Николай Андреев

ЗА РУСЬ СВЯТУЮ!

Слово благодарности

Я невероятно сильно признателен Валерию Сергеевичу Бочагову за поддержку, мне оказанную, без которой этой книги могло не появиться или она появилась бы в совершенно другом виде. Именно благодаря совету Валерия в книге появился главный герой, была отодвинута дата начала «действа» Рыцарей Белой Мечты, а множество деятелей тех времен нашли свое отражение в этом труде. Также я благодарен ему за многочисленные советы и консультации по тем или иным вопросам, которые затрагиваются в данной книге.

Я благодарен моей семье, спокойно и философски переносившей все те неудобства, что я создавал во время работы над книгой. Не раз и не два приходилось моим родным плыть сквозь океан бумаги и пробираться сквозь джунгли нагроможденных друг на друга книжек и папок с документами.

Я благодарен Р.Е.О. за ту поддержку, которую этот замечательный человек оказывал мне на протяжении всей работы над книгой. Надеюсь, что этот человек будет гордиться конечным итогом моей работы.

Я благодарен посетителям форума «В вихре времен» и сайта «Журнал Самиздат» за советы, критику и многочисленные консультации, оказанные мне по ходу работы.

Я благодарен всем русским людям, которые сохранили свое лицо и верность своим идеалам в смутные времена Февраля и Октября, дав мне возможность написать об этом мою книгу…

А еще я благодарен тебе, читатель, что взял в руки эту книгу и выдержал такое долгое вступительное слово. Ты готов к рассказу о смутных временах? Тогда — я начинаю!

ПРОЛОГ

Тяжкий скрип двери, показавшийся вздохом. Дерево, окованное металлом, сопротивлялось неожиданному нашествию, не желая открываться. Однако все же поддалось. Бой оказался неравным: старое, ржавое железо — и мощная рука человека, некогда работавшего подмастерьем в кузне.

Маленькая, продуваемая вездесущими сквозняками камера «номер пять». Восемь шагов длиною, четыре — шириною. Железная кровать приютилась у одной из стен, железный же столик и старенький табурет, неподвижные, ввинченные в пол, — у другой. К стене прикрутили полку для посуды, чуть ниже ее, в углу, — выносное ведро с тазиком и кувшином для умывания. В двери камеры прорезали окошко для передачи пищи. Над ним — маленькое-маленькое стеклышко. По злой иронии судьбы его когда-то назвали «волчком». Холод — здесь всегда царил жуткий холод, пробирающий до самых костей, замораживающий самую душу. Даже утепленная шинель не спасла заключенного от простуды.

Именно таким оказалось последнее пристанище на белом свете адмирала Александра Васильевича Колчака, Верховного правителя России, одного из великих исследователей северных морей, патриота и рыцаря, Авеля среди каинов. Или же — старого чудовища, диктатора почище царя, убийцы, агента иностранных разведок, слуги интервентов, предателя и вообще «кокаиниста»… Того предателя, который даже под угрозой собственной жизни отказывался отдавать в руки «союзников» золотой запас империи. Того, кто сражался за ту Россию, в которую верил. Того, кто до самой своей смерти служил девизу «Ich diene».[1] Да, адмирал служил до самой своей смерти. Служил своей стране и своему народу. Наверное, он заслужил имя предателя от тех, кто с легкостью мог пожертвовать восемью десятыми русской земли ради сохранения своей власти на оставшемся клочке территории. Для них он точно был изменником и кровопийцей…

Колчак осунулся, поседел, постарел на десятки лет за одну ночь. Но он не сдался…

Узкие брови были сдвинуты к переносице. Легко угадать, что этот человек очень устал. Не из-за ареста — он устал от безнадежной двухлетней борьбы, окончившейся полнейшим крахом. Адмирал почти не ел, спал короткими урывками, нервно бродил по камере после многочисленных и грубых допросов.

Председатель следственной комиссии Чудновский, особо невзлюбивший адмирала, старался чем угодно поддеть бывшего Верховного правителя. Заметив, что адмирал с удовольствием пьет чай, приказал давать его только членам комиссии. И тогда один из «следователей», эсер Лукьянчиков, отдал Колчаку свой стакан. Таких людей уважали даже враги. Жаль только, что не всегда ценили друзья…

Но в последний день адмирал стал спокоен. Он почувствовал, нет, он понял, что ночью настанет конец этой глупой пьесе длиною в жизнь. Без суда, даже без формального окончания следствия. Просто следователи боялись опоздать, упустить такую «персону»: к городу подходили каппелевцы, намеревавшиеся любой ценой отбить «своего адмирала».

Из Первопрестольной телеграммой четко указали, как следует поступить…

«Шифром.

Склянскому: Пошлите Смирнову (РВС 5) шифровку: Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступали так и так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске.

Ленин».

В январе эта телеграмма уже лежала на столе у «высокого начальства»…

Дверь камеры отворилась. За Колчаком пришли.

Однако когда заключенный глянул на конвойных, в глазах его читался не страх, нет — в них читалась решимость. Лучик надежды еще не погас. Но уже ничего нельзя было изменить…

Колчак тяжело поднялся, расправил плечи. Один из пришедших зачитал постановление, а вместо этого мог просто сказать одно слово: расстрел.

— Разве суда не будет? — Лучик надежды угасал с каждым, ударом сердца.

Ответом было молчание. Сам заключенный и так понимал, что нет, но все-таки… вдруг…

Поздно надеяться: постановление уже есть. Значит, все-таки расстрел? Пусть!

— Какие есть просьбы и заявления? — нарушил молчание вопросом зачитавший приказ тюремщик.

— Могу ли я встретиться с Анной Васильевной Тимиревой?

— Нет. Есть еще какие-нибудь просьбы?

Колчак качнул головой. Просьб больше не было. Встреча с любимой была тем последним и единственным, чего еще хотел обреченный на смерть адмирал.

Александр Васильевич вышел в коридор, где его окружили конвойные. Лицо обреченного было бледно, но на удивление спокойно. Как же разительно отличалась физиономия коменданта! Тот заметно нервничал, боялся чего-то, ждал, как бы ничего не пошло не по плану….

А из волчка двери одной из камер возлюбленная не успела взглянуть в последний раз в жизни на своего любимого. Только краешек шинели, лоскут ткани… Его образ Анна Васильевна никогда не забудет. Лишь им одним Тимирева будет жить еще долгие и долгие годы. И через много лет сердце будет биться, едва мелькнет в мыслях лицо любимого…

Полвека не могу принять —

Ничем нельзя помочь, —

И все уходишь ты опять

В ту роковую ночь.

Но если я еще жива

Наперекор судьбе,

То только как любовь твоя

И память о тебе.

Эти строки Анна Васильевна оставит в тысяча девятьсот семидесятом году. Уже пятьдесят лет не будет на Земле «милой химеры в адмиральской форме»…

Вышли в дежурную комнату. Снег хрустел под ногами. Было необычайно морозно, хотя заключенный совершенно не замечал холода, как и его конвоиры. Обреченный потянулся к платку, делая вид, что вытирает пот со лба. Уголок ткани был уже у самого рта, когда один из конвоиров почуял неладное и рванул ткань из рук адмирала. Ампула с ядом. Последний шанс нарушить планы врага пропал в снегу. Но Колчак продолжал сохранять молчаливое спокойствие…

Вскоре вывели и второго заключенного. Обреченный на смерть адмирал встретил его кивком головы. Пепеляев. Им вдвоем предстояло вместе уйти в вечность…

Разбились на улице на два круга. В центре одного из них шел Колчак, в центре другого — Пепеляев. Тот беспрестанно бормотал молитвы. Может быть, еще не потерял надежду на спасение? Или грехи отмаливал? Не только свои, но и своих будущих палачей? Всей страны? Этого никогда не узнать. Колчак вдруг вспомнил, в какой день ему предстояло принять смерть — День всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников. За два года до того церковь установила это имя для седьмого февраля. Снова — злая ирония насмешливой судьбы.

