Марианна Алфёрова (Роман Буревой)

ТЕМНОГОРСКИЕ РАССКАЗЫ

Первое дело Романа Вернона

Дым разъедал тело, как кислота. Он наполнил отравой каждую клеточку. Ужас и отвращение. Дым… Серый, сизый, черный… дым в легких, в сердце, в глазных яблоках, под костями черепа. Дым, пропитывающий мозг, устремляющийся по извивам коры, плутающий в лабиринтах памяти и все стирающий, дым…

Роману снилось, что он лежит на дне огромной чаши, и дым в ней плавает пластами — у дна плотный, поверху — редкими хлопьями… Там, наверху, можно дышать. Если всплыть. Если суметь.

Дым наполняет легкие, уже и вдохнуть невозможно. Ожерелье на шее дергается, как больной зуб, водная нить вибрирует, бьется и…

А-ах… сумел все же выдохнуть он и вскинул руки, будто всплывал на поверхность. И всплыл. То есть проснулся.

Нить ожерелья пульсировала, как сумасшедшая, но не в такт сердцу, причиняя рвущую, непереносимую боль. Роман попытался встать. Затекшее тело не повиновалось. Ног он не чувствовал. Рук тоже. Но все же встал, ухватившись за никелированную спинку старинной дедовой кровати. Стоял, пошатываясь. Так было и вчерашней ночью, и позавчерашней, и месяц назад… Когда же это кончится наконец?

Дверь распахнулась. Щелкнул выключатель. На пороге дед Севастьян. На старике старая латаная пижама — синяя в оранжевые полоски с заплатами на коленях. Заплаты неумелые, пузырями, как будто мужская рука их ставила, хотя шила Марья Севастьяновна, мать Романа. Впрочем, шить она не умела, хотя и утверждала обратное.

— Опять снился дым? — участливо спросил дед. — Это не самое страшное. Хуже, когда огонь. Последнее дело, когда водному колдуну огонь снится. Говорят, это к смерти.

— Все нормально, клянусь водой. Видишь, я проснулся, — пробормотал Роман, озираясь.

Старый дом тем и хорош, что стар. Многое знает и басни свои умеет сказывать. Запах у него есть особенный… Сколько себя помнит Роман, ничего здесь не менялось: все те же обои в мелкий рисунок, несвежие, слегка припыленные. Но кажется, их и наклеили такими. Все та же желтобокая туша комода в углу, и тот же дубовый шкаф с зеркалом. Никакая сила их с места не сдвинет: они с этим домом срослись, с ним и умрут.

Дед уже приготовил стакан воды. Вода прозрачная, ледяная. Заговорил ее дед минуту назад. Потому и пузырьки в ней живые вскипают. Веселые пузырьки. Тут между дедом и внуком какой-то ритуал образовался. Дед вроде как изображает, что лекарство подносит. А Роман делает вид, что не лекарство это, а стакан водки на опохмел. Стакан водки вовсе в радость принимать двадцатилетнему парню. А от слабости трястись, от болезни тяжкой страдать — унизительно и телу, и душе. Так лучше уж делать вид, что руки дрожат с похмелья. Роман пьет. Зубы стучат о стекло. Дай пережить эту ночь, о Вода-царица!

После первого глотка слабость отступает. Вот уже и сердце бьется ровно, и нить ожерелья пульсирует хоть не в такт сердцу, но ритмично и без натуги. Боль уходит, хотя тысячи иголок еще покалывают кончики пальцев.

— Сколько сейчас? Скоро утро? — спрашивает Роман. Он всякий раз надеется, что утро скоро, что можно дождаться рассвета и больше не засыпать.

— Четыре часа, — отвечает дед.

Первый сон всегда прекращается в четыре. А второй может длиться и до семи. От второго сна Романа всегда будит дед. Потому что от второго сна Роману самому не проснуться.

— Ишь какой разлад, никак тебе вновь не срастись с ожерельем. Огненная стихия мешает. Что-то она в тебе выжгла такое. Важное, наиважнейшее, можно сказать, а что — понять не могу. Вот здесь не больно? — Дед касается темени.

Прохладные дедовы пальцы щекочут кожу. Роман усмехается: дед в сотый раз спрашивает, а найти ту точку, где боль притаилась, не может.

Севастьян проводит заскорузлой ладонью по ожерелью Романа, успокаивает водную нить, осторожно выравнивает выбившиеся из плетенки косицы. Водная нить блестит неровно: в одном месте серебрится, в другом черным черна. Сокрушенно качает дед головой: не хочет водное ожерелье принимать Романа за своего, бунтует.

— Когда ж вы вновь в один поток сольетесь? — сокрушается дед. — Быть такого не может, чтобы дар от человека с упорством таким отстранялся. Или человек от своего дара. Ничего, скоро все образуется. Может даже сегодня. Искупаемся в реке и…

Дед каждую ночь обещает, что утром, после купания на стремнине ожерелье вновь срастется с Романом, вновь начнет биться водная нить в такт ударам сердца водного колдуна. Может, так и будет. Но не сегодня. Роман это знает, но делает вид, что верит деду. Так легче — пережидать лишь один день, перемалывать часы, а не годы.

Вон у деда в ожерелье водная нить переливается, будто змейка серебристая скользит меж разноцветных косиц, из которых ожерелье сплетено. Аккуратно пряди одна к другой лежат: красная с желтой, зеленая подле синей, а ведь дедову ожерелью лет восемьдесят, а то и больше. А кажется, что вчера только Севастьяну подарено. Не старится колдовское ожерелье, и колдуну силы бережет. Потому как в водной нити капля крови колдовской запаяна. Того, кто ожерелье волшебное сделал. Капля эта ожерелью жизнь дает, она в колдуне его дар открывает.

Дед уходит. Роман садится на кровать. Хорошо бы дождаться утра сидя. Но голова сама уже клонится к подушке, невесомые пальцы настойчиво смеживают веки. И вот Роману снится второй сон.

Этот сон страшнее того, первого. Снится Роману, что дед погружает его в прорубь, как это происходит каждый день наяву. Только во сне дед отпускает его руку, и Роман уходит под лед. Поток несет безвольное тело; смутный свет пробивается сквозь ледяное стекло, но различить в этом тусклом свете ничего невозможно. Роман ударяется затылком о ледяную корку наверху, пытаясь пробиться. Не выходит. Он знает, что может дышать под водой, что никогда не утонет — водное ожерелье дает ему власть над стихией безграничную, но во сне он никак не может вдохнуть, не может решиться набрать в легкие воды, он задыхается и…

И дед его будит. Роман жадно хватает губами воздух, пытается протолкнуть его в легкие. Вздох. Наконец-то! Дыхание возвращается.

Дед вновь подносит внуку стакан воды. Вновь зубы стучат о стекло. Так когда это кончится, когда!

За окном по-прежнему тьма. Но это темень утра уже, а не ночи.

Дед Севастьян уходит, — колоть растопку, набивать печку дровами, готовить завтрак на маленькой кухоньке. Не то чтобы это тепло может согреть Романа, нет конечно, это лишь иллюзия тепла, а вот чайник… Роман поднимается, берет со стула аккуратно сложенную с вечера одежду, и медленно, очень медленно (руки, проклятые, трясутся, как у алкаша или древнего деда) начинает одеваться. Белье несвежее: на мыло талоны выдали, но мыла в сельском магазе нет. Можно, конечно с помощью колдовства стирать: заклинание наложил, и вода пенится, как если бы полпачки порошка всыпал. Но дед жадничает, говорит, ему на бытовые мелочи заклинания жаль расходовать. Чтобы с помощью заклинания одну пару носков выстирать, огромная сила нужна. Человека от паралича излечить можно вместо этой пары носков. Кому рассказать, не поверит, как всякая бытовая тля силы из нас выпивает. На носки, на посуду, на мытье полов можно весь дар распылить, и не заметишь. А деду Севастьяну силы надо беречь, чтобы Ромкину хворь перебороть. У деда силы уже не те. В молодости, сказывают, мог он реку против течения повернуть, дождь в засуху вызвать, а порчу снимал одним движением руки.

Одевается Роман медленно. За это время дед успевает вокруг дома снег разгрести да еще, скинув ватник, снегом обтереться до пояса. Дед крепок и жилист не по годам, на вид ему и семьдесят не дашь, мало кто знает, что на самом деле Севастьяну уже девять десятков скоро. Но с колдунами всегда так: они либо гибнут, не доживая до тридцати, либо уж живут и живут, лет девяносто минимум. А то и сотенку прихватят.

Сто лет! Роману в его неполные двадцать этот срок казался вечностью.

* * *

Когда старинные часы начали в соседней комнате отбивать девять ударов, дед распахнул дверь и наигранно бодрым голосом спросил:

— Купаться поедем?

И Роман так же фальшиво-радостно, через силу ответил:

— Да.

Дед разлил по чашкам чай, хлеб нарезал и принялся пересказывал услышанные по радио новости. Роман пил обжигающий чай с мятой и ощущал, как водная нить ожерелья бьется не в такт сердцу, вообще ничему не в такт, то частит, то пропускает удары, живя своей обособленной жизнью отдельно от колдуна. Нить должна идти в такт сердцу. Дед именно так и говорит: «идти». Как о жизни или о путнике на дороге. Потому что водная нить живая и она свой особый путь идет. И ты вместе с ней или отдельно… Но отдельно — это боль и смерть. Это такая боль, что дыба уже не кажется мУкой. Но Роман не знал, как согласное биение с нитью наладить.

Интересно, если бы знал Роман, какие беды принесет ему ожерелье, принял бы дар от деда или отверг? — спрашивал он себя порой.

И тут же отвечал без всякой запинки: принял бы. Потому что не смог бы ни за что перед великим соблазном устоять — силу свою изведать.

Роман так погрузился в мысли, что не услышал, как в дверь стучат. Осторожно. Боясь потревожить покой колдунов.

А вот дед, тот сразу услышал. У колдунов все чувства обострены: слух и нюх звериные. А зрение у старика в девянсто лет такое, что и молодой позавидует. Осязание вот только ослаблено. Кожа порой вообще теряет чувствительность, особенно в тех местах, где часто водные нити режешь. «Холод» или «жара» — это для колдуна внутренние ощущения, как возбуждение или покой.

Дед Севастьян пошел открывать. Из сеней послышались голоса. И хотя дед Севастьян постоянно к забору дощечку с надписью прибивает: «Буду после двенадцати», плевать пустосвятовским жителям на эту надпись. А приезжим вдвойне плевать. Вот и сегодня соседка Фекла явилась с просьбой отыскать ее муженька: с вечера ушел, пьянь болотная, и не вернулся. Не иначе, спит где-нибудь. Летом Фекла относилась к подобным отлучкам стоически. А зимой тревожилась: заснет поганец в снегу, замерзнет. Жалко ведь!

Дед вернулся, поставил на стол трехлитровую банку с молоком. Гонорар за колдовские усилия. Фекла тем временем топала в сенях, стряхивая с валенок снег.

— Я уж ему покажу, как вернется… я уж ему устрою… — пророчила она.

Роман вернулся в спальню, лег лицом в подушку, как в снег.

Голоса донимали, тревожили, как прежде во сне донимал дым, заполнявший легкие.

— Я ему все волосенки-то повыдергаю! — грозилась Фекла.

Роман представил, как дед достает из буфета тарелку, как наполняет ее водой. Через несколько мгновений в круге чистой воды дед увидит, где заснул непутевый Феклин муженек Андреич. Романа затошнило. Колдовство, высший дар, и на такое вот… за банку с молоком…

— Катька! Убью! — раздался Феклин вопль. Опрокинутый венский стул грохнулся об пол. Дверь хлопнула. Одна, вторая. Старенький дедов пятистенок содрогнулся: Фекла вылетела наружу ураганом.

Неужели этот старый, испившийся мужичонка, не способный и трех-то слов сказать со смыслом, сумел подольститься к Катерине-молочнице, здоровенной, работящей и не старой еще бабе? Ну и ну! По нынешним пустоприлавочным временам (девяносто первый год не получился щедрее года девяностого) Катерина в Пустосвятове благоденствовала: свиней держала, корову, телка, кур три десятка. На продажу всегда у нее были и яйца, и молоко, и творог рассыпчатый, домашний. При таком изобилии деньги у молочницы водились постоянно, и соседи трижды уже наведывались в дом и крали. Дед Севастьян воров находил — все в том же круге воды, в тарелке своей из белого фарфора на дне видел. Воров настигали и однажды даже успели отнять уворованное. И вот эта-то Катерина на Андреича-пьянчужку польстилась. Уж верно в самом деле приперло, коли такое. Или дед Катерине заговоренной воды дал? Тогда понятно, тогда Андреич может при встрече краше Алена Делона показаться.

Нить ожерелья билась не в такт, мутила душу.

Роман слышал, как чертыхнулся дед, помянул всех водяных и леших, и тоже завозился, затопал, — торопился Феклиного мужа спасать от расправы. Сам-то Севастьян пил редко, и не водку, а воду чистую на спирт заговаривал. Роман и сам такое умел, но редко прибегал. Похмелье с такой заговоренной воды бывало точь-в-точь такое, как и после настоящей водки. Во всяком случае, Роман так полагал. Потому как настоящую водку не пробовал. Не мог. Водное ожерелье противилось. Чуждая стихия. Для водного колдуна много всяких запретов, из всех четырех стихий вода — самая капризная. Подчинить ее невозможно. Почти. Дед Севастьян клялся, что кроме него да Романа, ну и Марьи Севастьяновны, разумеется, дочери его непутевой, никто в целом мире повелевать этой стихией не может. «Повелевать стихией!» — глупо звучит. Уж скорее она неумелым колдуном повелевает. Вон, гляди, как все у Романа разладилось. Спору нет, нарушил водный колдун запрет, спознался со стихией огненной, понадеял-ся, что вода все прочие стихии осилит и служить заставит. Не вышло. Но уж второй год пошел, как обезумело ожерелье. А вода все мстит, не прощает. Или… не мстит? Но если не мстит, что тогда?

