет так, как он хочет.

И в большинстве случаев он был прав.

— Однако, — продолжала леди Алиса, скрестив руки на груди и снова отворачиваясь от него, — я расстроена не из-за этого.

Он громко вздохнул.

— Лине де Монфор — замечательная девушка, — сказала она, — умная, трудолюбивая, вежливая. Я не могла бы желать лучшей невестки. Собственно говоря, именно это я и написала королю, когда просила его разрешения. Все, что осталось, — это получить благословение твоего отца. Сейчас он должен быть с ней.

Возникла небольшая пауза, пока Дункан переваривал услышанное.

— Что? — взорвался наконец он.

— Я сказала, что нахожу ее очаровательной.

— Откуда… — Дункан смешался.

— Я купила у нее довольно много ткани, если помнишь, — и все высшего качества.

— Матушка, — произнес он угрожающим тоном, так похожим на своего отца, — что вы сделали? — Он подошел к ней, взял за плечи и развернул лицом к себе.

— Всего лишь помогла судьбе, дорогой мой, — ответила она, пожав плечами.

Дункан пребывал в полнейшей растерянности. Он провел рукой по волосам. На мгновение ему стало интересно, какова была изощренная логика этой женщины.

— Матушка, откуда вы могли знать, что уготовила мне судьба?

— Дункан, Дункан, — укорила она его, ласково похлопав по щеке. — Я всегда знаю.

Он покачал головой. Было бессмысленно пытаться понять причины ее поступков. Он должен был чувствовать себя уязвленным оттого, что его приемная мать решила все вопросы с его женитьбой, получив на то согласие короля, и даже не посоветовалась с ним. Но, честно говоря, он не мог не радоваться такому исходу. Глядя на ее сияющее лицо, он понял, что не сможет долго сердиться.

— Если вы спланировали мое будущее заранее, — сказал он, вопросительно изогнув бровь, — то почему вы недовольны мною?

— Я недовольна и расстроена, потому что я уверена: ты, негодник, спал с ней, а это значит, что мы должны спешить на тот случай, если она зачала ребенка. У нас едва хватит времени для подготовки той церемонии, на которой будет настаивать твой отец для своего первенца.

Он ухмыльнулся, и она оттолкнула его в сторону, чтобы пройти.

— Мы должны устроить охоту, — решила она. — А на свадебном торжестве в качестве главного блюда у нас будет фаршированный лебедь. Кроме того, обязательно понадобятся перепела и вальдшнепы. У нас есть соленый лосось из Шотландии, да и речных угрей достать будет достаточно просто, но… о, как бы мне хотелось, чтобы у нас было больше инжира и фиников от этого турецкого купца из Лента…

Дункан не стал слушать болтовню леди Алисы. Он крепко поцеловал ее в губы, оторвав ее от рассуждений о предстоящих хлопотах, и с легким сердцем покинул комнату, которая, казалось, насмехалась над его мужественностью.

Лине сделала глубокий книксен, когда наконец в большой зал впорхнула леди Алиса в сопровождении двух фрейлин.

— Вот вы где, моя дорогая, — просияла леди, подходя ближе. — Все-таки какие замечательные у вас волосы. Цветом они не уступают солнцу.

Лине машинально прикоснулась к своим кудрям, остро осознавая, что забыла надеть мантилью.

— Миледи… — нервно начала она.

— А ваша накидка — какой замечательный оттенок зеленого, — продолжала леди, кружа вокруг нее вместе со своими фрейлинами, так что Лине в конце концов почувствовала себя каким-то выставочным экземпляром. — Это работа ваших красильщиков?

— Да, миледи, благодарю вас.

Одна из фрейлин начала подозрительно принюхиваться. Лине могла поклясться, что леди Алиса пнула девушку, хотя улыбка не сходила с ее губ.

— Пахнет дымом, — заявила другая фрейлина.

Леди Алиса взяла Лине под руку и отошла с ней к помосту в другом конце зала.

— Ступайте и приготовьте ванну, леди, — крикнула она через плечо. — От кого-то из вас пахнет дымом.

Лине прикусила губу.

— Боюсь, это от меня, — прошептала она.