«Как странно, Анна Васильевна, — Александр Васильевич надеялся, что любимая почувствует, услышит его последние слова, обращенные к ней. — Именно сегодня мне предстоит исполнить свой последний долг. Я думаю — за что плачу такой страшной ценой? Я знал борьбу, но не знал счастья победы. Я плачу за вас — я ничего не сделал, чтобы заслужить это счастье. Ничто не дается даром, любимая Анна Васильевна».

Колчак высоко поднял голову. Он знал, что идет на смерть. А воин, настоящий воин, для которого нет большей радости, чем битва, должен с честью, с достоинством, с гордостью принять последний вызов судьбы. Это уже много веков знали люди из Страны восходящего солнца, узнал некогда и сам адмирал. Но и другое ему было известно: когда-нибудь снова воссияет над Родиной солнце и любой шаг может принести свет в Россию хоть на секунду.

Двинулись вдоль набережной замерзшей реки. Иркутск спал — или, быть может, боялся показаться, даже зажечь огонь в домах, когда за городом слышался треск словно взбесившихся пулеметов, выстрелы, канонада пушек. В город рвались из последних сил обмороженные, голодные, смертельно уставшие каппелевцы. Они надеялись спасти, мечтали сохранить одного-единственного человека, Рыцаря Белой Мечты. Многие помнили, как Колчак обходил ряды солдат, награждая героев Георгиевскими крестами. Был тут и один молодой солдат, из сибирских крестьян. Едва Александр Васильевич приколол к шинели бойца Георгия, как слезы потекли из глаз героя. Колчак слегка смутился, спросил что-то у ротного.

А потом взял еще один Георгий и приколол его рядом с первым. Тот молодой сибиряк сейчас среди многих и многих шел на штурм Иркутска…

Конвой завернул в переулок, поднимаясь в гору. Шум недалекого боя здесь был еще громче. Конвоиры нервничали. Пусть они потом будут рассказывать, что пламя радости за смерть врага народа согревало их и отгоняло страх. Не было этого. Был просто страх за свою жизнь: «Авось беляки встретят да приголубят пулей или штыком за своего Колчака?» — об этом думали конвойные…

Молитвы Пепеляева стали громче, некоторые слова даже удавалось разобрать. «Спаси и сохрани… Отче… Пресвятая Богородица». Показался пригорок. Смерть близилась, а вместе с нею — вечное небытие, тьма, что навсегда поглотит души двух человек, которым просто не повезло с союзниками.

Вышли на какую-то поляну, расположенную на пригорке. Был виден вдалеке город, освещенный только-только зажигавшимися огоньками. Может быть, Иркутск почувствовал, что Рыцарь гибнет, и радовался этому. Или же стенал от горя. Кто знает…

— Займите место на этом холме, — приказал командир конвоя.

Обреченные подчинились.

Главе палачей казалось, что жертвы будто бы стали больше, выше раза в два. Очень высоким чудился ему в ту минуту Колчак.

— Прощайте, адмирал, — прошептал читавший до того молитвы Пепеляев.

— Прощайте, — по-военному коротко ответил обреченный Колчак.

Ярко светила полная луна, заливая землю каким-то сказочным, неземным светом. Лица расстрельной команды казались гротескными масками, слепленными из чуть-чуть подтекшего воска.

Адмирал выкурил папиросу, милостиво предоставленную ему одним из палачей. Затем спокойно затушил ее, застегнулся на все пуговицы и встал по стойке «смирно».

— Желаете ли, чтобы завязали глаза? — спросил наконец Бурсак, непосредственный начальник расстрельной команды.

— Считаю, что стоит смерть встретить с широко раскрытыми глазами: так проще, — ответил адмирал. Внутренне он уже полностью свыкнулся с мыслью о смерти.

Чудновский, наблюдавший за казнью, шепнул Бурсаку: «Пора».

— Взвод, по врагам революции — пли! — Винтовки на изготовку. Но выстрелы палачей обогнал грохот пушек. Тех, кто спешил на помощь своему Рыцарю. Этот звук был последним в его жизни…

Потом сделали еще два залпа по убитым — для верности. Даже тут боялись тех, кого расстреливали.

— Трупы куда девать? — когда страшное, но давно привычное дело было сделано, спросили «бойцы расстрельной бригады» командира конвоя и коменданта тюрьмы.

— А в реку. — Конвоиры не хотели копать могилы для тех, кого только что убили. К тому же Бурсак и Чудновский боялись, что «эсеры разболтают, а потом народ повалит на могилу». А так — концы в воду…

Трупы уложили на сани-розвальни и покатили к реке. Прорубь присмотрели загодя: монашки из ближайшего монастыря оттуда воду брали. Подкатили на санях к самой речке. Прежде чем сбросить в прорубь, раздели: а чего добру-то погибать?

А потом… Потом Колчака — головой вперед, а за ним и Пепеляева. И они поплыли под тонким слоем замерзшей воды на север. Родная стихия бережно приняла тело адмирала и понесла в знакомые края, в свою полноправную вотчину. Навсегда…

Это потом родилась легенда, будто адмирал лично командовал своим расстрелом.

«Расстрелом офицера должен командовать старший или равный по званию. А так как таких здесь нет, то придется мне отдавать приказы команде. Товсь! Целься! Пли!»

Есть еще одна история, связанная со смертью Колчака. Штабной вагон адмирала выставили на постаменте в Иркутске как символ победы над Верховным правителем, как память о «славной войне». Однако никто из решивших поставить этот «монумент» не мог даже представить, что каждое утро у вагона будут лежать живые цветы. Как у могилы, которую так и не получил адмирал. Власти поставили караул у «памятника». Но все равно цветы появлялись. И тогда вагон приказано было уничтожить. Но с памятью такого совершить не смогли…

Кирилл Владимирович Сизов закрыл книгу, массируя виски. Все книги, что касались Гражданской войны, не давались этому человеку без сильнейшего душевного трепета. Знаете, каково это, когда чувствуешь, что надо сделать что-то очень важное, что-то способное перевернуть весь мир. А потом ты понимаешь: не сможешь. Не сможешь повернуть течение времени вспять, не сможешь встать в строй плечом к плечу с Рыцарями Белой Мечты. Белые парадные кители, трехлинейки и маузеры зажаты в грязных руках. И — ни одного патрона. Вместо них — белизна мундиров и ярость в глазах…

С самого своего детства Сизов грезил Гражданской войной. Странная эпоха… Кровь, братоубийство, предательство, голод, обреченность. И вместе с тем — верность Родине, преданность Долгу и Чести, причем как среди «красных», так и среди «белых». Да, сверстники Сизова вряд ли могли похвастаться знаниями той эпохи, кроме тех «фактов», которые вдалбливались в голову молодым поколениям. Бравые комиссары против пьяного офицерья, храбрые балтийцы против изнеженных юнкеров. Ведь как все просто было: на нашей стороне хорошие, а на той — плохие. Жаль, что такое бывает только в сказках. Об этом Сизов успел узнать еще в юности…