Купание откладывалось. Роман почувствовал, что его тянет с сон, и тут же стало болезненно покалывать руки и ноги, — проклятая болезнь не желала отпускать. Чаю бы… Роман знал, что от горячего питья толку чуть. Но все же…

Он вышел из спаленки в соседнюю комнату. И замер. Возле комода стояла, рассматривая фотографии, какая-то женщина. Прежде никогда в Пустосвятово Роман ее не видел. На гостье было черное пальто с узеньким меховым воротничком (мех серебристый с голубым отливом) и шапочка из такого же меха, он так и посверкивал в неярком свете электрической лампочки (за окном было еще сумрачно, светать только-только начало). Здешнее вялое пустосвятовское житье не вязалось с обликом гостьи, с ее модным вызывающим пальто, с этим серебристым мехом. (Норка, кажется, вспомнил Роман). От женщины остро веяло иной, городской жизнью. Причем жизнью большого города, не такого, как Темногорск, к примеру.

Заслышав шаги, женщина обернулась. На вид ей было около тридцати. Ни глаза, ни губы не накрашены, и потому гостья выглядела немного блекло, хотя с мороза щеки раскраснелись.

— Было не заперто, вот я и вошла, — сообщила гостья.

Роман милостиво кивнул: он ей верил. Разумеется, никто не может войти в дом колдуна Севастьяна, если тот на дверь заклятие наложил. А других запоров колдунам и не надобно.

— Севастьян?.. — спросила она неуверенно.

Роман усмехнулся:

— Это мой дед. А я Роман Воробьев.

— Извините. Мне только имя назвали.

— Деда сейчас нет.

— Я могу подождать. Меня Елизаветой Николаевной звать. Можно просто Лиза. Лиза Морозова. — Она изобразила что-то вроде улыбки.

Вместо ответа Роман поднял опрокинутой Феклой венский стул. Женщина заметила его неловкие, будто деревянные движения, как тяжело он опирается на стол, чтобы не упасть. Хотела помочь, но замерла в нерешительности. Стесняется помочь. Вдруг оттолкнет? Роман выпрямился. Она присела. Румянец на ее щеках сделался ярче прежнего.

Роман поставил на стол еще одну чашку, принялся наливать чай. Руки тряслись.

— Много вчера выпили? — спросила Лиза с неожиданной, какой-то девчоночьей дерзостью.

— Литров пять, — усмехнулся Роман.

Подразумевалось — воды. Но Лиза поняла иначе.

— Не может быть! — ахнула в притворном испуге.

— Для водного колдуна нет ничего невозможного. — Роман опустился в дедово кресло.

Никогда прежде этого не делал, а тут вдруг отважился. Сразу онемела спина, ожерелье дернулось, потом еще раз и еще. Роман вцепился пальцами в подлокотники: спазмы водной нити причиняли невыносимую боль. Но Роман не желал этого показывать. Напротив, откинул голову назад и смотрел на гостью надменно, свысока.

— Вода вкусная, — сказала Лиза.

— У нас тут в Пустосвятово ключи бьют. Надо лишь знать, где колодец рыть. Дед знает. Он три десятка колодцев на своем веку вырыл. А может и больше. И всякий раз непременно ключ находил.

— Мне о нем в Питере рассказали.

— Кого вы ищите? — спросил Роман небрежно.

— Разве вы тоже?..

Лиза окинула недоверчивым взглядом Романа, его лицо с острыми скулами и орлиным носом, состоящее из одних острых углов; бледные плотно, сомкнутые губы; черные, торчащие во все стороны волосы. Он было само воплощение немощи, болезни. Вот разве что глаза. В них, правда, не было силы. Но была пропасть упрямства. Пропасть, в которую можно рухнуть и сгинуть.

Он взглянула ему в глаза — и не увидела. Будто на солнце смотрела: блеск, тень скользящая — и все. И еще почувствовала, как руки легки ей на плечи. Он был близко — лицо возле ее лица — будто поцеловать захотел при встрече, а потом передумал… Но запах, идущий от него (не пота запах, а запах тела, нагретого солнцем) и тепло его ладоней, будто что-то взорвали в ней. Будто она с ума сошла на мгновение.

Она спешно отвела взгляд.

— Так что вы ищите? — Роман пододвинул к себе кувшин с пустосвятовской водой.

Тарелка белого кузнецовского фарфора, в которую дед наливал воду, была пуста: воду с Феклиным ответом дед уже выплеснул. Можно было задавать чистой воде новый вопрос.

Женщина заколебалась.

— Я ищу отца, — сказала она. И добавила, немного помедлив: — Моего родного отца.

— Он пропал? Когда? Как давно?

Женщина усмехнулась:

— Еще до моего рождения. Я его никогда не видела. Меня вырастил другой. А от настоящего отца ничего не осталось, ни фотографии, ни письма, ничего.

— Зачем же искать?

— Вас это не касается, — огрызнулась она.

— Я хочу понять, свой ли вопрос вы задаете воде. Иначе я не получу ответа. Так почему вы ищете? — Он бросал слова, как камни в воду, больше занятый проклятым ожерельем, что дергалось все сильнее.

— Хочу поглядеть, чья во мне кровь. Чью жизнь я продолжаю… Мой отчим, он замечательный человек. Но своих детей не имел. Меня растил. Чужого ребенка. И я хочу знать, кто так легко на меня наплевал… Кто… погляжу, что за гусь.

Роману показалось, что она скорее изображает злость, чем испытывает ее на самом деле. Будто кто-то научил ее, что в таких случаях надо злиться.

— А потом, когда посмотрите?

— Потом не знаю. Но мне так долго лгали, что я обязательно должна найти того, настоящего.

— Так вы не знали, что вас воспитывает отчим? — Водная нить перестала дергаться наконец, Роман разжал пальцы и принял более естественную позу. Спина, однако, продолжала ныть.

— Не знала. И отчим не знал. Мамаша ему втюхала, что я его родная дочь, только родилась семимесячной. Три с половиной килограмма — семимесячная! — Лиза презрительно фыркнула, давая понять, что за наивный человек ее отчим. — Папа (приемный папа, разумеется) всю жизнь пахал — маму и меня обеспечивал. И мама ему больше не рожала детей, аборты делала. Десять абортов. А я одна живая. Дом — полная чаша, дача, машина. Я случайно про то, что отец неродной, узнала… Уже когда отчим умер. Разбирала документы и нашла свою медкарту. А там указано, что я родилась три с половиной килограмма. У меня у самой сын, я-то знаю, что семимесячные не бывают такого веса. Я мамашу приперла, она вертелась ужом, отнекивалась… А потом и сказала: что папа на самом деле не отец мне, что другой изобразил. А имени так и не сказала. Я с вопросами, а она молчать, зубы стиснула и молчит, глядит в сторону. Это она умеет, молчать. Она днями может молчать. Ходит и молчит… и молчит… — Гостья все больше распалялась. — Так вот, я хочу знать: кто я, откуда, почему меня бросили? Знать правду. Разве я не имею на это право? Разве каждый не должен знать, кто он и откуда, а?

Роман поднялся, снял с комода два серебряных подсвечника. Свечи были неимоверно высокие. Роман смочил пальцы в воде, прежде чем взяться за коробок спичек. Никогда еще он не занимался дедовым ремеслом. Но вот сподобился. Решился.

А вдруг вода не ответит?..

«Тогда дед вернется и все исправит», — обнадежил себя Роман.

Колдун зажег свечи и поставил их подле тарелки. Потом наполнил тарелку водой. Огоньки свечей потрескивали. Ожерелье вновь дернулось, и водная нить врезалась в кожу, как будто намеривалась задушить колдуна за его непомерную дерзость. Как он смел колдовать с разлаженной водной нитью? Какой рассчитывал получить ответ? Как отличит он ложь от правды? Но Роман не желал отступать.

Он взял Лизу за руку (тут же дрожь пробежала по его телу и передалась ей), опустил ладонь на поверхность воды. Ее пальцы подрагивали, и вода волновалась. Нехорошо. Но Роман не знал, как это исправить. И потому решил не замечать.

— Думайте о том, кого ищите. Не где, не как, просто думайте… Образ… отца… безликий… ни о ком конкретно… думайте: он существует… вот он… Мой отец.

Лиза приоткрыла рот. Кажется, она хотела спросить.

— Ничего не говорите. Ничего! — предупредил Роман спешно.

Комната деревенского дома вдруг исчезла. И женщина в норковой шапочке — тоже.

Роман очутился в городской квартире. Какая-то комната. Запущенная. Грязная. Старые шкафы, между ними ширма, тахта продавленная, стол без скатерти или клеенки. Вокруг стола трое. Лампочка на длинном шнуре с осколком абажура, от чего на потолке и стенах причудливые пятна света и тени. Какой-то мужик в клетчатой рубашке, которая ему и коротка, и узка, разливал по стаканам темную жидкость.

— Не портвешок это, Коль, правда, не портвешок, — уныло бубнил сидящий за столом человек с синей линялой футболке и поправлял очки на седловине огромного лилового носа. — Где ж ты эту гадость достал только.

— Ты что ж, пить не будешь? — угрожающе рыкнул мужчина в клетчатой майке.

— Это почему же не буду? Буду. Но только это не портвешок. И вообще, водку что ли нельзя было достать?

— У тебя талоны есть? — надвинулся на очкарика мужик в красной рубашке.

— Кончились уже.

— Вот и у меня кончились. Так что завянь.

— Марку не наливать, — хмыкнул третий, сидящий напротив очкарика коротышка с плоским лицом.

— Как это не наливать? Почему?.. — обиделся Марк.

— А потому что падла… Вот почему. На рожу твою поглядишь, и сразу поймешь, что падла. Точно падла. Я правильно говорю? Правильно. И вообще бы я тебя, сволочь стрельнул.

Марк поднялся и ударил сидящего напротив коротышку в челюсть. То есть сам бы он никогда и ни за что не осмелился. Разговор хоть и обидный, но уже привычный, слово в слово, изо дня в день. Но Роман не стерпел. Так ему захотелось коротышку ударом в челюсть угостить.

Тот опрокинулся со стула, головой сшиб древнюю этажерку, на пол посыпались какие-то пузырьки, картонные коробочки, старые газеты и книги.

— О..л, Марк? — искренне удивился мужик в красной рубахе. — Точняк, о…л. Да мы же тебя из милости в свою компанию зовем.

— Ах, из милости! Так и я тебе милость окажу!

Роман уже смотрел на типа в красной рубахе глазами Марка. И давнее желание угостить этого типа хорошим пинком в пах слилось с озорным колдовским:

— А ну-ка!..

Разливальщик в красной рубахе согнулся пополам.

— Ну как тебе милость? — захохотал Марк.

Но тут последовал удар в спину. Это коротышка очухался. Роман его не видел. Удар пришелся по почкам. Боль пронзила тело. Еще удар… Перед глазами поплыло. Мужик в красной рубахе поднялся. Марка сбили с ног, удары посыпались один за другим… И тут Роман (сейчас с Марком он был одно) ухватил ногу, что только что в очередной раз нанесла удар и мысленно ударил в ответ. Ударил не физически — колдовски. Изгнание воды из тела! Он (Роман, и Марк одновременно) ничего почти не видел: кровь из рассеченной брови заливала глаза. Но почувствовал, как судорога скрутила коротышку, и невольно отдернул руку, ощущая, как ударил из чужого тела теплый, почти горячий пар. Роман слышал, как коротышка вопил от ужаса. И мужик в красной рубашке тоже вопил… И кинулся к двери…

— Класс! Класс! — выкрикивал Роман, чувствуя, как внешняя сила разъединяет его и Марка.

* * *

— Ну же… Вода-царица! Зачем ты это сделал! Идиот! — Если дед Севастьян так ругается, то он очень зол. — Ну же! Возвращайся! Я кому говорю! Возвращайся! Разве можно пропускать видение через себя? Сдохнешь дурак, сдохнешь!

Роман открыл глаза. Он лежал на полу. Потолок заслонял от него дед.

— Я его нашел? Так ведь?..

— Кого?

— Ну… отца Елизаветы, она просила…

— Нашел, точно нашел, раз тебя так скрутило.

Лиза, как ни странно, никуда не ушла. Когда Роман поднялся, то увидел: она сидит за столом, попрежнему в пальто и шапке, только пальто расстегнула на груди. Кажется, ее даже не слишком даже напугало то, что творилось с Романом. Она смотрела на колдуна с любопытством и усмехалась. Демонстративно. «Зря, — говорили ее взгляд и усмешка, — зря ты устроил этот спектакль, я все равно не верю, что ты видел там на дне, в блюдце человека за десятки а может и сотни километров отсюда».

— Я нашел его. — Роман заметил перемену в Лизе, но не успел осознать. Он думал лишь о том, что ему удалось с первой попытки такое устроить, что и деду никогда не удавалось — вступить в прямой контакт! Хмельной восторг переполнял молодого колдуна. Где уж ему обращать внимание на чужие насмешки! — Теперь надо слить воду в бутылку и мы поедем его искать. И найдем…

— Так просто? И ты поедешь со мной? — уточнила Лиза. Она говорила ему «ты», как говорят работяге.

— Именно.

— И это вода приведет к моему отцу? — В ее голосе слышалась теперь уже нескрываемая издевка. Вот парадокс: явилась к колдуну за помощью, не веря в колдовство.

Роман постарался подавить раздражение и лишь сухо сказал:

— Да.

— И много я тебе должна за такую работу? А? Наверное, уйму денег. Ты ведь едва не скончался в муках прямо тут на полу.

Он в самом деле едва не умер.

— Не слишком много. — Роман назвал сумму. Получалось что-то около трех долларов.

— Ну ты и наглец!

Она поднялась, открыла сумочку, отсчитала купюры. Демонстративно. Давая понять, что платит лишь за спектакль. Да еще за свою нелепую веру. Роман не знал, как ее убедить.

— А разве вы не видели его… То есть отца?

— Где? Где я должна его была увидеть? Где? — Она демонстративно задрала скатерть на столе. — Там что ли?.. Папа выходи… ау…

— В тарелке. Вода отвердела на миг. И вы должны были видеть его.