— А теперь, — сказала леди Алиса, не обращая внимания на ее комментарий, — я желала бы иметь новый наряд для специальной церемонии. Сколько времени вам потребуется, с учетом окраски и плетения, если вы возьмете сырую шерсть, чтобы предоставить достаточно ткани для моей семьи — то есть для моего супруга и меня самой, двоих моих сыновей и… так, давайте посмотрим, мужчины будут носить собственные цвета… пяти из моих фрейлин?

Лине ошеломила болтовня леди Алисы. Как теперь она скажет ей, что вся ее сырая шерсть погибла вместе с ткацкими станками? Должно быть, Бог был с ней заодно.

— У меня имеется запас сырой шерсти, — сказала леди Алиса, — достаточно хорошей, как мне сказали, хотя я предпочла бы услышать ваше мнение на этот счет и хотела бы, чтобы работа выполнялась здесь, на моих ткацких станках, не считая окраски, естественно. Запах будет не очень приятный, не так ли, так что пусть это будет сделано в самом дальнем конце деревни.

Лине кивнула головой в знак согласия, и в груди у нее затеплился огонек надежды.

— У вас есть перо, миледи? — спросила она. — Мне нужно все подсчитать.

— Пойдемте, — поманила ее за собой леди Алиса.

Она провела Лине наверх, в свободную комнату, которая сразу же понравилась Лине. Несмотря на богатые темные цвета, она казалась теплой, мебель выглядела не новой, но заботливо ухоженной. Жилой вид комнате придавали монеты, разбросанные на столе, бархатный халат, висящий на стуле, и капли воска на недописанном пергаменте на письменном столе.

— Это комната моего сына, — объявила леди Алиса. Она отодвинула незаконченный пергамент в сторону и дала Лине новый вместе с пером.

Лине присела на большой, обитый кожей стул и начала выписывать цифры, попросив леди напомнить ей, сколько нужно костюмов. Потом она поднялась из-за стола.

— Ткань может быть готова через неделю, в крайнем случае через две, в зависимости от того, сколько ткачей у нас будет, — сказала ей Лине. — Разумеется, после этого нужно будет еще скроить и сшить одежду.

— Разумеется, — согласилась леди. — Очень хорошо. Такой срок меня устраивает.

— Хотите знать, сколько это будет стоить? — поинтересовалась Лине.

Леди Алиса махнула рукой.

— Это несущественно.

Потом она еще добрых полчаса разглагольствовала, а Лине делала пометки относительно цветов и текстур, которые ей требовались. Лине решила, что у леди Алисы безупречный вкус. Очень кстати, что цена не имела никакого значения.

Когда их переговоры были закончены, Лине смиренно встала перед леди Алисой и закусила нижнюю губу. Она должна была рассказать этой женщине о судьбе ее первого заказа.

— Миледи, сначала позвольте уверить вас… — Она собиралась сказать «именем де Монфоров», но почему-то это вдруг показалось ей неподходящим. — Клянусь честью члена Гильдии торговцев шерстью, что сейчас я не подведу вас. Однако есть еще один вопрос, имеющий более тяжелые последствия, в котором я должна признаться.

— Пожар?

Лине была ошеломлена.

— От меня так сильно пахнет?

Она готова была откусить себе язык за эти слова, но леди Алиса только мягко улыбнулась.

— Я полагаю, моя дорогая, что ваша ванна уже готова.

— Понимаете, — пыталась объяснить Лине, — случился пожар. Вся моя ткань, вся ваша ткань… ванна?

— Да, — тепло ответила леди Алиса. — Мне известно все о пожаре. Не переживайте из-за этого.

— Вам все известно?

— Да. Дункан рассказал мне об этом.

— Дункан?

— М-м, — кивнула леди Алиса. — А теперь пойдемте, посмотрим на ванну.

Лине последовала за ней, переваривая услышанное. Когда это Дункан успел поговорить с леди Алисой? Как бы то ни было, он сказал ей, что все будет в порядке, и, похоже, так и получилось. Она собиралась принять горячую ванну. Впереди появилась перспектива заработать много денег. А через две недели она отправится со своим мужем обратно в свою деревню и свой теплый уютный домик.