Предками Кирилла были дворяне из старинного, но обедневшего рода. Имение прадеда Сизова, Евгения Пятеримовича Синова, Синовка, захирело вскоре после первой русской революции. «Барин» оказался не самым рачительным хозяином, но он помогал крестьянам чем только мог. Если погорел — иди к Синову. Если неурожай — к Синову. Если свадьба да приданого дочке недостает — все к нему же, к Синову. Евгений Пятеримович не мог отказать в помощи, это ввергло семью в бедность — но и спасло жизнь Синовым. В годину лихолетья, начавшегося после февраля семнадцатого года, когда крестьяне забирали себе земли помещиков, Евгению Пятеримовичу деревня выделила две коровы, трех коз да десяток кур с петухом. Правда, большую часть земельного надела Синовых поделили мужички между собой, так не до жиру… Не забыли люди добра Синова и когда красная власть пришла на их земли. Комиссаров не то чтобы не привечали, но и особо им не радовались. «Ленин далеко, да соседи близко!» — мудро рассуждали мужики, помалкивая о том, что семья Сизовых (фамилию «барин» решил от греха подальше сменить) совсем не приезжая, не беглянская, как пытались доказать комиссарам, а самая что ни на есть местная, барская. Несколько раз, правда, «гроза» чуть не прогрохотала над головами семьи Евгения Пятеримовича. Но, к счастью, все обходилось, правда, глава семьи от волнений быстро стал плох, сердце начало сдавать и вскоре, за неделю до смерти Ленина, отошел в мир иной.

Старшим в семье стал Михаил Евгеньевич, дед Кирилла Владимировича. Он пошел работать учителем истории в сельскую школу, которую организовала новая власть. Трудно, конечно, было привыкнуть к взглядам новой власти на историю России, но жить-то надо было! А потом стало легче: при Сталине снова начали Россию не тюрьмой народов считать, а великой страной. И этой стране были нужны герои. Не только новые, но и старые.

Сын Михаила Сизова, Владимир, рано женился на тихой, интеллигентной однокурснице, в восемнадцать лет, перед самой Великой Отечественной. Пошел на фронт, дошел до самой Праги — а потом вернулся на родину, в Синовку. Ее так и не переименовали: власти то ли забыли наречь деревню как-то вроде Чапаевка или Ленинка, то ли решили не забивать голову подобными глупостями. А в пятьдесят третьем году, ровно за три дня до смерти Сталина, у Светланы и Владимира Сизовых родился сын Кирилл. Еще в школе он был сметлив и умен не по годам, быстрее остальных решал самые сложные задачи по математике и физике, но более всего увлекался русским языком и историей. Родители решили, что лучше всего для него подойдет юридический факультет. Именно на нем Кирилла заметили: однажды вызвали «куда надо» и спросили, не хочет ли он послужить на благо Родины после окончания факультета. Сизов особо не раздумывал. Так началась его карьера в органах…

Еще до поступления на юридический факультет родители поведали Кириллу историю семьи. О том, что никакой он не Сизов, что совсем он не интеллигент, а дворянин и что родная его деревня — в прямом смысле Его деревня. Вернее, была бы его, не случись двух революций. Кирилл, как ни странно, невероятно радостно воспринял это. С детства в Сизове жила надежда на то, что когда-нибудь он станет кем-нибудь вроде Айвенго или Д'Артаньяна, благородного дворянина, причастного к сотворению истории родной страны… Да еще и те книги, который читал Кирилл в детстве, — они тоже сыграли немалую роль в становлении личности Сизова.

Булгаковские «Бег» и «Белая гвардия», рукописи Краснова и некоторые книги Мельгунова, чудом уцелевшие в пражских архивах, тайком привезенные в подкладке трофейного чемодана Владимиром с Великой Отечественной войны. Еще — рукописные копии книжек Леонида Андреева и Ивана Шмелева. То немногое, что осталось с былых времен, истинное сокровище семьи. Именно благодаря этому «богатству» Кирилл мечтал стать то рыцарем, то дворянином, то офицером. А после рассказов родителей и нескольких рукописных копий запрещенных в стране книг родились грезы о временах Гражданской войны, о белом кителе и смерти за Великую, Единую и Неделимую.

Но как было прожить в стране победившего коммунизма с такими-то взглядами? И Кирилл Владимирович научился скрывать свои настоящие убеждения. Думаете, легко уверенным голосом говорить, какими «выродками» были белогвардейцы? Легко ли смешивать с грязью свои идеалы? Легко делать вид, что ненавидишь тех людей, которых в глубине души боготворишь?

А Сизов мог. Может быть, именно поэтому, благодаря своей силе воли, Кирилл смог пробиться на высокие должности «в компетентных органах»? Где же еще можно найти достаточно сведений о времени своих грез? Только в архивах, и причем закрытых для случайного читателя. Ради исполнения своей мечты Сизов готов был пойти на многое…

Служба советником в Анголе, участие в создании агентурной сети в Мозамбике, Афган — это лишь немногое, что повидал и пережил Кирилл Владимирович, но при этом в душе остался романтичным мечтателем. Хотя, казалось бы, какая романтика, когда вокруг тебя гибнут люди, а ты все живешь, живешь, живешь…

Проявив незаурядные способности по созданию и организации агентурных сетей, Кирилл Владимирович смог подняться по карьерной лестнице, сумел наладить контакт со многими влиятельными людьми. Но главное, Сизов познакомился и подружился с теми, кто ведал теми самыми архивами, до которых стороннему человеку не под силу было добраться.

Как ни странно, развал Советского Союза лишь сыграл на руку Кириллу Владимировичу: документы стало проще находить. И постепенно перед теперь уже полковником открывалась широкая картина краха империи, двоевластия, которое было похуже анархии, и эксперимента небольшой группки людей, посчитавших себя умнее остального народа. А еще — помощи этим людям. Деньгами, что шли от извечных врагов страны, солдатами, проливавшими кровь не хуже средневековых наемников, и много чем еще. Но чаще всего в ход шло предательство.

Очередным доказательством этого стали документы, принесенные другом Сизова, Сергеем Сидоровичем Кирсановым. Историк, работавший в основном по архивам, смог вынести «невыносную» и оттого невероятно интересную папку. Под серым картоном, кроме дела о поимке очередного шпиона капитализма, оказалось вложено множество невероятно старых бумаг. Причем явно из различных источников: отличалось качество бумаги тех или иных документов, печати, и даже шрифты разнились: то старинный попадался, то новый, советский. Но важнее всего были те факты, что оказались изложены под серым картоном.