— Как в телике, что ли? — Лиза ненатурально засмеялась. — И который из трех мой? — И тут же закусила губу, сообразив, что проговорилась. Трое… Там в комнате были трое.

Она рванулась к двери. Но дед успел загородить дверь.

— Погоди. Куда так торопиться? Мы же не все еще выяснили.

— Что вам нужно? — Лиза затравлено оглянулась. Вся ее дерзость мгновенно улетучилась.

— К примеру, милая, хотелось бы знать, как вашу матушку в девичестве звали, — сказал дед Севастьян.

— Вам-то зачем?

— Ну, может быть… мы встретим вашего отца?

— Не хочу я такого отца! Ясно?

Она оттолкнула Севастьяна в сторону, и тот не сопротивлялся, отступил, Лиза выскочила в сени. Покатилось там что-то, загрохотало, не иначе ведро с водой опрокинула гостья. Что, если она двумя ногами в лужу на полу встала? Где ее тогда искать?

— Ты воду в ведре не заговаривал? — спросил Роман. — А то она из нашего дома выскочит прямиком на берег Онежского озера. Впрочем, хорошо, если там. Может и на берегу Белого моря очутиться.

— Не успел заговорить, — признался дед. — Но все равно хорошо, что она ножкой в лужу вступила. Любой след, оставленный на воде, ценен.

И дед отправился в сени — собирать пролитую воду.

Роман опустился на шаткий венский стул, подпер голову руками. Обидно ей сделалось до чертиков, вот в чем дело! Наверняка эта Лиза думала: ну, пусть бросил, бежал… Но ведь наверняка принц… ну не принц конечно, а ученый с мировым именем или писатель известный. Или актер. Иного и быть не может. В другого мама влюбиться не могла. А тут алкаш непутевый. Какое унижение! Какая подлость!

«Не смейте мне говорить, что этот алкаш с сизым носом меня зачал!» — Роман почти слышал Лизин выкрик.

Дед вернулся, держа бутыль с мутноватой водой под мышкой.

— Ты вот что мне скажи… Ты сегодня же кинешься искать этого самого папашу или до утра погодишь? — поинтересовался дед.

— Могу и до утра подождать. Но лучше сегодня.

— Что, так не терпится проверить, прав ты оказался или нет?

— Ты со мной?

— Придется. Куда я тебя одного хворого отпущу? А?

У Романа запрыгали губы. Он хотел что-то сказать, но не мог — лишь молча обнял деда, попытался сжать руки изо всей силы. Но сил-то у него почти не было. Хворь проклятая все силы отняла.

* * *

Они выехали вечером. На автобусе до Темногорска. Потом на поезде. Вода, слитая из тарелки в бутыль, вела их к неизвестному человеку, в город, названия которого они не знали, к человеку, которого никогда не видели. Это походило на игру «тепло» и «холодно». В одиночку Роман бы сбился с пути. Но дед находил дорогу безошибочно. С собой у Севастьяна было несколько канистр с пустосвятовской водой. По мере того, как они удалялись от дома, запас воды таял, хотя дед расходовал припас экономно.

— Теперь все своих отцов ищут, прошлое собирают, прах держат в горсти, — ворчал Севастьян. — Слишком много потеряно. Так много, что сил никаких нет представить, сколько. Ощущение пустоты позади себя. Вот и пытаются восстановить хоть что-то. Но чаще придумывают. Потому что от многих ничего не осталось. Совершенно ничего. Еще долго Федоровской теорией будут бредить, и так ее выворачивать, и этак…

— Федоровская теория?

— Ну я ж тебе говорил. Философ такой. Незаконнорожденный сам. Все хотел отца своего воскресить. И все разрабатывал теорию, как отцов своих сыновья будут воскрешать.

— Зачем? — спросил Роман. — Что это даст?

— Не знаю. Может быть, чтобы спросить, как это они умудрились такую сволочную жизнь своим детям устроить?

Роман задумался.

— Для Лизы тоже вроде как воскрешение произошло. Человек, которого она считала отцом много лет, умер. И вдруг оказалось, что ее настоящий отец жив. А ты… расскажи про своего отца.

— Я же говорил не раз: ничего почти не помню. Знаю только, что он сказочно был богат. Вернее, матушка была богата. Отец за границу ездил, тысячи проигрывал, миллионы. Возвращался без копейки, а матушка кричала: «Можешь хоть миллион спустить! Все равно проиграться не сможешь!»

— Проигрывался? В карты?

— И в карты тоже. Но больше на рулетке. В Монте-Карло.

— А ты играл когда-нибудь на рулетке? — спросил Роман.

— Нет, конечно. Я эту рулетку только в кино и видел.

— Жаль.

— Это почему же?

— А вдруг ты бы выиграл?

* * *

Они отыскали этого человека в Питере на другой день после колдовского сеанса. Остановились перед дверью коммуналки. Четыре звонка. Подле каждого уродливая бирка. На нижней значилось «Ладушкин М.»

Дед Севастьян надавил кнопку последнего звонка и прислушивался, как медленно приближаются шаги.

Дверь распахнулась. Мужик в синей футболке с огромнейшим фингалом под глазом и рассеченной бровью глядел на гостей не слишком дружелюбно:

— Чего надобно-то? — Очки сегодня у него были другие: старомодная оправа толстая оправа, одно стекло треснуло.

«Прежние, видимо, разбили», — догадался Роман.

— Поговорить, — отвечал Севастьян.

— А… — протянул Марк и потянул на себя дверь, пытаясь закрыть, но дед Севастьян оказался проворнее, успел протиснуться в щель и уперся плечом в косяк.

Тогда Марк кинулся бежать. Дед настиг его в углу, там, где коридор, ломаясь, делал поворот на девяносто градусов.

— Я же объяснял… Говорил… не знаю… так вышло… не знаю… — бормотал Марк, прикрывая голову руками и ожидая, что его будут бить. Очки сползли набок.

— Выпить хочешь? — спросил дед ласково.

— Что?.. — Марк изумленно глянул из-под руки.

— Пить, спрашиваю, будешь? — повторил вопрос дед. — Как раз на троих.

— А что у вас? Водка?

— Ага…

— «Столичная»? — спросил Марк с надеждой и поправил очки.

— Она, родимая.

— А не шутишь?

— Чего шутить-то. Стар я для шуток, парень. Отшутил свое. Разве внучок пошутит иногда.

Сообщение, что внучок может пошутить, Марка не успокоило: Роман явно не внушал ему доверия. Однако Севастьян улыбался доброжелательно.

— Да я вас не знаю… — Марк был в данный момент трезв, и потому относился к предложению незнакомых людей с подозрением. Однако, понять в чем подвох, не мог. — У вас, что, кроме меня, и выпить не с кем?

— Точно. Как в воду глядел! — поддакнул дед.

Марк поднялся, попытался принять вид самый что ни на есть независимый, одернул линялую футболку на дрожащем, как кисель, животе и повел гостей к себе.

Неведомо, как он выглядел тридцать лет назад, но сейчас перед колдунами был спившийся беззубый старик с губчатым носом и лиловыми обвисшими щеками. Комната была та самая, что видел Роман во время колдовского сеанса. Наяву конура выглядела еще более грязной и убогой.

— Родька-то в больнице лежит, — сообщил Марк. — Из-за той отравы, что мы пили, у него обезвоживание.

Роман хотел сказать, что обезвоживание у коротышки Родьки вовсе не из-за мерзкого портвейна, но придержал язык.

— Где тут у вас вода имеется? — делово спросил дед. — На запивку набрать?

— А это сейчас… это пожалуйста, — засуетился Марк. — Можно на кухне. Или в ванной.

Хозяин пошел показывать.

Роман огляделся. Обстановка все же выдавала человека с интересами: много книг, и технических, и по истории, расставленных повсюду: на полках, на буфете и прямо на полу не меньше сотни были свалены грудой. Имелась и пишущая машинка, вполне приличная, видимо, не нашелся пока покупатель. Черно-белый телевизор задвинут в угол, давно сломался и предназначался на выброс, теперь на нем грудой лежали журналы. Роман распознал издалека серо-голубые книжечки «Нового мира». При всем своем питейном настоящем Марк все же где-то выкроил денег, чтоб подписаться на журнал. Однако, судя по всему, новые времена его не окрылили.

Вскоре Севастьян вернулся с двумя литровыми бутылками. В одной и правда была вода, а в другой… Другую дед успел заговорить.

— Давай стаканы, — приказал Севастьян Марку.

Хозяин мгновенно выставил три стакана.

«Запойный тип, — решил Роман, — ему лечиться надо, а воли не хватает… Воли… той, что тебе приказывает и в спину толкает. Или той, что дает простор душе… окрыляет… Какой же ему воли не хватает?»

Дед наполнил тем временем стаканы до краев.

— Что это? — спросил Марк, принюхиваясь. — «Столичная»? А почему без этикетки?

— Пей, пей, неужто тебе этикетка для такого дела требуется? — подивился дед.

— С этикеткой, оно, конечно, лучше, — закапризничал Марк.

Однако стакан взял. Дед выставил закусь: рыба в масле (по тем дефицитным временам сорта рыбы уже не различались), да буханку хлеба вмиг искромсал на тончайшие, ажурные ломтики.

Марк опрокинул свой стакан залпом. На миг дыхание прервалось. Потом куснул хлеба с тощей рыбешкой. Крякнул.

— Хорошо взяло. А внучку-то пить можно? Парень молодой совсем. А руки вон как дрожат. Небось постоянно употребляет. — вздохнул Марк. — Что из него к моим годам будет?

— Это не от водки, — сказал Севастьян, по второй наполняя стаканы. — Это он из автомата стрельнул неудачно.

— Ранили его?

— Нет. Он сам стрелял. И чуть в тот миг с жизнью не распростился. Потому как автомат — стихия огненная, воде враждебная.

Марк не стал переспрашивать, решил, что дед от старости заговариваться начал.

— А от нашей водки ни у кого руки дрожать не могут. Потому как наша водка из воды, — продолжал наставлять Севастьян колдовским премудростям городского жителя.

— Из чего? — в этот раз Марк все же переспросил.

— Из воды. Под краном набрали только что.

Марк вновь оглядел гостей. Теперь они показались ему уже совершенно необычными. Вот старик примеру, у него рот полон белоснежных ровных зубов. И не похоже, что протезы. А внук, хоть и молодой, до какой-то смурной, будто с большого бодуна. И у парня на шее чудной амулет надет: вроде как плетенка из разноцветных косичек, а между косичками что-то поблескивает да посверкивает. И парень время от времени ожерелья своего касается и неслышное шепчет.

— Вы что, экстрасенсы? — спросил Марк, прикидывая, сможет ли он прорваться к двери. — Про экстрасенсов теперь много пишут. Не меньше, чем про репрессии. Так вы экстрасенсы. Точно?

— Колдуны, — поправил его Севастьян. — Может быть, вы слышали про Темногорск. Есть город такой. Колдуны там селятся издавна. Так вот мы — оттуда. Вернее, из деревни, что близ Темногорска. Пустосвятово называется. Река там есть особенная, волшебная почти. И ключи чистейшие повсюду бьют. Я той реки смотритель. А это мой внук.

— Так это вы! — радостно завопил Марк и кинулся обнимать гостей. Сначала облапил Севастьяна, потом Романа в охапку сгреб. От Марка разило застарелым перегаром и еще чем-то кислым. — Господи! Господи! Если бы вы только знали, как я всю жизнь мечтал этим скотам по морде двинуть… И не мог… не решался… Уже и руку в кулак сожму, думаю: сейчас… вот… И никак. Будто кто-то за плечи держит и не дает замахнуться. А тут легко так вышло. Раз… — Марк затрясся, провел пальцами по глазам. — Я еще подумал тогда: ведь меня будто кто-то под руку подтолкнул. Так это вы! Вы! Да я вас… да я… я же… по гроб жизни обязан!

— Мы вас отыскали по просьбе дочери вашей Елизаветы, — перебил излияния хозяина Севастьян.

— Дочь. Лиза, — повторил Роман, разглядывая пористый нос Марка Ладушкина.

— Нету у меня никакой дочери, — буркнул Марк. — Сын Сашка имеется, десяти с половиной лет… или уже одиннадцати с половиной? Точно, одиннадцати с половиной. А дочери нема.

— Ей лет тридцать на вид. Говорит, вы ее бросили, — опять включился в разговор Роман.

Марк молчал. Очень долго. Порывался что-то сказать, рот открывал, но тут же, не издав ни звука, закрывал. Так длилось минуту или две.

— Так значит она все-таки была! — закричал Марк наконец. В его голосе была злость и растерянность. И упрек. Неведомо пока кому. — Значит, она меня обманула… Я ведь знал, что обманула. То есть не знал, но чувствовал: крутит она! Крутит! — Он затряс головой. — Я вам все объясню… Подождите… сейчас… На самом деле глупо все получилось. Просто поидиотски. Сейчас расскажу. Только налить надо…

Вновь выпили.

— Эх, да вы… вы же миллионерами стать можете, — бормотал Марк. — Кооператив создайте и… И я в долю. Идет?

— Не можем. Заговор на водку лишь двенадцать часов держится. А потом опять — чистейшая вода. Так что лучше всего колдовать перед употреблением.

— Так что случилось на самом деле? — вновь повернул разговор в нужное русло Роман.