Волосы Лине, благословенно чистые и благоухающие жасмином, еще не успели просохнуть после ванны, когда она решила разыскать своего нареченного. У нее не было времени объяснять леди Алисе, что она лишилась своего титула. И та пригласила ее отужинать с ними за главным столом. И хотя эта идея доставила Лине несказанное удовольствие, сначала она решила отыскать Дункана, чтобы заручиться его разрешением. Ей очень не хотелось поставить его в неловкое положение, воспользовавшись правами своего ныне несуществующего титула, в то время как он будет сидеть за нижними столами.

Надев голубую парчовую накидку, которую столь любезно предоставила ей леди Алиса, Лине тихонько спустилась по ступеням в большой зал. Вокруг суетились слуги, расставляя складные столы для ужина, но ее цыгана нигде не было видно.

Затем она поднялась в часовню, боясь пройти на другие этажи, где могли располагаться личные покои. Она надеялась, во имя Господа, что он не поступил так. Но в часовне его не было.

Спускаясь вниз, она столкнулась с одним из стражников, который когда-то спас ее в светелке леди Алисы. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

— Вы, — сказала она, останавливая его на ступеньках.

— Миледи? — Он поклонился. — С вами все в порядке, смею надеяться?

— Я ищу Дун… мужчину, который приставал ко мне в светелке леди Алисы. Вы меня помните? Торговка шерстью.

— Дункана?

«Господи, неужели все его знают?»

— Да.

— Когда я видел его последний раз, он был внизу, в оружейной. Можете попытать счастья там.

Она поблагодарила его, про себя удивляясь изумленному выражению его лица.

В оружейной Дункана не было, зато там присутствовало полдюжины других мужчин, облачившихся в доспехи и увешанных оружием, выразивших удовольствие или враждебность при виде женщины, осмелившейся вторгнуться в их среду. Она поспешно удалилась.

«Где же он может быть?» — раздумывала Лине, бродя по коридорам. Ступеньки в одном конце зала привели ее в темный проход. Очевидно, это дорога в темницу, решила она. А потом в голову ей закралась ужасная мысль. А что, если Дункан уже навлек на себя неприятности? А что, если его уже бросили в темницу? Она решила, что стоит посмотреть, раз уж она оказалась так близко.

Медленно, с трепетом в душе, подобрав юбки, чтобы не запачкать их о скользкие и грязные ступеньки, она стала спускаться в холодный мир под замком. Снизу не доносилось ни звука, только явственно ощущался запах сырой земли.

О Боже, внезапно подумала она, а что, если там есть еще один узник или же его останки? Она вздрогнула, и ее глаза расширились от страха, пока она продолжала спускаться в глухую и мрачную темноту впереди. Она ощущала ногами края ступенек и оперлась рукой о стену, чтобы не поскользнуться, но быстро отдернула ее, наткнувшись на неприятный и скользкий мох, растущий в стыках между камнями.

Наконец, окончательно поддавшись чувству клаустрофобии в густом неподвижном воздухе, она остановилась, подалась вперед и прошептала:

— Дункан?

— Его здесь нет. — Раздавшийся позади негромкий голос так напутал Лине, что она едва не полетела кубарем вниз по ступенькам. К счастью, кто бы это ни был, он вовремя подхватил ее. Она вцепилась в его тунику и не отпускала, пока он не поднял ее, держа за талию, и не поставил на ступеньку выше себя.

— Вы меня напугали! — с трудом промолвила она, обращаясь к невидимому мужчине.

— Я видел, как вы здесь бродили. Я решил, что вы заблудились, — успокаивающим голосом объяснил он. — Вы знаете, что это темница?

— Что? О да, я так и подумала.

— И вы подумали, что Дункан может быть здесь?

Лине не знала, что ему ответить.

— Знаете, здесь такой воздух, у меня кружится голова. Мы можем подняться наверх?

— Конечно. — Он крепко взял ее под локоть, и они поднялись на свет.

— Вы, — сказала она, увидев его привлекательное лицо, его серо-зеленые глаза, — вы были вторым стражником в светелке леди Алисы. Я вас помню.

Он слегка наклонил голову в поклоне.

— Я — леди… Я — леди де Монфор, торговка шерстью, — сообщила она ему.

— Я знаю. Я счастлив снова встретиться с вами, миледи. Меня зовут сэр Гарт де Ваэр.

Лине внимательно посмотрела на него, пытаясь понять, смеется ли он над ней, но он был серьезен. Она поспешно сделала книксен.