Кирилл Владимирович дрожавшими руками принял папку, сказав, что постарается вернуть в самое ближайшее время. Однако Кирсанов заявил, что бумаги могут у Сизова остаться хоть на веки вечные: выносить-то их запрещали из архивов, но кто в то бурное время следил за сохранностью бумаг? При особой сноровке можно было и не такое вынести. Да и у Кирилла они сохранились бы лучше, чем в архиве…

Первым в глаза бросилась докладная записка одного из чинов полиции. В правом верхнем углу — подпись адресата, начальника столичного отдела полиции. Чуть ниже — имя агента. Эти строки сильно пострадали, кажется, от воды: буквы оказались размыты, так что нормально прочесть не удалось. Какие-то сведения о слежке, об агентурной сети, имена филеров, провокаторов и шпиков. Сведения о некоей княгине… Кажется, первой шла буква «В», но фамилия тоже была изрядно «подмыта». А ниже…

Кирилл Владимирович даже задержал чуть ли не на минуту дыхание. Разум не готов был поверить в то, что видели глаза. «Всего лишь» список лиц, озаглавленный по-деловому просто: «Участники лож кн. Вырубовой». То, за чем историки гонялись многие годы. Масоны! Те самые масоны, настоящие, без маскарадов и мистики. Те, кто творил историю России, — по словам одних. Те, кто загубил Россию, — по словам других. Те, кого никогда не существовало, — по словам третьих.

Сизов лишь пробежался глазами по списку. Но даже немногие фамилии поражали. Тут были и князья, и думские депутаты, офицеры, члены Временного правительства. И даже двое членов Центрального Комитета большевиков. Ком подкатил к горлу Кирилла Владимировича при прочтении двух имен.

Радомысльский Овсей-Гершен Аронович и Розенфельд Лев Борисович.[2] Глаза просто отказывались читать дальше. После слов «в партии известны под псевдонимами…». Это стало чем-то вроде очередного переворота в сознании полковника. Он пока что не готов был поверить, что два лидера партии могли принадлежать к масонам. Хотя… почему бы и нет? Кирилл Владимирович решил перейти к другим документам, здраво рассудив, что другие могут оказаться намного интереснее, а этот списочек можно было бы прочесть и позже. К сожалению, в самом низу списка, в графе «Подозреваемые в участии и сочувствующие», было несколько человек, которым предстояло сыграть не последнюю роль в судьбе Сизова.

Кирилл Владимирович стал листать дальше. За документами о том, что в Московском отделении партии большевиков на верховных постах оказалось сразу трое провокаторов, пошла «бухгалтерия». Например, меню кремлевских работников в голодную пору начала двадцатых годов. Икра, масло, белый хлеб, мясо — когда крестьяне умирали, не сумев попасть в город. Был отдан приказ не пускать лишние рты в крупные населенные пункты. И люди гибли на дорогах, в полях, у самых предместий…

Среди документов, датированных январем-февралем 1917 года, нашлась одна очень интересная фотография. Смутно знакомый человек в мундире контр-адмирала. Короткие, аккуратно уложенные темные волосы. Длинный острый нос. Подбородок со смешной ямочкой. И — невероятно печальные, глубокие, как Тихий океан, глаза.

Этот человек был, конечно, очень интересен, но не так, как его окружение.

Знакомые все лица! Толстяк Родзянко, с небритой щетиной, в безразмерном фраке. Председатель Государственной Думы четвертого, и последнего, созыва. Любил он очень воззвания к народу, к царю, к патриотизму. Взывал до самой Октябрьской революции. А потом решил, что воззвания — воззваниями, а жизнь — это жизнь, и вовремя спасся из охваченной большевизмом столицы. Судьба была у него затем невероятно интересная…

Князь Львов. Здесь он держал в левой руке свою широкополую шляпу. На плечи накинуто пальтишко, в правой — зажат кожаный портфель. И ведь не скажешь по нему, что руководил (скорее, пытался руководить) Россией более половины «жизни» Временного правительства.

А кто это с ним по соседству? Светловолосый (или седой, на черно-белой фотографии было не разглядеть), в пенсне, с торчащими в стороны усами… Ба! Сам господин Милюков. Сизов улыбнулся: он узнал лидера кадетов только благодаря пенсне. Когда-то подававшего надежды историка остановили на улице и избили черносотенцы. По довольно-таки банальной причине: просто приняли за еврея. А все пенсне… Да, было дело…

А рядом с ним — Гучков. Та еще птица. Лидер партии октябристов, решивший, что он единственный, кто знает и понимает армию. Что, собственно, стало одной из причин развала и деморализации российских войск: Гучков вот так вот хорошо все понял…

Фото было сделано на фоне набережной зимнего Петрограда. А нет, кажется, поблизости от порта где-то. Кирилл не мог сказать точно: слабоват был в географии северной столицы. А зря, между прочим.

Ну да ладно, не это было главное. Полковник снова принялся просматривать документы. Какие-то донесения, несколько фактов из биографии присутствовавших лиц. Но вот наконец-то имя контр-адмирала, стоявшего в такой «дружной» компании. А вернее, не просто контр-адмирала, но Великого князя Кирилла Владимировича Романова.

Сизов точно помнил о нем очень интересный факт. Великий князь (ну да, очередной «выродок», по мнению официальной советской историографии) в первые дни революции изъявил свою готовность помочь всеми силами… Кому бы вы думали? Ну да. Вот этим самым господам, что стояли возле него. Вставил гвоздику в петлицу, красный флаг водрузил, над родным домом… Но только зачем члену правящей династии помогать ее политическим убийцам? Сизов не знал. Вернее, знал, но слишком много: разные люди выражали совершенно разные мнения. Одни говорили, что Кирилл решил отомстить (было за что), прибрать побольше власти к рукам, навести порядок, остановить кровопролитие. Все это было, конечно, интересно, но слишком уж просто, и вряд ли можно было бы назвать причиной, побудившей Кирилла присоединиться к революции…

Дальнейшие документы оказались донесениями охранки о существовании заговора против Николая II. Среди его участников упоминали имя и самого Кирилла Владимировича. Участников — но не лидеров…

Сизов рассмеялся: только сейчас полковник подумал, что они с Великим князем тезки, да еще и отчества одинаковые. И внешне не очень чтобы отличаются… Да, какие только интересные вещи не подбрасывает история! Хитро улыбнувшись, Кирилл вернулся к чтению документов…

Постепенно донесения охранки сменились уже показаниями каких-то агентов. Похоже, Временного правительства. Они твердили одно и то же: Великий князь собирается устроить переворот, вернуть династию к власти, повесить на столбах министров и так далее, и тому подобное…

Сизов резко вернулся к фотографии, едва прочитав это. Теперь он смотрел на этого человека по-иному. Кирилл Романов играл в какую-то свою игру. Сначала — поддержка Временного правительства. Затем — подпольная работа против него. Какова была истинная цель всего этого? Жаль, что Великий князь уже больше ничего не скажет: умер, пережив многих революционеров. Какие планы зрели в этой голове?

Кирилл Владимирович Сизов не знал ответов на свои вопросы и думал, что вряд ли все узнает точно. Он лишь всмотрелся повнимательнее в Романова. Лицо контр-адмирала приковало взгляд полковника. А еще точнее, не лицо, а глаза.