— Да глупо все… то есть не глупо. А обычно. Знаете ли, история идиотская. — Марк выгребал пальцами из банки остатки рыбы. — Мы с Анечкой встречались. Анечка Судакова. Симпатичная такая. Фигурка очень даже ничего. Три месяца были вместе. Потом она сказала, что беременна. Я не мечтал о том, чтобы жениться. Молодой еще. Но и не отказывался. Честно сказал: раз так получилось, то в ЗАГС. Ну а на следующий день в общаге устроил что-то вроде мальчишника (я жил в общаге, Аня же в Ленинграде проживала, у нее с родителями квартира была трехкомнатная, я посетил один раз. Отличная квартира)… Так вот, выпили мы с ребятами. Комендант нас застукал, слово за слово, я его обозвал сволочью. Он стал угрожать… Я сказал, что он стукач и подонок… А на следующий день в деканат заявление поступило, будто я с комендантом подрался и свидетель тому имеется: мой товарищ по комнате Колька Морозов. — Роман открыл рот, чтобы переспросить фамилию, но не переспросил. — И Морозов подтвердил, что я коменданта ударил. А я не бил… только замахнулся, но в башке что-то щелкнуло, и я руку-то убрал. Это он мне вломил на самом деле. Нижнюю губу расквасил. Моя же разбитая губа была доказательством моего преступления. Меня группа на поруки хотела взять, заявление писали в комитет комсомола. Но раз рукоприкладство, то мне отказали. В общем, меня выперли из института. А раз из института долой, то сразу в армию… Не откосишь… то есть можно, но трудно… Ну, Анечке все рассказал, говорю, поженимся, я в армию, а потом вернусь. И расписаться можно хоть сейчас. Чтоб ребенок был наш, законный. А она мне сказала, что она уже аборт сделала, и никакого ребенка не будет. Еще и дураком меня назвала. Сказала, за такого только идиотка замуж выйдет. Дурак и идиотка друг другу пара. А ребенок, выходит, был… Вернее, есть. Девочка.

— Она уже взрослая, — уточнил Севастьян.

Кажется, до новоявленного папаши только сейчас дошло, что его девочке должно быть под тридцать.

— Хорошо бы встретиться… Кто меня просил найти? Анечка или…

— Лиза. Дочь ваша.

— Дочь… Чью же фамилию она носит, дочь-то?

— Елизавета Николаевна Морозова, — отчеканил Роман. Будто топором приложил. И при этом смотрел в упор, наслаждался тем, как лезвие входит в грудь.

— Морозова… Николаевна… Так это что… Колька Морозов ее отчим? Так это он… он меня вытурил и место занял? Ах сволота! Он к Анечке Судаковой клинышки-то подбивал, это точно. Осторожненько так все вокруг ходил. Приезжий, как и я. Но урод… И учился средне. И вообще… — весь средний. — Марк повертел стакан в руках, потом в ярости запустил им в стену. — Что ж, получается, я свою дочку этому подлюге уступил?

— И жену. И квартиру. И дочь, — уточнил Роман.

— У вас есть Лизин адрес?

— Нет.

— Не оставила?

— Нет.

— А как… вы ее найдете?

— Это уж наше дело. — Севастьян вновь наполнил стаканы.

— Значит, не хочет она меня видеть. Презирает. Брезгует. Так, что ли? А я ведь институт закончил после армии. У меня семь авторских… Я же лабораторией руководил… Но все вокруг сволочи… Ну и все… Отняли лабораторию, гады. А жена к главному на дачу ездила… Я ж в макетке потом два года сидел. — Он вдруг сник. — Ну, вот такой я. Какой есть. Я ведь меру знаю. Другие не знают, а я знаю. И от нее никогда не отказывался. Я и про Сашку сказал: пусть будет. Хороший парень у меня Сашка. Ему одиннадцать… с половиной. А его… я его на день рождения видел. Да…

Заговоренная вода кончилась. Марк вдруг решил вздремнуть, уронил голову на руки.

— Нет, мы его такого предъявить дочери не можем, — решил Роман, окидывая захмелевшего хозяина критическим взглядом. — Ни одна дочь, даже самая кроткая, не придет в восторг, если такой папашка на пороге ее дома появится. Она его тут же выставит. И нас вместе с ним. Да еще чем-нибудь тяжелым огреет. Сковородкой, к примеру.

— Что ты задумал? — Севастьян нахмурился. Когда у внука появлялось такое вот странное мерцание в глазах, а на губах ледяная улыбка, дед уже точно знал: учудит сейчас внучок такое, что ни одному темногорскому колдуну в голову не втемяшится.

— А надо его в ванной помыть. Причем хорошо вымыть. Основательно, — сказал Роман. — Ванна-то у них в квартире имеется.

— Э, так не пойдет! — Дед Севастьян повел из стороны в сторону указательным пальцем перед носом внука. — Нельзя так…

— Почему? Я же ничего особенного не собираюсь делать. Грязь хочу с него смыть, только и всего. К нему за тридцать лет всякое налипло.

— Нет, так не честно, ты его перед дочкой хочешь в ложном виде представить.

— Почему в ложном? Напротив, в истинном. Не герой, но и не подлец. Обычный человек. С высшим образованием к тому же. А все, что жизнь на нем оставила, все отпечатки многочисленных сапог и сапожек вода уберет. Почему, скажи мне, человека топтать — это честно? И испытания всякие ему придумывать, и мордой его в грязь — тоже честно? А как грязь с морды смыть — так обман?

— Ты за него все решаешь.

— А сам ты не решаешь за других как будто? А? И потом… — Роман усмехнулся. — Он из тех людей, кому нравится, когда за них решают. Вернее, не так. Когда им помогают решить. Подсказывают. Я уверен. — Он ухватил Марка за скудные волосы, приподнял голову, заглянул в обессмыслившиеся глаза. — Я уверен, — повторил — что наш друг Ладушкин каждый день встает с одной-единственной мыслью: «Кто бы помог мне со старой жизнью развязаться и новую начать…» Вот мы и поможем.

— У тебя связь с ожерельем потеряна. Еще неведомо, какую ты ему новую жизнь удружишь.

— Ничего страшного. Видишь, я его отыскал. Значит, и помыть смогу. Что ж тут сложного, небольшую помывку устроить? Лучше не спорь, а помоги.

Севастьян уступил. Нельзя было не уступить Романову напору.

Колдуны подхватили Марка под руки и повели в ванную комнату. Комната сия оказалась довольно грязной и холодной, а само корыто рыжее с черными пятнами: в ней жители коммуналки не только мылись сами, но еще и швабры мыли и половые тряпки полоскали. Пока Марк мирно посапывал в углу между дверью и раковиной, Роман наполнил ванну холодной водой почти до краев. Прошептал заклинание, тронул воду пальцем, и она вмиг покрылась ледком, после этого Марка подняли и погрузили в воду. Он дернулся, рванулся, хотел закричать, но тело уже вмерзло в лед, губы слепило ледяной коркой. Ужас отразился в глазах Марка. Он видел, что лежит замерзшей рыбиной в куске желтоватого льда, и при этом жив, и даже слышит и видит, во всяком случае видит своих гостей, они глядят на него и какие-то знаки друг дружке делают… А потом молодой, дерзко ухмыльнувшись (зубы у него такие же белоснежные, как и у старика), коснулся ногтем ледяной глыбы, что-то пробормотал под нос, и лед вмиг растопился. И уже не лед в ванной, нет, а кипяток; и пар валит от воды, и тело жжет, и…

И колдуны наконец подхватили Марка под локти и выволокли из ванной. Голого повели по коридору. Марк не понимал, что и как. Лишь чувствовал: жив. И тело почему-то не обморожено и не обожжено.

Соседка навстречу. При виде раздетого соседа завизжала и прикрылась полой халата, как будто это она голая.

— На, пей… — уже в комнате Роман протянул Марку стакан с водой.

От воды пахло странно: будто тиной немного. Марк проглотил. На вкус вода как вода. Но от нее сила такая побежала по жилам… ого-го какая сила!

— У тебя одеться есть во что? Какой-нибудь приличный костюм найдется?

— Костюм в шкафу. И рубашка белая. И пальто. — Марк блаженно улыбнулся.

А из тусклого зеркала напротив со стены улыбнулся ему в ответ смутно знакомый еще не старый человек с ровными белыми зубами и гривой черных с проседью волос.

* * *

Ночевали у Марка в комнате на полу. Ночью Роману снились его проклятые сны. Опять его отравлял дым, опять он тонул в проруби, а дед не мог его вытащить. Роман только теперь сообразил, что всякий раз просыпается после этого второго сна в гневе, злясь на деда за то, что тот не сумел его удержать, за то, что выпустил во время купания руку. Злость эта не проходила и после того, как ночной кошмар отступал.

* * *

На следующий день был дождь со снегом. Долго ехали в метро, потом пересаживались с автобуса на автобус, пока наконец не вылезли перед длинным как пенал домом.

— Неужели вы за все время ни разу так с Анечкой и не встретились? — поинтересовался дед Севастьян у Марка.

— Свиделись как-то. На улице. Мельком. «Здрасте»… «Здрасте»… И разошлись. Ни о чем я ее не спросил, а она ничего не сказала. Я на нее зол тогда был… Я обиды забывать не умею. Вспоминаю и злюсь… И на нее все время злился.

Вода привела их на четвертый этаж.

— Кто там? — услышали они голос Лизы, как только звякнул звонок. — Мама, ты?

— Это Севастьян из Темногорска. И Роман. — отвечал старый колдун.

— Не откроет, — шепотом сказал Марк.

Но Лиза открыла. На ней был розовый махровый халат до полу и вязаные самодельные тапочки. На руках она держала мальчонку двух лет в беленькой трикотажной пижамке.

— Кофетка… — сказал малыш и протянул ладошку. — Кофетку хочу.

— Что вам нужно? — Лиза попыталась изобразить гнев. Но получилась одна растерянность.

Потому как за спинами колдунов стоял мужчина в темном пальто. Очень импозантного вида мужчина. Лет ему было ближе к пятидесяти, но выглядел он моложаво, будто жизнь, промчавшись, лишь коснулась его, но ни разу не ударила больно, не обожгла. Был он среднего роста, худощав, черное пальто делало его немного выше, лицо чисто выбрито, кожа смугловатая, черные с проседью волосы откинуты назад.

— Просто хотели сказать вам, что мы нашли отца вашего Марка Александровича Ладушкина. — Роман улыбнулся и отступил в сторону.

Лиза смотрела на отца, и губы ее дрожали. Это человек, что держался так уверенно и достойно, совсем не походил на того типа, который мелькнул на дне тарелки: там было красное испитое лицо, нос грушей, заплывшие глазки, редкие волосы на макушке, небритые обвислые щеки.

Марк шагнул навстречу дочери.

Лиза слегка отступила.

— Как вы меня нашли? — Она почти выкрикнула вопрос.

— По справочному бюро, — солгал дед Севастьян. Он по следу, на воде оставленному, умел старый колдун человека находить. Роману обещал тайну эту раскрыть, но почему-то пока держал при себе, не открывал.

— Ну, здравствуй, дочка, — сказал Марк.

Севастьян подтолкнул Романа к лифту.

* * *

— Не получится у них ничего, — бормотал Севастьян, трясясь в автобусе.

— Теперь все в их руках. — Роман подмигнул собственном отражению в темном стекле. Обожал он дождь и снег обожал. Они ему сил прибавляли.

— Мы их жизнь перерешили. А их может быть прежняя жизнь устраивала.

— Марка, что ли?

— Ну не Марка. А Лизу точно.

— Чего ж она отца кинулась искать?

— Из любопытства. Любопытство такое, как приступ чесотки. А потом поняла, что нельзя будет постарому. Что правда все изменит. Так уж лучше обсмеять все, представить как абсурд.

— Да о чем ты, дед? Ей просто этот алкаш не понравился.

Около метро дед и внук остановили внезапно. Оба разом. Подле киоска, где бойкий кооператор торговал мясными рулетами по ну очень высоким ценам, висела вывеска «Казино». За стеклом на веревочках подрагивала табличка «открыто».

Дед и внук переглянулись.

— Зайдем? — предложил Роман.

— Нет. — Дед Севастьян попятился.

— Почему нет? Разве два колдуна не могут выиграть в рулетку? Пошли, пошли, я же знаю, ты всю жизнь мечтал сыграть в рулетку. С тех пор как услышал, что отец твой проигрывал миллионы в Монте-Карло. Ты же сам себе говорил наверняка сотни раз: уж я-то ни за что не проиграюсь. Чтоб колдун и проигрался?

* * *

На помойке они нашли несколько пустых бутылок из-под водки. В вокзальном туалете набрали воды из-под крана. Дед заговорил воду на водку. Качественно заговорил. С запахом. Отправился торговать, оставив Романа в зале ожидания. Через полчаса дед вернулся и потряс перед носом внука мятыми бумажками:

— На обратную дорогу хватит. И даже еще рулет мясной можем купить.

— Может, вновь в казино зайдем? — предложил Роман, даже не улыбнувшись.

— Только еще раз скажи мне такое, я тебе язык отсушу.

— Пока ты поддельной водкой торговал, я себе псевдоним придумал.

— Что?

— Когда я в Темногорск поеду, в колдовской Синклит вступлю и свой салон открою, чтобы людей пропавших находить, то мне псевдоним нужен. Сам посуди, «Роман Воробьев» не слишком таинственно звучит.

— Ну и какой псевдоним? — спросил дед, усаживаясь рядом.

— Роман Вернон.

— Почему именно Вернон? От слова «верный» что ли?

— Ты сам говорил о воскрешении мертвых…

— Ну и что?

— Помнишь роман Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан»? Я его в детстве раз двадцать читал. Возьму у мамы в библиотеке, положенные дни продержу, верну, но сам так на полку поставлю, чтобы его найти никто не мог. Потом книжку какую-нибудь прочту и вновь этот том Жюля Верна забираю. Так там ученый был, тот, которого в африканских дебрях убили. Его фамилия Вернон была. Вот я и подумал… Он погиб… Надо его воскресить по этой Федоровской теории.

— Он же вымышленный герой.

— Ну и что? Разве они не имеют право на воскрешение?

* * *

Всю дорогу домой они молчали.

Уже когда приехали и вошли в стылый дом, и дед кинулся в печку дрова и растопку закладывать, Роман хотел сесть в дедово кресло, но вдруг передумал и опустился на шаткий венский стул для гостей.

— Ты меня в Пустосвятовку купать больше не води, — сказал неожиданно.

— Это почему же? — изумился дед. — Помереть хочешь?

— А я один пойду. И сам ожерелье вновь под себя настрою. И ночью воду мне не приноси со своим заговором. Я воду с вечера из колодца наберу, сам заговорю.

Севастьян оторопел:

— Погоди. Ты ж помрешь во сне. В тебе огненная стихия силу выжгла. Если я не помогу, ночная тьма тебя, как котенка, задушит.