— Милорд, я не знала. Прошу простить, что спустилась сюда. Я ищу…

— Дункана.

— Да.

— Он никак не мог оказаться в темнице.

Какая странная у них складывалась беседа! Похоже, молодой человек был начисто лишен чувства юмора.

— Не мог? — Она коротко рассмеялась. — Конечно, не мог.

— Разве что он распорядился вычистить ее.

Распорядился вычистить ее? Вычистить темницу? Кто-то из них определенно сошел с ума.

— Понятно, — отозвалась она, ничего не понимая.

— Он не любит, когда кто-либо страдает, даже узники, — объяснил сэр Гарт.

Это было похоже на Дункана.

— Да и вообще темница в основном пустует, — закончил он.

— Ага. — Она улыбнулась. — Если вы увидите Дункана, не будете ли вы так любезны передать ему, что я ищу его, сэр?

— Конечно, — кивнув, ответил он. — Естественно, он будет на ужине.

— Естественно, — согласилась она.

— Тогда я буду иметь честь увидеться с вами снова, миледи, — пробормотал он и оставил ее продолжать поиски.

Ужин сам по себе был достаточным развлечением для Лине, которое омрачал только тот факт, что она не нашла Дункана. Огонь посреди зала ярко горел, и огромная комната была наполнена смехом, криками, шутками и руганью, что так отличало ее от исполненных достоинства залов ее фламандского дядюшки. На всех столах горели свечи, и под каждой тарелкой лежала салфетка. Дети бегом разыскивали свои места на скамьях, а в углу зала гончие обгладывали кости, ожидая дополнительных подачек.

Лине сидела за главным столом на почетном месте рядом с леди Алисой. Она не понимала, почему ей оказана такая честь, но не собиралась оспаривать ее. Место рядом с ней пустовало, а дальше сидели сэр Гарт де Ваэр, камеристка и стражник, которого она помнила с прежних времен и который буквально приклеился, как мох к камню, к черноволосой женщине, сидевшей возле него.

Она задумалась, а кто же из них были другими сыновьями де Ваэров. Она уже наклонилась к леди Алисе, чтобы спросить ее об этом, когда заметила ее мужа, сидящего напротив.

У нее округлились глаза.

А когда она увидела, кто сидит за спиной лорда Джеймса, у нее остановилось сердце.

Там был Дункан, но такой, каким она его никогда не видела. Он был чисто выбрит, безукоризненно одет, с тщательно причесанными блестящими волосами. Он был одет в дорогую тунику из серой шерсти, поверх которой красовался плащ из темно-синего бархата, подчеркивающий синеву его глаз, глаз, которые так походили на… глаза его отца, вдруг поняла она.

Дункан наклонился, чтобы поцеловать мать в щеку, а потом обошел ее, чтобы занять место рядом с Лине. Он широко улыбнулся.

— Вы замечательно выглядите, — пробормотал он.

Лине дрожащей рукой потянулась за кубком с вином и неловко отпила. Она отчаянно пыталась вспомнить те глупости, которые она наговорила лорду Джеймсу, отцу Дункана. Она сделала еще один большой глоток. Разве не она назвала его костюм нелепым?

А что она сказала его матери? Его брату? Внезапно стены комнаты закружились вокруг нее, и ей отчаянно захотелось убежать из-за стола.

Дункан схватил ее за руку и озабоченно всмотрелся в ее лицо.

— Что случилось?

— Вы — сэр Дункан де Ваэр, — произнесла она обвиняющим шепотом.

— Я так и говорил, — ответил он, приподняв брови, — причем неоднократно.

— Вы не артист, — едва дыша, прошептала она. — Вы даже не простолюдин.

— А я никогда этого и не говорил.

Несмотря на восхитительные ароматы жареного мяса, горчицы и свежеиспеченного хлеба, Лине почувствовала, что ее тошнит. Она прижала салфетку к бескровным губам и попыталась дышать ровно. Но все было бесполезно. Это открытие стало последней каплей, переполнившей чашу ее терпения.

Глаза ее наполнились слезами унижения. Не говоря ни слова, она с трудом поднялась и бегом выскочила из зала. Но она чувствовала, что взгляды всех членов семьи прикованы к ней.

Дункан последовал за ней через двери большого зала в часовню. Она захлопнула дверь за собой, но он все равно силой ворвался внутрь, нарушив ее уединение.

