Садеки Джамал Мир

Снег, собаки и вороны

Рассказы

Предисловие

В персидской прозе шестидесятых годов уже достаточно четко проявили себя молодые силы, позволяя судить о новеллистике последнего десятилетия как об определенном литературном явлении.

Рассказы таких авторов, как Феридун Тонкабони, Надер Эбрахими и Джамал Мир Садеки, дают возможность приобщиться к социальным и духовным процессам, переживаемым современным Ираном. Объединяет молодых прозаиков склонность к углубленному раскрытию психологии, стремление понять первопричину поступков и образ действия своих героев, а следовательно, истоки и особенности духовной жизни своего времени.

Характерная черта новеллистики последнего десятилетия — показ социального, конкретного через обобщенно-философское, когда писатель реализует свои философскую и этическую схемы в определенной жизненной ситуации. На первый план в контексте такого письма выступает идея в своем обобщенном виде, а жизненный факт, реальность становятся как бы условным знаком, символом авторской мысли.

Эти черты новой прозы присущи и новеллистике Джамала Мир Садеки, завоевавшего к концу шестидесятых годов прочное место в ряду современных писателей Ирана.

Творчество Джамала Мир Садеки при всей его новизне и соотнесенности со своим временем тесно связано с реалистической литературой сороковых — пятидесятых годов. С миром предшественников, с атмосферой произведений Садека Хедаята, Джемаль-заде, Бехазина и Садека Чубека, знакомых нашему читателю, Мир Садеки роднят демократизм, внимание к жизни обыкновенного человека, умение в будничном выявить социальное, раскрыть жизнь своего героя в рамках точного реалистического описания. То главное, что объединяло лучших прозаиков Ирана, — гуманистическая направленность пера, заставлявшая их раскрывать суровую, беспощадную правду жизни и искать в ней нравственную опору, — свойственно и произведениям Джамала Мир Садеки. Каждый факт и событие, будничные, а порой и низменные стороны жизни получают у Мир Садеки свою нравственную и этическую оценку, выявляют человеческое и античеловеческое в современниках, ибо писателя прежде всего интересуют общефилософские вопросы: Что есть человек? Как ведет он себя в тех или иных обстоятельствах? Как формируется его характер?

В рассказах, которые можно выделить как цикл воспоминаний о детстве («Снег, собаки и вороны»; «Баба», «Сломанные ветки»), написанных с большой достоверностью, девятилетний Джафар рассказывает, не понимая до конца, недоговаривая, страшную историю о том, как его мать губит ребенка, рожденного временной женой отца («Снег, собаки и вороны»). Вместе со взрослыми ночью ищет он «страшного» вора, а утром обнаруживает замерзшего на ветке жалкого, оборванного старика, к которому испытывает только жалость («Сломанные ветки»). От побоев мужа и преждевременных родов умирает жена друга отца. Семнадцатилетний Джафар становится не только наблюдателем, но и участником драмы, впервые осознает цену человеческого слова, людской молвы («Баба»), По существу, эти рассказы — история формирования нравственного облика подростка, история его возмужания.

Мир Садеки поднимает тему отчуждения личности в современном буржуазном мире, тему одиночества человека, столь актуальную для литературы капиталистического мира.

Первый порыв ребенка, который стремится к общению с первыми друзьями, закончился крахом. Из-за непонимания взрослых ребенок впервые ощущает свое одиночество и бессилие («Стена»), Больной старик, хвастун и насмешник, перед смертью предстает в своем истинном виде — одиноким, жаждущим внимания и ласка людей («Последний рубеж»).

Немало внимания уделяет писатель судьбе интеллигенции, в условиях материального «бума» превращающейся в духовно порабощенную часть государственной машины, — проблеме, остро стоящей в современном Иране.

Жизнь процветающего чиновника, спокойная и благополучная, таит в себе пустоту. Ее завораживающий ритм подчиняет себе героя, усыпляя в нем активное, живое начало. Под влиянием горя (гибель первой возлюбленной) герой как бы прозревает и видит себя в беспощадном свете реальности. Тоска по настоящей жизни зовет его бросить все… но страх перед неизвестностью, привычка к комфорту и лень оказываются сильнее («Ручей»).

Интересуясь прежде всего нравственно-психологическим аспектом социальных конфликтов, тем, как проявляются они в самой личности современника, Мир Садеки тщательно исследует поступки, чувства и мысли своих героев в критических ситуациях, которые сам и выбирает. Нравственно-философское в этих рассказах как бы подчиняет себе реальность и жизненный материал, заставляя их быть символом, условной оболочкой идеи. Это тяготение к символическому осмыслению факта яснее всего проявилось в рассказе «Приход и уход». Эпиграф из Омара Хайяма должен как бы подчеркнуть условность, отстраненность изображаемого. Дорожное происшествие (автобус с пассажирами терпит аварию в пустыне, в дороге умирает подручный водителя, у женщины начинаются роды) приобретает под пером Мир Садеки особую значимость и смысл. В описании случившегося, в обрисовке пейзажа пустыни и разразившейся бури, в самом строе чувств героя звучит тема вечного круговорота жизни, вечной смены смерти и рождения.

В контексте рассказов писателя особое значение приобретает деталь. Если в прозе предшественников — Садека Хедаята, Джемаль-заде и Бехазина — в ходе добротного реалистического описания деталь удостоверяла подлинность изображаемого, то у Мир Садеки она становится средством обобщения, емким символом.

Читатель обратит внимание, что во многих рассказах Мир Садеки действие происходит зимой. Снегопад, вьюга — таков фон, на котором автор размещает своих героев. Для писателя снег, необычайно меняющий контуры окружающего, служит образом, который позволяет представить знакомое «незнакомым» и переводит действие в план нового, необычного, делая повествование особенно запоминающимся.

Мир Садеки любит сопоставлять неожиданное, выявляя таким образом новое свойство вещи, и в таком сопоставлении у него всегда есть логика и достоверность. Герой вскакивает с постели, тепло «мягким зверем соскакивает с колен», холод «влажной рубашкой прилипает к телу». Стены домов, улицы и переулки, по которым на рассвете идут усталые дети, представляются им гигантскими глиняными четками, извивающимися в бесконечности («Снег, собаки и вороны»).

Таковы некоторые особенности прозы Джамала Мир Садеки, одного из новеллистов сегодняшнего Ирана, открывающего в своеобразном художественном истолковании жизнь своих современников, их заботы, радости и трудности.

* * *

Джамал Мир Садеки родился в 1933 г. Он закончил филологический факультет Тегеранского университета. С конца пятидесятых годов стал печатать свои рассказы на страницах журналов «Сохан» («Слово»), «Иране абад» («Цветущий Иран»), «Кетабе хафте» («Еженедельная книга») и других тегеранских изданий.

В 1963 г. в Тегеране выходит первый сборник его рассказов — «Принцесса с изумрудными глазами» («Шах-заде-ханум сабзчашм»). Второй сборник, «Мои усталые глаза» («Чашмхайе мане хасте»), появился в 1966 г. и объединил серию рассказов, написанных на протяжении 1963–1966 гг. В 1969 г. Мир Садеки издает третий сборник рассказов — «Веселые вечера и желтая роза» («Шабхайе тамаша ва голе зард»).

Советскому читателю Мир Садеки знаком по переводам двух его ранних рассказов: «В ту ночь, когда шел снег» («Дар ан шаб ке барф мибарид», перевод З. Ворожейкиной) и «Плач» («Марсие», перевод В. Кляшториной), вышедших в сборнике новелл современных иранских писателей «В ту ночь, когда шел снег» (составитель А. З. Розенфельд, М., 1964).

В настоящей книге представлены восемь рассказов Джамала Мир Садеки, написанных в 1961–1966 гг. Переводы рассказов «Снег, собаки и вороны» («Барфха, сагха ва колахка»), «Баба́» («Баба»), «Солнце, озаряющее мир» («Афтабе аламтаб»), «Стена» («Дивар»), «Приход и уход» («Амад о шод») выполнены по тексту сборника «Принцесса с изумрудными глазами» (Тегеран, 1963). Остальные рассказы, впоследствии вошедшие в сборник «Мои усталые глаза», переведены с текстов, опубликованных в журналах: «Сломанные ветки» («Шахехайе шекасте») — журнал «Сохан», 1342/1963, № 3; «Последний рубеж» («Базпасин сангяр») — журнал «Иране абад» 1339/1961, № 12; «Ручей» («Джуйбар») — журнал «Сохан», 1345/1966, № 5.

В. Кляшторина

Снег, собаки и вороны

С утра опять пошел снег. Маленькие белые одуванчики медленно и загадочно кружились в небе, тихо опускались на крыши, ветви деревьев, на землю. Такой же снег шел и тогда, и так же беззвучно покрывал двор…

Снег сбросили сегодня же, он остался лежать только там, на крышах дальних комнат в углу двора. Никто не счистил его оттуда и не счистит никогда, некому теперь делать это. Снег пролежит до тех пор, пока не начнет таять и тонкой струйкой стекать по водосточному желобу.

А раньше снег с тех крыш всегда счищали. Ага-Махмуд ставил лестницу и легко взбирался наверх. Туран-ханум стояла внизу у его ног и, глядя на него встревоженными глазами, приговаривала:

— Махмуд-джан, холодно, слезай, а то простынешь…

Ага-Махмуд только смеялся и, подышав в ладони, брался за работу. А Туран-ханум плотней закутывалась в покрывало и все повторяла:

— Смотри не простынь, Махмуд-джан… холодно… Не простынь.

Бывало, я, миновав бассейн, влетал к ним в комнату, там, в дальнем конце двора. Ага-Махмуд подхватывал меня на руки, подкидывал и приговаривал:

— Это чей такой красивый мальчик, а? Это мой малыш, мой…

Когда Ага-Махмуд, случалось, уезжал на машине на несколько дней, Туран-ханум часто усаживала меня на колени и рассказывала сказки.

Теперь в их комнате в беспорядке валялся всякий хлам, пыльные мешки из-под угля, столы и стулья, поломанные во время свадьбы моего старшего брата.

В день свадьбы я сидел возле Туран-ханум. В окно мы смотрели, как украшают двери, стены, двор.

Прошло уже три или четыре месяца с того дня, как я услышал, что Ага-Махмуд больше никогда не вернется из поездки.

Вечером матушка моя силой стянула с Туран-ханум черное платье. И теперь Туран-ханум в своей бледно-желтой кофте казалась мне милой и прекрасной невестой. Мы сидели рядом, она чистила семечки и совала их мне прямо в рот.

С той поры как Туран-ханум надела траур, она стала ходить на фабрику, мыть шерсть, хотя мой отец, Хадж-ага, уговаривал ее оставить это занятие. Она поднималась рано, ставила самовар и уходила.

Еще она стала часто брать меня к себе спать, а по вечерам угощала хурмой, фисташками, черносливом.

Сейчас Туран-ханум чистила для меня семечки, а сама не отрываясь глядела на столпившихся во дворе мужчин. Она походила на танцовщицу, которая с привычной легкостью движется в танце, а сама напряженно следит, удержится ли у нее стакан на голове.

Потом она поднялась, затворила окно:

— Что-то холодно…

Было вовсе не холодно, и я удивился:

— Тури-джан, ты что, правда замерзла?

Она обхватила руками мою голову, взъерошила волосы:

— Нет, милый, на сердце у меня очень тепло…

И тут я вспомнил: ведь вчера вечером она обещала рассказать мне сказку.

— Ты вчера обещала сказку…

— Ладно, пошли сядем к огоньку…

Мы усаживаемся возле лампы с ажурной сеткой. Лампа жужжит, как огромный жук, а из сердцевины ее, похожей на золотое яйцо, лучится свет.

Туран-ханум опять произносит:

— Как холодно… — и придвигается поближе к лампе.

А мне кажется, что слова эти обращены вовсе не ко мне.

— Ну, скорей рассказывай…

Она медлит, греет руки над огнем, потом начинает. Губы ее шевелятся, а глаза прикованы к пламени, и кажется, будто губы говорят для меня, а глаза для огня.

Сказка льется. Слова цепляются друг за друга и медленно выскальзывают изо рта, словно нанизанные на одну нить. Туран-ханум рассказывает, и голос то плачет, то совсем замирает, как шум мотора за горами.

— …И вот на этот раз, когда сын падишаха отправился странствовать, он вывалился из машины. Оступился и упал с подножки в ущелье.

— Как же это он упал в ущелье… а? — спрашиваю я. — Разве люди падают в ущелье?

— Машина сына падишаха подъехала к краю ущелья, он упал туда и умер.

— А зачем его машина подъехала к краю ущелья, зачем он умер?

— Зачем умер?

Туран-ханум на миг обращает ко мне взгляд и больше не произносит ни слова. Она сидит, прижав пальцы к сетке лампы, неподвижно смотрит на огонь, но ничего не видит… Передо мной снова та, прежняя Туран-ханум, которая стояла в дверях возле лестницы и приговаривала, кутаясь в покрывало:

— Не простынь, Махмуд-джан, не простынь…

Туран-ханум смотрит на лампу, и вдруг глаза ее закатываются, белки, похожие на голубиные яички, заволакиваются влагой, по лицу катятся крупные слезы.

Я кидаюсь к ней:

— Тури-джан, не плачь… не плачь…

Она вытирает лицо руками и говорит:

— Нет, нет, моя радость, я не плачу… все.

В этот момент в дверь заглядывает мой отец, Хадж-ага. Он входит, Туран-ханум закрывает лицо, опускает глаза. Но взгляд ее словно что-то притягивает кверху, веки дрожат. Мне кажется, она вот-вот заплачет. Я наклоняюсь к ней. А мой Хадж-ага улыбается:

— Ай да Туран-ханум, что за женщина! Наконец-то скинула это черное платье. Зачем так долго предаваться горю? Вы еще молодая… Положитесь на бога. Поглядите, от вас ничего не осталось, одна кожа да кости. Почему не слушаете меня, ходите на фабрику, как все эти безродные и бездомные? Оставайтесь дома, присматривайте за хозяйством.

Туран-ханум бледнеет, голова ее никнет. Моя рука, зажатая в ее ладонях, холодеет, как в ледяной воде.

Глаза Туран-ханум закрыты, пальцы, сжимающие мою руку, дрожат, словно сердечко воробья. Я прижимаюсь к ней.

Мой Хадж-ага достает из кармана бумажку:

— А ну, голубчик Джафар, сбегай-ка принеси две пачки папирос, сдача твоя. Ну давай, живо…

Я хочу высвободить свою руку из пальцев Туран-ханум, но она не пускает, будто хочет удержать меня.

На следующий день Туран-ханум все-таки отправляется на фабрику и ходит туда еще неделю. А потом остается дома.

* * *

С тех пор как Туран-ханум перестала ходить на фабрику, матушка моя заметно повеселела. Теперь она могла в любое время отлучаться, пойти куда ее душа пожелает и ни о чем не беспокоиться. В полдень или вечером, когда она возвращалась, в доме царил порядок. Туран-ханум успевала приготовить еду, вымыть посуду, всюду прибрать. И сама она была как свежий букет.

Вот почему матушка так полюбила Туран-ханум, неустанно хвалила за добрый нрав, сноровку, благородство и проявляла всячески свое уважение к ней.

Случалось, что, забрав с собой маленького Ахмада, она спокойно уезжала дней на десять-двенадцать в Шимран, к моему старшему брату, или отправлялась навестить тетушку в Телеган[1], а все дела — дом и фабрику — оставляла на Туран-ханум. И тогда я, Туран-ханум и Хадж-ага оставались в доме одни.

Как-то днем, возвратясь из школы, я застаю Туран-ханум возле бассейна раздетой. Матушка несколько дней назад уехала к нашей достопочтенной тетушке Асмат.

Прикрывшись покрывалом, Туран-ханум кричит:

— Миленький, ступай в комнату. Я быстро — только окунусь — и выйду.

— Тури-джан, — говорю я, — и я с тобой, я тоже хочу в бассейн.

Она начинает раздевать меня, смеется, сбрасывает с себя покрывало прямо на самшитовые кусты, которые окружают бассейн. Теперь она стоит совсем-совсем голая, как моя матушка в бане. Тело у нее белое, как молоко, оно блестит, как новые фарфоровые тарелки, и сверкает, словно зеркало на солнце. Мне начинает казаться, что, если бросить камень, Туран-ханум зазвенит, разобьется и рухнет на землю.

Заметив, что я уставился на нее, Туран-ханум смеется:

— Стыдно, сынок, не смотри на меня…

Улыбаясь, она взъерошивает мне волосы, нагибается и целует в глаза. А я смотрю на ее живот, выступающий вперед, словно мяч. Когда маленький Ахмад наедается за обедом, у него бывает такой живот, точь-в-точь.

Я касаюсь живота — твердый, как камень.

— Эй, обжора! Вот так пузо! Тури-пузатик!

Она подхватывает меня на руки:

— Хочешь маленькую, хорошенькую сестричку?

— Хочу, Тури-джан, хочу маленькую, хорошенькую сестричку. У меня еще никогда не было сестрички.

Упираясь ногами ей в грудь, я пытаюсь взобраться на плечи. Груди у нее твердые-твердые, я даже ногу ушибаю об них. Тут Туран-ханум вдруг хватает меня под мышки, и мы с хохотом прыгаем в бассейн. Мне страшно, я прилипаю к ней, руки кольцом вокруг шеи, голова прижата к груди:

— Пусти, пусти! Хочу выйти!.. Не хочу!..

А она, сощурившись от смеха, приговаривает:

— Ах ты чертенок! Глаза таращить, это он умеет.

Я еще крепче цепляюсь за нее:

— Пусти!.. Я и не смотрел на тебя…

Два или три раза она окунает меня с головой. Вода холодная, и я плачу. Она выпроваживает меня из бассейна:

— Ну-ка, беги, милый, вон мое покрывало, закутайся. Не дай бог, простынешь, иди на солнышко.

Завернувшись, я снова подхожу к бассейну. Туран-ханум, как белая водяная птица, плещется, бьет по воде ногами и приговаривает:

— А-а-а-ах, хорошо, господи, как хорошо…

От холода у меня зуб на зуб не попадает, но я скулю:

— И я… и я к тебе… хочу…

* * *

Еще не рассвело, когда матушка окликнула меня. Просыпаться не хотелось.

— Спать хочу… Я посплю еще…

А матушка зашептала прямо в ухо:

— Неужели не хочешь проводить нас как старший, а? Ну, вставай…

Тогда мне было лет восемь-девять. Но я считал себя настоящим мужчиной. Я поднялся, начал тереть глаза. Еще накануне вечером матушка предложила мне:

— Хочешь проводить нас в Шах Абд ол-Азим[2]?

И я ответил:

— Да, я провожу вас в Шах Абд ол-Азим.

— Ну, тогда утром, как начну будить, сразу вставай.

Жили мы недалеко от станции, и обычно Хадж-ага или матушка рано утром уезжали в Шах Абд ол-Азим и после молитвы быстро возвращались.

Я продолжал сидеть на тюфяке. Мне так хотелось увильнуть от поездки, так хотелось еще поспать!

Но снова раздался матушкин голос:

— Ты что, раздумал?.. Ну, вставай, вставай живо…

— Давай не пойдем… Я посплю еще…

Тут открыл глаза маленький Ахмад, мой братишка. Спросонок, не мигая, он смотрел на нас, а когда матушка приказала ему спать, поднялся и заявил:

— Я тоже пойду с вами…

— Ложись, чертенок, никуда мы не идем.

Ахмад завел громче:

— Я тоже хочу с вами.

— Мы в баню идем. Ну-ка, ложись, а я дам тебе десять шай[3].

Ахмад захныкал:

— И я в баню… Не хочу спать…

— А оттуда мы пойдем к доктору. Если пойдешь, я скажу доктору, чтоб сделал тебе укол.

Ахмад захныкал еще громче:

— Все равно хочу… все равно пойду…

— Цыц, чтоб ты сгинул, чтобы тебя бог прибрал! Так и знала: кончится тем, что отца разбудите, — ворчала матушка.

А наш Хадж-ага спал себе, да еще похрапывал.

Мы встали, надели пальто и двинулись к выходу. Ахмад катился, словно мячик. На улице нас ждала бабушка Сакине.