— Темнота задушит? — Роман улыбнулся. — Ошибаешься, дед. Темнота не стихия. Воздух — стихия, земля, огонь, и Вода-царица, которой мы служим — это стихии. А тьма, это так, детей пугать. А я вроде как уже не ребенок. А ты, деда, своими заговорами меня все время сбиваешь. Или ты забыл: один сильный колдун на другого заговор наложить не может.

— Да как ты без меня? Какая в тебе сила-то! Название одно. Вон трясешься, будто паралитик какой. — Дед часто-часто заморгал.

Роман засмеялся.

— Вот-вот… В этом все и дело. Хоть ты меня любишь, но сильным колдуном не считаешь. За руку все время держишь. А я руку-то вырвать хочу. Колдун своей только силой спасается. Вот я сам и должен свою хворь перебороть, порчу снять, огненную стихию из крови вытравить. А ты не мешай.

— Сильный он! — передразнил дед. — Не сильный, а глупый.

— Не мешай, — повторил Роман. — Ты меня не лечишь. Ты мне умереть не даешь, и мою силу своей гасишь. А силу я свою сам узнаю. Или сдохну. По-другому не бывает.

— О Вода-царица! Да что ты говоришь! — Дед Севастьян растерялся. — Как ты надумал такое? Будто я тебе зла желаю!

И оторопел. Потому что увидел: весь пол в доме залит водой, и вода все прибывает, хлещет из сеней, переливаясь через порог.

— Что ж ты сделал-то? — закричал дед.

— Стихию на помощь позвал, — отвечал Роман.

* * *

Весной Роман Воробьев уехал из Пустосвятова в Темногорск. Колдовской Синклит в Темногорске тогда только-только образовывался…

Послесловие автора

Роман Вернон — герой романов «След на воде» и «Беловодье», опубликованных в 2003 году в издательстве «Крылов».

События, о которых говорится в рассказе, автором сознательно в романе о Романе опущены.

Колдовской синклит на выборах

Михаил Чудодей, глава Темногорского Колдовского Синклита, поднимался ранехонько. Еще за окном темным-темно, еще машины в гаражах дремлют, видят сны о дорогах, а Чудодей уже проснулся, лицо холодной водицей ополоснул, кофе выпил и «Мастера и Маргариту» открыл. Непременно самое начало прочтет, страничек пять или шесть, и посидит, прикрыв глаза и положив ладонь на страницы. Сидит и чувствует, как сила из книги в него вливается. У Чудодея было пять экземпляров, еще тех давних, талонных лет, когда дефицитные книги за сданную макулатуру полагались. А кроме этих пяти «макулатурных» экземпляров совершенно удивительный том самосшитый, фотокопия с самого первого, еще журнального издания. Каждый раз поутру Чудодей брал непременно другой том, не тот, что вчера листал. Потому что у книги, как у человека, силы источаются, ей тоже отдохнуть надобно, в себя после трудов прийти. Обычно на весь день энергии этих первых страниц не хватало. И потому Чудодей дальше листал том «Мастера» наугад, какие страницы откроются сами, из тех силу черпал. К тому же текст его всегда предупреждал. Если беда какая-то, неприятности, опасность, тот тут непременно страницы с допросом Иешуа откроются; а если что-нибудь радостное, удача; то книга непременно в том месте развернется, где кот в шахматы играет, или про лососину второй свежести. Но первая глава всегда больше всего силы давала. Потому что автор в эти страницы максимум энергии вкладывает. Даже если он их позже написал, и, к примеру, в конец примеривался вставить, а потом переиначил. Читателя сочинитель обмануть может, а колдуна — нет. Чует колдун, где в книге сила сокрыта. Начитавшись вволю и закрыв том, Чудодей вновь варил себе кофе. И с чашкой дымящейся энергетической надбавки в руке расхаживал по уютной кухоньке, бормоча какую-нибудь фразу из волшебной книги.

* * *

В то утро Чудодей, как всегда, расхаживал с чашкой кофе, когда в дверь постучали. Вообще к Чудодею любой из членов Синклита мог прийти в неурочный час и непременно бывал принят, потому как дом Чудодея, как дом народного трибуна в Риме, открыт для любого. Но дело в том, что колдуны народ безалаберный, спят до полудня, и еще не было случая, чтобы в восьмом часу осенью (а настенные часы с кукушкой показывали семь пятнадцать) постучался кто-нибудь из колдунов к Чудодею.

— Кто ж это явился такую рань? — изумился Чудодей и направился в сенцы.

Дверь отворил. Перед ним на крыльце стоял дородный мужчина лет сорока пяти, в костюме, в дубленке нараспащку (морозы только-только ударили) и за спиной гостя маячили две квадратные физиономии. Выходило, что гость — лицо значительное. Впрочем, поправив на переносицы очки с сильнейшими диоптриями, Чудодей и так опознал мэра Гукина.

— А, наш замечательный колдун! — воскликнул Гукин, открывая главе Темногорского колдовского Синклита объятия.

Чудодей отстранился. До людей типа Гукина он предпочитал не касаться. И лишь сказал сухо:

— Доброе утро.

Странно, но в тот миг почудилось Михаилу Евгеньевичу, что исходит от Гукина приторный запах розового масла.

— Разрешите войти? — продолжал все так же радостно Гукин, не замечая более чем прохладного тона.

— Извольте.

Они прошли в гостиную, небольшую комнату, которая сделалась после появления в ней Гукина с охранниками совсем крошечной.

— Я ведь каждый день думал: непременно надо к нашему замечательному Михаилу Евгеньевичу заглянуть, о жизни поговорить, — тараторил Гукин, оглядываясь и отыскивая, на что сесть: старенький диван и не менее древние кресла, покрытые вязанными крючком покрывалами из разноцветной шерсти (Эммы Эмильевны, супруги Чудодеевой, изделия), казались Гукину не достойными его особы. Однако другой мебели не наблюдалось, и Гукин опустился в кресло. То застонало протяжно под его дородным телом, но выстояло.

— Помнится, Михаил Евгеньевич, вы просили у меня участок леса вокруг Круглого озера в аренду для нужд Синклита, — начал Гукин делово.

— Просил, — подтвердил Чудодей. — Для собраний Синклита надо место уединенное, подальше от города. Худо получается, когда умы колдовские, одной суетой занятые, вместе сойдутся.

Гукин понимающе кивнул: куда уж хуже! В прошлый раз два огненных колдуна, оба уже в летах, Иван Огневик да Василий Пламенюга так схватились во время Синклита, что сожгли не только здание местной библиотеки, где в тот раз собирался Синклит, но и соседний магазин, и пять сараев. А если бы водный колдун Роман Вернон не вызвал ливень, весь бы Темногорск сгорел дотла.

— Вопрос о выделении участка не простой, — кашлянул Гукин.

Он ожидал от Чудодея большего энтузиазма и большего понимания. Но глава Синклита как-то вяло реагировал, как будто не понимал вовсе, на что намекает Гукин. Лишь время от времени поправлял очки, как будто никак не мог разглядеть Гукина. Тогда мэр решил идти напрямик:

— Через три месяца выборы, а у меня с отоплением и водой все время проблемы. Вот если бы вы до выборов продержали мне город в образцовом порядке, тогда бы… — Гукин сделал многозначительную паузу, — я бы вам тот участок в аренду отдал. На сто лет.

— Продержать Темногорск в образцовом порядке! — вздохнул Чудодей. — Вы сами знаете, о чем просите?

— Понимаю, что сложно. Но о людях подумайте, Михаил Евгеньевич, зима на носу, а у нам трубы менять надо. Это же весь район многоэтажек без тепла останется. Подсобите. Вовек не забуду.

— Сам я ответа дать не могу. — Чудодей вздохнул. — Как совет Синклита решит, так и будет. И добавить хочу, что вы обман мне предлагаете.

— Да какой обман! Мне месяцок лишний надо на ремонт. Знаете сами: всегда времени не хватает, лето коротко, зима длиннющая. А вы чуток меня поддержите, я как раз с ремонтом успею.

— До выборов три месяца, — напомнил Чудодей. — О каком сроке идет речь? О месяце или о трех?

— Три месяца лучше, чем месяц, — хохотнул Гукин. — За три месяца я точно управлюсь.

* * *

Данила Большерук занял место в кресле у окна. Когда Совет колдовского Синклита собирался на дому у Чудодея, это кресло никто, кроме Большерука, повелителя воздушной стихии, не занимал. Большерук усаживался, оглаживал двумя руками сивую бороду, потом подхватывал и устраивал на коленях Матюшу, добродушного французского бульдога, Чудодеева любимца. Почему-то Большерука Матюша всегда отличал и все время норовил лизнуть Данилу в губы.

Роман Вернон сел на диван, положив по привычке ногу на ногу. Из всех членов совета он был самым молодым, и в совет введен исключительно по требованию Чудодея, поскольку глава Синклита его особо отличал.

Из огненных колдунов явился один Иван Огневик, потому как Пламенюга был совсем плох. Неделю назад Пламенюга попросил истопить баню, отнести себя в парильню и дверь баньки снаружи камнями подпереть, и не заходить никому три дня. Сказывали, правда, что прихватил он с собой три литровых бутылки самогона, десяток веников, вязаную шапочку, поросячий копченый бок, банку соленых огурцов и кадку с кислой капустой, да еще кликнул двух дамочек: соседку Евдокию с дочкой. Двоих почему — это понятно: банник до бабского пола жутко охочий. Но зачем при этом дверь снаружи велел камнями подпереть — неведомо. Через три дня, когда баню отперли, внутри ни баб, ни самогона, ни поросячьего бока не оказалось. Кислая капуста и огурцы были по всей остывшей бане раскиданы. А сам Пламенюга лежал под лавкой и бормотал какую-то ахинею, в которой весь колдовской Синклит разобраться не смог.

Последним на совет прибежал Гавриил Черный, и как был, в кожаном пальто, ввалился в гостиную. Манеры Гавриила всегда оставляли желать лучшего, а дерзость его даже для колдуна была чрезмерной.

Чудодей, видя, что Совет собрался (не было лишь Аглаи Всевидящей, но она всегда опаздывала), изложил вкратце предложение Гукина.

— На сговор с Гукиным ни за что не идти! — гаркнул Данила Большерук, и бульдог Матюша с перепугу слетел на пол.

— Это почему же, позвольте полюбопытствовать? — ехидно прищурился Иван Огневик.

— Да потому что обманет, — утвердил Большерук.

— Это как пить дать, — поддержал его Роман Вернон.

— Да он же дурак, этот Гукин. Неужто мы не сможем его одолеть?! — дерзко выкрикнул Огневик. — Постыдились бы, слабаки недоделанные!

Было ему лет под сто, а то и за сотню: подлинных своих годов огненный колдун не помнил, потому как после семидесяти стало ему не интересно годы считать.

— А ведь если мы на берегу Круглого озера каменный дом для Синклита поставим, мы такое сотворить сможем… — мечтательно проговорил Гавриил и прикрыл глаза, уже представляя и каменные палаты, и сам лес вокруг, и что будет, если колдуны объединятся и начнут сообща повелевать стихиями. Да тут такое начнется! А всего-то надо дом общий заиметь. Чтоб прийти в такой дом и душой единиться. И даром колдовским заодно. Ведь никто не знает, где дар начинается, а где душа. А без общего дома не бывает единства. Это уж такой колдовской закон.

Вслух правда этого всего Гавриил не высказал, потому как сентиментальности своей стыдился. Напротив, все больше нажимал на цинизм. Тайком даже сленг молодежный изучал, но пока не очень-то у него получалось на этом новоязе говорить. Но в присутствии Чудодея Гавриил изъяснялся книжно. Уважал Чудодея. Впрочем, как и все.

— Подождите о каменном доме и об озере мечтать! — осадил Гавриила Роман Вернон. — Подумайте сначала, что от нас требуется. Продержать город в порядке до самых выборов. И только-то! Водопровод дырявый, вода из труб так и хлещет. В одном месте залатают, в другом течь начинает. Думаете, легко колдовской силой по этому водопроводу воду будет гнать? — Роман язвительно усмехнулся, демонстрируя ослепительно белые ровные зубы.

— А отопление? Если трубы отопительные прорвет, что мы будем делать? — тут же кинулся в атаку на Гавриила Большерук. — Температуру воды тоже колдовской силой поднимать?

— А мы воду сольем, — предложил Гавриил, — внутрь бродячий огонек нам Иван Иваныч запустит, трубы заварим, и пусть бегает огонек по трубам, дома обогревает.

— А больница? — тут же вспомнил Слаевич. — Больницу Темногорскую обещали отремонтировать еще три года назад. А там козырек два дня назад отломился. Счастье, что никого не убило.

Гавриил задумался. Для больницы, кажется, не было у него рецепта. Но он тут же этот рецепт придумал.

— А мы всех наших жителей излечим, — предложил он и радостно хлопнул себя по коленям ладонями. — Любой колдун может быть целителем. Пускай наскоро приемный покой покрасят, там мы вести прием будем. Знаете, как у нас всегда бывает: больного привозят, а он час ждет, два ждет, когда к нему врач выйдет. А тут через пять минут колдун выходит, раз-два, и больной идет обратно. Врач явится, а больной уже здоровенький. Сломанная нога срослась Представьте, как пациент обрадуется.

— Очень обрадуется. Если, конечно, какой-нибудь парень не специально бетонную балку на ногу уронил, чтобы от армии откосить. Надеялся до конца осеннего призыва в больнице проваляться, а тут мы — опаньки — и за два часа его на ноги поставим, — захохотал Роман Вернон.

— Если его призовут, то он все равно за Гукина голосовать не будет, — резонно заметил Гавриил.

— Какой-то бред, — сказал Роман Вернон.

— Хочу предупредить, — подал голос Чудодей, — что я с самого начала был против работы на Гукина. Это безнравственно.

— Да ладно! — махнул рукой Гавриил. — Он все равно станет мэром на второй срок. Вопрос лишь в том, получим мы участок с озером Круглым, или нет.

— Да обманет он нас, — огрызнулся Данила Большерук, но уже как-то вяло, без прежней энергии.