— Что, если бы план князя удался? — думал вслух полковник. — Ясно, что он искал поддержки у будущих членов Временного правительства. А если точнее, то у виднейших деятелей России того времени. Зачем? Для чего? Ради власти и влияния. — Сизов рассуждал точно так же, как если бы вербовал шпиона или пытался найти уязвимое место в агентурной сети противника. — Скорее всего, да. И опять же, зачем они ему нужны? Чтобы потом остаться в столице, когда грянет буря. Князь знал о ней. Не мог не знать: о приближении революции хорошо если не кричали с утра на улицах, министры все твердили о том, что висеть всем на фонарях…

И вдруг полковника осенило. Теперь он не отводил взгляда от глаз Романова на фотографии. Князь на самом деле задумывал восстание. А что? Быть постоянно рядом со слабым правительством. Иметь за своей спиной вооруженную силу, связи в обществе, деньги. Стоит только вовремя применить это все — и вот уже можно брать на блюдечке с кровавой каемочкой Временное правительство. Но не сложилось, что-то у Романова пошло не так. Перехитрил сам себя? Или не хватило сил? А может, просто личность оказалась не та, что требуется для переворота, не оказалось у контр-адмирала внутренней силы? Ума недоставало…

Кирилл Владимирович подумал, что, будь он на месте Великого князя, все пошло бы иначе. Полковник сделал бы все возможное, лишь бы Гражданская война — Сцилла и Харибда, разорвавшие империю и ее народ на куски, — не началась. Ведь у Великого князя, в отличие от тезки, не было главного: знания. Знания о том, что произойдет дальше…

Мысли и планы перемешались в голове полковника, но глаза продолжали неотрывно смотреть на фотографию. Внезапно Сизову почудилось, будто черно-белая фотокарточка обретает цвет, а изображение расплывается, ширясь и разрастаясь…

Вот оно уже заполнило всю комнату, затем — всю квартиру. А мгновением позже — весь мир. В глазах Кирилла потемнело, а уши наполнились самыми разными звуками. Кто-то окликал его. Звал по имени. Просил открыть глаза и посмотреть в объектив…

Великий князь Кирилл Владимирович Романов открыл глаза. Мир вокруг него продолжал плыть, но голова уже не так болела, как за секунду до того. Похоже, мигрень, матушка иногда жаловалась на нее. Неужели стареет? Да нет, мрак это все! Просто устал, просто очень и очень устал…

В голове внезапно мелькнула какая-то шальная мысль о перемещении во времени. И откуда только взялась-то?..

ГЛАВА 1

Повалил снег. Фотоаппарат наконец-то разразился белой вспышкой-«птичкой», заставившей Кирилла закрыть глаза. Великий князь никогда не любил вспышек фотографических аппаратов, они вызывали только головную боль и потерю ориентации в пространстве на пару мгновений.

Но теперь, после нескольких минут стояния на морозе в одном мундире, можно было наконец-то надеть шубу! Этот фотограф, господин Гаврилов, попросил, чтобы «судари непременно были без верхней одежды!». Видите ли, с шубами у «сударей» был не такой презентабельный вид. Что ж, Великому князю и раньше приходилось померзнуть, не велика беда!

Георгий Евгеньевич Львов отказался снять пальто, не желая с ним расставаться. Ни на какие уговоры фотографа он не поддался, требуя, чтобы именно в таком виде его и сфотографировали. «Что ж, потомки запомнят председателя Земгора именно таким», — почему-то подумал Кирилл. Ну что за странные мысли все норовят появиться в голове Великого князя?

Контр-адмирал[3] попросил позволения откланяться. Головная боль, которая настигла его во время фотографирования, была лишь предлогом тому. На самом деле Великий князь находил общество своих «друзей» просто невыносимым. Чего стоил один небритый толстяк Родзянко! Не зря Ники[4] ни во что не ставил председателя Государственной Думы. Глядя на его щетину, Кириллу на ум приходили сравнения со свиньями, которых вот-вот должны зарезать. Но Михаил Владимирович Родзянко был истовым сторонником монархии, а некогда — кавалергардом, и даже Ники — в качестве главы этой монархии. Хотя нет-нет да замечали многие, что Родзянко к императору относится без должного уважения и пиетета. Хотя, конечно, Николай не всегда заслуживал такого уважения…

И все же в случае чего на Родзянко можно будет полагаться. К тому же — он председатель Думы. А это многое значит в неспокойное время в такой стране, как Россия.

И опять в голову пришла мысль: «Ничего это не значит». Эта фраза настигла сознание Кирилла где-то на полпути между Адмиралтейством и Зимним дворцом. Норовила пронзить серое февральское небо Адмиралтейская игла, припорошенная свежевыпавшим снегом. Слева, за хмурым гранитом набережной, застыла закованная в ледовый панцирь Нева…

А невдалеке уже виднелся и Зимний дворец. Кирилл решил пройтись по набережной напротив «дома Романовых».[5] Великий князь думал, что это поможет выбросить из головы все лишние мысли. Благо никто не должен был мешать: народу в этот час было немного, мороз распугал. А водная стихия Невы, пусть и замурованная в гранитный мешок, помогала успокоиться.

Кирилл Владимирович оперся об ограду на Дворцовой набережной, вгляделся в солнечные блики, водившие хороводы на невском льду — и продолжил свои размышления. Все мысли Великого князя вертелись вокруг плана прогрессистов,[6] поведанного контр-адмиралу нынешним утром…

Милюков и Гучков, вторя друг другу, предлагали великому князю довольно-таки заманчивый план.

Части Гвардейского экипажа в сопровождении представителей прогрессистов, которые должны были «санкционировать» действия солдат и офицеров, направляются к Могилеву. Где-то между Царским Селом и Ставкой гвардейцы останавливают императорский поезд, который должен был там проезжать, и под многочисленными угрозами заставляют Ники отречься от престола.

Но это выглядело просто дико, если вдуматься. Например, Гучков дошел до того, что выдвинул идею устранить императрицу Александру Федоровну. Кирилл даже потребовал прекратить думать об этом плане: все-таки убить человека! Пускай императрица насолила Великому князю в свое время, но… Но Ники просто откажется иметь дело с любым, кто посягнет на члена его семьи…

Одновременно в Петрограде «верные люди», как изволил выразиться Александр Иванович Гучков, объявляют о свершившемся перевороте и разоружают сторонников свергнутого царя. Назначается «правительство доверия», власть переходит в руки министров… В общем, все прогрессисты счастливы.

Львов же занимал промежуточную позицию между «толстяком» и «двумя юродивыми», как иногда про себя называл Кирилл Родзянко, Гучкова и Милюкова. Георгий Евгеньевич с широко раскрытыми глазами вещал о том, что страну ведет «безумный шофер». Конечно, под этим «шофером» князь подразумевал Ники. Но что нужно, чтобы этот водитель стал нормальным? Конечно же, надо просто убрать «немку», изолировать царя от окружения и выставить любые требования. Ники их тотчас исполнит, народ пойдет за новым «шофером» (или старым, но уже ставшим нормальным), продолжая войну. Но нельзя пойти путем террора и уничтожения сторонников былой власти. Львов был непреклонен и…

«Наивен», — снова мелькнула мысль в голове у Кирилла. Однако всего час назад, когда Великий князь слушал предложения Георгия Евгеньевича, они казались ему самыми удачными.

«Нет, в том, что царь пойдет на любые уступки, едва узнает, что его семья в опасности, Львов прав, — хладнокровно рассуждал Кирилл. — Но народ не умолкнет и не сядет в машину к новому шоферу. Едва почувствует, что свобода, анархия, безнаказанность мелькнут за поворотом — рванут пограбить, поубивать, повеселиться!»

По спине Кирилла заструился пот. И не из-за жаркой меховой шубы, в которую был одет Великий князь. Нет! Он никогда не думал… подобным образом.

Родзянко выдвинул идею просто надавить на императора, потребовав от того назначения нового правительства, естественно, во главе с нынешним председателем Думы. То есть с ним, уважаемым и дорогим Михаилом Владимировичем.