Бабушка Сакине была худая желтая старушка. Она часто приходила к нам стирать белье, а по пятницам, вечерами, когда все соседские женщины собирались у нас во дворе и читали Коран, бабушка Сакине объясняла им непонятные места. Она была маленькая и горбатая, — руки у нее при ходьбе двигались, как маятник, взад-вперед, взад-вперед. Шагала она широко, как курица, и все поглядывала под ноги, чтобы не споткнуться.

С той поры как Туран-ханум уехала от нас, бабушка Сакине стала часто приходить помогать матушке. Вот как это случилось.

…Однажды я пришел из школы, как обычно, и увидел, что дома у нас все вдруг переменилось. Комната Туран-ханум оказалась совершенно пустой.

Я вспоминаю, что мне стало очень грустно и на другой день я не пошел в школу: у меня сделался жар и меня оставили дома. Мне сказали, что Туран-ханум уехала и скоро вернется. Но Туран-ханум больше не вернулась. В те дни никому до меня не было дела. Все домашние пребывали в раздорах, только и говорили что о разводе да о разводных делах.

Матушка и Хадж-ага день и ночь бранились. И только бабушка Сакине заботилась обо мне, рассказывала сказки. Но ее сказки были совсем не такие, как сказки Туран-ханум. Слушать их было неинтересно.

Как-то утром мой Хадж-ага и матушка ушли куда-то. Вернулись они вечером. Я заметил, что матушка была очень радостная. Прямо с порога она сказала бабушке Сакине:

— Ну вот, дал ей развод…

Когда матушка удалилась в комнаты, бабушка Сакине покачала головой:

— Бедная женщина, бедная женщина…

А мой Хадж-ага был весь взмокший, глаза — красные-красные. Он прошел прямо в залу, заперся и несколько дней не выходил оттуда. Все читал Коран и плакал.

С того дня матушка опять начала ездить по гостям. Она брала маленького Ахмада и отправлялась дней на десять-двадцать то к тетушке Асмат, то к моему старшему брату. А все дела оставляла на бабушку Сакине.

…Закутавшись в покрывало, бабушка Сакине двигалась по снегу, словно большая черная ворона.

Три дня все шел и шел снег, его навалило уже много. Как будто кто-то сидел наверху, распускал клубки снега и сбрасывал вниз. Иногда от усталости руки у него замирали, потом усталость проходила, и он снова принимался за работу…

Бабушка Сакине ворчала, глядя на Ахмада:

— Этого еще зачем взяла? Простудится — хлопот с ним не оберешься, не рада будешь.

Матушка оборвала ее:

— А куда денешься? Проснулся чертенок, начал реветь. Я испугалась, как бы не разбудил Хаджи…

— А если проснется Хаджи и увидит, что все ушли, не подумает ли чего?

— Нет, сегодня пятница, будет спать до обеда…

На улицах не было ни души, снег толстым белым ковром расстилался под ногами и потрескивал, как сухие щепки в огне.

На пустыре, по той стороне улицы, бродили вороны. Они клевали снег и казались очень довольными. Я вспомнил, как вчера вечером матушка сказала:

— Снег… Вот радость-то воронам!

Бабушка Сакине и матушка продолжали свой разговор:

— Да, вечером Багум-ханум приходила. Сказала, буду сидеть у дверей и ждать. Как постучите, открою.

— Кто будет сидеть у дверей? — спросил Ахмад.

— Чего ты везде лезешь, — оборвал я.

А матушка продолжала:

— Не спросила, кто у нее?

— Кого Хаджи желали — девочка, — ответила бабушка Сакине.

— Ах, чтоб ему лежать на столе для обмывания покойников за все, что я натерпелась от него, — сказала матушка.

— «Во имя Аллаха милосердного и всемогущего»… — забормотала молитву бабушка Сакине.

— Пошли скорей, уже совсем светло, — приказала матушка.

Низко опустив голову, старуха пробормотала:

— Холодно…

— А мне не холодно! — сказал Ахмад.

— Ну да, а сам дрожишь.

— Ничего и не дрожу…

— Хватит, — оборвала матушка.

Мы с Ахмадом шли впереди, а они за нами. Снег, как мягкий хлопок, ложился под ноги, и наши следы так и впечатывались в него. Сделав шаг, Ахмад оглядывался и смеялся от удовольствия. Лицо его алело, как кумач. Он скакал то с одного, то с другого бока от меня. В белом пальтишке, запыхавшийся и веселый, он походил на расшалившегося щенка.

— Матушка, — сказал я, — Ахмад замерз.

— Чтоб он ослеп, незачем было идти…

— Не замерз я, не замерз! — протестовал Ахмад.

— Долго еще идти? — обратилась матушка к бабушке Сакине.

— Нет, близко, вон туда, в конец улицы.

— У, как далеко!.. Нет, я дальше не пойду, — заявил Ахмад.

— А разве мы не в Шах Абд ол-Азим идем? — спросил я.

— Сначала зайдем сюда, у бабушки Сакине тут недалеко вещи оставлены, заберем их и пойдем в Шах Абд ол-Азим…

— Ну, еще заходить куда-то, не пойду, я хочу в Шах Абд ол-Азим, — заскулил Ахмад.

— Чтоб тебе ослепнуть! Зачем с нами пошел, сам напросился, — сказал я.

— Пошли, пошли живей, — торопила матушка, — светает уже.

— Она сказала, будет стоять у входа, ждать, когда постучим, — повторила бабушка Сакине.

— Кто будет ждать? — спросил Ахмад.

— Надо все сделать тихо, чтоб и лист не дрогнул, — продолжала матушка.

— Да, да, я ей наказывала, чтоб никто не узнал, — торопливо отвечала бабушка Сакине.

— Чтобы что не узнали? — спросил я.

— Это про что узнают? — вмешался Ахмад.

— Чего лезешь? — вспылил я. — Любопытных в пекло уносят!

— Это дело всего минутное, — продолжала матушка, не отвечая нам, — сделаем, и я опять буду спокойна.

— А если не отдаст, что тогда? — спросила бабушка Сакине.

— Не отдаст?.. Нет, не посмеет… Если что, силой отниму!..

— Как делать-то будем! Как ты вчера сказала, да? — заговорила бабушка Сакине.

— Да, да! Ну что ты опять спрашиваешь?

— А потом, что потом Хаджи скажем?

— Хаджи? Хаджи, когда поймет, сам рад будет. Ты его не знаешь, — отвечала матушка.

Но бабушка Сакине продолжала бубнить:

— Ох, бедная женщина… ох…

— По ком вздыхаешь?

— Холодно очень, ханум, дорогая… ох, ведь собака и та… ох, грех это…

— Какой грех, незаконный ребенок-то, — отрезала матушка.

— Ох, ханум, дорогая, нехорошо это… — продолжала тянуть бабушка Сакине.

— Ну, хватит! — прикрикнула матушка.

Бабушка Сакине низко опустила голову:

— Холод какой…

— А мне не холодно! — заявил Ахмад.

— Врешь, — возразил я, — сам замерз совсем.

— Мне не холодно! — не унимался он.

— Дрожишь, как пес, — сказал я.

— Нет, я не дрожу, не дрожу! — твердил Ахмад.

— Хватит вам, — рассердилась матушка.

Мы уже добрались до той улицы, свернули в переулок, потом повернули опять. Снова переулок, еще и еще. Улицы тянулись узкие и длинные. Будто темные бесконечные коридоры. Глинобитные дома, как зерна четок, лепились друг к другу и смыкались в бесконечное кольцо.

Теперь впереди шла бабушка Сакине, за ней шел я, растопырив руки, почти касаясь стен, не давая Ахмаду опередить себя.

Наконец мы остановились перед широкой низкой дверью. Бабушка Сакине осторожно постучала, ей сразу же отворили. Выглянула маленькая седая старушка, глаза у нее так и сверкали, как у кошки, а челюсти все время двигались, будто жевали что-то. Старушка кивнула головой. Тут матушка нагнулась ко мне и зашептала:

— Джафар, сынок. На минутку займи Ахмада, пока я зайду сюда. Куплю тебе потом на базаре ручку-самописку…

— Все равно не купишь, обманешь.

— Да нет же, отцом клянусь! Ты только займи его, хорошо?

— А вы зачем туда пойдете?

— Дело есть, нужно. Бабушка Сакине возьмет свои вещи — и пойдем дальше…

Матушка наклонилась к Ахмаду и что-то зашептала. Тот широко, во весь рот, улыбнулся:

— Ладно, никому не скажу. Только ты смотри купи, а то…

Но бабушка и матушка уже исчезли в двери. Мы с Ахмадом уселись на скамейке у забора.

Ахмад сиял:

— А мне мама купит паровоз. Только никому говорить не велела.

Прошло некоторое время, мне надоело сидеть:

— Ахмад, хочешь сыграем в прятки?

— Как это?

— Ты сиди здесь, закрой глаза, а я спрячусь…

— Нет, не хочу. Ты меня бросишь здесь, а сам уйдешь…

— Не хочешь, ну и не надо… Давай тогда ты спрячешься, а я буду искать?

— Ладно… Только ты глаза закрой…

Я сделал вид, что крепко зажмурился, и начал считать:

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Спрятался?

Ахмад убежал. Я тихонько вошел в дверь, спустился по ступеням и оказался во дворе. Никого. Двор был большой и заброшенный, множество маленьких комнатушек лепилось по стенам. Кое-где в окнах мигал свет. Пахло чем-то смрадным, но я продолжал стоять, пытаясь угадать, в какую дверь вошли матушка и бабушка Сакине.

Ничего разглядеть я не смог, а дальше идти боялся. И тут мой взгляд упал на одну из каморок в глубине двора. Оттуда торопливо поднимались матушка, бабушка Сакине и та незнакомая старуха. Они уже почти пересекли двор, когда из глубины подвала, как два голубя, вдруг взметнулись чьи-то руки. С отчаянием они ухватились за край порога, а затем показалось лицо женщины, белое-белое, под цвет снега, что покрывал двор. Глаза на этом лице — как два провала, рот широко раскрыт, будто вот-вот вырвется из него: «А-а-а-а-а!» Руки женщины простерлись вперед, сама она распласталась на снегу и глядела вслед матушке, словно вымаливая что-то. Изо рта вместе с немым криком поднимался белый пар.

Вдруг мне показалось, что эта женщина — Туран-ханум, только наша Туран-ханум была не такая худая.

Я невольно подался вперед, чтобы разглядеть ее получше. Но в этот момент фигура с протянутыми, трепещущими руками, с обнаженной грудью, вырвавшейся из рубашки прямо на снег, с темными разметавшимися волосами качнулась и медленно поползла вниз.

Уже не было видно ни головы, ни лица, только метались руки, несся крик «а-а-а-а» и белый пар таял в воздухе.

Я бросился к выходу.

* * *

Мы отошли уже довольно далеко от того дома, когда бабушка Сакине остановилась, оглядела сверток и спросила:

— А теперь что с ним делать?

— Заладила «что делать», «что делать». Я уже сказала, что…

Это произнесла моя матушка, но слова звучали нетвердо, как будто в горле у нее что-то застряло.

— Нет, не могу я, не могу… клянусь богом… Ханум, дорогая! Вон, кругом собаки… вороны, — бормотала бабушка Сакине.

На пустыре по обочине дороги носились по снегу собаки. Они что-то вынюхивали, гонялись за воронами. А те, сидя на заборах, на земле, деловито копались носами в снегу и поглядывали на нас маленькими черными глазками.

— Матушка, чего это вороны так снегу радуются? — спросил я.

— Ну, так пойдешь ты или нет? — продолжала матушка, не обращая на меня внимания.

— Я боюсь, как бы кто… Ведь, ханум, дорогая… Боюсь я, — глухо отозвалась бабушка Сакине.

— А вот я не боюсь ничего! — раздался звонкий голос Ахмада.

— Ну да, тебя чертом припугнешь, ты и то испугаешься, — сказал я.

— А ну быстрей! Что за баба, совсем нас изведет, Ты что, ждешь, пока солнце взойдет и видно станет?.. — грозно торопила матушка.

— Никакого черта я не боюсь, совсем не боюсь, — не унимался Ахмад.

— Не могу я, не могу… ханум, дорогая… — упиралась бабушка Сакине.

И матушка закричала:

— Заклинаю тебя моей кровью, иди, иди, сунь это куда-нибудь…

— Нет, не могу я. Сами… ханум… дорогая, сами… Грех это, — умоляла бабушка Сакине.

— Чего ты не можешь? — спросил Ахмад.

А я ответил:

— Я-то? Я все могу, любое дело. Я — мужчина, я — настоящий мужчина.

— И я все могу, — подхватил Ахмад, — я тоже мужчина.

— Да, ты — тоже мужчина, — подтвердил я.

И снова голос матушки:

— Ну, так пойдешь или нет?

— И я мужчина, и я мужчина, — твердил Ахмад.

— Ханум, дорогая, — ответил голос бабушки Сакине, — не пойду я, боюсь… боюсь я.

Последние слова звучали тихо, как слабый шелест.

— А я не боюсь, я — мужчина! — объявил Ахмад.

— Ну да, вечером боишься один на двор сходить, всегда с тобой кто-нибудь идти должен.

— А сам-то ты, с тобой тоже выходят всегда…

— Ну, пойдешь ты или нет?.. Вон светает уже, — опять спросила матушка.

И снова бабушка Сакине ответила:

— А-а-й-й, господи-и-и. — Руки ее под покрывалом вздрагивали, и покрывало от этого вздувалось, как парус.

— Матушка, а куда ты велишь ей идти? — спросил я.

— Ах, — заговорила матушка, не обращая внимания на мои слова, — чтобы ты провалилась… С самого начала знала я, что ты ни на что не годишься. Давай сюда.

Бабушка Сакине откинула покрывало и протянула длинный белый сверток. И когда матушка брала его, один угол приоткрылся, и я увидел два черных моргающих глаза, блестящих, словно черные виноградины. Матушка быстро спрятала сверток и сказала нам:

— Стойте здесь, я сейчас вернусь.

— Куда ты? — начал было я. — Мы тоже с тобой…

— И я, и я хочу, — подхватил Ахмад.

Матушка, отойдя на несколько шагов, произнесла:

— Я на минуту… подождите… сейчас. Не будете слушаться, не куплю ничего…

Вокруг стало совсем светло, солнце уже поднялось. Но людей пока не было. Собаки носились по снегу, а над заборами, над покрытой снегом землей кружили вороны.

Собаки обнюхивали снег, фыркали. Бороны тыкались в него клювами, будто вырывали клочья из замерзшего тела земли.

Следом за матушкой, не отрывая носов от земли, бежали две собаки. Небо напоминало окровавленный медный таз.

Когда матушка возвратилась, все кругом опять заволокло, непогода взяла свое, пошел снег.

Мы шли молча. Матушка вдруг произнесла, опустив голову и глядя на снег:

— Как холодно…

Ахмад, которого теперь несла на руках бабушка Сакине, приговаривал:

— А мне не холодно, не холодно…

— Чего ж дрожишь, как собака? — поддразнил я.

— Я не дрожу, ты сам дрожишь, как ветер.

— Ну да, скажи еще: как ива.

Ахмад продолжал:

— Да, дрожишь, дрожишь.

— Нисколько я не дрожу, и не замерз я совсем.

Матушка, глядя на снег, опять повторила:

— Ах, как холодно…

Глухо и отдаленно прозвучал ее голос…

Потом мы все отправились в Шах Абд ол-Азим помолиться.

Баба́

Когда отец разбудил меня, до рассвета было еще далеко, за окном дарила непроглядная тьма — казалось, черная ворона тесно прижалась к стеклу и загородила свет.

Я обалдело сел, начал протирать глаза. В жаровне еще тлели угли, и жар, как теплая кошка, пополз по ногам. Хадж-ага, мой отец, расхаживал по комнате, перебирая четки. Аба[4] наброшена на плечи, будто он собирался уходить. «Наверное, пойдет в мечеть, потому и разбудил меня», — мелькнуло в голове.

Но кому захочется идти в такую рань? Поспать бы. Меня так и клонило к подушке. Но тут мой взгляд случайно упал на корси[5]. Постель матери была пуста. Сердце екнуло: «Не дай бог, поругалась с отцом и ушла…»

Хадж-ага быстро ходил взад-вперед, поглядывая, как я одеваюсь. Потом не вытерпел.

— Живей, сынок, пошевеливайся.

— А куда идти, разве что случилось?

— Подымайся, потом узнаешь.

Я поднялся, распрямился, тепло от корси ушло, словно скользнул вниз по ногам мягкий зверь.

— Пойдешь к Баба́ в лавку, матушка уже там…

— Ладно.

Он снова озабоченно заходил по комнате:

— Если думаешь идти, пошевеливайся.

— А ты не пойдешь?

— Мне нельзя, неудобно. Войдешь в лавку, окликни матушку, а в комнаты не входи… Понял?

Он взглянул на меня и замолчал. Я все понял. Мне ведь уже исполнилось семнадцать. Правда, за мужчину меня не считали. Женщины еще не закрывали при мне лица, и никто пока не обращал на это внимания.

— A-а, жена Баба рожать собралась?

Отец кивнул головой, отведя взгляд.

И в самом деле, жена Баба была беременна. Но мне казалось, что до родов ей еще далеко.

Тревожный голос отца подгонял меня:

— Одевайся быстрей… иди, может, там помочь нужно…

— Я-то зачем?

Глаза слипались, и я никак не мог взять в толк, чего нужно отцу.

— Там поймешь… Побыстрей, не болтай… Ну!

Он помог мне одеться. У самого порога сунул в карман несколько скомканных бумажек.

— На, отдашь матушке, скажешь, отец велел, везите ее, пока не поздно, в больницу, не надейтесь на эту старуху. Мало ли что…

Он замолчал на минуту и добавил:

— Господь не простит, если раб его невинный ни за что ни про что пропадет…

В голове у меня окончательно прояснилось, сон ушел.

— Да что случилось?.. «Господь не простит». Чего не простит?

Он вытолкал меня:

— Хватит болтать, можешь — беги… Матушка только что приходила, говорит… — Он проглотил слова и дрогнувшим голосом добавил: — Гляди не простудись… холодно, снег…

Уже во дворе донеслось до меня его ворчание:

— Вот не вовремя снег, валит и валит, и за что это небо на нас посылает… Ты, смотри там, поосторожней возле абамбара[6]…

Наш бассейн посреди двора, обложенный досками и навозом, весь побелел и возвышался, словно корси в комнате.

Хадж-ага проводил меня до самой улицы. Я знал, что он любит Баба, как родного брата. Чувствовал, что сейчас он сам не свой только из-за него. Бывало, по вечерам, проходя мимо лавки Баба, отец кричал: «Кебла[7], агайе Кебла, вы не спите?» Баба приветливо отвечал, выходил навстречу и приглашал его в лавку поболтать.

В нашем предместье любили и уважали Баба. Он давно уже обосновался здесь с торговлей. И жители все покупали в его лавке.

Когда случалась свадьба, Баба приходил и один управлялся со всей работой: колол дрова, расставлял во дворе стулья, готовил шербет, кипятил самовар и разливал чай.

Его уважали, ему доверяли и в каждом доме встречали с радостью. Если люди отправлялись в паломничество, хозяйство и дом оставляли на него. И Баба следил за всем, ходил в дом ночевать. Городские щеголи боялись ногой ступить в наше предместье. Я помню, как один из них, самый нахальный и отчаянный, попался в руки Баба. Баба сорвал с него крахмальный воротничок, а беднягу взвалил мальчишкам на спины, и те пронесли его так по всей улице.

Детвора любила Баба за сказки, за то, что он частенько давал мелочь в долг. Ребята постоянно жевали его сласти, изюм, орехи, сушеные абрикосы. Посасывая чернослив, они слушали сказки, которые тот рассказывал с большим умением, певуче и негромко.

Тесно сгрудившись, слушали дети о козленке, о тетушке-жужелице, о тыкве, которая катилась… катилась, и о дочери царя фей.

Баба было сорок лет, когда он женился. До этого он жил себе одиноко и тихо. «Безумец я, что ли, брать лишнего едока?.. Сейчас я сам себе хозяин: где лег, там и встал. Сыт ли, голоден — сердце не рвется, что дети голодают, что жена раздета. Заболею, не придется горевать, кто позаботится о куске хлеба для жены и детей, чтоб не пошли побираться… Да и кто за меня пойдет теперь?» — рассуждал он.