Тут явилась Аглая Всевидящая, сбросила кожаное пальто на спинку кресла, тряхнула рыжими крашеными волосами, оглядела членов Совета и спросила недоуменно:

— А что вас смущает?

— Все, — ответил Большерук.

— Как сделать, чтобы Гукин не обманул, — конкретизировал задачу Гавриил. — После того, как мы его мэром на второй срок сделаем.

— Испугать его надо, порчей припугнуть… — предложил Иван Огневик.

— Да ладно тебе, — махнул рукой Большерук. — Такие как Гукин ничего не боятся. То есть боятся, но все равно обманывают. Натура такая.

— Можно заговоренной воды дать, — осенило водного колдуна. — На что заговорить только?

— А на то, чтобы не стояло у него, — тут же нашла решение Аглая. — И ничто снять порчу не могло. Ни виагра там, ни что иное.

— Ого… — Большерук аж присвистнул. — Смело.

— А чего? Он к нам кинется. А мы ему условие: как изберут тебя, как участок отдашь в уплату, так и порчу снимем. Лады?

— Алена Колесникова нам бошки поотрывает, — заметил Данила Большерук. Красавица Алена уже лет пять была Гукинской любовницей — об этом в Темногорске знали все.

— Мы задумали гнусное дело, и меня печалит, что вы так легко согласились в нем участвовать, господа колдуны, — вздохнул Чудодей.

— Я всегда говорил, что выборы гнусное дело, — поддакнул Иван Огневик. — В печку все выборы. Гори они синим пламенем! Да здравствует монархия!

— Погодите! Главное, чтобы Гукин не прознал, что это мы на него порчу навели, — вернул разговор к банальным проблемам Гавриил.

— А то он дурак, не догадается… — фыркнула Аглая.

— Пусть догадывается, — пожал плечами Роман. — Никто все равно мою порчу не снимет.

Пожалуй, дерзостью водный колдун вполне мог равняться с Гавриилом.

В этот миг французский бульдог Матюша подскочил к Роману сзади и тяпнул за ногу, как раз за лодыжку. От боли и неожиданности Роман ахнул, а бульдог, отскочив, оскалился, демонстрируя обагренные кровью клыки, потом гавкнул и бросился вон из гостиной.

— Роман Васильевич, идемте со мной! — проговорил Чудодей взволнованно, тут же поднимаясь с кресла.

— Да ерунда! — махнул рукою Роман. — У меня при себе Пустосвятовская вода в серебряной фляге. Я мигом рану заживлю.

— Идемте! — С нажимом повторил Чудодей и тут же увел Романа Вернона к себе в кабинет.

— Что там у вас, покажите! — строгим голосом приказал Михаил Евгеньевич, плотно притворяя дверь и на всякий случай накладывая еще на дверь охранительное заклинание.

— Я же, сказал, царапина, — фыркнул Роман.

Он достал из внутреннего кармана куртки серебряную флягу и задрал штанину. И обомлел. Потому как на ноге зияла огромная рваная рана. Кровь из нее не сочилась, но рана раскрылась до кости. Выглядела она так, будто ей не пару минут, а несколько дней уже. Но при этом никак не заживает. Роман закусил губу, не зная что и сказать. Боли, однако, почти не чувствовалось. Роман плеснул воду из фляги на рану, но толку от этого было чуть. Вода зашипела и превратилась в желтый пузырящийся налет на кровавом мясе.

Водяной колдун поднял глаза на Чудодея. Тот ничуть не был удивлен происходящим. Михаил Евгеньевич лишь покачал головой и молча указал Роману на глубокое кресло подле стола. Роман уселся. Тут боль в ране внезапно вспыхнула. Роман стиснул зубы, чтобы не закричать. Михаил Евгеньевич уселся за стол, поправил очки, нахмурился:

— Что вы хотите выиграть, Роман Васильевич?

— Выиграть? — переспросил водяной колдун. Боль в ране становилась все сильнее.

— Ну да. Зачем вам эта игра? И озеро? Все зачем? И выборы…

У Романа мелькнула мысль, что Чудодей и сам растерян. И как-то его растерянность связана с этим дурацким укусом, но боль мешала думать.

— Не о выигрыше речь, — выдавил с трудом Роман, чувствуя, как на лбу выступают капли холодного пота. — Речь о другом… победить… я хочу победить…

— Кого?

Роман глубоко вздохнул: к горлу подкатывала тошнота. Чего хочет от него Чудодей? Зачем эта нелепая пытка?

— Прошлое… — выдохнул Роман.

— И для этого вы решили служить Гукину? — Чудодей взял том «Мастера и Маргариты» и открыл. — «…Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!» — процитировал Чудодей.

Роман попытался рассмеяться. Но не получилось: с губ сорвался нелепый хрип.

— Кто сильнее? Просить… о чем вы? Михаил Евгеньевич… Разве мы просим? Просит Гукин. А те, кто сильнее… они… они ничего не предлагают. Никогда. — С каждым словом рана пытала огнем все сильнее. Роман понимал, что каждое его слово наперекор Чудодеевой воле, но продолжал говорить. — Это мечта… сказка… байка… тех, кто внизу, будто сильные мира сего оценят их и снизойдут. И возвысят. Мечта… Что явится Воланд и всех рассудит… воздаст…

Сознание Романа на миг помутилось. Все поплыло. В ушах зашумело, будто он погружался на глубину. Зашумело и пропало. Водный колдун очнулся. И не сразу понял, что боли в ране нет. Он ощупал ногу. Раны тоже не было. Даже следов. Чудодей сидел за столом и поглаживал переплет «Мастера».

Роман поднялся:

— Извините, я вас разочаровал.

Михаил Евгеньевич потупился. Роман стиснул зубы. Многое бы он отдал, чтобы не было этого разговора.

* * *

После заседания Совета Синклита Роман отправился поглядеть на озеро Круглое и тот кусок леса, что был колдунам обещан в награду.

Лес на том участке вокруг озера уникальный, реликтовый, такого леса нигде в округе больше нет, каким-то чудом один такой клин уцелел. Может потому, что колдун лесной Васька Бездомник все деревья в лесу вокруг озера лично своей слюной пометил, и с тех пор не брали еловые стволы ни жуки-древоточцы, ни какая другая лесная хворь, а любой топор разлетался стеклом, а бензопилы ломались, едва коснувшись коры. Белые в том лесу вырастали до полуметра. Но если такой гриб срезать и принести домой, то он вмиг превращался в мерзкую черную кашу. Однако земляной колдун Тихон Каменя знал заклинание, после которого можно было тот гриб брать, в корзину класть, домой нести и есть, ничего не опасаясь.

В Круглом вода даже в самый жаркий полдень оставалась ледяной. Летом, несмотря на это, купальщиков на берегах собиралось немало. Сейчас здесь царила мертвая тишина, озеро лежало посреди леса осколком синего зеркала. Но при этом чудился колдуну веселый шепоток плещущей водицы. Роман спустился к водной кромке и коснулся ладонью воды — будто верного пса потрепал по загривку. Вода в этом озере силу свою таила в глубине, на поверхность лишь пузыри иногда поднимались. Роман бросил в озеро камень. Но водяной не пожелал откликаться на призыв водного колдуна и всплывать на поверхность. Роман даже подумал, не спуститься ли ему в глубину и не потолковать ли с хозяином Круглого по-своему, но потом отказался от этой мысли — коли водяной не откликается, то и в гости пускать незахочет.

А в чужой дом ломиться даже колдуну неприлично.

«Бедняга, — подумал о водяном колдун. — Сидит там себе на дне в облепленной тиной избушке и не знает, что озеро его идет с молотка».

Наконец водяной откликнулся. Слабенько так, из самой глубины. Уступил нажиму, значит.

Роман улыбнулся, и от этой улыбки водного колдуна смешливая рябь пошла по озеру.

Зеленая башка с длинными волосами высунулась на поверхность.

— Ты ж говорил, воды повелитель, что никакой помощи тебе не надобно! — напомнил водяной.

— Так я не просить пришел. Наоборот. Тебе помощь предлагаю…

— Да? И о чем хоть речь?

— О твоем озере.

Водяной беспомощно заморгал:

— Это как же?

— А так. Твое озеро Синклиту обещано. — Против воли в голосе водного колдуна послышалось торжество.

— Но это же мерзко! — возмутился водяной.

— Мерзко, никто не спорит, — охотно огласился колдун.

Он почувствовал знакомую боль в ноге и ухмыльнулся: нет, Михаил Евгеньевич, не выйдет. Роман присел на валун, лежащий возле самой кромки воды.

— Я не отдам озеро! — завыл водяной.

— От тебя ничего не зависит, — глумился Роман, ощущая, как оставленное Чудодеем тавро жжет все сильнее. Однако остановиться не мог.

— Но это мое озеро! Я его вынянчил, я столько лет сберегал! — Из глаз водяного градом хлынули слезы.

Роман отвернулся: слезы водяного доставляли водному колдуну почти физическую боль.

— Ты же знаешь, есть выход… — проговорил Роман едва слышно.

Водяной всхлипнул раз другой… Не сразу сообразил, на что намекает колдун. Потом отчаянно затряс головой:

— Никому такое не под силу. Никому…

— Мне под силу. Если ты поможешь.

* * *

На обратной дороге Роман Вернон заехал в Пустосвятово. Спустился к своей реке. Переполненная осенними дождями, мчалась его Пустосвятовка, билась о берега, приговаривала:

«Гляди, какая сила во мне! Возьми! Возьми! Возьми!»

Роман уже хотел сойти в воду и смыть оставленное Чудодеем клеймо. Но передумал.

Это было бы слишком просто. И потом — он не был уверен, что понял замысел Чудодея до конца.

Роман лишь наполнил канистры Пустосвятовской водой — набил ими полный багажник. Для предстоящей борьбы за голоса для Гукина понадобится немало колдовской силы.

Роман черпал силы из воды, Большерук — из воздуха, а Гавриил Черный — из темной ночи. Впрочем, никто точно не знал, откуда черпает силы Гавриил.

* * *

Итак, Совет Синклита решил: на соглашение с Гукиным идти.

Чудодей, услышав такое, застонал.

Позвали Гукина. На столе поднос с рюмками, наполненными до краев. Тарелочка с солеными огурчиками.

— Что договор нерушимым был! — произнес Гавриил со значением.

Аглая собственноручно поднесла Гукину стопарик с сорокоградусной (на самом деле вода заговоренная, но на вкус и по воздействию — водочка самая что ни на есть чистейшая).

Гукин принял, не догадываясь оп подвохе. Гавриил Черный и Гукин ударили по рукам.

Чудодей вздохнул.

Роман улыбнулся.

* * *

И начались для колдунов тяжелые деньки. Знали бы, насколько тяжелые, ни за что бы ни согласились. Первым делом вода. Водопровод был не такой и дырявый: преувеличивал Роман Вернон, когда говорил, что трубы на решето похожи. Ну, проржавели малость, прогнили, так где теперь трубы не гнилые? Беда в другом была. Город Темногорск делился почти аккурат на две половинки: она половина сугубо городская, с парой-тройкой фабрик, и собственной ТЭЦ была застроена многоэтажками с горячей и холодным водой, с центральным отоплением, канализацией и прочими радостями городского быта. Очистных сооружений, правда, не было. Нечистоты прямиком в речку Темную сливались.

А вот вторая половина Темногорска, где располагались частные дома, плодами цивилизации пользовалась однобоко. Обогревались новенькие коттеджи и старые хибары газовыми котлами, хотя многие сохранили при этом и печи, водопровод с холодной водой так же подвели, а вот канализация частникам не полагалась. Должны были домовладельцы грязную воду и фекалии сливать в выгребную яму, а потом заказывать спец. машину сливные воды из тех ям откачивать. Ну и где ж вы видели русского человека, который будет за деньги машину вызывать и дерьмо откачивать, если его можно в канаву слить? Что народ и делал постоянно. В теплое время года подобные нарушения инструкций оборачивались лишь сбросом грязной воды в реку Темную (так ведь и многоэтажки очистных не имели, выходило хоть в этом полное равенство). Но зимой дело обстояло сложнее. Вода в канавах замерзала, новые стоки текли уже по льду и вновь замерзали, пока наконец все сточные трубы, проложенные под дорогами, не забивались льдом. И тогда воды уже никуда не текли, а разливались по участкам ржавыми озерами. Если зима была теплой, трубы оттаивали во время оттепелей, но раз в три или четыре года ударяли свирепые морозы, и тогда фекальное наводнение грозило половине Темногорска.

И надо же было так случиться, что в тот важный для мэра Гукина год уже в ноябре все трубы напрочь замерзли, и рыжие со специфическим запахом воды хлынули на участки темногорских жителей. В обычное время на такое событие никто бы и внимания не обратил: ничего, чай жители Темногорска не графья, досочки да кирпичики положат на дорожки, и от дороги до дома и дойдут. Или в резиновых сапогах. У всех ведь есть резиновые сапоги.

Но выборы! Выборы на носу! А вдруг по досочкам и камушкам не захотят избиратели идти к урнам через огороды, залитые собственным жидким дерьмом? Что тогда?

И пришлось Роману Вернону срочно лед в канавах и трубах заклинаниями растапливать, и колдовским усилием воду с участков сгонять. Так намается за целый день колдун, что к вечеру совершенно без сил. За день вода спадет, а ночью, пока колдун спит, опять мороз, опять к утру потоп начинается. Надоела Роману эта маята и заговорил он воду на незамерзание. На улице минус десять, а снег и лед растаяли, и земля обнажилась. В канавах только рыжеватые стоки плещутся. Даже ТВ приезжало сей феномен снимать.

— К весне все сады от таких фокусов повымерзнут! — предсказывал Слаевич.

— А это уж твоя забота, земляной колдун, ты свою задачу решай, я свою решил, — надменно отвечал водный колдун.

Да разве только с канавами были проблемы!