— Оставьте меня, — вскричала она, отступая вдоль ряда скамеечек, — оставьте меня одну!

Дункан нахмурился. Да что с ней такое? Она должна быть на седьмом небе от счастья. Во всех легендах о несчастной любви, которые он когда-либо слышал, героиня приходила в восторг, узнав, что ее несчастный возлюбленный — на самом деле принц.

Он осторожно закрыл дверь за собой. На побеленных стенах мерцали дюжины свечей, бросая дрожащий свет на Лине, отступившую к центру часовни. Она пыталась прийти в себя.

— Я думал, вы будете рады, — выдохнул он, направляясь к ней.

— Рада? Тому, что из меня сделали дурочку?

— Я никогда не собирался…

— Никогда не собирались? — пронзительно выкрикнула она. — У вас было столько времени, несколько недель, чтобы сказать мне об этом! Когда вы собирались сказать мне?

— А я говорил вам, но вы не верили мне, помните?

Она не нашлась, что ответить.

Он подошел ближе и положил ей руки на плечи, но она вырвалась из его объятий.

— Неужели я была для вас всего лишь трофеем, который вам захотелось завоевать? — всхлипнула она. — Вам надоели женщины при дворе? Вы, благородные господа, очевидно, полагаете, что вам достаточно щелкнуть пальцами, и любая женщина будет у ваших ног просто потому, что вы — те, кто вы есть! Но меня вы не получите, сэр…

— Что? — взорвался Дункан, не веря своим ушам. Это было уже слишком. Она походила на разгоряченного рыцаря, сражающегося со столбом. — Разве вы не понимаете? — требовательно бросил он. — Вот почему я сделал именно то, что сделал!

— Вы лукавый, жестокосердный сукин…

— Не ругайтесь, по крайней мере в часовне!

— Я буду делать так, как мне нравится!

Дункан в отчаянии взъерошил волосы обеими руками. Так он ничего не добьется.

— Вы согласились выйти за меня замуж, помните?

Она молчала, в ее глазах пылала ярость.

— Вы согласились выйти за меня замуж, несмотря на то, что считали меня простолюдином.

Она опустила глаза.

— Признайтесь. Вы хотели выйти за меня замуж. Почему?

Она закусила нижнюю губку. Это был хороший знак. По крайней мере он заставил ее задуматься.

— Было ли это потому, что вы знали, что я — наследник титула де Ваэров, старший сын лорда? — Воздух в часовне был неподвижен, если не считать пылинок, плясавших над огнем свечей. — Было ли это потому, что вы знали, что я богат, и не могли дождаться момента, чтобы наложить руки на это богатство?

— Вы знаете, что это не так, — пробормотала она, опуская глаза.

Дункан вздохнул и потер бровь.

— Раньше, когда женщина признавалась мне в любви, я не мог понять, любила ли она мой титул, или мое богатство, или и то и другое вместе. До этого момента. Наконец-то женщина согласилась выйти за меня замуж, не зная о титуле и богатстве, которыми я владею. — Он взял ее за подбородок, заставляя взглянуть в глаза. — Можете ли вы понять, что это для меня значит?

Лине упрямо стиснула зубы. Какое-то мгновение казалось, что она станет отрицать очевидное. Но потом глаза ее смягчились и плечи поникли. Она признала свое поражение.

— Скажите мне почему, Лине.

— Потому… черт бы вас побрал… потому что я люблю вас.

Он улыбнулся и провел большим пальцем по ее оттопыренной нижней губке. Свечи образовали золотистый ореол вокруг ее головы. Еще никогда она так не походила на святую.

— И я люблю вас, мой ангел.

Глаза Лине выражали благодарность и искреннюю любовь, как будто он подарил ей весь мир.

Хотя в какой-то степени для Лине, с обожанием смотревшей на своего лорда-простолюдина, так оно и было.

Внезапно в дверь постучали. Они невольно отпрянули друг от друга.

— Войдите, — крикнул Дункан.

Вошел лорд Джеймс и закрыл дверь за собой, оставив позади несколько человек. Он откашлялся. Его лицо выражало такие разные чувства — замешательство и гордость. Дункан сразу же понял, что его прислала леди Алиса.