Баба, конечно, сильно отличался от обычного лавочника. Не было у него ни хитрости этой, ни расчетливости, ни жуликоватости. Поговаривали, будто был он из достойной семьи. Будто отец его имел землю и состояние, был старостой, а потом разорился и умер. Его единственный сын бродяжничал, пока не добрался наконец до нашего города и не осел в нем.

Все в нашем предместье сразу же полюбили Баба. В нем видели честного, чистого и искреннего человека, потому и помогли ему обосноваться и открыть лавку. Общими усилиями собрали ему денег в долг, под залог, и Баба открыл собственное дело.

А через некоторое время — не помню уж, кому пришла в голову эта мысль, — решили женить Баба на дочери прачки Шарафат. Кое-кто, правда, знал о связи дочки Шарафат с тем беспутным парнем, которого у нас называли «молодчиком». Шарафат не очень пеклась о доброй репутации дочери и везде, куда ходила стирать, охотно рассказывала про свои семейные горести. Люди понимали, что «молодчик» никогда не женится на ее дочери: слишком много дружков и приятелей кружилось вокруг него и его денег. Вскоре он проиграл в карты все, что осталось после отца, и с горя пошел в солдаты. А тут как раз закрылась ткацкая фабрика, и девушка осталась без работы. Вот тогда собрались соседи и сговорили дочку Шарафат за нашего Баба: чтобы и девушку избавить от придурковатой матери, и у Баба порядок был в доме.

Свадебное торжество устроили у Хадж Ахмада. Он был названым отцом Баба и угостил всех хорошим ужином. Там же, в доме Хадж Ахмада, устроили брачное ложе и для молодых. Невесту проводили в спальню с пением и танцами, под милую, трогательную песенку:

Журчанье воды слышится,

Запах плова разносится,

Краса-невеста приближается…

На другой день одарили молодых кто чем мог.

А дальше жизнь пошла своим чередом. Правда, между жителями шли разговоры, что невеста, мол, не очень-то любит жениха. Но первое время ни раздоров, ни размолвок между ними не было. До тех пор, пока не вернулся со службы «молодчик» и жена Баба не начала гулять напропалую. «Курочка Баба завела петушка», — стали поговаривать люди. Но не все верили этим слухам, потому что жена Баба была женщина разумная, самостоятельная, не в пример своей матери, и за короткое время навела порядок в доме Баба.

Она была послушной женой, сумела найти путь к сердцу мужа. Баба привязался к ней и доверял ей во всем. Наверное, и до его ушей доходили пересуды, но он и слушать ничего не хотел. Люди всегда о ком-нибудь судачат, а думать плохо о своей жене, спокойной и ласковой хозяйке, Баба не мог. Так он и оставался в неведении, и никто не отваживался открыть ему глаза, а может, и не хотели люди. Знали, что он был человеком вспыльчивым, что сильно привязался к жене, и не хотели, чтобы пролилась кровь. Тот, кто знал правду, сидел себе да помалкивал, а те, кто не знал, по-прежнему одобряли мягкий нрав жены Баба.

Жена Баба и впрямь была приветливой и обходительной, она всегда шутила с покупателями, и ее веселый голос так и звенел в лавке. Лишь иногда, когда она выходила и становилась к прилавку рядом с Баба, я замечал, что глаза у нее заплаканы. И хотя она улыбалась вам, глаза смотрели куда-то мимо вас, в конец улицы, словно она ждала кого-то.

Когда Баба уезжал в столицу за товаром и продовольствием, лавка сразу же закрывалась и жена исчезала. Она говорила, что уезжает повидать своих подруг с фабрики. Баба об этом не знал. Ему и в голову не приходило спросить, почему в его отсутствие лавка не дает прибыли. Ни тени сомнения не закрадывалось в его простое сердце.

Но однажды… однажды случилось то, в чем он раскаивался всю жизнь…

…На пустынных улицах мел снег, меня занесло, как белого медведя, пока я добежал до лавки Баба. По дороге я остановился только раз, возле вакуфного абамбара. С ужасом заглянул я в его темное, глубокое жерло. Летом мы ходили сюда за холодной, как лед, водой. Вниз, к отверстию, вела узкая крутая лестница, ступенек сорок-пятьдесят. От грязи на ней всегда было скользко, а зимой, при дожде и снеге, ходить по ней было просто опасно. Стоило чуть оступиться — и конец. Прошлым летом из абамбара вытащили тело Хасан-ага, плотника. Незадолго перед тем он куда-то исчез. Так и не узнали люди, случайно свалился он туда или столкнул кто…

Дверь в лавку была приотворена. Я заглянул. Из задней комнатки, где жили Баба с женой, просачивался слабый свет, слышно было, как стонет женщина. Я вошел. Вот опять стоны, уже послабее, будто ветер доносит: «А-а-а-ах… а-а-ах…»

Я сделал несколько шагов, как вдруг раздался страшный вопль. Я вздрогнул и остановился. Потом я услышал умоляющий голос соседки, Афат-ханум:

— Колсум-ханум… Осторожней, не погубите ее…

Колсум-ханум — это старуха, которая обычно принимала роды в нашем предместье.

И опять послышался голос соседки, теперь уже злой, ожесточенный:

— Ах негодяй, бессовестный! За что ты изувечил ее? Чем она виновата?.. За что?..

— Успокойся, Афат, — вступилась матушка.

Я прошел через лавку и стал у двери в комнату. Отсюда, из темноты, мне было хорошо видно все, что творилось внутри.

В комнате горела керосиновая лампа, освещая желтым светом царивший там беспорядок. Все перевернуто вверх дном. Корси валяется в стороне, жаровня у самых ног жены Баба, которая не то сидела, не то лежала. Голова ее покоилась на коленях у матушки, лица было не разглядеть, только стоны слышались, так что вначале мне даже показалось, что это плачет, склонившись, моя матушка. Жена Баба снизу до пояса была обнажена, тело ее приподнято, и в воздухе судорожно вздрагивали и скрещивались ноги. Матушка, наклонясь к ее уху, читала молитву и с тревогой наблюдала за действиями Колсум-ханум.

Старуха сидела на коленях у ног женщины, низко наклонив голову и равномерно двигая руками.

Афат-ханум, соседка, стоя у стены, торопливо читала Коран. Пробегая главу за главой, она временами отрывалась от книги и с тревогой всматривалась в лицо жены Баба.

А сам Баба сидел неподвижно, отвернувшись к стене, голова его свисала на грудь, словно ему переломили шею. На ковре я заметил темные, спутанные пряди волос. Что мне делать? Как быть? Позвать матушку — не хватало духу. Как она выйдет ко мне? Разве можно снять с колен голову жены Баба, прервать то, что делала старуха? А если они узнают, что я тут стою и все вижу? Ведь недаром Хадж-ага сказал: «В комнату не входи! Вызови матушку».

«Позвать или нет?» — думал я. Жена Баба снова громко застонала. И меня вдруг обуял дикий страх. «Не дай бог… если…» — пронеслось в голове.

Я будто очнулся и позвал матушку. Она вышла ко мне ошеломленная, с удивлением посмотрела на меня и спросила сурово:

— Что случилось? Что тебе нужно? Кто тебе велел прийти сюда?

— Хадж-ага сказал…

— Сам не знает, что делает… Живо иди обратно, домой.

— Хадж-ага сказал, может…

— Что?

— Он сказал, везите ее скорее к доктору… в больницу… мало ли что может случиться.

— К доктору, в больницу? — повторила она, застыла на мгновение с открытым ртом, потом, сверкнув глазами, скрылась в комнате. Оттуда послышался голос Афат-ханум:

— Ради бога, скорее… Надо отвезти ее куда-нибудь.

Старуха закричала:

— Везите, везите куда хотите! Посреди ночи, в такую бурю! Вы что, совсем голову потеряли?!

Теперь закричала Афат-ханум, соседка:

— Что ж, нам сидеть так, сложа руки, и на бога надеяться?!

— Да, посыплем голову свою прахом… Может… — сказала матушка.

Ее тут же прервал умоляющий голос Афат-ханум:

— Давайте скорей… скорей, а то…

И опять заговорила старуха:

— Я вижу, мне тут делать нечего. Пойду… Зря я и приходила…

— Ты что это говоришь, а? Ах ты старая собака!.. — прикрикнула на нее Афат-ханум.

— Успокойся, Афат… — вмешалась матушка, становясь между ними.

Старуха отступила, Афат-ханум произнесла, заикаясь:

— У меня сил никаких нет… Что делать? Что?

Баба повернул голову и вперил в них бессмысленный взгляд.

— Что ты сидишь, уставившись на нас, как осел на кузнеца?! Подымайся, ты, мужчина… Решайся на что-нибудь! — накинулась на него Афат-ханум. — Будь ты проклят… Он и сам не понимает, что сделал… Я хотела, думала смогу… помочь… — задыхаясь и плача, говорила она.

Мать взяла ее за плечи:

— Афат, милая, успокойся… Лучше подумаем, что делать…

Афат-ханум жила в нашем предместье не так давно и не все еще знала.

Баба взвалил жену на спину. Старуха тоже заторопилась:

— Чего ж, теперь… пойду домой… Мое дело сторона…

— Иди, иди себе на здоровье, до свидания, — перебила ее матушка каким-то сдавленным, дрожащим голосом.

Старуха мгновенно исчезла.

— Ах, проклятая собака, прибери тебя господь, — пробормотала Афат.

— Ладно, пусть идет… Что нам-то делать? Мы-то зачем связались с этой дурой, прах нам на голову? — заметила матушка.

— Она знает, что натворила, вон как улепетывает…

Мы вышли из лавки. Баба нес жену, за ним шли матушка и мы. Вдруг жена Баба начала шумно дышать. Воздух вырывался из ее рта с клокотанием и шумом, как будто в мешке пересыпался песок.

Всхлипывая, запричитала Афат-ханум:

— Подлый ты, жестокий… И чем она виновата, бедная? За что так обошелся с ней? Именем Дорогой Зохры[8] заклинаю, чтоб тебе ноги переломало, чтоб тебя машиной переехало…

Матушка молчала, крепко стиснув губы, будто она решила вовсе не открывать рта.

Мы сделали всего несколько шагов, а Афат опять запричитала:

— Остановитесь на минуту… ради всех святых…

Она забежала к себе в дом и выскочила оттуда раздетая, держа в руках свое новое теплое пальто. В расстегнутой сорочке, с непокрытой головой, догоняла она нас, двигаясь невероятно быстро. Она подбежала, накинула пальто на жену Баба, сверху потуже обмотала ее шалью и опять заголосила. Я так и не понял, плачет она, угрожает или просит.

— Ханум, дорогая, милая моя, разрешите и мне с вами пойти.

Матушка не отвечала. Мы снова тронулись в путь. А позади голос Афат-ханум продолжал умолять:

— Ради бога, разрешите… разрешите…

Мы ускорили шаг. Афат-ханум все стояла у стены, шумно дыша и икая. Она недавно вышла замуж и теперь ожидала ребенка. Лицо ее, обычно веселое, смеющееся, сейчас сморщилось, исказилось от слез и горя так, что трудно было узнать ее.

Мы уже заворачивали за угол, когда в последний раз до нас донесся крик Афат:

— Азиз-ханум, дорогая, скорее… скорее несите ее!..

Я обернулся — женщина все еще стояла у стены, раздетая, с непокрытой головой.

Стало чуть светлей. Все покрывал снег. Было холодно. Лицо онемело от резкого ветра. Шли быстро. Впереди — Баба, за ним — мы с матушкой. Баба совсем согнулся под ношей, так что со стороны казалось, будто идет он на четвереньках. Он тяжело и часто дышал, а жена не шевелилась и не издавала ни звука. Мне начинало казаться, что она уже и не дышит… Крупное тело ее бесформенным тюком покоилось на спине Баба, а ноги, словно сами по себе, торчали из-под шали и слегка подрагивали при движении Баба.

Я не помню, сколько мы шли, но путь показался мне бесконечным. Улицы, переулки разматывались под нашими ногами, словно рулоны белой ткани, а мы все шли и шли…

Один раз Баба остановился. Затем вдруг сорвался с места и быстро зашагал к абамбару, Снова остановился.

Потом, не дожидаясь, пока мы подойдем, двинулся дальше по дороге.

Когда я очутился там, где только что стоял Баба, когда заглянул в темную, жуткую глубину абамбара, мне стало не по себе. Перед моими глазами возник труп Хасан-ага, плотника, утонувшего там.

Странное состояние овладело мной. Все происходящее казалось навязчивым кошмаром. В голове все перемешалось: вот стоит жена Баба за прилавком, устремив заплаканные глаза в конец улицы, а рядом с ней, у края абамбара, согнутая фигура Баба, мрачно смотрящего в его глубину…

Начинало светать, когда мы остановились. Я разглядел большую вывеску, но разобрать на ней ничего не мог: очень высоко была прибита и написано было не по-нашему.

Кто-то усатый открыл дверь. Внутри нас окружили женщины в белом. Потом я остался один в длинном коридоре. Множество дверей выходило в него, и номера на них были точно такие же, как у нас дома на стенных часах. Я присел возле белой печки. Она была горячая, но я промерз до костей и никак не мог остановить дрожь. И мне все мерещился ошеломленный Баба, согнувшийся под телом жены, все чудилось, что мы еще идем, и в ушах стоял скрип ступающих по снегу ног.

Меня разморило — и я забылся. Когда я открыл глаза, надо мной стояла матушка с покрасневшим, заплаканным лицом. Я поднялся, потом опять сел, а она все продолжала стоять. Губы ее дрожали, она всхлипывала и силилась что-то сказать. Руки тоже дрожали и не слушались ее. Глаза глядели с болью и напряжением, словно говорили со мной…

…Мы возвращались вдвоем с Баба, матушка осталась в больнице. Опять пошел снег, и мы прокладывали путь по холодному, белому безмолвию. Нас окутывала снежная пелена.

Гнев душил меня, глаза застилали слезы. Опять я вспомнил жену Баба: вот стоит она за прилавком, а черные глаза смотрят вдаль. Как похожа она была на птицу в клетке!

Да, мне не следовало давать волю своим чувствам. Просто надо было проводить Баба до дому, как просила матушка, и уйти.

— Не оставляй его ни на минуту, — сказала она, — Отведи к нам домой… к нашему Хадж-ага… Боюсь я, как бы он не сделал чего над собой… Смотри, о жене ни слова с ним, понял?

Лицо матушки заострилось, глаза горели. Дрожащая и возбужденная, она говорила и говорила, чем-то напоминая мне Афат-ханум, когда та читала в лавке Коран.

Матушка потом вдруг смолкла и разразилась проклятиями:

— А тебе, мужу, господь воздаст за злодеяние… Чтоб тебе не видеть добра… Добился своего, довел дело до конца. Бог тебя не простит!..

Она прислонилась к стене головой и продолжала:

— Бедная, несчастная женщина — вот как кончила жизнь… Такая доля — совсем молодой сошла в могилу…

Матушка прижала к лицу платок, потом отвела руки, взглянула на меня и вдруг, как неживая, сползла по стене. Я едва успел подхватить ее. Тут подошли женщины в белых халатах, стали растирать ей грудь, что-то подносить к носу…

…И вот я на улице, рядом с Баба. Вокруг нас метет снег, застилая и небо и землю…

Мы долго шли молча, и в глубине души я радовался, что так мужественно исполняю свой долг. Впервые чувствовал я настоящую ответственность, впервые сознавал, что веду себя как взрослый мужчина. И тут вдруг случилось то, что все перевернуло.

Баба остановился посреди улицы, доверчиво заглянул мне в лицо и быстро-быстро заговорил. Почему-то я стал подсудимым, который должен был отвечать на вопросы. Я нервничал, упирался, злился. Тогда он схватил меня за плечи сильными, цепкими руками, тряхнул и закричал:

— Изменяла она мне?! Обманывала меня?!

— Нет!.. Нет!.. — отвечал я.

И снова предстала передо мной жена Баба с блестящими от слез глазами, устремленными на улицу.

А Баба все тряс меня, все кричал:

— Она сама мне открылась… сама сказала, что ребенок не от меня!.. От меня не могла забеременеть, я знаю. Сколько у нее любовников было, то один, то другой… О господи, правды я хотел, только правды. Может, она только дразнила меня?.. А я начал бить… Отвечай, когда она домой приходила? Под утро, да?! Должен я был узнать, где она была, почему глаза заплаканы? Как я бил ее, как бил, а она все одно твердила: «Убей меня, убей лучше, избавь от этой жизни!» Ну, отвечай, правда, что я ей противен был, а? Правда, что ее заставили выйти за меня замуж? С самого начала был у нее любовник… Кто? Знаешь его?

Почему он спрашивал меня и почему я должен был отвечать на все эти вопросы? Я не понимал, почему он считает, что я должен был знать все… Но почему-то я испытывал удовлетворение. Гордыня вдруг проснулась во мне, и я стал отвечать на вопросы Баба.

С невероятной убежденностью и апломбом говорил я заведомую ложь, всеми силами стараясь оправдать, выгородить жену Баба. Словно брат, защищающий свою сестру, я защищал ее и отрицал все… все!

Мне не было никакого дела, виновата жена Баба или нет. Может, она и не полюбила человека, которого выбрали для нее люди. Не эти пустяки занимали меня. Я весь так отдался спектаклю, который разыгрывал, настолько вошел в роль, что начал волноваться, топать ногами и даже кричать:

— Да, наделал ты дел, чего уж говорить! Теперь ищешь предлог, чтобы всю вину на нее свалить?.. Ищешь оправдания?.. Бедная, бедная… женщина… Ты свое дело сделал!..

Называя ее «бедной», «бедняжкой», «несчастным существом», я испытывал все большую жалость к ней, говорил все громче…

Я понимал, что мучаю и пугаю его, что мои слова действуют на него, как огонь на мышь, но остановиться, сдержать себя уже не мог. Чем сильней переживал он, тем большее наслаждение испытывал я и с тем большим воодушевлением продолжал подливать масла в огонь.

Роль, которую я разыгрывал с таким упоением, переполняла меня восторгом. Забыв о том, что выбиваю из его рук последнее оружие, уничтожая все доказательства его правоты, я обращал его в настоящего убийцу. Я говорил с бесстыдным пылом, ослепляя его клинком лжи и заставляя раскаиваться и скорбеть.

А ведь я мог рассказать ему горькую правду, мог сказать, кто был любовником его жены, и, может быть, тогда ему стало бы легче… Может, он погоревал бы, помаялся, а потом снова женился — и все бы забылось… Теперь же из-за меня он всю жизнь будет нести тяжесть своей вины, будет оплакивать смерть жены, которая никогда не любила его, будет каяться в гибели ребенка, отцом которого он не был…

Беда усугубилась тем, что жители нашего почтенного и славного предместья узнали о моих речах, но наотрез отказались раскрыть Баба правду. Им было сообщено, что жена Баба умерла от преждевременных родов, и эта версия всех устраивала! Зачем сейчас, когда все уже улеглось и затихло, начинать ненужные разговоры, считали они, возводить обвинения на женщину, тревожить в могиле прах умершей?

Но женщины долго еще обсуждали случившееся. Правда, до ушей Баба эти пересуды не доходили.

Потом предметом сплетен стали другие происшествия, более интересные и важные. И о жене Баба позабыли вовсе.

…Никто не знал о событиях той ночи. Люди обсуждали и передавали друг другу то, что, сговорившись, рассказали им матушка и Афат-ханум. Они решительно скрывали правду: отец приказал. Повитуха, конечно, тоже сочла за благо помалкивать, она понимала, что наделала.

Вот почему Баба так и оставался в неведении. Он оплакивал покойницу, по вечерам в лавке долго читал Коран, предавался стенаниям и плачу…

…А тогда, на улице, в буран, я кружился вокруг Баба, как мерзкая разъяренная собачонка. Один черт знает, сколько я наговорил тогда, разыгрывая свой гнусный спектакль и гудя, как надоедливый овод.

В конце концов Баба отпустил тогда мои плечи, шагнул назад и заговорил. Эти слова я не смогу забыть до конца своей жизни.