К примеру взять западный район! Он от города был далеко построен, но пять домов всего. Так решили от главной ТЭЦ к нему не под землей трубы вести, а по верху, обмотали их стекловатой, пластиком от дождя защитили. А что вышло? Молодежь эти трубы для своих посиделок облюбовала. А чтоб сидеть удобней было, стекловату и пластик ободрали, и на теплом железе теперь сидели с утра до вечера и с вечера до утра. Так что вода едва теплая до Западного района доходила. Пришлось на время выборов Огневика подключить.

Подошел он к тем трубам (а подростки там будто ласточки на проводах расселись) и говорит ласково так:

— Ребятушки, можно я с вами посижу?

— А чего, дед, садись, побазарим, — отвечают ему пацаны. — ты, видать, дедуля, крутой у нас.

Ну, Огневик на трубу присел, сигаретку засмолил. А ребятушки чувствует — что-то трубы-то сильно разогрелись. Аж припекает.

— Хорошо-то как сидим! — говорит Огневик, пуская голубые колечки.

А у ребят уже джинсы тлеют!

Вмиг «ребятушек» сорвало с тех труб. Лишь тряпье обугленное кое-где к стали ржавой прилипло. А Огневик знай себе сидит на трубах, и аж покряхтывает от удовольствия, приговаривая:

— Жар костей не ломит!

А в западном районе такая жара в домах наступила, что не только форточки пришлось отворять — окна целиком распахивать.

* * *

Но это все были маленькие беды. Большое испытание ждало Синклит впереди.

Был вечер, и совет как раз собрался на дому у Чудодея, чтобы обсудить свои достижения и рейтинг Гукина. Все были немного возбуждены, и довольны достигнутым. По такому случаю Роман Вернон заговорил трехлитровую банку воды на водку, и все приняли на грудь. Аглая Всевидящая не забыла прихватить банку огурчиков собственного приготовления, а Эмма Эмильевна поставила полную миску соленых грибчиков. Грибочки у нее были исключительные.

Будущее рисовалось в самом приятном свете. Все уже видели внутренним взором каменный дом Синклита на берегу озера и будущее совместное счастливое возвышение.

— Конкурент Гукина Сафатин концерт устраивает, — объявил Большерук, входя. И сразу от его слов ледяным холодом в комнате пахнуло. Веселье вмиг унялось. — И на концерте том, знаете кто будет петь? Угадайте с трех раз. Хотя нет, все равно не угадаете.

— Газманов, — предположила Аглая.

— Майкл Джексон, — решил Гавриил.

Большерук лишь развел руками.

— Дух Вертинского, — подал голос Огневик.

— Дима Гусляр. — Большерук взглянул на собратьев по цеху свысока.

— Вот сволочь! — сказали все хором.

Воцарилось молчание. Если Дима Гусляр петь начнет, все труды Синклита пойдут прахом. И не видать им дома каменного на берегу озера Круглого. Потому как Дима Гусляр напеть избирателям в уши может что угодно. Сбренькает пару песенок, и привет, все уже толпой бегут за Сафатина галочку в бюллетени ставить.

— Надо ему гусли сломать, — решила практичная Аглая.

— И ноги, — добавил Гавриил.

— Я так и знал… все кончится мерзко, — вздохнул Чудодей.

— Когда концерт? — спросил Роман.

— Завтра.

Все призадумались. Нейтрализовать пение Гусляра было никому не под силу.

— Можно устроить прорыв водопровода и Дом культуры затопить, — предложил Роман.

— Он в другом месте сбренькает, — покачал головой Гавриил Черный. — А прорыв водопровода на Гукина спишут.

— Я пойду погляжу завтра, что сделать можно. — Большерук мрачно оглядел товарищей. — Может, удастся настроить воздушную стихию так, чтобы нейтрализовать пение Гусляра?

— А может, так даже и лучше? — оживился Слаевич. — Может, этот Сафатин будет хорошим мэром. Мне так лично все равно, кто из них. За что мы деремся?

— За дом на озере, — напомнил Гавриил.

* * *

Явился Большерук на концерт Димы Гусляра и так воздух закрутил, так перелопатил, что одна из струн на Диминых гуслях тут же лопнула, зато остальные принялись издавать такие чудовищные звуки, что казалось, стадо одичавших кошек точит когти и мяукает одновременно.

Половина зрителей тут же удрала, решив, что ни за что то на свете и ни при каких условиях голосовать за Сафатина не будет. Зато оставшаяся половина приняла не менее твердое решение: только Сафатин и никто другой и накормит их и обогреет. Как ни верти, а Гусляр был виртуозом.

Дело принимало дурной оборот. Решено было вызвать Диму на Совет Синклита. Только Дима не явился. Тогда подошли к вопросу с другой стороны и отправили Большерука на переговоры.

Но Дима вел себя на редкость вызывающе.

— Что, испугались?! — завопил он. — Небось всем Синклитом справиться со мной не можете! Во как я вас!

— Забыл поди, что ты один из нас.

— Был.

— Нечестно играешь! — возмутился Большерук.

— А вы честно?

— Мы население водой снабжаем, от болезней излечиваем, обогреваем. А ты…

— А я им про это песенки пою. Какая разница? Или забыл: вначале было Слово. Так вот: я людям слово, а вы — примитивные материальные блага. Ну и скажи: что выше?

Сказать честно, не нашелся Большерук, что сказать. Неколебимая у Димы Гусляра логика. В самом деле, чем Гукин лучше Сафатина? Да ничем. Гукин дом каменный на озере Круглом обещал. А Сафатин…

— А что тебе Сафатин обещал за подмогу? — спросил Большерук.

— Так я тебе и сказал… — хихикнул Гусляр. — Я, может, за идею работаю.

Большерук тяжело вздохнул: прошли те времена, когда за идею он, Большерук, на выборах старался. А ведь каких-то лет десять назад Большерук с утра до вечера по лестницам бегал, за Демьяна Демьяновича агитировал. Где теперь тот Демьян Демьянович? Банком в Москве заведует.

— Ты тут мне не дыши! — всполошился Гусляр. — Знаю я тебя, воздушного колдуна, ты мне сейчас порчу на гусли наведешь, так, чтобы они за вашего Гукина пели. Иди отсюда. Коли сила есть, одолейте меня. А коли кишка тонка, так сразу и скажите, что сдаетесь. У меня заказов много, я в соседнюю область поеду за тамошнего кандидата петь.

Большерук вздохнул еще глубже.

— Не сметь! — крикнул Дима и схватился за гусли. — Один колдун на другого порчу наводить не имеет права. Я Чудодею пожалуюсь.

Тут Чудодей выдохнул, да с такой силой, что все струны на Диминых гуслях полопались, на окнах вздыбились занавески, а со стола вихрем скинуло все бумаги. Разлетелись, бланки, договоры, листы нот и фотографии. Одна так и нырнула Большеруку под ноги. Данила поднял. На фото было озеро Круглое в окружении древнего леса.

— Ну ты и сволочь, — сказал Большерук. — Гляди, не подавись.

* * *

— Дурни вы все, мужики! — подвела итог на очередном заседании Совета Синклита Аглая Всевидящая. — Чего бошки-то ломать? Подошлем к Гусляру Тамару Успокоительницу, она к нему в койку заберется, все тайны выведает. Да еще научится, как на гуслях его играть. Да еще гусли выманит… И нам за Гукина сбацает.

— А если не сумеет? — осторожно предположил Большерук.

— Это Тамара-то в койку забраться не сумеет? — возмутилась Аглая. — Лучше скажите, к кому она еще не забралась?

Присутствующие скромно промолчали.

— Во! А вы сомневаетесь, — обвела торжествующим взглядом присутствующих Аглая.

— Что, и к Чудодею тоже… — изумленно спросил Слаевич. — А я и не знал.

— Нет, я не в том смысле сомневаюсь, — опять подал голос Большерук. — В койку она к Гусляру заберется. Но что, если все остальное не сделает?

— Тамара-то? Да она еще роман об этом напишет. Или повестушку. Не хуже, чем у Сорокина выйдет.

— А вы, Михаил Евгеньевич, что по этому поводу думаете? — повернулся Большерук к главе Темногорского Синклита.

Тот лишь вздохнул тяжело и ничего не ответил.

* * *

На другое утро Тамара отправилась к Гусляру в гости и пробыла у заезжего колдуна в гостях до вечера. А вечером был концерт. И на сцену вышел Дима Гусляр. А следом… Тамара Успокоительница с балалаечкой. И дуэтом спели они за Сафатина. Тамара, правда, сильно фальшивила, так что каждый третий из присутствующих после этого решил вообще на выборы не идти.

* * *

— За что я вам деньги плачу?! — орал Гукин, обводя колдунов налитыми кровью глазами. — А?

— За работу, — обреченно отвечал Гавриил Черный.

— И где ваша хваленая работа? Дерьмо одно! Дерьмо!

— Ну почему же дерьмо? — пожал плечами Роман. — Дерьмо мы все в речку Темную спустили. И водопровод работает. Уже два месяца. Вы сказали, что за месяц ремонт успеете сделать. А ремонт, между прочим, еще не начинали.

— Ты что, вздумал меня учить? — рявкнул Гукин. — Сколько надо, столько и буду ремонтировать.

— А я слышал, что трубы еще не завезли, — глядя в потолок, продолжал водный колдун. — Потому как теми деньгами давным-давно за постройку дачи заплачено.

— Вы забыли про отопление. Это при том, что на ТЭЦ вторую неделю нет мазута! — приосанился Огневик.

— А больница? — напомнил Большерук и гневно изогнул бровь. — Вон на той неделе Роман Вернон парню сломанную ногу срастил. Открытый перелом между прочим был. И кости раскрошены. Хирург ампутировать предлагал… Да вы… — Большерук задохнулся от гнева. И всем в гостиной сразу стало не хватать воздуха.

— Да плевать мне на ваши переломы закрытые и открытые! — орал в ответ Гукин. — И на отопление плевать! И на водопровод! У меня рейтинг два процента. А у Сафатина сорок пять! Дармоеды!

— Попрошу на меня не кричать! — дрожа от ярости, поднялся Гавриил Черный. — Я, к вашему сведению, повелитель Темных сил. И могу на город, вверенный вашему попечению, наслать чуму, землетрясение и массовое безумие — и все одновременно.

— А я на вас Пашу Сухорукого нашлю! — парировал Гукин. — Это похуже землетрясение будет.

— Не выйдет, — усмехнулся Роман Вернон, не потрудившись даже подняться с кресла. — Паша Сухорукий не дурак, он в драку с Синклитом не полезет. — Роман улыбнулся. — Потому как помнит, почему его сухоруким кличут. Есть такое простенькое заклинание: изгнание воды называется. Может, слышали?

— Я вас всех лицензии лишу! — пригрозил Гукин, но тон немного сбавил. И на всякий случай подальше от Романа Вернона встал. — Налоговку на вас натравлю, жулики!

— А мы за Сафатина агитировать начнем, — хохотнул Огневик и дерзко подмигнул собратьям.

— Или за Марью Дятлову, — предложил Роман. — Кажется, в списке такая фамилия имеется.

— Да она коровница! — возмутился Гукин.

— Фермерша, — уточнил Роман.

Ситуация выходила патовая. Гукин, кажется, это тоже наконец осознал.

— Надо расторгнуть договор, — предложил Гукин.

— А как же водопровод? — спросил Роман Вернон.

— А никак… Всем теперь плевать, есть у них вода или нет. Главное, что Дима Гусляр поет.

Гукин вышел и хлопнул дверью.

— Не видать нам каменных палат на Круглом озере, — вздохнул Гавриил Черный. — Димины это будут палаты.

— Да как он смел орать на нас! — обиделся Данила Большерук.

— Не согласились бы на него работать, не орал бы… — меланхолически заметил Чудодей.

— А почему, собственно, мы не можем вмешиваться в дела Темногорска?! — разозлился вдруг Роман Вернон. — Или нас в Темногорске нет вовсе? Или надо, чтобы нас вообще не замечали?

— А может и хорошо это, когда не замечают, — задумчиво проговорил Чудодей.

— Ой ли? — Роман наконец поднялся и прошелся по комнате. — Ой ли? Ведь мы все время других испытываем, сладят они с нами или нет? Вызов им бросаем… Не можем мы тихо жить, Михаил Евгеньевич, не то племя.

— Меня вот что интересует… — почесал кончик носа Гавриил Черный. — Роман, Гукин тебя порчу не просил снять?

— Нет.

— А тебя, Аглая?

— Нет… А что?

— А кого просил?

Все молчали.

— Может быть, он к кому-нибудь другому обратился? Ну, того… Кто в Совет не входит? — осторожно предположил Слаевич.

— Ну и кто же мог мою порчу снять? — надменно спросил Роман Вернон.

— Если она у тебя получилась… — фыркнула Аглая.

На бледных щеках Романа вспыхнули два красных пятна. Кто-то усомнился в его способностях?!

Впрочем, кроме Аглаи, — никто. Остальные дипломатично промолчали. Однако факт оставался фактом: никто из членов совета не слышал, чтобы с Гукина пытались снять порчу.

— Да какое это имеет значение? — вздохнул Большерук. — Все равно нам особняк на Озере Круглом не светит!

— Та-ак… — Роман обвел присутствующих подозрительным взглядом. — И какая сволочь порчу на Гукина навела прежде меня, и об том ни словом не заикнулась? А?…

Слаевич заерзал на стуле. Роман кинулся на него коршуном, ухватил за грудки.

— Да, я не успел сказать… — забормотал земляной колдун. — Это все Алена Колесникова. — Говорит, наведи на него порчу, да наведи, он в постели такой противный… Вот я и навел.

— Когда? — Роман тряхнул земляного колдуна так, что у того лязгнули зубы.

— Четыре года назад. Как только Гукина мэром избрали.

Роман швырнул земляного колдуна на стул.

— Черт… все ж теперь насмарку.

— Странно, — покачало головой Аглая. — Почему же он все эти четыре года ни к кому не обращался.

— А чего ему? — хмыкнул Слаевич. — У него теперь секс с утра до ночи. Он подчиненных е… во все места, а те лишь стонут от восторга. Алену он для престижа держит. Ну и еще чтобы приревновать. Подчиненных-то ему ревновать не к кому.