«Толстяк», «двое юродивых» и «идеалист» (последнее прозвище от Кирилла получил Георгий Евгеньевич Львов) знали, что контр-адмирал из династии Романовых имеет самые смутные понятия о том, как правильно распоряжаться властью и четко, уверенно, твердо управлять страной. Поэтому они не особо вдавались в подробности относительно своих взглядов на будущее России: считали, что это дело лишнее и практически бесполезное. И не без причины.

Многие в Петрограде по поводу и без оного вспоминали предложение Кирилла остановить в Сибири добычу золота. А рабочих отправить на фронт. «К чему золото нам, Ники?» — вопрошал Кирилл Владимирович. А у солдат было по винтовке на двух-трех человек. И винтовки эти покупались именно за золото…

Нет, не из-за таланта управленца прогрессисты решили обратиться к Кириллу: дело было в силе, в тех самых пресловутых «штыках». Просто у Великого князя в подчинении находился один из лучших и наиболее подготовленных боевых отрядов в России, располагавшийся в самом центре Петрограда.

Гвардейский флотский экипаж. Краса и гордость Российской армии и флота, ставший для Кирилла родным. Каждый офицер и нижний чин в нем был кем-то вроде кузена, двоюродного дядюшки или племянника. А вот «двое юродивых» видели в нем лишь группу людей, способную единым махом арестовать царскую семью и поставить в безвыходное положение императора…

Кирилл отер пот, так и струившийся по лицу: слишком много мыслей, так не похожих на его собственные, вертелось в голове Великого князя.

— Надо успокоиться. Надо успокоиться… Но как? Наверное, следует заночевать в Адмиралтействе, — прошептал одними губами Кирилл Владимирович, идя прочь от Невы. — Там хотя бы одну ночь буду вдали от придворных интриг и сплетен…

А странные мысли, непонятные образы все лезли и лезли в голову — не принесла успокоения водная стихия. Оставалась надежда лишь на тишину кабинета…

Ночь Кирилл провел в Адмиралтействе. Здесь по распоряжению Великого князя поставили мягкий, обитый черной кожей диван. На нем он и прилег, желая найти покой во снах, которых не видел уже так давно…

Пробуждение было совершенно неожиданным. Казалось, только-только была спасительная безмятежность сна — а через мгновение Кирилл уже понял, что сидит в кресле за рабочим столом. Как он там оказался? В руках Романов сжимал один из своих орденов. Он почему-то напомнил ему о Русско-японской войне. Грохот, пламя, тонущий «Петропавловск», ледяная вода, утягивавшая вниз, глубинная тьма… И нечаянное уже спасение от гибели. К сожалению, лишь немногим в тот день повезло так же, как Великому князю, избежать гибели в беспощадной морской пучине.

— Что же это я, в конце концов, — замотал головой Кирилл.

Зачем он только слушал этих демагогов, Фемистоклов и Солонов, ничего не понимающих в настоящем положении дел, в том, к чему могут привести их «прожекты»…

Кирилл прикрыл глаза, и перед его внутренним взором внезапно промелькнули какие-то нечеткие образы. Но через мгновение они обретали ясность: это были фотографии…

Солдаты в шинелях, державшие в руках флаги. С красным полотнищем, между делом отметил Кирилл. Лица их были перекошены в каком-то угаре ярости и злобы. Рядом с ними встали матросы-балтийцы, куря, держа в руках винтовки, пистолеты. Россыпь гранат на поясе…

А за ними — догорающее здание. Это был…

Кирилл резко раскрыл глаза и тяжело задышал. Впервые он видел подобное. Воображение сыграло злую шутку: контр-адмирал словно видел фотографию давно произошедших событий. Но они еще не случились: солдаты и матросы стояли перед одним из отделений полиции. Только вчера Кирилл видел это здание в целости и сохранности.

А сейчас… Сейчас едва заметные позади ухмылявшихся матросов лежали трупы… Тот чернявый городовой, что так рьяно козырял Романову, раскинув руки, распластался на мостовой… Еще несколько человек лежали рядом, израненные, истерзанные…

Кирилл вдруг подумал, что сходит с ума. А что? Усталость, тревожные предчувствия скорого «взрыва», такие интересные и заманчивые предложения, выслушанные утром… Нет, это просто переутомление. Быть может, инфлюэнца? Скорее всего, просто горячечный бред начинается. Да, точно, бред! Жар! Этим можно объяснить и то, как Кирилл неизвестно как оказался сидящим за столом еще до пробуждения. Скорее всего, в бреду дошел, в беспамятстве… И то, какие странные, непонятные, просто-таки дикие мысли упорно лезли Великому князю в голову — тоже можно было объяснить чем угодно… Все так легко и просто…

Романов попытался заснуть и вдруг почувствовал, что его рука против воли сомкнулась на ордене. Великий князь попытался разжать ее, но тщетно! Пальцы просто не слушались приказов. Даже не немых, а устных!

— А ну! Разожмитесь! Проклятье! — И несколько непечатных слов добавил вослед.

Кирилл громким шепотом начал твердить «разожмитесь», но пальцы продолжали сжимать орден. Внезапно и вторая рука перестала слушаться Великого князя.

Кирилл похолодел. Что с ним? Что происходит? И вдруг Романов, расслабленный, сполз с кресла на пол. Тело отказывалось подчиняться, а голова заполнилась обрывками мыслей, слов, воспоминаний, имен…

* * *

Картина маслом. Какой-то странный лысый человек с бородкой, прижав левую руку к груди, устремил правую вперед, в зал. Чуть дальше от него целая череда смутно знакомых фигур. И полный зал публики…

* * *

«Суда не будет?» — спрашивает у тюремщиков седой человек в шинели. Лицо чисто английского типа. Острое, худое. Но в глазах — огонь. Да это же герой похода барона Толля, вице-адмирал Александр Васильевич. Сейчас он на Черноморском флоте. Лелеет мечту о десанте на Константинополь…

* * *

И снова Колчак. Только теперь на нем совершенно другая форма, чем-то смутно напоминающая британскую или американскую. Почти никаких знаков отличия, кроме полосок на рукавах. Адмирал стоит у поручней судна, держа в вытянутой руке золотую саблю.

— Японцы, наши враги, и те оставили мне оружие. Не достанется оно и вам! — Мощный бросок, и металл навсегда погружается в волны. Колчак возвращается в свою каюту, сопровождаемый ошарашенным молчанием сотен матросов… Александр Васильевич понимает, что все, это конец…

* * *

Хохот балтийского матроса, обвешанного гранатами и патронными лентами. И чего ж они так гранаты-то любят…

— Глаза хоть завяжите, — просит офицер в изорванном кителе. Морской офицер…

«Наших бьют!» — это прорывается мысль самого Кирилла. Такая простая мысль, но при этом совсем не кажущаяся глупой…

— Глаза, говоришь, — давится смехом матрос, беря винтовку со вдетым в нее штыком у другого балтийца. — Ну сна завяжем, контра.

Удар штыка в глаза. Стон, наполненный болью и ненавистью. И кровь, стекающая из пробитых глазниц на гранит набережной. Офицер повалился, судорожно глотая воздух и закрывая ставшие пустыми глазницы. Еще один удар штыком — и его мучения окончились.

— В воду гниду, нехай догниет там, — бросил товарищу смеявшийся до того матрос, подходя к очередной жертве.

* * *

А это кто в кабинете? Это же… Неужто Зубатов?! Он самый! Вперил свой взгляд в какую-то бумагу… Положил бережно ее на стол… Что же там написано? Видны только последние строчки.