— Жена моя добрая, жена моя чистая… Как же это так? Зачем, зачем ты возвела на себя напраслину, зачем кровь ударила мне в голову, застлала свет? Я сам не знал, что делаю… Неужели я сам, сам тебя?.. Не я ли заботился о тебе, покупал все, что нужно, чтоб не хуже других была? За что ты обошлась так со мной?..

На мгновение он смолк, потом сказал спокойно, обращаясь к самому себе:

— Значит, это все я, я сделал? Что ж теперь будет?

Я не успел еще до конца ощутить укола острого жала раскаяния, а результат действия моей лжи был налицо…

Как все вспыльчивые люди, Баба впал в возбужденное состояние. Быстро и сбивчиво говорил он сам с собой, бросая себе самые тяжкие обвинения. Потом начал бить себя по лицу, рвать волосы. А я, ничтожная букашка, совершенно подавленный, стоял в снегу, ничего не понимая и не помня. Очнулся я лишь тогда, когда Баба вдруг отпрянул от меня и быстро зашагал к абамбару. Я двинулся следом, повторяя:

— Нельзя подпускать его… нельзя подпускать…

Я вдруг рванулся и упал прямо на снег под ноги Баба, крепко обхватил их руками. Баба отталкивал меня, вырывался… Его безумный взгляд не отрывался от дымящегося отверстия абамбара, раскрытого, словно зев дьявола…

Приникнув лицом к его ногам, я только шептал:

— Если хоть шаг сделает, тогда — все. Нельзя, нельзя, надо задержать…

А Баба сверху бил меня, бил по голове, по спине, по плечам. Удары сыпались, как град камней, но я лежал, не двигаясь, не выпуская его ног… Кажется, я кричал, звал на помощь. Прибежали люди, схватили Баба, подняли меня.

У меня был разбит нос, невыносимо ныла изодранная спина. Я стоял у самого края абамбара и не мог сдвинуться с места. Стыд и раскаяние сковывали меня, не хватало духа обернуться и взглянуть в лицо Баба.

Снег сыпался на голову, я ощущал его укусы на лице и шее, меня била дрожь. Баба сам шагнул ко мне, обхватил большими сильными руками мою голову, поцеловал и залился слезами…

А я… я чувствовал себя самым несчастным существом на земле. Героические, сильные чувства, владевшие мной всего лишь несколько минут назад, улетучились и рассеялись. Теперь я ощущал себя самым презренным, ничтожным и несчастным червяком на земле.

Сломанные ветки

Ночью я проснулся. Все спали, сопение и храп наполняли комнату. Я поерзал, улегся поудобней, поближе к корси, и стал смотреть сквозь дрему, как дрожат на стене тени от веток. Под самым окном, у фонаря, росло старое тутовое дерево. Последняя буря сломала несколько толстых веток, и теперь они, как лезвия кинжалов, зловеще торчали среди нетронутой листвы.

Сколько раз мой Хадж-ага твердил, что это дерево — хорошая лазейка для воров, и все собирался отпилить толстые ветки, что нависали прямо над нашей крышей! А мне стоило только взглянуть на это дерево — и в голову так и лезли всякие истории про воров и разбойников. Этих историй мой Хадж-ага знал бессчетное множество. И когда, скажем, у нас собирались гости, Хадж-ага любил блеснуть одной-двумя, выбирая, конечно, самые страшные, и каждый раз повесть его вызывала трепет у слушателей, поражала их воображение. И каждый раз история завершалась благополучно: Хадж-ага, целый и невредимый, вырывался из лап грабителей.

«Иду я ночью по дороге, вдруг из темноты вырастает фигура, в руке — длинный нож. „Стой, говорит, если тебе жизнь дорога. Выкладывай деньги…“» Так начинались обычно рассказы Хадж-ага. Потом следовало описание, как с помощью бога отцу удавалось вырваться и бежать и как вор, огромный, с ужасными длинными усами, гнался за ним, но не смог догнать, потому что отец на бегу не переставая читал «Аят ол-Корси»[9] и дул вокруг себя, отгоняя нечистую силу.

Маленький Ахмад с замиранием сердца, затаив дыхание, слушал эти рассказы. Глаза его загорались, и он опасливо озирался, словно ожидая увидеть в темноте на пороге огромного, страшного детину с ножом, который цыкнет на всех и пригрозит хриплым голосом, совсем так, как изображал это наш Хадж-ага: «Если кто пикнет, я живо успокою!..»

Ахмад очень боялся темноты. Еще бы: где темнота, там и воры. Стоило матушке вечером зажечь лампу, он начинал реветь. Ему казалось, раз зажигают свет — значит, наступает ночь, а с ней приходит и темнота. Выйти из комнаты вечером он боялся: вдруг в углу притаился вор. Воры являлись ему во сне, и он просыпался, плакал, звал матушку…

Под порывами ветра тени веток схлестывались, точно полчища безобразных, злых человечков. Так по крайней мере казалось мне, когда я вглядывался в очертания теней на стене. Вдруг я вспомнил, что сегодня после обеда с улицы раздались крики: «Вор… вор! Хватайте его!..» Выбежав на улицу, я увидел толпу. Старики, дети, мужчины и женщины сгрудились вокруг щуплого смуглого парня, норовя каждый пнуть и стукнуть его, выкрикивая оскорбления. Я стал протискиваться сквозь частокол рук и ног: оглушенный ругательствами и криками, вор лежал на земле, избитый, неподвижный, как мертвец. Изо рта и носа сочилась кровь…

Я вспоминал все это, глядя на тени от веток, и вдруг мне показалось, что наверху кто-то двигается… Да, верно, кто-то ходил по нашей гостиной. Я услышал, как разбилось что-то, как зазвенела в буфете матушкина серебряная посуда, самая большая наша драгоценность… Я накрылся с головой, но сон не шел, а шум наверху продолжался. Теперь даже казалось, что ходят совсем рядом, у моего изголовья. (В рассказах Хадж-ага так именно и происходило — один вор с занесенным ножом садился над головой хозяина, а остальные грабили вещи…) Какое-то оцепенение охватило меня, я не мог сделать ни малейшего движения, а сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах. Мысли смешались.

Я полежал немного, успокоился, взял себя в руки — высунул голову из-под одеяла и быстро огляделся.

Хадж-ага мирно и громко храпел. Поодаль, рядом с матушкой, посапывал во сне малыш Ахмад. Я чертыхнулся про себя, отгоняя нелепые страхи, и вспомнил, как матушка напускалась на Ахмада: «Ах, чтоб тебя! Чего испугался?.. Какие воры? Где? Вон Джафар не боится, и ты не бойся…»

Маленький Ахмад, подняв лицо, смотрел на меня во все глаза. Забывая свои страхи, он начинал хорохориться: «И я не боюсь… Ничего не боюсь!» А матушка приговаривала скороговоркой, отгоняя сглаз: «Скажи: „Не дай бог“, скажи: „Только бога боюсь…“»

Но сейчас, как я ни старался, мне не удавалось избавиться от звуков и голосов. Было ясно: кто-то ходит по нашей гостиной, прямо у меня над головой. Ходит осторожно, из одного конца комнаты в другой. Может, это тетушка Асмат? Тетушка Асмат приехала к нам в гости. Может, не спится ей, вот она и ходит? Но тут я вспомнил, что тетушку Асмат устроили в комнате рядом с гостиной.

Я закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать, и сразу же вскочил: наверху отчетливо зазвенела посуда! Не могло быть никаких сомнений. Я невольно окликнул матушку, хотя, конечно, будить-то надо было отца.

Приоткрыв заспанные глаза, матушка спросила:

— Чего тебе… Чего тебе, чтоб ты сдох?!

— Мама, там, в гостиной, кто-то ходит…

— Приснилось тебе… спи… — сонно ответила матушка, и глаза ее закрылись.

— Честное слово, кто-то ходит… Вот послушай сама… — настаивал я. В ответ раздалось похрапывание.

И только я собрался снова разбудить ее, наверху завизжала тетушка Асмат:

— Во-о-ры-ы!..

Хадж-ага и матушка сразу проснулись. Тетушка Асмат продолжала визжать. Отец в растерянности сидел на тюфяке и дрожал. Матушка вывернула фитиль лампы и закричала на отца:

— Ну, вставай, отец семейства!.. Иди погляди, что случилось!..

Хадж-ага, ухватившись за край корси, через силу поднялся, стал метаться по комнате и искать свою аба.

Маленький Ахмад тоже проснулся и сидел на постели, словно нахохлившаяся птичка. В его блестящих глазах застыл страх, лицо побледнело. Несколько мгновений сидел он, уставившись в угол, потом вскочил, бросился к матушке, вцепился в нее и заплакал:

— Воры… воры пришли… убьют нас…

Хадж-ага беспомощно сновал по комнате. Небольшой, круглый, он топтался, чем-то напоминая суетливую, испуганную перепелку. Он таращил глаза и дрожащими губами шептал молитву.

— Ты что, ослеп? Это что там, не твоя ли аба?! — закричала матушка.

Я взял лампу из ее рук и вышел вслед за отцом. Тетушка Асмат смолкла. Кругом темно, тихо. Подошли к двери во двор — заперта на засов. Словно человек стоит, заведя руки за спину. Стоит и вроде насмехается; чего это мы всполошились…

Тетя Асмат лежала в обмороке, на губах — пена. Матушка стояла у ее изголовья, она замахала на на; руками, приказывая выйти. Мы вышли, и Ахмад увязался за нами. Глаза горят. Жмется ко мне. Мы идем друг за другом. Холодно, даже дыхание перехватывает. Поднимаемся и медленно обследуем комнаты. Лампа отбрасывает неровную тень, и мне чудится, будто кто-то прыгает от стены к стене, прячется в темных углах, пережидает за зеркалом, проскальзывает за занавески.

Отец шагает, не отрывая глаз от зыбкого язычка лампы. Он весь сжался, как мяч, и словно ждет удара. Рядом со мной семенит маленький Ахмад, стиснув в мокрых ладонях мою руку, возбужденно заглядывая в мои глаза. Когда его тельце в страхе прижимается ко мне, на душе становится горячо и я ощущаю новый прилив сил. Я чувствую себя самым храбрым, самым смелым. Я шагаю и как будто даже ничего не боюсь, но сердце так и падает вниз от каждого звука.

Наш Хадж-ага идет медленно и осторожно, будто по краю пропасти, в которую можно угодить, если не быть на чеку. И его шаги кажутся скорее медленным отступлением, нежели движением вперед. В желтом свете лампы лицо его выглядит странным. Одутловатые щеки, вытянутые трубочкой губы, из которых со свистом вырывается дыхание. Когда мы осматриваем буфет и заглядываем за занавески, свист становится особенно отчетливым.

В гостиной все перевернуто. Ковер наполовину скатан. Занавеска сдернута и брошена на пол и на ней в кучу свалены вазы, пепельницы, кропильница, сосуды с розовой водой, подносы, каминный экран и скатерти. Стеклянная дверца буфета, где хранилось серебро, неловко выбита, но там, кажется, все цело. Матушкины вещи в шкафу все на месте, на месте и ее шкатулка с серьгами и браслетами. Воры, видно, очень спешили, они кидали в кучу все, что попадало под руку.

Мы обошли комнаты и двор, потом вернулись, поднялись на чердак и тут обнаружили на лестнице пятна крови. Пятна были совсем свежие и блестели, как живые существа. А наши ноги наступали на них и растаптывали, словно каких-то насекомых.

Первым заметил эти пятна Ахмад. Он нагнулся и тронул одно, а потом поднес палец к лампе. Я увидел кровь и вздрогнул. Подняв повыше лампу, я старался обходить блестящие кружочки крови. Когда же нога попадала на них, мне даже чудился слабый писк.

Дверь на крышу была распахнута. Сорванный железный засов болтался сбоку, как сломанная рука. На крыше толпились соседи, разбуженные воплями тетушки Асмат и нашим топотом. Поеживаясь от холода, с лампами, все двинулись по кровавому следу. Подошли к старому тутовому дереву, обогнули его, прошли по соседним крышам и опять вернулись к нам. След пропадал здесь. Все заговорили, заспорили разом:

— Много крови потерял… Рана, видно, глубокая…

— Чтоб ему в аду гореть, чтоб шею сломать!

— Луны нет, а то бы нашли его, выродка этакого, задали бы ему как следует, чтоб долго помнил…

— В такой тьме спрятаться ничего не стоит. Небось где-нибудь притаился и следит за нами…

Люди кричали:

— А что, много он украл?

Кто-то переспросил:

— Поймали, что ли?

— Ну и ветер, не приведи господь… Тут и замерзнуть до смерти недолго. Знают черти, безбожники, когда на грабеж выходить…

Вместе с толпой соседей мы снова пошли и осмотрели все закоулки в доме — не дай бог, не спрятался ли там вор!

Хадж-ага оправился от испуга и расхаживал с видом полководца-победителя. Страх прошел, он перестал бормотать про себя молитву, лицо приняло спокойное выражение. Все продолжали обсуждать происшествие.

— Эх, вот этими бы руками поймал бы и задушил его… Проклятые, два месяца назад залезли ко мне, унесли все до нитки. Куда я ни ходил, куда ни обращался — ничего… Кто поможет? Они там все одной веревочкой связаны, все заодно…

Потом все пошли к нам, уселись у корси. Матушка поставила самовар, насыпала на блюдо тыквенных семечек, положила апельсинов и разместила все на корси. А тетушка Асмат, окончательно придя в себя, уселась в самом центре и начала описывать, как все было.

— Просыпаюсь оттого, что разбилось где-то стекло… Слышу, в гостиной ходят, я от страха чуть не умерла. Что со мной сделалось, невозможно передать. Вдруг, думаю, он сейчас войдет сюда и схватит меня за горло?

Исмаил-хан, сосед, что жил с нами дверь в дверь, прервал ее:

— Я тут на днях вижу, расхаживает оборванец, оглядывает дома и так и этак. Страшный: усы здоровые, за уши свисают, глаза кровью налиты, так и горят. Такого встретишь — днем испугаешься, не то что ночью.

— Ну и времена, господи, — подхватил кто-то, — ни спокойствия, ни веры. Люди шагу ступить не могут за порог дома… Еще бы, теперь ограбят дом, вынесут вез дочиста… а куда пойдешь?..

Тут вступил и мой Хадж-ага и рассказал длинную историю о том, как вор убил мать и пятерых детей: отрезал головы и положил им на грудь.

Тем временем рассвело, соседи разошлись по домам, чтобы совершить намаз. А потом я, Хадж-ага и маленький Ахмад взяли свертки с бельем и пошли в баню. Была суббота, и в школу надо было явиться опрятным. Вещи для бани матушка приготовила еще с вечера.

На улице снова пошел снег. Мелкие, невидимые крупинки падали на лицо и шею, обжигая и холодя. Когда возвращались домой, кругом заметно побелело. Снег поскрипывал и потрескивал под ногами, словно сухие щепки в огне. Ахмад бежал впереди, выпуская клубы белого пара. Возле нашего дома стояли люди. Задрав головы, все смотрели на дерево.

Там, на сломанных ветках, торчала фигурка. Худой, сморщенный человек, одетый в какую-то рвань, висел, проколотый острием сука. Костлявые руки и ноги, одеревеневшие от мороза, свисали безжизненно, как маятник остановившихся часов.

«Солнце, озаряющее мир»

Мне предстояла командировка, и мысли невольно устремились к тому, что в глазах молодого, мало кому известного человека могло скрасить томительность пребывания в чужом городе.

В ушах звучали слова приятелей: «Смотри не упусти случая… Как приедешь, обязательно наведайся туда… и нас вспомнить не забудь…»

Когда я садился в автобус, они хохотали, игриво подмигивали, шептали в ухо: «Радоваться должен, что тебе так повезло, счастливого пути…»

Когда автобус прибыл на место и я, толкаясь среди пассажиров, считал секунды до выхода, в памяти всплыло: «Обязательно наведайся туда…»

Сначала я устроился в гостинице. Потом отправился в баню, как следует помылся, переоделся и вышел в город… Какое-то беспокойство овладело мной, в голове всплывали рассказы приятелей…

Я еще и опомниться не успел, а старый извозчик на своих дрожках уже прикатил меня «туда». Он высунулся из-под смешного навеса, словно черепаха из-под панциря, и подмигнул мне, повторив, как мои приятели: «Желаю удачи». Голова его опять ушла под панцирь, кнут хлестнул тощую спину лошади, дрожки с шумом и грохотом тронулись, а я остался стоять посреди грязной улицы, вдоль которой тянулись низкие стены глинобитных домов. Я ощутил полное одиночество. Мне стало не по себе, подступил страх, как в детстве, когда меня теряли. Оглянувшись по сторонам, я ободряюще сказал сам себе: «Ну, вот и прибыли… Что и требовалось…»

Я разглядывал улицу, куда надо было «обязательно наведаться». Казалось, это покрытая пылью ленивая змея растянулась в своем глиняном логовище под лучами воспаленного, тлеющего, желтого солнца.

Посередине улицы извивалось и ползло что-то толстое и черное, словно большой червяк. Я подошел ближе, — присмотрелся — это текла вода из сточной ямы.

Вдруг я почувствовал какую-то слабость во всем теле. Сердце стучало, ноги дрожали. В голове стоял шум, будто в коробке пересыпался песок.

Я пошел по движению этого «червяка». Рука машинально опустилась в карман. Я достал темные очки, нацепил их. Мне казалось, что за мной идут по пятам, поэтому я часто оглядывался. Однако позади никого не было, и я сказал себе: «Да кто тебя здесь знает… Брось ты эти мысли. Пользуйся моментом… Танцуй, играй, пей… наслаждайся… Деньги есть… чего еще надо!..»

Я шел, ступая по зыбкой корке грязи. Вокруг стоял смрад, и местами земля, как разлагающийся труп, оседала под моими ногами…

Наконец я дошел до одного из этих известных домов, двери которых всегда открыты прямо на улицу. Вошел, сделал несколько шагов и резко обернулся. Мне снова показалось, что кто-то идет за мной, след в след. Я как будто даже слышал шаги. Я выглянул на улицу. Та же фигура, растянувшись, все еще лежит у стены, вон там жена бакалейщика облизывает вымазанные маслом руки, а вон старуха продолжает мести перед порогом. Все как прежде.

Я успокоился, а в душе вспыхнуло желание.

Я вошел.

«Они» сидели посреди двора, возле бассейна, и играли в карты. Было жарко и душно. Одежда душила и жгла. Кирпичные плитки двора уже полили, и во дворе пахло чем-то гнилым.

Их было четыре, все полуодеты. Возле них сидела толстая приземистая старуха. Я взглянул — от их белых тел и неряшливой одежды зарябило в глазах, в носу защипало от запаха, пропитавшего двор. Мной овладело непреодолимое желание вернуться. Но, вспомнив о программе своих развлечений, я сказал себе: «Не будь ослом…»

Приземистая старуха уже поднялась и, улыбаясь, шла мне навстречу. Торопливо начала она какой-то разговор.

Улыбка легла на ее лицо, прикрыла его, будто мятая тряпка. Вот она обернулась к женщинам и позвала их. Они покорно и медленно, словно держа на плечах невидимую тяжесть, поднялись с ковра и направились к нам.

Их оторвали от игры, они были недовольны и раздражены, но почему-то, когда подошли ближе, оказалось, что все улыбались. Меня поразили улыбки, появившиеся на их лицах. Совершенно одинаковые, как близнецы. Та же самая улыбка была и на губах старухи. Теперь я видел ее копию, словно отраженную в четырех-пяти зеркалах, повторенную на четырех-пяти парах губ.

Так, улыбаясь, они смотрели на меня и делали мне знаки. Я отвернулся, стараясь вырваться из-под обстрела их взглядов, и невольно заглянул в комнату напротив.

Там какой-то тип храпел в обнимку с девушкой. Его огромные волосатые руки обхватили ее тонкое тело, будто лапы хищника сжали нежного, белого зайца.

Вдруг девушка задвигалась, мягко скользнула и высвободилась из лап детины. Вот она выпрямилась, совершенно обнаженная, с отвращением взглянула на мужчину, продолжавшего храпеть, набросила рубашку и вышла к нам. Заметив меня, остановилась, но не улыбнулась, как все остальные.