— Ну вот, мы знаем истину, — подвел итог Гавриил Черный. — И что теперь?

— А ничего, — пожал плечами Данила Большерук. — Истина — она вроде оргазма. Мелькнуло и пропало, а кажется, что ради этого кайфа всю жизнь и живешь. Ничего мы сделать уже не сумеем: выборы через три дня.

Когда Роман вышел из дома Чудодея, то увидел, что на соседней улице поднимается столб пара: водопровод успело прорвать.

* * *

На другой день вечером Гавриил Черный зашел к Чудодею поговорить о том, как должен вести себя Синклит с новым мэром Сафатиным. В гостях у Чудодея был только Роман: сидел в гостиной и смотрел телевизор.

— Присоединяйся, — пододвинул втрое кресло для Гавриила. — Сейчас Гукин по центральному каналу выступать будет. Хочешь поглядеть? Так сказать, прощальная гастроль…

— Ничего, он скоро где-нибудь в Москве всплывет.

— Не исключено.

Тут на экране возник Гукин в строгом костюме и белой рубашке. Галстук необозримой ширины топорщился у него на груди. Рядом с ним жеманно улыбалась милашка-ведущая.

— Дамы и господа… дорогие сограждане… Дамы… — Гукин осекся. Взгляд его остановился на кофточке ведущей. Блестящая ткань очень эффектно обтягивала грудь. Взгляд замаслился. Губы растянулись в плотоядной улыбке. — Дамы… что за титьки! — завопил Гукин и рванул на горле галстук.

— Простите… — ведущая растерялась.

— Я четыре года никого не трахал! — Гукин сгреб в объятия ведущую.

Чья-то рука, боязливо высунувшись сбоку, пыталась ухватить Гукина за шиворот, но куда там! В Гукина будто бес вселился. Он уже и кофточку успел с ведущей сорвать, и…

Тут наконец дали заставку.

— Что это с ним? — выдавил Гавриил Черный, пораженный увиденным.

— Средство для похудения, — небрежно так бросил Роман Вернон. — Я для Алены Колесниковой наколдовал. Но велел непременно на пару с Гукиным отведать.

— От похудания? — изумился Гавриил.

— Стоит выпить ложку, и две недели из койки вылезать не будешь. Так что похудение гарантировано.

— Х-м… И давно ты этот рецепт знаешь? — Гавриил окинул подозрительным взглядом худую фигуру Романа.

* * *

Телефон зазвонил. Гусляр сморщился, глядя на старый аппарат с отбитым углом. Не иначе, кто-то из Синклита хочет на него надавить. А впрочем… Чего ему бояться?

Дима снял трубку.

— Димочка? — Голос показался знакомым. Аглая? Ну да, госпожа Всевидящая. Когда-то она сама привела Гусляра в Синклит. — Говорят тебе озеро Круглое обещано и лесок вокруг?

— Обещаний было много… — Гусляр не собирался открывать свои карты до срока.

— А ты съездил бы, мил друг, поглядел, что там на озере твоем творится. — Голос Аглаи сделался сладок до приторности.

Раздались короткие гудки. Гусляр зачем-то заглянул в трубку, потом потряс ее, и лишь после этого швырнул на рычаги. Черт! На что она намекает? Озеро Круглое… Что с ним может случиться? Дима Гусляр столько раз бывал на его берегах. Хотя, впрочем, всякое может случиться. К примеру, из военной части бочки с отравой привезут да бросят. Или… Времени до вечернего выступления у Димы было сколько угодно. А до озера на машине ехать — полчаса. И погода отменная. Солнышко. Морозит слегка.

Дима и поехал. На всякий случай охранников взял, которых к нему Сафатин приставил. Настроение было неплохое. Да только как-то неприятно на сердце поскребывало. Будто коготок какой серчишко цеплял…

Вот и поворот. И озеро… Только где же озеро? Нету. Яма, снежком припорошенная, имеется. И все. А воды нема. И деревья вокруг исчезли. Одни камни острые пиками торчат. Гусляр остановил машину и выбрался наружу. Присвистнул. Что ж это такое? Осушили озеро. Постарались, мелиораторы хреновы. Когда это тони успели. Помнится, еще этим летом, Гусляр здесь купался и на озере собравшимся пел. Дима стал спускаться к озеру, сам не зная зачем. Какой-то оранжевый баллон валялся на дороге. Дима Гусляр пнул его, и тот покатился. К изумлению Гусляра на оранжевом замелькал черный значок с тремя треугольниками, сцепленными вместе. Радиация?! Здрасте… Дима издал нутряной вопль и повернул назад. И тут же натолкнулся на стену. Невидимую. Воздушное это стекло неожиданно спружинило, и Дима покатился по склону прямиком в яму, оставшуюся от исчезнувшего озера. А за прозрачной стеной метались охранники, колотили в небьющееся волшебное стекло рукоятями пистолетом, пинали башмаками. Напрасно.

Спуск был быстрым. Несколько минут Дима лежал неподвижно, соображая, что же произошло. Кто-то заманил его сюда — это ясно. Но зачем? Зачем? Он услышал, как хрустит снежок под ногами. Кто-то шел к нему. Остановился. Дима поднял голову. В двух шагах от него стоял Роман Вернон.

— Надо полагать, что ты для себя выбрал это озеро? — спросил водяной колдун, присаживаясь на камень, который прежде лежал на дне. Диме показалось, что одна нога его плохо слушается.

— Ну вроде того… — Дима отер ладонью лицо. — А ты небось за Гукина.

— Знаешь, еще не выбрал… за что я…

Роман вытащил из внутреннего кармана скляночку, полную синей воды.

— Нравится?

— Что это?

— Вода.

Дима скривился:

— Думаешь меня одолеть?

— Попробую.

Роман открыл пробку. И тут же им на головы обрушились тонны воды. Лишь охранное заклинание их спасло от гибели. Однако Гусляр на несколько минут все же отрубился.

Когда он опять пришел в себя, перед ним колебалась синяя хмарь. Было холодно. Они что, на дне озера? Роман по-прежнему сидел на камне.

— Я утонул? — спросил Дима и огляделся. Ничего примечательного. Вода вокруг.

— Не совсем. Ты живой. Мое заклинание тебя охраняет.

— Что тебе надо? Озеро?

— Озеро и так мое… — расхохотался Роман. — Видишь, я его в любой склянке унести могу и в другом месте выплеснуть.

— А что? Что тогда?

— Чтобы ты выбирал.

— Что я должен выбрать, твою мать?.. Сафатина или Гукина? Кто больше заплатит, того и выберу.

— А душа? — спросил Роман.

— Что — душа? У колдуна нет души. У него талант вместо души… Недаром никого из нас не крестят.

— Значит, у тебя нет души?

Дима хотел ответить «нет», но заколебался. Что-то не позволяло ему это «нет» произнести.

— А зачем тогда тебе озеро? — продолжал допытываться Роман. — К чему тебе озеро, если у тебя нет души?

— Вот пристал! Да чтобы на берегу хоромы поставить и на озеро это глядеть по утрам.

— Это опасно.

— Что опасно? — Диме стало казаться, что водяной колдун над ним издевается. И — главное — заклинанием не ответишь, порчу не нашлешь: ведь этот гад его так на дне и оставит. Навсегда.

— Опасно на воду долго глядеть. А в воде быть долго — еще опаснее. Особенно, в такой, как эта.

— Почему? — не понял Дима. — Радиация?

Роман расхохотался.

— Это так — попугать тебя малость, тот баллон. Опасно потому, что в воде душа рождается. Вот ты сидишь сейчас на дне, прежде бездушный, а душа в тебе растет…

— Чушь.

— Отчего же? Еще Гераклит об этом знал. Жизнь, она всегда была в воде. А ты, Дима, это забыл…

Дима хотел крикнуть, что это бред, и никто еще колдовством в человеке душу взрастить не сумел, что она сама о себе дает знать, мучит, когда не надо, требует чего-то, и так муторно становится, будто неделю пробыл в запое, и только-только из него вышел…

Но Дима ничего не крикнул. Потому что вдруг обнаружил, что мокрый лежит на берегу, на присыпанном снежком песке, а к нему, матюгаясь, несутся охранники.

Парни, подбежав подняли его под мышки, усадили на какой-то камень и спросили в один голос:

— Живой?

Дима кивнул, и его стало рвать — озерной водой.

— Где он? — спросил Дима.

— Кто?

— Колдун водяной. Роман Вернон. Чтоб ему утонуть, чтобы его ливнем смыло, чтоб…

— Не было здесь никого.

— Вот сволочь! Думал, запугать меня? Фиг тебе, понял?

Он поглядел на синее стекло Круглого озера. Вода была недвижима.

«Как же он ее в свою бутылку-то собрал?» — подумал Дима.

Вот так и расхаживал по Темногорску, прижимая к груди целое озеро. Ему ведь все по плечу. Я тут дом построю, а он его в озеро смоет. Или… Да нет, не о том я. Гусли бы мне, я бы спел сейчас…

— Поехали, — сказал один из бугаев. — Концерт скоро. Тренкать надо.

«А если они меня убьют? — подумал Дима, глядя на охранников. — Возьмут и пристрелят?»

Он стал спешно вспоминать заговор от лихих людей. Помнится, Чудодей его учил этому заговору. Когда Дима еще был в Синклите. Да, Чудодей, Чудодей… Помнится, он все «Мастера и Маргариту» читал. Теперь об этой книге меньше говорят, а в те года, когда Дима с Чудодеем в первый раз повстречался, ею все бреди — и простые люди, и колдуны.

На Ведьминской Дима велел остановиться возле книжного магазина.

Зашел. Выбор книг богатый, но все больше по магии. Тома художественной литературы ютились в двух шкафах.

— «Мастер и Маргарита» есть? — спросил Дима отрывисто.

— А как же!

Продавщица сняла томик Булгакова с полки.

Дима открыл наугад.

И сразу бросилась в глаза строчка:

«Только выбраться отсюда, а там уж я дойду до реки и утоплюсь».

У Димы покосились ноги.

* * *

На концерт Димы Гусляра в местный клуб народ валил валом, потому как обещали всем, кроме агитации за кандидата… (какого не указывалось), что могущественный колдун Дима Гусляр заговорит всех явившихся на удачу на ближайшие четыре года. Темногорский народ, давно на собственном опыте изведавший, что все эти заговоры, порчи и сглазы отнюдь не выдумка желтой прессы, кинулся на концерт со всех ног.

То, что перед клубом из земли бил фонтан воды, никого не смущало. За время правления Гукина к подобному привыкли. Напротив, прошедшие три месяца многих удивили.

«Не к добру все это, ох не к добру, — разглагольствовали бабушки, торговавшие брошюрками с заговорами и амулетами возле входа на рынок. — Уж который день батареи — не дотронуться. Аж шипят. Наверняка перед выборами весь мазут сожгут, а нам потом до весны мерзнуть».

А сегодня, когда батареи опять сделались едва теплыми, все обрадовались.

«Ну вот, глупить перестали наконец,» — вздохнул народ с облегчением.

Дима Гусляр вышел на сцену в огненном пиджаке и брюках цвета морской волны. Тренькнул, бренькнул и запел.

— «Чума на ваши оба дома…»

* * *

Дима Гусляр сразу после концерта исчез. Сказывают, его Роман Вернон на своей машине увез. В ближайшее воскресенье на выборах Гукин с треском провалился. Впрочем, как и Сафатин. Мэршей избрали Марью Дятлову.

* * *

— Чайку, Роман Васильевич? — предложил Чудодей. — Эммочка заваривала. А она чудные травки знает. Вы ведь сами не очень в травах разбираетесь?

— Да, все больше вода и вода.

— Вода для чая тоже большое значение имеет.

Роман поднес к губам чашку, помедлил. Вдохнул аромат. Обоняние у водного колдуна обострено до предела.

— Вода замечательная, заметьте. Нарочно для вас в Пустосвятово ездил, из тамошних ключей воду набирал.

— Благодарю.

Роман отпил немного, отставил чашку.

— Нога больше не болит? Не хромаете?

Роман отрицательно покачал головой.

— Признаться, я от Димы Гусляра всегда очень много ожидал. Талант ведь у парня. Ах, какой талант. А выбор когда-то парень сделал неверный. Эх, как ошибся он…

— Выбор? — усмехнулся Роман. — Разве он когда-то делал выбор?

— Ну зачем же так, с презрением? Уверяю вас, Дима еще не потерян. Еще споет он, вот увидите. Я и в вас не отчаиваюсь, Роман Васильевич.

— Что? — Роман опешил. Даже чаем поперхнулся. Таких слов от Чудодея он никак не ожидал. — Неужели я такой пропащий.

— Так вы, Роман Васильевич, на ощупь шли. В любой момент оскользнуться могли. Да и сейчас все так же ходите — незряче.

— Тавро однако сошло. Не чувствую больше.

— Так оно на одно дело всего и было. Не могу же я постоянно вас наставлять.

— Погодите! А почему вы сами не отказали Гукину? Имели право. И Совет бы не возразил. И нас бы в соблазн не ввели.

Чудодей вздохнул глубоко:

— Каюсь, развлечься хотел.

— Развлечься?

— Ну сами посудите! Как забавно было за вами наблюдать. Как вы кинулись с руки у Гукина есть. Причем все.

Роман покачал головой:

— Не понимаю. Что ж тут такого смешного? Или вам сами выборы смешны…

— Ну при чем тут выборы? Я о другом совсем. Сами посудите, Роман Васильевич, а там продавец вместо того чтобы с вас за товар деньги получить, вам бы еще и приплачивать стал.

Роман задумался.

— Так вы знали с самого начала, что озеро нам не достанется?

— Нам нет… Оно же вам досталось, Роман. Что вы с ним делать будете?

— Еще не решил.

— Ну вот… Я же говорил: на ощупь идете.

Роман оглянулся: нет ли поблизости Матюши.

— Я его запер, — сказал Чудодей.

Content

Марианна Алфёрова (Роман Буревой)
ТЕМНОГОРСКИЕ РАССКАЗЫ

Первое дело Романа Вернона

Колдовской синклит на выборах