— Миледи, — лорд Джеймс чопорно кивнул головой. — Пожалуйста, примите мои искренние извинения за… за то, что я не представился должным образом во время нашей первой встречи… из-за того, что я был практически лишен возможности вставить слово. — Последние слова он выпалил залпом и высокомерно вздернул подбородок, словно призывая Лине бросить ему вызов.

Дункан вопросительно изогнул бровь. И это называется извинением?

Прежде чем кто-либо успел открыть рот, дверь снова распахнулась и вошла леди Алиса. Закрывая ее за собой, она с укоризной посмотрела на своего супруга.

— Вы извинились, мой лорд-супруг, или попытались найти оправдание своему поведению?

Лорд Джеймс в ярости обернулся к ней, сжав кулаки, но она не дрогнула. Она уже давно привыкла к подобным проявлениям его нрава. Леди Алиса подошла к Лине и взяла ее за руки.

— Ох уж эти мужчины, — доверительно заметила она, посмеиваясь. — Они полагают, что могут завоевать сердце женщины только после тщательно спланированной осады.

— Осады? — загремел лорд Джеймс. — Разве не вы, моя дражайшая леди-супруга, замыслили заручиться одобрением короля на этот союз, предложив ему взамен услуги нашего второго сына?

Обе женщины дружно вздохнули в унисон. Леди Алиса побледнела, отстраняясь от Лине.

— Как вы узнали? — запинаясь, спросила леди Алиса, и лицо ее залила краска стыда.

— Гарт, — в один голос произнесли Дункан и его отец.

В это мгновение в часовню вошел Гарт. Впрочем, он тут же едва не выскочил обратно, когда заметил обвиняющее выражение на лицах своих родителей.

— Роберт и я… — начал он. Он оглянулся в поисках своего компаньона, но Роберт вовремя исчез. — Я, — поправился он, — хочу выразить свое искреннее сожаление…

Он едва удержался на ногах, когда в часовню влетела маленькая старая леди.

— Маргарет! — воскликнула Лине.

— Я попросил вашу домоправительницу с домочадцами последовать за вами, — объяснил Дункан.

— Можете не беспокоиться, — возвестила служанка, и в глазах ее вспыхнула гордость, когда она повернулась к лорду Джеймсу. — Я знаю, что вы думаете. Вы думаете, что моя Лине недостаточно благородна для вашего сына!

— Черт возьми! — загремел лорд Джеймс.

Леди Алиса шлепнула его по руке.

— Мы в часовне!

Маргарет продолжала:

— Так вот, я хочу, чтобы вы знали: она наделена по рождению всеми правами и привилегиями…

— Мне все равно, даже если она окажется королевой эльфов! — парировал лорд Джеймс.

— Эльфов? — прошептал Гарт, совершенно сбитый с толку.

— Она — де Монфор! — провозгласила Маргарет. — Ее семья…

— Имеет родословную в сотни лет, — подхватила леди Алиса. — Мы знаем.

— Может быть, это ваш сын недостаточно благороден для моей Лине, — высокомерно заявила ей Маргарет.

— Старая женщина, ты хочешь сказать?.. — требовательно начал лорд Джеймс.

— Черт побери! — вскричала леди Алиса, всплеснув руками.

— Не в часовне, — хором воскликнули лорд Джеймс и Гарт.

— Не вижу никакой причины, почему леди Лине должна продолжать участвовать в этом фарсе…

— Ты хочешь сказать, что мой сын привез ее из Фландрии…

— Сам король дал разрешение на этот союз. Вы осмелитесь возражать…

Дункан пропустил мимо ушей остальную часть их перепалки. Внезапно остальной мир потерял для него всякое значение.

Он не мог отвести глаз от своего ангела — его умного, прекрасного, загадочного ангела, которая была готова пожертвовать всем ради него.

Когда он склонился к ней, чтобы запечатлеть поцелуй у нее на устах, она подумала, что по крайней мере никогда не устанет от этого мужчины. Иногда он целовал ее как цыган с разбитым сердцем, иногда как пилигрим, припадающий к святой реликвии, иногда как морской пират, предъявляющий права на свою добычу. Но всегда он целовал ее как отчаянно, страстно и безнадежно влюбленный мужчина.