Она была очень молода, просто ребенок, лет тринадцати-четырнадцати. Но взгляд ее был взглядом женщины. Она с каким-то любопытством осмотрела мой воротничок, галстук и костюм. Потом перехватила мой долгий взгляд. Я повернулся и шагнул в тесную темную комнату прямо перед собой. Она вошла следом, прикрыла дверь. Любопытство ее пропало, она снова была безразличной и покорной.

На полу в углу комнаты, словно вздувшийся труп, лежал грязный тюфяк. Чуть поодаль ребенок — девочка лет четырех-пяти — посматривал вокруг безучастными, блестящими глазами. Она была очень похожа на вошедшую со мной девушку. Даже взгляд у обеих был одинаковый — томный и бессмысленный. Она смотрела голубыми глазами, то открывая, то закрывая их, наконец веки ее сомкнулись и послышалось спокойное посапывание.

Возле тюфяка на печке стояла лампа с грязным, закопченным стеклом, лежали аккуратная тетрадка и карандаш. По стенам рядами, как таблицы иллюстраций в учебнике биологии, повешены изображения губ, круглых, как бутон, вытянутых шнурком, рассеченных сверху, толстых, мясистых и огромных. Не знаю почему, но я повернулся и взглянул на губы девушки.

Она держала в руке тетрадь и листала ее, как школьница… Я начал раздеваться, она же быстро и ловко нагнулась, рубашка скользнула через голову и упала на ковер. Я повесил одежду на большой ржавый гвоздь, вбитый в стену, и шагнул к ней…

Глаза девушки неподвижно смотрели вверх. Не знаю, в который раз она пересчитывала балки потолка, ожидая, пока все кончится…

Я поднялся и, стоя у стены с одеждой, подумал о планах и ожиданиях, которые связывал с сегодняшним днем. К горлу подступила тошнота. Сладкие мечты и заманчивые планы оказались пустотой. Я хотел сказать хоть что-нибудь, но не мог собраться с духом.

Мне показалось, что командировка в этом городе уже закончена, и я мысленно спрашивал себя, что написать в отчете.

А она набросила рубашку, выпрямилась и отошла к печке, напевая:

Тихонько-тихонько пусти меня к себе,

Прими меня в свои объятия.

Взяла карандаш, полистала тетрадку и начала писать. Я вытянул шею и заглянул — детским, крупным почерком шли какие-то записи. Девушка послюнявила кончик карандаша, склонилась, как ученица, и написала с новой строки: «Трое утром… четверо вечерних… семь — вчера ночью… Одну ночь спала…»

Прижав палец к губам, она погрузилась в расчеты. Ничего не понимая, я удивленно смотрел на нее. Заметив мой взгляд, она удовлетворенно улыбнулась:

— Это так просто… чтоб со счету не сбиться…

И, очень довольная, засмеялась. Ей хотелось, чтоб и я тоже улыбнулся. Я взглянул на «вечерних… Одну ночь спала», потом на ее лицо, полное детской радости, и смех мой застрял в горле. А девушка, продолжая разговор, с особой гордостью добавила:

— Ты знаешь, я ведь не как они… Я в школу ходила… училась… Я могу все что угодно написать, а они не могут… Я и газеты умею читать, а они, они ни слова прочесть не могут…

Она замолкла, взглянула на меня заискрившимися глазами и сказала:

— Хочешь, я прочту «Солнце, озаряющее мир»? Вот увидишь, я ничего не позабыла с тех пор, как в школу ходила. Одна я могла наизусть рассказать «Солнце, озаряющее мир», больше никто. А учительница всегда говорила: «Превосходно». Хочешь, прочитаю? Сам увидишь!

Не дожидаясь ответа, с лицом чистым и прелестным, она начала читать громким, пронзительным голосом:

Темная ночь ушла, и день наступил,

Ах, что за день, счастливый, как моя судьба!

Падишах сегодняшних звезд

Еще не показался из-за горизонта,

Глаза мои раскрылись после сна.

Слава, слава солнцу, озаряющему мир.[10]

Слова были ликующими. Но, вслушиваясь в ее голос, глядя на ее детские уста, я чувствовал, что сердце мое почему-то сжимается. Я ощущал сильное желание выбежать на улицу, но оставался на месте и слушал эти льющиеся из детских уст стихи, звучавшие для меня как самая трагическая песня…

Потом, отходя все дальше от событий того дня, я вспоминал все происшедшее в ином облике — я видел девочку, совсем ребенка, похожую на прекрасное и печальное видение…

Окончив декламацию, она торжествующе посмотрела на меня:

— Видишь, я все прочитала…

Я кивнул и улыбнулся. Она зарделась от удовольствия, как ребенок, в смущении опустила голову и закусила палец…

Я затворил за собой дверь и вышел на улицу. Мне показалось, будто в тело мое впились сотни жал. В голове шумело, словно там трясли коробку с песком, а губы невольно повторяли:

Темная ночь ушла, и день наступил,

Ах, что за день, счастливый, как моя судьба!..

Стена

Он стоял на ступенях, глядел во все глаза и ничего не мог понять. Он проснулся, как всегда выглянул во двор и… оторопел.

Еще вчера во дворе все было на месте. А сегодня? Невероятно, невиданно! Его горящие от счастья глаза упивались новой картиной. По соседнему двору, среди цветов и зеленых грядок, расхаживала Судабе и размахивала красивой леечкой. Маниже, ее старшая сестра, сидя на корточках у бассейна, чистила зубы.

А он — вот чудеса! — все это видел прямо со своего порога. Но ведь еще вчера он не мог видеть ни Судабе, которая поливала из своей маленькой лейки цветы, ни Маниже, которая чистила зубы, присев у бассейна. Откуда взялось все это именно сегодня и что произошло, пока он спал?

Было еще совсем рано, все вокруг плавало в молочном призрачном свете, а солнце, будто большой красный мяч, только выкатывалось из-за края неба. На деревьях верещали и суетились воробьи. Задыхаясь от счастья, он закричал:

— Эй, Суди… Суди! Ты меня видишь?!

Но Судабе была занята и не слышала его. Скорей вниз, по ступенькам! Вот тебе на! Их дворы соединились, а дом, оказывается, тоже стал общий. На месте каменной стены лежала в пыли груда битых кирпичей и штукатурки.

Ему стало весело. Вниз, бегом по двору! Стоп! Нога споткнулась, он упал. Подбежал отец, подхватил его на руки:

— Ну-ну, не плачь. Все в порядке?

Голос мамы:

— Что случилось? Не надо спешить, родной. Ударился?

Он ударился больно, но плакать было некогда. В другой раз можно было бы остаться лежать на земле и реветь. Но сейчас он вскочил и радостный побежал в дом.

Мама уже налила ему чай и сообщила, что ночью от бури рухнула стена. Отец, одеваясь, заметил с неудовольствием:

— Надо позвать дядюшку Аббаса, сегодня же. Хороший мастер, он все сделает как следует.

Тут, откашлявшись, заговорил Сирус, старший брат, который считал себя вторым, после отца, мужчиной в доме:

— Да, ну и времена, ни на кого положиться нельзя.

— Ты не знаешь, ночью был такой ливень и буря. Вы, дети, спали, — заметила мама, ставя перед ним стакан с чаем.

— Да? — Брови Сируса в удивлении поползли вверх. — Ветер мог разрушить такую стену?

Тут вдруг в комнату вошла Судабе. Она явилась без стука… просто открыла дверь и вошла. Лицо сияет и рот до ушей.

— Пойдешь гулять, Наси? Вчера ночью ветер разломал стену! Ты теперь приходи к нам, когда захочешь. Пойдем?

— Ветер? Сломал стену? Да? — ликуя и удивляясь, спросил Насер.

— Да, да. Сломал — и все!

Навстречу им шел Бахман, младший брат Судабе. Он был босиком, в короткой рубашке, едва прикрывавшей голый живот. В одной руке — ломоть дыни, в другой — большое красное яблоко. Бахман тоже весь сиял, семеня на своих маленьких, толстых ножках.

— Знаешь, Наси, был ветер и сломал стену…

Скоро во дворе уже вовсю шла игра. Играли в «гостей и хозяев». Вынесли коврик под дерево и расселись, как воспитанные взрослые люди. Судабе разожгла маленький самовар, Насер выпросил у мамы абрикосов и черешни. К этому добавили яблоко и кусок дыни Бахмана — и все было готово. Закипел пир, веселый и долгий пир в честь рухнувшего забора.

Потом Судабе-ханум была невестой, а женихом — Насер-хан. Он сидел на ковре, скромно потупив голову. Рядом с ним — господин Бахман, его дружка. Парване-ханум, дочь дяди Судабе, которая как раз пришла к соседям в гости, стала матерью невесты и теперь убирала ее. Она сделала невесте красивую прическу, прилепила к губам красные лепестки горошка, наконец, вывела ее к гостям и усадила рядом с женихом. Все запели свадебную «Дай бог им счастья». Самовар заговорил, засвистел и потихоньку завел песню, выражая свое одобрение всеобщему счастью. Суетливые воробьи стайкой перелетали с дерева на дерево, из одного двора в другой. Будто маленькие коричневые мячики, возникали они вдруг, на всех ветках, под головой Судабе, потом так же внезапно срывались и исчезали с гомоном и чириканьем. Казалось, они тоже радуются, что стена упала.

До самого вечера, пока их силой не развели по домам, дети играли, бегали, веселились и хохотали. Придя в дом, Насер, захлебываясь, рассказывал обо всем матери.

Сейчас он стоит у окна и тоскливо смотрит во двор. Глаза погасли. Губы вздрагивают, ему хочется плакать. Двор, как прежде, перегорожен новой кирпичной стеной. Опять они разделены, разлучены друг с другом. Опять дворы стали узкими и тесными, как клетки. Ему вспоминается, как мама бросила отцу с обидой: «Боже мой! Когда наконец мы уедем из этого дома?! Ты же мужчина, придумай что-нибудь… Это не дом, это просто клетка, клетка!..»

Как ему тоскливо! Вон в бассейне рыбы гоняются друг за другом. А он уже не сможет теперь играть с Судабе и Бахманом, не сможет бегать с ними из одного двора в другой и хохотать. Его маленькое сердце переполнено горем. Он ждет только предлога, чтобы закричать, заплакать, начать опрокидывать все вокруг, чтобы вывести из себя отца и мать.

Стоя у окна, он сжимает в руках железную защелку. Лоб нахмурен, как это бывает у малышей, когда им наносят непоправимую обиду. К горлу подступил комок, слезы вот-вот закапают. Все эти дни он с возмущением смотрел на поднимавшуюся стену, на каменщиков и рабочих. Всей силой души он ненавидел их и поэтому назло не отвечал, когда они обращались к нему. Иногда он подбегал, бросал в них горсть песка и камней и прятался. Не замечая ничего, рабочие звали его: «Эй, господин сынок, будь добр, окажи милость, принеси из дому водички попить…» Он делал вид, что не слышит, и уходил, даже не оборачиваясь. Как ему хотелось, чтобы они свалились, переломали себе кости, чтоб стена рухнула и придавила их всех!

— Пусть они умрут, пусть умрут!

Он не мог теперь ходить к Судабе: стена преградила путь в их двор. Несколько раз он подходил к калитке на улицу, хотел пойти к соседям, но калитка была заперта, а до замка он не доставал. Если бы даже она была открыта, все равно отец не разрешал ему одному выходить со двора. Если бы он осмелился уйти, отец наверняка наказал бы его — в пятницу не взял бы в кино. Но если даже такой ценой… если выйти, все равно — кто откроет ему калитку во двор к Судабе?

Горе и печаль его были беспредельны. С ненавистью смотрел он на возводимую стену, на рабочих и каменщиков, замуровывавших его счастье.

Прежде, когда была еще та, старая стена, он всегда играл один. С утра до вечера во дворике катался на трехколесном велосипеде, играл в машину, в классы. Разговаривал, ссорился и мирился сам с собой, с деревьями, каменными плитами, рыбами в бассейне. По вечерам гулял с отцом и матерью, не скучал, не томился и совсем не ощущал своего одиночества. Теперь прежние развлечения казались ему пустыми и скучными. Теперь невыносимо было играть одному.

Он никак не мог понять: какой смысл в этой кирпичной стене и почему отец так печется о ее постройке? Ведь всем было так хорошо в те несколько дней, пока стены не было.

…В тот день, когда мать принесла с базара гору зелени для сушки на зиму, соседка с дочерьми пришла к ним, и все вместе до вечера с веселыми разговорами мыли и чистили овощи. Мать сказала потом, что, если б не они, она провозилась бы с этой зеленью дня четыре, не меньше. Потом и она пошла к соседям помочь выбивать ковры и занавески.

Пока не было этой стены, вечерами они расстилали под деревом ковер, мать ставила самовар, а его посылала к соседям.

— Пойди передай: «Папа шлет всем привет, если вы свободны, пожалуйте к нам, посидим все вместе».

Разговоры матерей были бесконечны — как ухаживать за детьми, как шить и кроить, как убирать дом. Они сетовали на домашнюю работу, советовались о покупках. Было так приятно и радостно: все наперебой старались проявить любовь и расположение друг к другу. А ведь раньше не виделись неделями и представить себе не могли, что будут собираться и так весело проводить вечера. Если иногда и окликали друг друга из-за стены, казалось, что кирпич поглощал тепло человеческого голоса, перенося лишь приглушенный, сдавленный звук. Казалось, что перекликались два незнакомых человека или разговаривали стена со стеной.

Вот почему Насеру было теперь так тоскливо. Он не видел смысла в некоторых поступках взрослых. Вот почему его мучило желание делать все наперекор, бить, разрушать. Ему так хотелось пойти поиграть с Судабе и Бахманом, побегать по двору, посмеяться с ними. Ему хотелось этого, но именно это и было запрещено. Запрещено взрослыми. Они всегда готовы бранить и ругать его, причинять ему страдание.

— Мамочка, скажи, чтобы меня выпустили… ну пожалуйста… я хочу поиграть с Суди, — умолял он мать.

— Зачем? Кто это научил тебя шататься по чужим домам?.. Пойди поиграй сам…

Он не понимал, почему мать недовольна им. Он не хотел «шататься по чужим домам», просто хотел поиграть с Судабе и Бахманом…

На сердце было тоскливо. Он вернулся в дом. Стал смотреть на поднимавшуюся стену, на огромных, толстых каменщиков и рабочих, на деревья. Ветер раскачивал ветки, посвистывал и поскрипывал, как сверчок: «Си-си-си… си-си-си…» Все были заняты делом. Рабочие подавали кирпич, каменщики работали, стена росла. Только ветер беззаботно качался на ветках и распевал свои песни. Наверное, ему уже не хотелось бросаться на стены и разрушать их. Он не собирался вступать в бой с новой кирпичной стеной. Ему, кажется, нравилось сидеть там, на ветках, раскачиваться и смотреть вниз.

«Он больше не повалит стену… не хочет… испугался», — сказал себе Насер.

А стена подбиралась к своей прежней высоте. Каменщики работали быстро. Они все выше взбирались по лестнице, рабочие поднимали кирпичи, кадки с раствором, сновали вверх-вниз.

Стена росла, и глаза Насера становились печальней. Он мог еще видеть угол их двора. Видел Маниже, старшую сестру Судабе, — она гладила белье на террасе. Вокруг Маниже — разноцветные пятна постиранной одежды. Время от времени она встряхивает головой, спутанные пряди волос падают на хмурое лицо.

Наверное, ее отругали, потому-то она сердитая. Да, не смеется и совсем не красивая, не то, что раньше.

А тогда ее черные волосы блестящими прядями лежали на голове, и казалось, будто это спят, тесно прижавшись друг к другу, скворцы. «Только бы не проснулись и не улетели скворцы, как бы не спугнуть их», — думал он тогда.

Наверное, поэтому Сирус появился во дворе на цыпочках, озираясь, подошел к Маниже и осторожно обнял ее. Он боялся, как бы не проснулись скворцы. В тот день круглые, румяньте щеки Маниже блестели, точно фарфоровые чашки, и солнце золотило их веселым живым светом. А Сирус, его родной брат, обнимал Маниже и целовал прямо в эти щеки!

А Маниже? Она тихонько смеялась и говорила:

— Оставь… пусти… не надо….

Сирус что-то шептал ей на ухо, они тихонько смеялись, целовали друг друга и щекотали, пока, наконец, Маниже не вырвалась и не убежала…

Сегодня Маниже не смеялась, те блестящие скворцы, видно, проснулись и упорхнули с ее головы, и теперь на их месте сидела старая лохматая ворона. Лицо Маниже было хмурым, губы сжаты. Она не была веселой и счастливой, как тогда. Изредка она поднимала голову и молча оглядывала стену и каменщиков.

Вчера, когда Сирус ушел и в комнате никого не было, мать что-то горячо доказывала отцу, а тот кивал головой и улыбался. Насер подошел к дверям и стал слушать. Он не совсем понимал смысл разговора. Родители часто повторяли имена Маниже и Сируса и спорили, «брать или не брать» Маниже.

Насер не понимал, что совершила Маниже, за что ее надо «брать»? Как они это будут делать? Может быть, поэтому у нее сегодня плохое настроение, думал он.

В соседнем дворе вдруг раздался крик Бахмана:

— Пусти, я не хочу. Да, вот буду, буду назло делать!

Он вспомнил, что Бахман повторял это «назло», несколько дней назад. Когда Насер зашел к ним поиграть, Бахман с грустью сказал:

— Знаешь, мама так придирается к нам… Вчера не пустила к тебе играть.

— Да, сама пошла к вам, а нам не разрешила, — добавила Судабе.

— Кричала на нас…

— И ругала: «Дети не должны все время торчать в чужом доме, не должны своевольничать!»

— Она сказала: «Не должны таскаться по чужим домам»…

— Мы совсем не хотели «таскаться»…

— Мы хотели поиграть.

— Потом она взяла и пошла к вам одна…

— А мы остались играть.

— В свадьбу играли.

— Я был жених… Суди — невеста.

— Плохо было играть…

— Плохо…

— Мы совсем не пели, не плясали, не смеялись совсем…

— Потом за мамой ушла Маниже, а нас не пустили…

Со двора соседей неслись крики Бахмана:

— Вот назло буду!.. Не хочу… не хочу!

«Да, наши родители сердятся на нас… Поэтому они строят стену, чтобы мы не могли играть вместе… Теперь я знаю, — с тоской думал Насер, — это нам назло».

Его позвали. Он отошел от окна. Мама сидела у себя перед зеркалом. Когда она собиралась на свадьбу или в гости, то садилась перед зеркалом и начинала разукрашивать себя, как куклу. Черным обводила глаза, красной помадой — губы, накручивала волосы, белым кремом покрывала лицо, розовым щеки, потом надевала красивое платье и душилась. Насер тихо подошел к ней:

— Мама!

— Что? Папа пришел? — спросила она не оборачиваясь.

— Нет.

— Как только придет, позови меня.

— Куда вы уходите?

— На смотрины.

— Я тоже хочу с вами.

Мать с удивлением посмотрела на него:

— Куда с нами?

— На смотрины. — вот как?.. Куда еще ты хочешь пойти, а?

Насер смолк. По тону матери он понял: просить бесполезно, его не возьмут. Но что-то сидело в нем, что-то сверлило его. Он не решался сказать, но и не мог дольше хранить это в себе. Он переминался с ноги на ногу, поглядывая на ярко накрашенное лицо матери, и наконец не выдержал.

— Мама!

— Что, милый?

— Зачем это они строят стену, разделяют наш дом и дом Судабе?

— Зачем стену строят? О чем ты говоришь?.. Но ведь иначе нельзя.

— Почему нельзя?

— Нельзя, чтоб дома не отделялись стеной.

— Почему, мама?

— Ну, откуда я знаю… Отстань от меня… Так надо. Все дома отделены друг от друга стенами.

— Зачем?

— Вот что, иди-ка лучше поиграй, мой мальчик.

Насер умолк. Он так ничего и не понял. Хотел снова постоять у окна… Вдруг что-то словно озарило его. Он вспомнил!

— Мама!

— Ну, что тебе?

— А если построят стену, то как же Сирус будет ходить целовать Маниже?

— Что ты сказал? Разве Сирус целовал Маниже, а?

Глаза матери стали круглыми и уставились на него.