«Да поможетъ Господь Богъ Pocciu. Николай».

Зубатов медленно, ужасающе медленно открывает ящичек рабочего стола. Достает тяжелый парабеллум. Прикладывает к виску.

— Боже, храни Россию. Боже, береги царя, если народ его не сберег!

Указательный палец давит на курок…

* * *

Цепь офицеров в некогда белых кителях, выпачканных в грязи. В руках — винтовки, трехлинейки и берданки. Видно, что оружие побывало не в одном бою, с честью послужив своему хозяину. А может, даже и не одному…

Редкая цепь идет вперед, не пригибаясь к земле, не останавливаясь, даже не стреляя из винтовок. На их лицах не дрожит ни один мускул. Они знают, на что идут и зачем. На смерть — за единую и неделимую Россию. Белогвардейцы умирают, чтобы их потомки могли жить свободными. Жаль, что их мечтам не суждено сбыться…

Грязь хлюпает под ногами. Почему ТЕ не стреляют?

Свист пуль. И вдруг — прекратился. Кто-то из ТЕХ поднялся с земли и помчался прочь…

Почему же «белые мундиры» не стреляют? Патронов нет. Только штыки… Штыки и храбрость обреченных…

Бегущего настигла пуля. В спину. Один из ТЕХ, в кожаном пальто, снял палец с курка и снова приник к земле. Ждет…

А «белые мундиры» все идут, и даже их пули не встречают…

Толпа людей в полностью красной одежде идет в атаку. Их просто замечательно видно в летнем леске, на фоне зеленой травы и молодой коры деревьев…

— От они у меня сейчас. Данила, пали! — радостно улыбается, утирая размашистой пятерней нос, бородатый человек в солдатской рубахе и рабочей кепке. — Будут знать, как тряпки бабьи надевать!

Пулеметная трель — и люди в красной одежде снопами валятся на землю. Кто-то — прячась от пулеметчика. Кто-то — не успев спрятаться, зарыться в землю, настигнутый очередью…

«Почему позади обоих отрядов одинаковые красные флаги?» — рождается и умирает мысль. А ижевские и воткинские рабочие стреляют по таким же рабочим, с соседних областей и даже заводов. Русские стреляют по русским. И не видно этому конца да края…

* * *

Высокая, стройная, хорошо подобранная фигура старого кавалериста, Георгиевский крест на изящно сшитом кителе, доброе выражение на красивом, энергичном лице. А глаза… глаза с невероятно выразительным, проникающим в самую душу взглядом. Граф Келлер…

Неутомимый кавалерист, делавший по сто верст в сутки, слезая с седла лишь для того, чтобы переменить измученного коня, он был примером для всех. В трудные моменты лично водил полки в атаку и был дважды ранен. Когда Келлер появлялся перед полками в своей волчьей папахе и чекмене Оренбургского казачьего войска, щеголяя молодцеватой посадкой, чувствовалось, как трепетали сердца обожавших его людей, готовых по первому его слову, по одному мановению руки броситься куда угодно, на кого угодно. Да хоть в пекло! Перед таким и дьявол дрогнет!

Стены Святой Софии и Богдан Хмельницкий молча взирали на трех человек, шедших мимо сквера. Келлер горделиво шествовал впереди. Пусть видят, каковы они, офицеры Русской императорской армии!

Залп из-за деревьев. Подкошенный, граф падает на колени, силясь подняться на ноги, это еще не конец, пусть знают, это еще не конец! Русский офицер не сдается!

Мгновение — и еще залп, со спины. Винтовки караульных довершили дело. Одиннадцать пуль, а потом еще и штыки — только так смогли навсегда ниспровергнуть этого колосса отнюдь не на глиняных ногах петлюровцы…

Кирилл нервно сглотнул. Такого с ним никогда не было. Руки его тряслись: будто бы сам мгновение назад сидел за тем пулеметом. Или закрывал лицо руками, чтобы не видеть крови, хлещущей из ставших пустыми глазниц морского офицера. Или… Да были десятки или!

И выглядело это так… Так, как будто бы все уже было, свершилось, стало достоянием истории много-много лет назад. И Романов сам был свидетелем того, как вчерашний день становился седой, недосягаемой древностью…

Кирилл не мог ничего понять. Вдруг пришло в голову: надо напиться, утопить всю эту горячку в добром вине. А не поможет — так в «менделеевке»… Но Кирилл сразу же отбросил эту идею — глупость. Так ничего не сделаешь со всеми теми ужасами, что встают раз за разом перед внутренним взглядом Романова. После сладкого забытья это снова придет, с новой силой. Откуда-то из глубины души пришло осознание, что видения будут с ним всегда. Потому что они — не видения. Потому что это правда. Потому что это уже было…

Казалось, еще совсем немного — и Кирилл поймет. Поймет, что все они означали.

— Нужно о другом думать. Нужно. О другом. Думать. Иначе окончательно рассудком подвинусь и будет первый Великий князь — пациент домов общественного призрения…

Кирилл еле смог подняться с пола и прилечь на диван, но успокоение все не приходило. Мысли шли в одном направлении — о предложениях прогрессистов. Они намечают все сделать после четырнадцатого февраля. Демонстрации рабочих, пикеты. И вдруг — царь под нажимом думцев (а точнее, угрозами расправы с семьей) принимает конституцию. «Юродивый» Милюков занимает долгожданное место в министерстве иностранных дел, Гучков берет на себя управление военным ведомством, Родзянко садится в кресло министра-председателя… Все удалось. Все счастливы… Все?

И только сейчас Кирилл понял, что пришедшие к нему люди боятся. Боятся толпы, которая может поднять революцию. Поверни намечаемая демонстрация к Зимнему или в Царское, примкни к ней многочисленные солдаты запасных батальонов, ни разу не нюхавшие пороха в настоящем бою, разоружи полицию, — и думцы не смогут ничего поделать. Сколько братской крови прольется! Романов, утром даже не думавший ничего говорить Ники об истинных причинах встречи с прогрессистами, внезапно пожелал бежать к царице, к министрам, надеясь предупредить о готовящихся делах. Прямо сейчас, ночью, сесть в поезд и махнуть в Царское… Однако менее чем через удар сердца ноги сами отказались идти…

«Охранка уже знает. Не стоит волноваться», — всплыло в голове.

Кирилл Владимирович похолодел. Все меньше и меньше ему нравилось…

Тело совсем не повинуется разуму. Странные видения и мысли бьются в сознании Великого князя, словно бы сам мир пытается свести с ума Романова. Может, все вокруг — сон? И сейчас Кирилл лежит в Зимнем или в больничной палате, а вокруг собрался — консилиум врачей, решающих, как лечить горячку?

Нет, вряд ли. Бред или сон не может быть таким естественным. Натуральным. Осязаемым. И в то же время — таким странным. Например, что за глупые видения? Что за лысый, с бородкой…

— А я ведь где-то его видел. Или слышал про него, — вдруг осенило Кирилла.

Но почему-то казалось, что в образе того человека не хватает одной очень важной вещи. Что-то связано с головой. Но что именно? Не какая-то же кепка должна на ней быть! Здесь не хвата… Кепка? Да, именно!

Образ Ленина в кепке живо предстал перед мысленным взором Кирилла. Постойте! Точно! Этого человека зовут Владимир Ленин. Но откуда всплыло его имя? Романов был уверен, что еще утром вряд ли бы смог даже вспомнить внешность этого… Владимира Ильича. И к тому же Ленина совсем не Лениным звали, оказывается. Знание об этом появилось подспудно, само собою.