Вокруг них разгорался спор, но они не обращали на него внимания. Между ними шла их собственная битва, они вели дуэль, стараясь выяснить, кто первым устанет от поцелуя.

Эпилог

— Кто это будет сегодня вечером? Менестрель? Цыган? Морской пират? — пробормотал Дункан.

— М-м… — откликнулась Лине, перебирая пальцами его черные, как смоль, кудри. — Думаю, старуха. Роберт сказал, что она у тебя получается очень хорошо.

— Это похотливая и распутная старуха.

В очаге трепетал огонь, и по комнате ходили слабые сквозняки, привычные для декабря. Но Лине не испытывала ни малейшего желания покидать уютную кровать, пусть даже та и стояла близко к окну. За окном с низкого черного неба мягко падали крупные снежинки, словно ангелы, спускающиеся на землю. Лине вздрогнула и забралась поглубже под мягкое шерстяное покрывало из голубой итальянской шерсти, потершись холодным носом о плечо супруга.

— Холодно? — спросил он, привлекая ее к себе.

— М-м, — промурлыкала она.

— Я знаю, как согреть тебя. — Голос его прозвучал хрипло и так соблазнительно, что по спине у нее побежали мурашки. Она с наслаждением вздохнула, прижавшись спиной к его теплому телу.

Внезапно рука, лежавшая у нее на плече, превратилась в клешню, и он закудахтал ей в ухо:

— Да, дорогуша, у меня есть такой славный напиток, который согреет твои косточки. Посмотрим-посмотрим. Кажется, он настоян на крыльях летучей мыши и одном глазе жука, и…

Лине шутливо принялась отвешивать ему тумаки, беспрестанно смеясь, пока он не схватил ее за руки и не прижал к себе. Было невозможно ошибиться в его желании, и ее смех стих — она утонула в его цыганских глазах. Шаг за шагом в восхитительной последовательности он продемонстрировал ей свой лучший метод, как прогнать холод и согреться.

Потом они лежали, обнявшись, прижимаясь друг к другу, как плющ к каменной стене. Она вздохнула и толкнула его.

— Полагаю, на следующей неделе мы будем редко видеться, — пожаловалась Лине.

— Почему? — он удовлетворенно закрыл глаза.

— Буду занята с ткачами, за которыми я послала.

Он приоткрыл один глаз.

— Ткачами?

— Да. — Она провела пальцем по его груди.

— Зачем?

— Кому-то ведь нужно работать на ткацких станках.

— Станках?

— Да, на станках, которые я попросила у дяди Гийома в качестве приданого. Сначала мне придется напрясть шерсти для жителей Аведона. Но после этого… Ты видел те лохмотья, в которых ходят наши беспризорники? Право слово, Дункан, — упрекнула она его, — я удивлена столь пренебрежительным отношением к ним.

Дункану было интересно, понимает ли она, какое удовольствие ему доставили ее слова. Она сказала «наши беспризорники». Он поймал ее за запястье, чтобы она перестала щекотать ему грудь.

— Спасибо тебе, — пробормотал он, а потом мысленно добавил: «За твое понимание, за твою щедрость, за твою веру». — Ты — ангел. — И поцеловал ее в макушку.

Свет свечей отразился от тяжелого перстня с волчьей головой, и он вспомнил, как во время свадебной церемонии он надел такое же кольцо на пальчик Лине. Он распорядился изготовить для них одинаковые кольца из металла дорогого фамильного перстня де Ваэров и дешевого бронзового медальона де Монфоров, который передал лорд Гийом. Сплав металлов прекрасно подходил им, решили они, — благородным защитникам простых людей, каковыми они являлись.

Лине слабо улыбнулась, рассматривая свое обручальное кольцо. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она стояла перед алтарем в окружении многочисленной толпы нобилей и крестьян, повторяя слова клятвы, которая навеки соединит ее с мужем. Никогда не забудет она комок в горле, когда она слушала слова, которые шептал ей супруг, стоя на ступеньках в то утро, и то, какими справедливыми они оказались, когда она обводила взглядом сотни лиц вокруг.

— Разделение людей на благородных и простолюдинов не учитывает общие связи между ними, — сказал он, сжав ее руку. — Все мужчины хотят иметь сыновей. Все женщины хотят любви и верности. Все люди стремятся оставить после себя след в веках. Ты и я, мы можем выковать эти связи, объединив их, если ты только поддержишь меня в этом.