Вот точно так она смотрела на него иногда, когда у них были гости и он брал со стола слишком много сладостей. Мать всегда настойчиво угощала гостей, но они, наверное, были сыты и потому обычно отказывались. Зато Насер не заставлял себя упрашивать и ел за всех. В такие моменты долгий взгляд матери не предвещал ничего хорошего — после ухода гостей его ждал нагоняй.

Поэтому сейчас он испугался знакомого взгляда. Да, видно, он сказал что-то не то. Матери не понравилось, что Сирус и Маниже целовались.

— Нет, он ее не целовал под деревом. Он ее руками обнимал, — попробовал исправить положение Насер.

— Обнимал Мани…?

Глаза у матери округлились еще больше, она застыла на полуслове. А Насер совсем растерялся: он сказал что-то еще более ужасное.

— Нет, он не обнимал Маниже и не целовал…

— А что же он делал?

— Ничего. Просто гладил ее. Они смеялись. И даже ни капельки не целовались и совсем не обнимались.

— Значит, он гладил Маниже и они смеялись, да?

— Нет, мамочка.

— А что было?

— Они не смеялись, не целовались, и они ничего, ничего не делали…

Мать засмеялась и вышла… У Насера отлегло от сердца. Угроза наказания, кажется, миновала. Он опять занял свое место у окна.

Деревья стояли, неподвижно устремившись в небо. Может, они совершали молитву? Ветер не шнырял в ветках со своим свистом «си-си»: наверное, тоже испугался и навсегда убежал из сада. Сердце Насера разрывалось от тоски и безысходности. Никто, никто не мог ему помочь! Перед затуманенным взглядом стояла стена и, как злой див, хмуро смотрела на него.

— Ну конечно, это див, настоящий див, — повторял он, со страхом и трепетом всматриваясь в кирпичный забор. С веток и листьев постепенно сползал золотой отсвет закатного солнца. Насеру казалось, что это желтые канарейки стайками улетают в небо, а пустые листья изнанкой поворачиваются к нему… Двери, стены помрачнели и враждебно смотрели на него. Насер испуганно отошел от окна, выбежал во двор. Скорей, мимо каменщиков, мимо рабочих, в дальнюю часть двора! Кажется, отец уже пришел, это его голос.

Вдруг Насер остановился, бросил быстрый взгляд на белеющую стену, на рабочих. Глаза его блеснули, лицо расцвело в счастливой улыбке. Он нагнулся, рука нащупала обломок кирпича. Со страхом огляделся — нет, никто не обращал на него внимания. Так, все спокойно. На мгновение задумался: как осуществить свой план? Он был полон решимости. Выпрямился, вглядываясь в лысую голову коренастого рабочего, который в нескольких шагах от него что-то искал на земле, затем, бледный, с дрожащими руками, нагнулся — правая рука нащупала кирпич. Быстрый взгляд в одну сторону, в другую. Сердце трепетало и билось, словно в ладонях пойманный воробей. Кровь бросилась в голову, лицо горело. Он сделал шаг в сторону, уперся ногами и завел руку назад. Он целился в лысую голову коренастого, она блестела, как начищенный медный котел, и резко выделялась на фоне белой стены. Рука с кирпичом взметнулась в воздух…

Вдруг ему показалось, будто страшная белая стена подмигнула и двинулась на него. Его сковал страх, рука, как плеть, повисла, пальцы выпустили кирпич.

— Див… див… див… — едва выговорил он заплетающимся языком, закричал и бегом бросился к дому. Мать, полуодетая, выскочила из комнаты, прижала его к себе и испуганно спросила:

— Что с тобой, что случилось?

Уткнувшись в нее и дрожа, он проговорил сквозь слезы:

— Див пришел, див… хотел меня съесть!

Последний рубеж

С того самого мгновения, как я очутился на больничной койке, лежавший рядом старик принялся забрасывать меня вопросами.

— Отец и мать живы?

— А другие родственники есть?

— Другие?! Хватает… Пожалуй, побольше, чем четок… Да, человек двадцать, а может, и сорок будет.

— Да ну? Наверное, приходят к вам в гости, вы к ним ходите? По пятницам у кого-нибудь в доме собираетесь… Беседуете, веселитесь… Вот счастливчик.

— А, чтоб они пропали!

Старик смерил меня удивленным взглядом:

— Чтоб они пропали? Что ж ты не рад им?

— А ты что, любишь своих родственников?

Он как-то растерялся, сник, а через минуту ответил глухо и невнятно:

— Я… я очень люблю… А ты думал, не люблю?

И весь оживившись, принялся разматывать длинный список всей своей родни, подробно останавливаясь на каждом.

Я узнал, какой у него влиятельный брат и какие видные люди племянники. Узнал, какой пост и в каком учреждении занимает сын брата его матери. Рассказав о каждой дочери в подробностях, он приступил затем к биографиям внуков и объяснил, почему одни — маленькие и хилые, а другие — крупные и упитанные. Закончил он речь насмешками над моей профессией учителя.

— Учитель? Ха-ха… Прошли времена, когда учитель имел положение и вес. Просвещение стало теперь богадельней, кормушкой. Всякий неудачник, не годный ни на что, идет в учителя…

В знак сочувствия и жалости ко мне он долго качал головой и, наконец, отбросив надменность, произнес:

— Вот выпишемся из больницы, заходи ко мне, я поговорю с сыном, пристроит тебя куда-нибудь, сыт будешь. Дорогой мой… в нашем государстве либо власть имей, либо деньги… Позвоним, порекомендуем… сходим — и дело будет слажено. Устроит тебя в учреждение или еще куда…

Потом старик часто заговаривал об этом, напоминал о своем приглашении.

— Дорогой мой, один телефонный звонок, одно слово — и ты устроен: у моих детей всюду связи.

На вид это был пожилой человек лет пятидесяти-шестидесяти, изможденный, с седой шевелюрой и нервным, изборожденным морщинами лицом. Его положили сюда давно, задолго до моего появления. Несколько раз оперировали, но, кажется, это ничего не дало.

Из-под его одеяла спускался грязный резиновый шланг, избавлявший старика от необходимых вставаний и хождений.

На мое счастье, я был начисто лишен обоняния, иначе мне пришлось бы все время зажимать себе нос, как это делали остальные, проходя мимо его постели.

Может, именно это обстоятельство и было причиной того, что я стал самым терпеливым и самым частым его собеседником.

Судя по всему, ангел смерти Азраил уже распростер над ним свои крылья. Однако внешне старик был спокоен. Он хорошо спал, ел с аппетитом. У него была страсть поболтать о самых разных вещах. Он мог говорить часами, не ощущая никакого утомления.

С того дня как мы впервые поздоровались, старик вступил со мной в разговор с жаром человека, изголодавшегося по собеседнику. Я услышал много разных историй, печальных и веселых, рассказанных чистосердечно и трогательно.

Чаще всего рассказывал он о сыновьях:

— Так-то, дорогой мой, мать их умерла, когда они были мал мала меньше, в школу ходили. Что за дети были — как цветы!.. Вы не знаете… Все соседи, бывало, смотрели с завистью, нахвалиться не могли, а своих ребят только подзатыльниками награждали: «Будьте вы неладны! И вы дети, и они дети, а вот не дал господь благословения на вас». Ну, которые люди поумней, те понимали да похваливали меня: «Какой отец, такие и дети родятся. Воспитанные, ученые и вежливые. Сразу видно, чьи дети…»

Да, дорогой мой, все мои печали и заботы были только о них. Ни на минуту не переставал я думать о них. Сколько книг о воспитании прочитал и делал все, как написано. Благодарю бога — труды мои не пропали даром. Все они теперь в люди вышли. Если б ты только знал, сколько ко мне людей приходит, в ноги падают, просят: «Почтеннейший, во имя старой дружбы, не откажи в совете и милости…»

Вот так, дорогой мой… А сыновья слушались меня с одного взгляда. Один мой жест — и в их делах наступает порядок. Да, оба моих сына — это источник постоянной гордости старого отца. Ничего мне больше и не надо. Да, дорогой мой, каждый вечер, прежде чем лечь на покой, я не устаю возносить хвалу Аллаху…

Больница наша была не из лучших и содержалась наполовину на государственный счет, наполовину на благотворительные средства. В ней лежали учителя, служащие почтовых ведомств, судейские и прочие мелкие чиновники разных учреждений.

Старика никто никогда не навещал, а те самые сыновья, о которых он с таким пылом рассказывал, даже и не заглядывали в больницу. Он всегда был один. В дни посещений лежал, откинувшись на грязную подушку, и со слезами на глазах наблюдал, как вокруг других больных суетятся и хлопочут матери и отцы, сестры и братья, дядюшки, тетушки, племянницы, племянники, друзья и знакомые. В такие минуты он походил на обиженного ребенка.

Иногда он находил собеседника из многочисленных посетителей. Он вцеплялся в него, как орел в свою добычу, как паук, опутывал его крепкой паутиной слов, так что тот забывал, зачем и пришел.

Каждый раз после визитов он с острым любопытством и интересом расспрашивал меня:

— Тот старик, что принес пакет апельсинов, он кто тебе — отец или дедушка? А женщина, которая изголовье поправляла, — это мать или сестра?

Своими «а тот», «а этот» он доводил меня до изнеможения. Я смолкал, и тогда он развертывал передо мной ряды своих родственников (тех, что не пришли навестить его).

Никто не знал, кто он и откуда. Отвратительный запах, стоявший возле его кровати из-за нерадивости санитаров, невольно настраивал всех против него.

Никаких процедур, никакого лечения ему не назначали: считали это излишним. Его просто держали здесь, ожидая естественного конца.

Санитары с утра до вечера проклинали и поносили его за то, что он еще не умер и не освободил их от хлопот. Старик молча сносил неприязнь и грубость.

А больные, привыкшие к его болтовне, жалели его. Они считали, что сыновья просто сбыли его с рук.

Однажды, выбрав момент, я спросил его мягко и простосердечно:

— Отец, а отчего ни дочка твоя, ни сыновья не зайдут тебя проведать, справиться о здоровье? Где они живут? Так жестоко, так безжалостно обходиться с отцом… Что они…

Не успел еще я закончить, как он метнул на меня разъяренный взгляд, вспыхнул и громко заговорил:

— А тебе что, а?! Не приходят — значит, не надо… Зачем им ходить? Небось думаешь, сочинил все старик, а?.. Наврал, будто у него сыновья, семья… друзья… знакомые. Я знаю, я все знаю: ты думаешь, вот, мол, какой он несчастный, заброшенный, одинокий. Хочешь похвалиться передо мной, что к тебе каждый день то брат, то сестра ходят, что у тебя родни — на четках не сосчитать, что мамаша тебе гоголь-моголь таскает. Давай, давай еще рассказывай, давай еще бахвалься!..

Таким разъяренным он еще никогда не был. В запасе он приписывал мне слова, которых я никогда не говорил, мысли, которые никогда не приходили мне в голову.

Хриплым голосом, задыхаясь от кашля, он кричал мне в лицо:

— Чтобы мои сыновья пришли в эту больницу!.. Тьфу!.. В эту вонючую больницу?.. Да разве тебе понять, из какого теста мои сыновья? Разве тебе о них судить? Тьфу, тьфу! Все это из-за того, что я лег в эту вонючую, в эту проклятую больницу!..

Тут голос его надломился, он впился в меня влажным, полным страдания взором, потом беспомощно огляделся, повернулся ко мне спиной и накрылся с головой. Через минуту мы услышали приглушенные рыдания.

Многим здесь были знакомы эти вспышки гнева и возбуждения, охватывающие старика. Одни считали, будто таким образом он облегчает свое переполненное сердце, другие смеялись и спешили в такие моменты потешиться и поиздеваться над стариком.

Вскоре он успокоился, но весь день потом старался как-нибудь унизить и оскорбить меня.

Коверкая слова, сюсюкая, произнес он фразу из учебника:

— «Воробуски-несмысленыски, птенсики мои…»

Ночью он разбудил меня и, сотрясаясь от плача, стал просить прощения и снисхождения.

Он был такой жалкий, такой печальный и огорченный, что я растерялся:

— Что случилось? Да что случилось?!

Но он только сжимал мою руку липкими, ледяными, костлявыми пальцами и умолял:

— Сынок, дорогой… Не обижайся на меня. Я и сам не знаю, как это… Вдруг стал сам не свой… Какая я скотина, старая, презренная скотина… Сынок, дорогой, не держи на меня зла. Сам не знаю, что на меня нашло, сам не знаю…

Тусклый свет ночника освещал лицо старика — страшное и жалкое. Следы разрушительной болезни, подтачивающей его изо дня в день, сейчас проступили во всей обнаженности.

Костистый лоб резко выделялся, а глаза провалились, словно чьи-то пальцы вдавили их.

Он продолжал умоляюще бормотать:

— Пока не скажешь, что не обижаешься на меня, старого осла, слабоумного старика, не успокоюсь. Умоляю, только не думай, что я подлец…

Убедившись, что я не сержусь, он принялся, как обычно, за свои рассказы про сыновей и внуков.

Видно было, что утешение и спокойствие он обретал только в этих разговорах. Мне казалось порой, будто то, о чем говорил он или собирался сказать, только сию минуту пришло ему в голову и еще за мгновение до этого он и сам не знал, что польется у него с языка. Иногда слова его были противоречивыми, странными. Иногда мне казалось, что причудливые, замысловатые истории, извергаемые памятью старика, я где-то читал. Так было, когда он рассказывал, как все свое состояние истратил на сыновей, ради их счастья и благополучия, а они потом позабыли его.

Все это очень напоминало известную книгу об отце, принесшем в жертву двум своим дочерям состояние и себя самого, историю банкротства, обнищания и смерти отца, когда жестокосердные дочери не пришли даже проститься с ним.

История эта, по-своему переиначенная, звучала в устах старика особенно трогательно и живо.

«Неужели, — говорил я себе, — ему привелось пережить все это?! Несчастный старик!»

Героем и основным действующим лицом во всех его рассказах был отец. Отец, который повелевал, приказывал, карал гневом, одаривал милостью. Отец, все поступки которого были проникнуты мудростью и величием.

С трепетом и волнением поведал он нам однажды о своей падшей дочери, которая пришла к нему в слезах просить прощения: «Отец, отец, прости меня. Ведь и я была когда-то чистой, невинной девушкой…»

В другой раз он с жаром защищал своего сына, обвиненного в позорном поступке:

— Чтоб мой сын… мой сын обесчестил девушку! Нет, никогда, никогда!.. Это ведь мой сын, мой!

Иногда палата оглашалась его стенаниями и жалобами на то, как тяжела жизнь и за какие грехи послано ему наказание господне — вся его семья, все эти нахлебники, слепые, кривые и увечные. «И когда же наконец, — говорил он, — правительство войдет в положение тех, кто обременен большими семьями».

Для каждого слушателя был у него свой вариант рассказа. Одному старик сообщал, что у него восемь сыновей и пять дочерей и, наверное, целый автобус внуков и правнуков. Другой узнавал, что он был женат три раза и развёлся со всеми тремя женами. Третий передавал с его слов, что у старика четверо братьев и что все они не выносят женщин, потому что их мать в свое время изменила отцу и сбежала с заезжим акробатом. Поэтому все пять братьев поклялись друг другу, что никогда не женятся, что в их дом не ступит нога этих подлых, вероломных созданий.

Больные выздоравливали и уходили, на их место приходили другие. Соответственно непрерывно менялись версии рассказов старика, так что в конце концов все окончательно запуталось.

Наступил однажды вечер, когда старик смолк. Вот как это было.

Шел снег, на улице было темно и холодно. В палате царил полумрак, покой и уют. Сестра, сделав уколы, удалилась, дежурный врач после обхода тоже исчез. Все затихло.

Старик лежал, откинувшись на подушку, и тихим, проникновенным голосом вел разговор.

В тот день ему сменили белье, он лежал свежий и чистый, распространяя запах одеколона, которым его побрызгал в порыве щедрости кто-то из соседей. Больные, сгрудившись вокруг, внимательно слушали.

Глаза старика светились, на лице было написано полное удовлетворение.

Он рассказывал, как его сын проиграл в карты казенные деньги и решил покончить с собой.

— Вот, господа мои хорошие, что он сделал со мной, со стариком. И что мне, пожилому человеку, оставалось делать? Двести тысяч туманов просадил! Через два дня пришли к нему принимать кассу, тут все и открылось. Все состояние наше пошло прахом, все пропало.

А потом — простим его великодушно — сын мой не вынес позора и оставил после себя письмо такого содержания: «Я не хочу терпеть позор и потому кончаю свою жизнь. О братья, пусть послужит вам уроком моя жестокая судьба и отвратит вас от картежной игры!»

И сын мой окончил счеты с жизнью порцией опиума. Утром пришли — он лежит. На губах пена, лицо синее… Все! Мертвый!

Как бы вы поступили на моем месте? Могли бы вы безучастно наблюдать, как тело вашего дитя несут обмывать?

Господа хорошие, все Мы в жизни играли и проигрывали, хотя бы раз. Играли в свое ремесло, в любовь, в женитьбу, играли и проигрывали. И доходили до крайности. Но мы не убивали себя. Ведь в сердце человека должна быть какая-то привязанность, какая-то надежда, чтобы не потонуть, удержаться в жизни…

Вот так, господа почтенные. Сын мой был очень ко мне привязан. Можно представить себе, что пережил он, какие мучения перенес. И никакого выхода из этого скандала не было, дорогие… никакого выхода. Должен был я спасти, выручить своего несчастного сына?

Так-то, дорогие… Был у меня клочок земли в Хасан-Абаде, под Кереджем[11], продал его. Продал дом в городе, заложил лавки. Продал последний ковер, дорогие мои. Остальные деньги наскреб кое-как в долг, под честное слово. Выплатил все — и спас своего сына от позора… А сам всего лишился, дорогие мои…

Рукавом рубахи старик вытер горькую слезу, катившуюся по щеке. Казалось, он и сейчас ощущает всю тяжесть обрушившегося на него несчастья.

— Ну, а теперь… теперь, когда их отец стар стал, немощен, без гроша за душой, все о нем забыли, забыли, что он в больнице, что жизнь в нем едва теплится… Взглянуть бы на них и умереть можно… А какие ласковые, какие милые были малыши… Э, да разве вам понять это? Придут, бывало, ко мне в комнату, играют, играют со мной. Накуплю для них сластей разных, угощаю. С детьми забывает человек и о старости своей и о тщете жизни, перестает чувствовать жестокую, карающую судьбу. Посажу, бывало, их на колени и качаю, качаю, как на качелях. Как хорошо было! А то начну щекотать, а они смеются…

Если б мог я иметь еще детей, внуков, правнуков… Всех бы нянчил, гулять носил… Человек в одиночестве ничтожен, несчастен, достоин презрения. Только дети продлевают нам жизнь. Эти хрупкие, нежные создания из плоти нашей и крови… И каждому человеку хочется иметь возле себя хотя бы одного такого, чтобы научить его ходить, чтоб оставить по себе живой памятник, чтоб взять его за руку и повести… Какое наслаждение человеку — его дети. Еще раз видит он себя, свою молодость видит — в лице, в поступках нового существа, что рождено от его плоти…

Боже мой, что за чудо — услышать из других уст свой голос, увидеть свой взгляд в новых глазах?.. Это чудо земное!..

Сыновья, внуки — где же они, где? Боже мой, почему лишен я жены, детей… почему суждено мне это одиночество? Почему никого не будет возле меня, когда придет мой час?

Ах, господи, господи, ад какой, какое проклятие!

Старик лежал, откинувшись на подушку, его темное, помрачневшее лицо растворялось в полумраке, и только глаза светились, как два раскаленных угля. Голос звучал все глуше и глуше, пока не смолк на полуслове.

Вдруг он вздрогнул, сел, сильным нервным движением схватился за сердце, рванул рубаху, подставляя воздуху сухую, костлявую грудь. На лбу тотчас выступили капли пота, глаза выкатились, изо рта вырвался крик:

— Дверь откройте… воздуху, воздуху… задыхаюсь… сердце!..

Потом он обмяк и затих. Когда вошел доктор, он хрипел и задыхался.

Приступ был очень сильный, лицо старика покрылось испариной, руки похолодели. Потом его охватил жар. Он метался, бредил, плакал.

Растерзанный, весь в жару, он вдруг приподнялся и сказал:

— О боже, боже, какой это ад!.. Какой ад! — и погрузился в полную апатию.

Почти сутки он не открывал глаз.

Очнулся старик таким ослабевшим, что не мог ни приподняться, ни сесть. Мы подложили ему еще одну подушку.

С какой-то светлой радостью оглядывал он нас всех, стоявших вокруг его постели, называл нас «сынками», «братишками», «дорогими и близкими друзьями». Его будто подменили. Будто искренний, любящий отец говорил с нами. С уст его не сходили «сыночки», «дружочки», «братья», так что не возникало ни тени сомнения в характере связывающих нас уз. Мы были его братьями, его сыновьями, его друзьями, собравшимися у его ложа, скорбящими по поводу его состояния в тот печальный час. Он же обнимал нас, плакал и прощался с каждым поочередно.

Обратившись ко всем, он просил отпустить ему все грехи и завещал похоронить его в Куме[12]. Заклинал нас быть всегда любящими, чуткими, искренними, чтоб никакая житейская суета не могла разъединить нас. Он даже рассказал нам известную притчу об отце, который завещал трем своим сыновьям три лозы. Он сложил вместе три лозы, вручил сыновьям и приказал сломать, а когда те не смогли этого сделать, отец разъединил лозы — и сыновья легко сломали каждую в отдельности. «Вот, помните это, — сказал он им, — всегда помогайте друг другу, и вас не покинет удача».

Старик сидел среди нас, его сыновей, братьев и друзей, и был счастлив и радостен. Никогда в жизни не приходилось мне видеть человека, испытывающего такое блаженное состояние. На закате в последний раз обнял он каждого и заплакал. Ночью начался новый приступ, и так, с улыбкой счастья, он навсегда закрыл глаза…

Снег на дворе шел не переставая.

Тело старика снесли в анатомический зал.

Ручей

За спиной раздался голос жены:

— Ну что, пойдешь на работу?

— Да.

— А нельзя не пойти? Ты сегодня такой усталый…

— Нет, надо идти…

— С утра на работу, вечером на работу… что это за жизнь?

Отвечать не хотелось. Тело было налито тяжестью, переполнено вялостью и тошнотой… Дверь медленно закрылась, усталые ватные ноги машинально понесли его вперед.

На дворе было неприютно и холодно. Беспорядочные клочья серых облаков закрывали небо. Сухие листья крошились под ногами: «Хешшаш… шаш». Этот звук вызывал в нем дрожь.

Людей не было видно, и улица, вся в осенних листьях, казалась заброшенной. Он ощущал какое-то беспокойство и смятение, в голове царил хаос.

Бремя тридцати пяти лет, а особенно восьмилетнее сидение за блестящими полированными столами, пригладили и упорядочили его мысли, выработали солидную манеру держаться, холодное и отчужденное выражение лица. Размеренная жизнь, положение и чин развили в нем безразличие ко всему на свете. Но сегодня утром, когда старый приятель прокричал ему в телефонную трубку: «Негодяй… эгоист…» — и сообщил, что Парвин погибла, он почувствовал себя выбитым из колеи.

В кабинете шло совещание, начальник раздраженно говорил:

— Никто не соглашается ехать… у каждого отговорки, даже фельдшер не едет на прививки: «У меня жена, дети…»

Заговорил один из сотрудников, тот, что сидел рядом с начальником и по своим внушительным размерам был вполне под стать ему:

— Ва Алла, я бы тоже не поехал, если б мне предложили, ни за что не поехал бы… Там же холера! После свежей прививки и то только сорок процентов гарантии не заразиться.

— А мне что прикажете делать? — раздраженно прервал начальник. — Где людей взять, кого послать?..

Зазвонил телефон, секретарь поднял трубку и сказал, обращаясь к Кемалю:

— Это вас, ваш знакомый, господин Фархад.

Кемаль нажал кнопку рядом со своим телефоном:

— Привет… Как живешь? Вспомнил обо мне?

А Фархад с другого конца прокричал ему:

— Ты чего вчера не пришел на похороны, а? Хорош, нечего сказать!

— Какие похороны?

— …Парвин. Ты что, хочешь сказать, что ничего не знал?.. Как она погибла! От машины ничего не осталось. И никто не знает, чего ее занесло в горы на такую высоту? Куда она ехала? Ничего неизвестно…

Днем, придя домой, он вдруг ощутил опустошенность, апатию. Без всякого желания съел обед. Лег. Закрыл глаза. Но сон не шел. Нервы были напряжены до предела.

— Что-то случится со мной, обязательно случится, — твердил он.

Ему не хотелось погружаться в горестные размышления, не хотелось думать о внезапной гибели Парвин. Он откинул плед и встал. Жена ровно дышала во сне. Кемаль прошел в одну комнату, в другую. Подумал, что надо переменить всю мебель. В прихожей мельком взглянул на себя в зеркало: глаза красные, губы дрожат. Присел у книжного шкафа. Снял с полок несколько книг, смахнул пыль. Сколько лет не заглядывал сюда? Отобрал два-три томика и проворчал сквозь зубы:

— Будь проклята работа… Высасывает всю душу, все мысли… ничего не остается…

Он вышел во двор, осмотрел цветы в кадках, полил, оборвал желтые листья. Уселся у края бассейна и стал смотреть в тусклую стоячую воду.

«Если остановить, голос ее оборвется и смолкнет…» — услышал Кемаль свою речь. Он говорил вслух, сам с собой. Глаза смотрели в неподвижную, темную воду бассейна. Там отражалось его лицо, одутловатое, огрубевшее, с новыми морщинами у глаз.

«Как я изменился, — мелькнуло в голове, — ну и лицо, встретишь — испугаешься…»

Какая-то смутная тревога захлестывала его, страх расползался по телу.

Он вернулся в дом. Жена спала так же безмятежно, и будить ее не хотелось. Он долго смотрел за окно, на красные, обожженные осенью листья чинары. В памяти всплыли слова Парвин: «Чинары превратились в светильники».

…Студентом он был влюблен в Парвин. Они учились вместе, и Кемаль никогда не думал, что может так сильно увлечься, тем более что они стояли далеко друг от друга по происхождению.

Парвин была маленькая и изящная. На круглом, ясном лице выделялись пухлые губы и красивые глаза. Черные волосы она завязывала сзади конским хвостом, у нее были непринужденные манеры, быстрые и ловкие движения. Все в ней неуловимо напоминало школьницу.

Особенно милыми и располагающими были ее манеры, ее взгляд, в котором светились то радость, то проникновенная нежность и теплота.

На занятиях они обычно сидели рядом и любили поболтать. После лекций вместе выходили и шли вдоль университетской стены, по красивой тенистой улице, вверх в гору. Было пустынно и тихо. Их прогулку сопровождало только журчание ручья, бежавшего по арыку и наполнявшего все кругом немолчным, громким говором.

Парвин говорила:

— Я люблю, когда шумит вода. У нее свой, особенный голос… Посмотри, как бежит… Есть одно стихотворение, там с движением воды сравнивается жизнь…

— Ты представляешь, откуда она течет? Сколько у нее разных приключений позади! А сколько преград одолеет этот ручей? — продолжал ее мысль Кемаль, шагая у самого края воды.

— Я поэтому и люблю ручьи… Это жизнь, настоящая жизнь… А попробуй останови ручей, голос его сразу смолкнет, жизнь умрет.

Улица кончалась, а они шли и шли, все выше и выше в горы, пока, запыхавшись, не упирались в глинобитную стену сада, из-под которой выбегал ручей…

Сверкающая, прозрачная вода с шумом низвергалась в русло арыка и, журча, бежала дальше, вниз по городу. Они усаживались на скамейку, каждый раз забывая о собаке, которая внезапно поднимала лай по ту сторону стены. Тогда они испуганно вскакивали… и начинали хохотать…

Это были дни, наполненные радостью и волнением. Жизнь была освещена особым смыслом, сердце — счастьем. Кемаль просыпался с ощущением радости, оттого что есть Парвин, и перед глазами тотчас вставало ее прелестное лицо. И думалось только о том прекрасном, что ждало их впереди. Каждый день эта маленькая, изящная девушка весело и просто пробуждала в нем жизнь и все сильнее сводила его с ума.

Потом, как он помнил, наступили дни растерянности и боли. Парвин увлеклась другим, стала рассеянной и настороженной. Он, уязвленный и подавленный, отдалился от нее, старался забыть… и не мог.

Спустя некоторое время он получил от нее приглашение на свадьбу, но не пошел. Она стала женой человека, который, кажется, причинил ей много горя. Она рассказывала потом Фархаду, их общему приятелю: «В один прекрасный день человек вдруг понимает, что жизнь, словно во сне, движется как бы сама по себе, помимо его воли. Но изменить ничего уже нельзя. Как невозможно вернуть прошлогодний снег…»

…Кемаль шагал все дальше и дальше. Перед глазами стояла вода бассейна — плотная, неподвижная. Вот Парвин мертва, а я жив, думал Кемаль. Но его принадлежность к «живым» — это только теплая кровь, которая бежит в жилах, поддерживает и передвигает его. Но само это движение еще не свидетельство подлинности жизни и никогда не сможет заменить ее.

Он шел, под ногами шуршали листья, ветер шумел над головой, где-то вверху щебетала птица. Ноги его совсем обмякли и еле двигались.

Еще сегодня утром он бодро шел по этой улице. Был спокоен и весел. В голове роились веселые мысли: он богат, у него прочное положение, хорошее место. От этого где-то в глубине души рождалось сознание своего превосходства. Он часто повторял про себя: «Человеку важно понять, как нужно жить… Самое главное — найти свою линию, и тогда жизнь сама пойдет тебе навстречу».

Кемаль считал, что ему, собственно, недостает теперь только одного — машины. Но и ее при желании он скоро будет иметь.

Он уже прикидывал, какую из новых моделей (американскую, немецкую, французскую, русскую) выбрать.

Придя на службу, он поудобней располагался в кресле и брался за бумаги. Ставил подпись у графы «Начальник», недовольно поглядывал на капли дождя, сползающие по стеклу, и брюзжал:

— Опять этот проклятый дождь., чтоб его…

Потом просил служителя закрыть окно; зажечь свет и добавлял про себя:

— Вот теперь лучше, а то никак не могу сосредоточиться…

…Сухие листья шуршали под ногами, шумел ветер, где-то щебетала птица, ноги сами несли его вперед… Внезапно в этом шуме Кемаль различил новый звук, заставивший его остановиться. Он прислушался. Струи ручья, прокладывавшего себе путь среди камней и сухих листьев, наполняли улицу звонким, мелодичным журчанием.

А ноги сами уводили Кемаля прочь, вперед, на ту сторону улицы… И вот уже голоса воды, ветра, птицы остались позади. Несколько мгновений они еще звучали. Потом звук становился все слабей и слабей и наконец совсем смолк.

Подошел автобус, Кемаль сел. Машина тронулась. Осенняя листва чинар красными вспышками замелькала перед глазами. Кемалю было явно не по себе. Сиденье казалось неудобным, хотелось встать и выйти.

Он огляделся. Лица у пассажиров холодные, отчужденные. Все сидят, неподвижно уставившись перед собой. Кто-то дремлет. Прямо перед ним сидят двое: один молодой, другой постарше. Судя по грязной одежде — рабочие. Тот, что постарше, видимо, продолжал разговор:

— …А теперь, как с утра выхожу из дому, весь свой день знаю — куда пойду, какая будет работа, когда смена кончится. Как-никак пятнадцать лет туда и обратно, каждый день.

Голос звучал устало, тягуче.

Рядом с Кемалем опустился новый пассажир. Кемаль взглянул на него — где-то встречал он это лицо. Он разглядывал соседа, но тот даже не почувствовал на себе чужой взгляд. Да, где-то он уже встречал его, — думал Кемаль, откинувшись на спинку. До сегодняшнего дня он никогда не обращал внимания на автобусных пассажиров. Обычно у него сильно закладывало уши от шума мотора, от людских голосов. Взгляд его привлекла женщина с маленькой девочкой. Она неподвижно сидела как раз напротив, а ребенок болтался в проходе. Девочка была очень худа, ноги торчали из-под платья, которое уже давно было мало ей. Руки вцепились в поручни, но каждый толчок машины швырял ее то вперед, то назад.

— Я всегда выжду минуты две, подойдет автобус посвободней, я сажусь и еду до самого конца… — услышал Кемаль голос молодого рабочего.

Каждый думает только о себе. Вот этот не хочет уступить место, а женщине и в голову не приходит подвинуться и усадить с собой ребенка. Люди стоят рядом, близко, но как они далеки, как чужды друг другу… Мысли Кемаля отвлек старик, только что вошедший в машину. У него было изможденное, морщинистое лицо. Опираясь на палку, старик двинулся вперед. Прошел мимо, кивнул головой в их сторону. Кемаль не понял, к кому обращен этот кивок, его сосед все так же неподвижно восседал рядом, устремив взгляд в пустоту.

Кемаль стал смотреть в окно. Все, что он видел там, многократно проходило перед его взором. Человеку остается быть только наблюдателем, только зрителем, подумал он.

Автобус остановился, оба рабочих вышли. Кемаль наблюдал, как пожилой первым сошел по ступенькам и зашагал. Пятнадцать лет проделывать один и тот же путь!

— «Неужели жить — это значит двигаться по прямой, туда-сюда, туда-сюда?» — спросил себя Кемаль. Он посмотрел на чинары, росшие по обочинам. Они убегали назад, вытянувшись в одну линию. Автобусы и автомобили тоже выстраивались в нескончаемые линии и бежали друг за другом… Мысли Кемаля тщетно метались в поисках смысла этих построений.

…Всякий раз, возвратись с работы, он обедал и ложился отдохнуть. После сна слушал радио, удобно вытянув ноги, пил чай. Если в управлении была срочная работа, одевался и уходил снова.

По пути покупал газету, в автобусе успевал просмотреть основное и, скатав ее, выходил. Поздно вечером он проделывал тот же путь назад. Переодевался, усаживался к телевизору в ожидании ужина. Опять разворачивал газету, выискивая то, что не успел прочесть по дороге. Несколькими словами перебрасывался с женой. Потом они гасили свет и уходили спать…

Раз в неделю кино или театр, раз в две недели семейные встречи, встречи с людьми своего круга. Раз в год выезд к морю на купанье… «Значит, это и есть жизнь? — опросил он себя. — Выучиться, жениться и потом, пользуясь полученными от этого преимуществами, идти все время в одном направлении, по одной прямой?..»

Кемаль взглянул за окно. Автобус шел по своему всегдашнему маршруту. Мимо проносились знакомые магазины, вывески. Люди появлялись и пропадали.

Люди трудились, старели и изнашивались ради того, чтобы раздобыть деньги и иметь возможность осуществить это движение оттуда — сюда и отсюда — туда. Чтобы жизнь, как машина, все время двигалась взад-вперед, по одной линии. И чтоб человек, сидящий в этой машине, соприкасался, общался и разговаривал лишь с определенной группой знакомых лиц. Чтобы волновали его лишь мелкие события. Чтобы не пробудилось в нем желание распрямиться и действовать, чтобы не заговорила в нем смелость и отвага… способность далеко видеть, способность чувствовать… думать…

Вот так сам он будет двигаться и двигаться по своей прямой, как кукушка на часах… выскакивать и исчезать… работать, стареть и превращаться в рухлядь, и все ради того, чтобы хорошо поесть, хорошо поспать, хорошо…

Кемаль закрыл глаза. Он знал, где он сейчас находится, куда пойдет автобус. Что передадут по радио. Что напишут в газетах.

— Сейчас половина пятого, сегодня суббота. Я живой… я живу… я… я… знаю… — растерянно произнес он.

В ушах звенел голос ручья, этот голос нарастал, ширился, пока не заполнил все нежным, мелодичным журчанием.

«Разнести бы эту проклятую прямую! Хоть бы в пропасть въехала проклятая машина!» — сказал про себя Кемаль, а потом услышал свой прерывающийся голос:

— Ты знала, Парвин… ты знала… куда ехать, куда идти.

Его остановка. Он вышел из автобуса. Небо все такое же хмурое и сумрачное. Ветер сгибал деревья, рвал сухие листья.

Ноги несли Кемаля по знакомой дороге. Ветер ерошил волосы, засыпал глаза пылью.

Вот бакалейная лавка. Старик хозяин возился на пороге с мангалом. Он улыбнулся Кемалю, сказал, потирая руки:

— Сильно похолодало… зима идет…

Кемаль купил пачку сигарет и спички. Закурил. Пошел дальше. Над головой громыхнуло, деревья зашумели. Пыль змейками поползла по улице, стала подниматься в воздух. Кемаль успел добраться до управления, когда на тротуар упали первые крупные капли.

Он поднялся по лестнице. Вышел служитель, распахнул дверь. Кемаль прямо прошел к своему столу, сел. Перед ним лежала пачка писем и бумаг. Мельком проглядев их, задержался на одном, адресованном ему письме: «Глубокоуважаемый заместитель управляющего…»

В нем поднялось отвращение. Он опять закурил, рассеянно оглядывая новые, сверкающие полировкой столы и стулья, стараясь сосредоточиться. Встал, подошел к окну. Прислонившись к стене, он, следил, как серый папиросный дым, покружив у лица, уплывал в глубину кабинета и таял. Потом стал слушать, как шумит за окном ветер и дождь.

Когда-то, много лет назад, он за один присест сочинил целое стихотворение, воспевающее ветер и дождь. Оно было напечатано в журнале. А сейчас он никакими силами не может вспомнить из него ни одной строки.

Это все было таким далеким теперь, таким чужим. Он просто не понимал, как, в каком состоянии мог написать стихи.

Дверь открыл начальник:

— Ну и дела на небесах… ну и дождь, — сказал он, усаживаясь.

Кемаль предложил ему сигарету и снова отошел к окну. В ушах его звучал только дождь. Откуда-то издалека долетала прекрасная, печальная мелодия. Казалось, будто звонкий ручей прокладывает себе дорогу среди камней и бежит, бежит вперед.

Начальник заговорил снова. Его низкий, сиплый голос сливался в ушах Кемаля с шумом дождя:

— По закону он должен был бы потерять поставки, но они там смазали кого надо, так что все в порядке…

Кемаль все смотрел на улицу. Деревья стояли совсем мокрые. Капли дождя, словно жемчужины, скатывались по стеклу. Ветер громыхал крышей.

В ушах Кемаля стоял шум дождя, грохот ветра, перед глазами маячили намокшие серые стволы. Он продолжал смотреть в окно. И вдруг услышал в себе знакомую мелодию ручья. Песня все нарастала, приближалась и, наконец, заполнила собой все.

Потоки дождя сплошь заливали оконное стекло, мокрые серые деревья выделялись еще резче, водяные струи с силой обрушивались на листву.

Кемаль обернулся к начальнику. Глаза внезапно вспыхнули, он спросил неожиданно для самого себя:

— Кстати, вы нашли кого послать в командировку?..

— Пока нет, не хотелось самому назначать, но, что делать, так ничего не выходит. Все хорошо устроены, никто не желает покидать насиженные места…

Кемаль взглянул на пустой стул у своего стола и вздрогнул. Такой же страх пронзил его дома, возле бассейна. Охваченный волнением, отошел он от окна.

В кабинет вошел служитель, неся поднос с чаем. Он поставил каждому чашку и уже собрался уходить, как вдруг Кемаль окликнул его, попросил задернуть шторы и зажечь свет.

Кемаль подошел к столу. Тело медленно поползло вниз, коснулось сиденья и с облегчением рухнуло на стул.

Дождя и ветра теперь почти не было слышно. Звучание ручья постепенно замирало в нем. Руки Кемаля насыпали в чашку сахар, помешали ложечкой. Кемаль поднес чашку ко рту, сделал несколько глотков. Горячий сладкий чай обжигал рот, ласково согревал горло, опускался глубже, разливая по телу успокоение и негу.

Он вытянул ноги, зевнул, поудобней устроился на мягком стуле с подлокотниками и сказал:

— Удивительное дело… Этот Мешеди Хасан знает, когда подать чай!

Приход и уход

Всех, кто стар и кто молод, что ныне живут,

В темноту одного за другим уведут.

Жизнь дана не навек. Как до нас уходили,

Мы уйдем; и за нами придут и уйдут.