С этого момента она поклялась, что всегда будет поддерживать его и всегда будет рядом с ним в предстоящих битвах.

Теперь она стала частью семейства де Ваэров, думала она, глядя, как тяжелые пушистые снежинки падают за узким окном.

Она была в безопасности. Об этом позаботилась супруга Роберта. Анабелла была беременна, и ее отец, известный испанский гранд, который испытал такое огромное облегчение оттого, что его дочь быстро и по любви вышла замуж за благородного англичанина, лично гарантировал семейству де Ваэров полную неприкосновенность и защиту от последствий смерти Эль Галло.

Лине удовлетворенно вздохнула. Завтра Рождество — праздник, торжественный обед, развлечения и обмен подарками. Она не могла дождаться момента, когда вручит Дункану подарок. Она выткала роскошный плащ из зеленой шерсти с черным крестом де Ваэров на том прекрасном ткацком станке, который он подарил ей на свадьбу.

Она жалела только о том, что один из братьев Дункана не сможет приехать домой на праздники. Она никогда не видела Холдена, но вся семья отзывалась о нем с такой любовью, что у нее было чувство, будто она давно знает его. Кроме того, она чувствовала себя перед ним в долгу. В конце концов, именно тот факт, что Холден поступил к королю Эдуарду на службу, позволил добиться одобрения их брака королем. По словам Дункана, сейчас его брат помогал Эдуарду покорять Шотландию.

— Интересно, там, на границе, так же холодно? — пробормотала она.

— Беспокоишься о моем братце-олухе?

Она кивнула.

— Ты даже никогда не видела его.

— Он — де Ваэр, — ответила она так, словно это все объясняло.

— Это уж точно. Если он очень замерзнет, то найдет что-нибудь, чтобы согреть свою постель. Как я.

Лине наградила его тычком под ребра за такие слова.

— Ты, — возвестила она, садясь на него сверху и целуя его в кончик носа, — безжалостный и жестокий. — Она поцеловала его в лоб. — И тщеславный. — Она лизнула мочку его уха. — И непослушный, и безнравственный. — Она укусила его за шею. — И властный.

Дункан сбился со счета, пока она одно за другим перечисляла его добродетели, и только когда Лине начала раскачиваться взад и вперед на его животе, он понял, что она привязала его запястья к спинке кровати шнуром от балдахина.

Глаза у него затуманились.

— Это случайно не ткацкий узел, а?

Лине игриво улыбнулась. Дункан закрыл глаза и сладостно вздрогнул.

Примечания

1

Во время войны правительство могло дать частному лицу письменное разрешение нападать на вражеские суда. Эти «частные лица», а точнее, находившиеся в их владении суда, назывались каперами, а члены команды обычно получали не только регулярную плату, но и часть добычи. При удачном стечении обстоятельств каперам удавалось оставлять себе большую часть награбленного (а порой и всю добычу), чем государственным судам. Хотя частные военные корабли приносили небольшой доход в государственную казну, все же выбор в их пользу, а не в пользу обычных пиратов считался соломоновым решением. Условия сдачи добычи и вознаграждение четко оговаривались в адмиралтейском суде, но вовремя данная взятка помогала решить все проблемы.

2

Маркитант (устар.) — торговец — обычно съестными припасами — при армии.

3

Вайдовый (о цвете) — от названия растения — вайда (еще синячник, синиль, синильник). Чаще этот цвет называют индиго.

4

Гребенная пряжа — тонкая, прочная, гладкая пряжа, изготавливаемая из длинных и тонких волокон.

5

Берсерк (перен.) — неустрашимый, неистовый воин.

6

Doncella — девушка, девственница (исп.).

7

Ванты — снасти стоячего судового такелажа. Изготавливаются из стального или пенькового троса и служат для укрепления мачты, являясь оттяжками к борту и несколько в корму.

8

Фалы кливера — снасти, служащие для подъема косого треугольного паруса, ставящегося впереди фок-мачты.

9

Ворсовальная шишка — соплодия ворсянки посевной, которые используются в текстильной промышленности для зачесывания ворса.

10

Бухта — круг сложенного витком каната, троса, ленты и т. д.

Content

Глиннис Кемпбелл
Мой спаситель

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Примечания