Омар Хайям

Уже несколько часов маялся я среди сыпучего, раскаленного песка, на безжизненной дороге. Ни одной мысли. Голова шла кругом. Лицо заливал пот. В затылок палило, прожигая до мозга. Нос ощущал запах сожженной земли. В ушах звенело от гомона пассажиров. Ветер разбрасывал голоса, словно кучки мусора:

— Ну и жара… Огнем пышет.

— Это ад… настоящий ад. О господи, сжалься над нами.

— Я не могу больше… не могу! Боже, какая жара.

— Так я и знал, что этот недотепа не довезет нас до города по-хорошему… С самого начала знал.

— Ну успокойся, успокойся. Что толку причитать?

— Аббас-ага говорит, все пропало, придется нам пешком идти…

…Машина сломалась на половине дороги. И теперь одни остались сидеть в ней, другие, не выдержав, вылезли и разбрелись под нещадно палящим солнцем. Случившееся превратило всех в разобщенное злое сборище.

Еще несколько часов назад, на рассвете, когда наша старенькая машина взревела и тронулась в путь, никому и в голову не могло прийти, что мы застрянем на этом дьявольском солнцепеке.

Аббас-ага выбрался из-за руля и вместе со своим помощником Махмудом вышел из машины.

— Серьезная поломка? — спросил кто-то из пассажиров.

Аббас-ага промолчал. Слышно было, как он спросил:

— Ну как, Махмуд, поправишь, а?

— Сейчас посмотрим, — ответил Махмуд.

— В заднем колесе тоже прокол, — заметил кто-то.

— Знаю, — сквозь зубы произнес Аббас-ага.

В автобусе появился Махмуд, достал ящик с инструментами и снова исчез под машиной.

Аббас-ага ворчал:

— Проклятье! Ни разу еще не было, чтобы спокойно доехали до города. Ну, давай, Махмуд, голубчик, давай.

Аббас-ага одобрительно смотрел, как работают руки Махмуда, покачивал головой в такт его движениям. Не впервые приходилось ему восхищаться работой Махмуда, высказывать свое одобрение. Когда однажды в пути у Махмуда началось кровотечение из носа, Аббас-ага бросил руль и принялся водой останавливать кровь. А потом всю дорогу повторял: «Приедем в город, ты это дело так не оставляй, не годится, дорогой. Какой у тебя нос слабый. Того гляди, вся кровь из тебя вытечет».

Все это Аббас-ага рассказал мне, когда Махмуд отошел, и добавил:

— Я так его полюбил, не поверите… Уж сколько лет вместе работаем. Знаем друг друга до косточки. Так-то он крепкий, не боится ни жары, ни холода. Не глядите, что много крови теряет. Он как железный. Я таких людей не встречал… Видите, какой желтый, — это малярия его треплет. Не ровен час, отдаст богу душу…

Мне хотелось спросить: почему же он не лечится?.. Аббас-ага словно прочел этот вопрос в моих глазах. Лицо его окаменело, он сжал челюсти, потом промолвил:

— Молод он еще, недавно женился, все, что было, истратил… А долгов сколько набрал…

Он замолчал и отошел от меня…

Застрявшая машина напоминала огромное красное животное. Лучи солнца, словно золотая мошкара, роились у его морды. Я посмотрел вокруг: пустыня, казалось, кишела этой расплодившейся от солнца мошкарой. Сотрясавшаяся машина представлялась мне человеком в приступе малярии.

Я почувствовал, как солнечные мураши спускаются по моей спине и расползаются по всему телу. На память пришла картина: саранча в муравейнике, живьем съедаемая муравьями. Я содрогнулся. Жара пропитывала все тело, проникая под кожу, в кровь и мозг. Я был весь мокрый.

В стороне от машины на земле лежали двое — молодые муж и жена. Она была беременна. В автобусе они не умолкая говорили о будущем ребенке, обсуждали, как назовут его, каким он будет. Все планы, все разговоры были вокруг ожидаемого события, и оба они тихонько смеялись от счастья. Теперь муж и жена лежали на боку, притихшие и испуганные. Я видел ее спину, круглый контур живота, чувственный изгиб бедер. Всей тяжестью массивного тела она прильнула к земле, руки покоились на животе, как бы охраняя и защищая драгоценную ношу. Она дышала тяжело и часто, словно задыхалась. Муж с лицом обиженного ребенка печально смотрел на нее. Казалось, он вот-вот заплачет.

По ту сторону машины расположились остальные пассажиры. Я перебирал в памяти все, что узнал о них. Вон те два крестьянина по пути все время считали и пересчитывали: «Четыре тумана да пятнадцать туманов будет двадцать без одного…» Теперь они сидели, поглядывая лишь друг на друга, и тревога, охватившая всех прочих, почти не ощущалась в них. Неподалеку сидел мулла и обмахивался полой халата. Я узнал его по круглой бритой голове. В машине он раза три-четыре обращался к пассажирам с призывом вознести молитву богу, а потом смолк.

Брат и сестра, без конца ссорившиеся и пререкавшиеся, теперь сидели молча. Брат, который был помоложе, казался смышленым и застенчивым. В пути он все старался утихомирить свою придурковатую, строптивую сестру, но ничего у него не получалось, и теперь он сидел поникший от стыда, обливаясь потом.

У дервиша[13] лицо по-прежнему было закутано. Даже при выходе из машины он не рискнул раскрыться, чтобы, не дай бог, один из молодых людей, расхаживавший с фотоаппаратом и снимавший то одного, то другого пассажира, неожиданно не щелкнул бы и его.

С дороги доносился монотонный звук ударов молотка… Потом все стихло. Я еще не успел понять, что произошло, как раздался голос Аббас-ага:

— Что, по руке попал?

— Да — будь она неладна — руку придавил, — ответил голос Махмуда.

Я услышал звук разрываемой материи, приподнялся и сел. Глаза слепило от солнца, и все вокруг показалось мне темным. Силуэт Махмуда исчез за машиной. Темные, маленькие пятна двигались по земле. Только я стал вглядываться в них, как из-за машины опять вышел Махмуд: одна рука обвязана тряпкой, побледневшее костистое лицо — будто клок желтой ткани.

Я снова взглянул вокруг. Насколько хватало глаз тянулась дикая, песчаная пустыня. Эта голая, высохшая и раскаленная земля распростерлась под нами, словно белый ковер. На белой плоскости не голубело ни одного возвышения-кругом расстилалось белое выжженное пространство, вбирая в себя более светлый, прозрачный горизонт. Его едва различимая линия отделяла землю от неба, словно разграничивала их владения. Я с изумлением оглядывал пустыню, купающуюся в расплавленном источнике золотого светлого солнца, устремлял глаза на загадочную линию горизонта.

Между тем откуда-то вдруг налетели сильные порывы ветра, поднимая струи мягкой белой пыли и увлекая их за собой, словно волнующиеся облака. Струи, сливаясь, поднимались кверху и обрушивались на дорогу смерчами. Кругом завыли, засвистели дикие голоса. Пустыня будто ожила, превратилась в море, полное гибнущих людей. Казалось, это их стоны и вопли доносил до нас ветер.

Ко мне подошел Аббас-ага, потный и усталый. Копна седых волос взъерошена, темные, мясистые губы жадно сосут сигарету. Но выражение смуглого морщинистого лица сразу успокаивает меня, заставляет позабыть неясные страхи.

Он улыбнулся:

— Погляди, как на кладбище…

Он растянулся на земле рядом.

— Все в порядке, везет нам… Если бы не Махмуд — крышка… еле починил.

Я обернулся. Махмуд стоял на коленях возле колеса машины, рука с молотком опускалась и поднималась, ударяя изо всей силы. Маленький и щуплый, он выглядел сейчас мужественным, невозмутимым.

— Ложись на землю!.. Ложись!!! — услышал я вдруг сдавленный крик Аббас-ага. Громадный столб пыли и песка, будто гигантское белое животное, приближался к нам. Ужас наполнил меня, тело забилось, словно в агонии. Рука Аббас-ага с силой толкнула и прижала меня к земле. Я услышал над головой невыносимый вой и шум… Казалось, тысячи пчел пролетали над нами. Уши наполнило ужасное свистение «с-и-и-и-и-и-и…» Голову сдавила страшная боль. Уши разрывались, будто их с силой буравили сверлом. Мне представилось, что это конец. Я лежал ничком, вцепившись в землю, в песок, словно боялся выпустить из рук что-то очень дорогое; я был как утопающий в море, который впился в обломок спасительной доски. Земля подо мной казалась мне этим обломком доски. Я дышал с трудом, со свистом и хрипом, как полузадушенный пес. Грудь сдавило железными тисками. Жилы напряглись, всего меня наполнила боль, от которой вот-вот должна была лопнуть, разорваться кожа.

Ужасающий, сводящий с ума свист внезапно прекратился. Тиски, сжимавшие грудь, ослабли, дышать стало легче. Страх испарился, остались лишь смущение и стыд. Смех Аббас-ага окончательно привел меня в чувство:

— Что, господин доктор, ты, кажется, умирать собрался?.. У нас нет никакого желания заниматься твоими похоронами…

Я приподнялся и открыл глаза. С удивлением уставился на него. Мясистое лицо покрывал налет серой пыли, лишь глаза, вернее их выражение, хранили то, что он, наверное, разглядел и в моем взгляде. Одно и то же было написано на наших лицах, мы были зеркалом друг друга. И поэтому его смех принадлежал нам обоим. Он приподнялся, сел и начал отряхиваться. В лице восстанавливались краски, бледность исчезла. Мгновение — и снова пришло обычное отчуждение, мы потеряли друг друга, стали самими собой. Правда, вместо потерянного возникло сильное желание поговорить, очиститься, смыть с себя, позабыть того «неизвестного», который только что так напугал нас и надругался над совершенством и силой человеческой натуры.

Начал Аббас-ага:

— А знаешь, дорогой мой, мы в хорошую переделку попали. Я двадцать лет работаю в пустыне, но такого ветра не приходилось видеть… Налетел откуда ни возьмись. Еще бы чуть-чуть, завертело и унесло бы нас… Проклятый! Слышал, как гудел? Танк! Не приведи бог попасть в такой ветер на ходу: вырвет руль, а тогда — один порыв, и… машина твоя на дне ущелья…

Молодая женщина поднялась, села и заплакала. Она рыдала, продолжая обнимать руками живот. По лицу, бледному, испуганному, расползались грязь и слезы. Муж сидел рядом, сохраняя обиженное выражение. Он уставился куда-то в землю. У остальных пассажиров вид был тоже весьма растерянный. Слышались обрывки слов, которые ветер расшвыривал, словно мусор.

К нам подошел Махмуд. Я ждал, что он ляжет рядом, но вместо этого он сел, скрестив ноги, и зарыл в песок свои огромные, крепкие, почерневшие от машинного масла руки. Потом начал пересыпать песок, играя им, как ребенок. На нем была грубая шерстяная рубаха, вся в мазуте, грязные домотканые штаны, вокруг шеи — рваный, в масляных пятнах платок.

— Ты как, Махмуд, очень устал? — обратился к нему Аббас-ага.

— Нет, ничего…

— Может, поедем, а?

— Поедем, собирай всех.

Лицо у него было невозмутимое, но глаза как-то странно блестели.

Аббас-ага отошел уже далеко, а он все продолжал сидеть в той же позе, скрестив ноги, и бездумно пересыпал руками горячий мягкий песок, словно лаская и перебирая чьи-то волосы. С каким-то странным увлечением и изумлением трогал он песок, разглядывал песчинки, поднося ладони близко к своим красным, воспаленным глазам. Осторожно раздвигая пальцы, он высыпал песок длинными, узкими струями.

Я встал, пошел к машине, Махмуд продолжал сидеть, поглощенный своей игрой. Он был так захвачен ею, что всем нам тоже захотелось сесть, скрестив ноги, и погрузить руки в горячий песок.

Впереди меня к машине шла молодая пара. Женщина была на целую голову выше мужа, в ярком платье, собранном на груди в складки. Она опиралась на его плечо и с трудом переводила дыхание. Он, коротконогий и толстый, в летнем новом костюме, шел, приноравливаясь к шагам жены. Его маленькие белые руки, словно две лягушки, прыгали по ляжкам, наскакивая друг на друга.

Висевшая в воздухе пыль, густая и белая, как снег, только начинала оседать. Сквозь нее проглядывало солнце, напоминавшее блюдо тусклого золота. С воем налетали порывы ветра.

Мы тронулись. Я откинулся на кожаную спинку и подставил горящее лицо ветру, попадавшему в автобус вместе с пылью. Машина двигалась, мотор ревел, дребезжание стекол смешивалось со скрежетом дверцы.

Позади заговорили молодые супруги:

— Ты написал им, что мои сроки подошли?

— Да… Насчет машины распорядились, нас встретят.

— Знаю… Ты мне уже говорил это несколько раз… Я спрашиваю, знают ли они, что мои сроки подошли?

Я прильнул к окну. На душе стало спокойней. Именно такой покой овладевает человеком после того, как он выплачется, или после того, как утихнет в нем гнев. Охлаждающий ветер доставлял огромное наслаждение, с которым может сравниться только сон в объятиях женщины. Перед глазами возникали и исчезали уходящие глубоко вниз ущелья. Ветер ревел и стучал песком по кузову.

Я смотрел вперед и видел, как меркнет солнечный свет. Его белый, ослепительный, сияющий цвет стал блеклым и тусклым, как у лежалой бумаги.

Автобус несся вперед. Солнце уходило за горизонт, ведя за собой ночь. За спиной снова раздался голос женщины:

— Парвиз, милый…

— А?

— Ты говоришь, тебе хочется, чтоб у нас был мальчик?

— Да, дорогая.

— А мне хочется, чтобы была девочка… Говорят, девочки лучше… Если будет девочка, назовем ее Насрин, ладно?..

— А если мальчик… то назовем его Хушанг, — подхватил муж. — «Хушанг», — скажу я. «Что, папа?» Сказать по правде, мне не верится, что я стану отцом. А? Не могу поверить…

— Как хорошо! Я прижму к себе его милую головку и скажу: «Хушанг, милый». А он скажет: «Да, мамочка». — «Кого ты больше любишь, меня или папу?..»

— Он скажет «папу».

— Он скажет «маму».

Послышался счастливый смех. Женщина сказала:

— О господи, хватит смеяться…

И они опять рассмеялись, еще громче.

Остальные пассажиры тоже были заняты разговорами.

Сестра, обернувшись, болтала с соседкой сзади.

— Ты даже не представляешь, как это было смешно. Он на меня загляделся, споткнулся о камень и плашмя грохнулся прямо в грязь…

Брат ее сидел, опустив голову, истомленный потом и жарой.

Оба крестьянина продолжали свои расчеты:

— Сорок туманов и три тумана, которые у тетки Мамеди, это будет сорок три…

Только Хадж-ага, мой сосед, бородач, сохранял полное спокойствие и с любопытством торговца ощупывал кожу сиденья. Ни гул пассажиров, ни жара, ни утомительные рывки машины не могли вывести его из тупого животного безразличия. Он осматривал кожу сиденья, как бы прицениваясь к ней, перебирал четки, шептал молитвы, задрав голову. Губы его двигались, голос жужжал, как надоедливый овощ.

Машина шла на большой скорости, и шоссе под ней разматывалось, как нескончаемая белая лента. Рыдание мотора, стоны дороги под колесами, непрерывный вой ветра утомляли. Хотелось задремать, но глаза горели, и сон не шел.

Махмуд молча, не шевелясь, стоял на ступеньке, и его маленькая, худая фигурка казалась фотографией, вставленной в рамку. На полном ходу мы пересекли дорогу. Вдруг Махмуда дернуло, он сполз на ступеньку, уронив голову вниз, и бессильно вытянул руки вдоль тела.

— Ты чего? — окликнул Аббас-ага.

— Кровь пошла, — услышал я сдавленный голос Махмуда.

— Кровь?! Ну и денек!

Махмуд не отвечал. Голова его свисала со ступеньки, кровь стекала в щель прямо на шоссе.

— Поддержать тебя? Платок есть?

Махмуд поднял руку, покачал над головой: «Нет, не надо…» Он развязал грязный платок, обмотанный вокруг шеи, и прижал к носу.

Аббас-ага прибавил скорость. Глаза мои начали уже слипаться, как вдруг от сильного толчка машину тряхнуло, я дернулся вперед. Что такое? Автобус стоял у самого края ущелья. Оказывается, Аббас-ага отвлекся, стал смотреть на Махмуда, и машину ветром погнало к краю дороги. Еще чуть-чуть, и мы были бы на дне… Аббас-ага резко вывернул машину: И отвел ее назад. В гомоне пассажиров я различил его голос:

— Ах, будь ты неладен! Ну и заваруха!.. Кажется, еще хорошо отделались… Махмуд! Махмуд! — вдруг крикнул он.

Махмуда в автобусе не было. Дверца открылась, и он вывалился наружу. Мы бросились к нему. Худое тело неподвижно лежало на песке, будто смятый, наполовину пустой мешок. Лицо залито кровью. Кровь текла изо рта и из носа. Мы подняли его, он вдруг открыл глаза и горящим, отрешенным взором оглядел нас. Странное выражение было в этих глазах. Они светились откуда-то из глубины, как у старого орла. Безжизненное тело уложили прямо в проходе машины на одеяло. Сверху набросили простыню. Я взял его руку. Пульс был частым. Я сделал знак Аббас-ага, который смотрел на меня с выражением непоправимой вины и скорби.

Машину рвануло и с бешеной скоростью понесло по шоссе. Я оглянулся. Молодая женщина, бледная, с выражением ожидания и страха, сидела как пригвожденная, обхватив руками живот. Ее бил озноб. Дыхание было глубоким и редким, глаза блестели. Я почувствовал, что события надвигаются. Муж совсем растерялся. Голова его моталась, глаза моргали — он был жалким и беспомощным.

Я откинулся назад. Сон ушел, мысли перепутались.

В автобусе царило молчание. Где-то в глубине глаз каждого притаился страх.

Я стал смотреть в окно, стараясь затеряться взглядом в пустыне. Холмы и ущелья возникали и пропадали… Казалось, кто-то нанизывал их ряд к ряду и вытягивал вдоль машины. Не помню, сколько пребывал я в этом состоянии, потом холмы и ущелья как бы слились в одну сплошную пелену.

В какой-то момент мне показалось, что на одной из вершин я вижу Махмуда. Он сидит, скрестив ноги, и с увлечением пересыпает песок. Я отвел взгляд, посмотрел на раму дверцы. Она была пуста — Махмуда, как снимок, вынули из рамки…

За спиной раздался вопль молодой женщины. Подстегнутый неожиданной мыслью, я вскочил, нагнулся к Махмуду. Снова вопль женщины… Еще и еще…

Я приподнял край простыни и… прикрыл лицо Махмуда, застывшее, как маска.

Вопли женщины усиливались. Машина продолжала нестись под вой ветра.

Примечания

1

Телеган — название местечка близ города Казвин.

2

Шах Абд ол-Азим — известная мечеть в пригороде Тегерана, соединенная с городом железнодорожной линией.

3

Шай (сокр. от «шахи») — мелкая монета.

4

Аба — шерстяная накидка с прорезями для рук.

5

Корси — низкий столик, под который в холодное время ставят жаровню с углями. Сверху столик покрывается толстым одеялом. Корси служит для обогрева в холодную пору.

6

Абамбар — хранилище воды.

7

Кебла (сокр. от «кербелан») — совершивший паломничество в Кербелу, к гробнице одного из имамов.

8

Дорогая Зохра (азизе Зохра) — почитаемая шиитами дочь пророка Мухаммада — Фатима.

9

«Аят ол-Корси» — молитва, читаемая в минуту опасности.

10

Строки из стихотворения известного поэта тридцатых годов XX в. Иредж Мирзы, включенного в школьную хрестоматию.

11

Кередж — дачное место под Тегераном.

12

Кум — город в Западном Иране, где находится одна из святынь шиитов, гробница сестры особо почитаемого восьмого имама Резы.

13

Дервиш — странствующий нищий.

Content

Садеки Джамал Мир
Снег, собаки и вороны

Предисловие

Снег, собаки и вороны

Баба́

Сломанные ветки

«Солнце, озаряющее мир»

Стена

Последний рубеж

Ручей

Приход и уход

Примечания