«Слишком много всего для одного человека», — решил Кирилл. Голова командира Гвардейского экипажа шла кругом. Что с ним творится? Руки Романова затряслись. Такого с ним не было даже в день гибели «Петропавловска». Даже когда смерть была кругом: в огне горящего корабля, в толще воды, в обломках обшивки и палубы Кирилл не боялся ТАК сильно. То, что с ним творилось, Великий князь не мог понять…

Сейчас же то, что с ним происходило, повергло Великого князя в ужас. Просто животный ужас. Но Романов не мог ничего с собою поделать. Тело отказывалось подчиняться разуму, порождавшему непонятные и жуткие видения.

Вот, вот они снова пришли!..

* * *

Тихоня Духонин. Тонкие усики, тонкие черты лица, еще бы треуголку — и натуральный мушкетер беллетриста Дюма!

Сидит в каком-то вагоне… Беседует с кем-то. Бубнит под нос что-то о поступке, который должен пробудить армию от кровавого сна.

Внезапно дверь купе открылась. Показался некий хмурый и в высшей степени омерзительный тип в кожаной куртке и кепке. На плече — кобура с «маузером». К карману приколота показавшаяся сейчас до невозможности глупой красная ленточка.

Позади человека с «маузером» — несколько солдат и матросов. Вид еще более озверелый, чем у их предводителя. «Товарищ» в кожанке бросает несколько резких фраз. Духонин спокойно встает, гордо поднимает голову и шествует вперед, не обращая никакого внимания на «почетный» караул. Конвоиры, похоже, ошалели от такой наглости: расступились перед «контрой», дали дорогу…

Вагон окружен озверелой толпой. Штыки винтовок колют воздух, желая умыться кровью. Духонин с поистине дьявольским спокойствием смотрит на это, встает у самой лестнички вагона. Командир конвоиров толкает его в толпу, на штыки…

И штыки пьют теплую кровь, которую так желали. Пьют и не могут напиться…

* * *

Средних лет мужчина в мундире генерала от кавалерии сидит за письменным столом, бережно, с любовью проводя ладонью по шашке, лежащей поверх разбросанных в беспорядке документов. Виски генерала от кавалерии уже тронула седина. Но лицо еще остается моложавым, глаза не утратили ясность и резкость.

Человек снимает какой-то орден со своего мундира. Кажется, Георгий…

— Если не я, то кто? Всколыхнется православный Тихий Дон…

В его недрогнувшей руке оказался пистолет. Мгновение — и все кончено…

Закололо в левой части груди. Сердце, сердце стонет, не выдерживая. Кирилл не мог без боли терпеть эти видения. Постепенно Великий князь начал осознавать, кто были эти погибшие. Кто их убил — и кто их забыл…

Они воевали за Россию. За ту Россию, в которую верили и которую любили. Сражались до конца. И гибли, веря и зная, что иначе стране помочь нельзя…

Но что случилось с Россией, если офицеров убивают солдаты и матросы, генералы и полицейские пускают себе пули в лоб, русские дерутся с русскими, рабочие садятся за пулеметы?

Война? Нет. Хуже. Много хуже: безумие. Безумие ярости, безумие людей, которые, кроме разрушения, убийства, ограблений поездов и террора…

— Откуда я… — обратился было сам к себе Кирилл, но замолчал. Где-то в глубине сознания он знал. Знал, что было. И что будет…

Романов тяжело вздохнул. Одновременно его рука, сжимавшая до того орден, расслабилась. И поддалась хозяину. Кирилл поднялся, напрягая все силы, с дивана. Ноги снова его слушались. Хоть что-то радовало. А вот мысли… Мысли снова текли в разные стороны. И одно за другим приходили видения…

* * *

Заснеженные улицы ночного Петрограда. Дикий мороз и ветер. Вьюга. Какие-то люди, одетые во что попало, идут с винтовками наперевес в подворотню. И топчут ногами плакат «Вся власть Учредительному собранию!»… Одиннадцать человек в куртках с потертыми, латанными десятки раз рукавами, с красными ленточками на тужурках… А где-то впереди маячит тень двенадцатого…

* * *

Белый конь плывет за уходящим далеко-далеко кораблем. И тонет, не в силах догнать стального титана. А на палубе плачет офицер в потрепанном мундире, давным-давно утратившем белизну и былой лоск…

* * *

Телега, окруженная десятками людей. Где-то в Сибири, только там такие леса и снега…

Молодой человек в генеральском мундире, с обмороженными ногами, лежит на этой телеге…

Снег. Жуткий мороз. Кашель и стоны больных и умирающих людей. И лишь холодная решимость в глазах людей. Они идут спасать своего Адмирала. Остальное — неважно. Пусть смерть — no в обмен на жизнь белого Авеля. Жаль только, что тот молодой человек, Каппель, так никогда и не увидит своего Адмирала: Владимиру Оскаровичу осталось считаные дни оставаться на этой земле…

«Что это?

— Не что, а кто. Это люди, которые сражались до последнего, лишь бы отстоять Единую и Неделимую, Великую, славную Россию. Они знали, что такое честь и долг. Не все. Но многие. Кто-то звал их Рыцарями Белой Мечты, кто-то — контрами, кровопийцами, агентами мирового капитализма. Смешно… Агенты мирового капитализма, не евшие нормально неделями, в изношенной одежде, с десятком патронов на бой. Тебе смешно? А мне — нет…»

Похоже, Кирилл начал говорить сам с собою. Но это почему-то совсем не волновало его. Пришло какое-то тупое, непоколебимое спокойствие.

«Когда это произойдет? Или произошло? Когда эти видения станут явью?

— Это начнется, едва старый режим рухнет. Император Николай II, Ники, отречется. Затем, даже на настоящее дело не набравшись сил, „первый гражданин России“ отдаст судьбу своей Родины в руки кучки людей. Ты… мы… уже знаем их. Милюков, Гучков, Львов, Керенский… Еще несколько имен, чуть менее известных. Они начнут раздирать страну, заигрывая с будущими противниками Белого движения. С большевиками. А Керенский практически отдаст им в руки власть, вырыв могилу миллионам людей и сбежав в Европу. Семья отрекшегося царя будет зверски убита. Многих Романовых постигнет та же участь. Офицеры, солдаты, крестьяне, рабочие патриоты — погибнут в борьбе с новыми хозяевами страны. Им не хватит сил. Слишком тяжелое бремя достанется людям. Они не смогут его нести. И Россия, которая тебе… мне… нам известна, канет в небытие. Навсегда. Хочешь, чтобы даже слово такое — Россия — было проклято? Чтобы твоя страна виделась только как азиатская дыра, избранная колыбелью мировой революции? Хочешь? Хочешь, чтобы твоя Родина была названа тюрьмою народов — и ничем более? А ее на самом деле захотят сделать тюрьмою, лагерем, огромным лагерем, покорным воле надзирателей…

— Этого нельзя допустить!

— Я знаю. Но только ты можешь сделать это. Нет, даже так: мы. Мы сможем это предотвратить.

— Кто — мы?

— Великий князь Кирилл Владимирович Романов, контр-адмирал, глава Гвардейского экипажа. Тот, кто может спасти Россию и империю. И Кирилл Владимирович Сизов. Тебе ничего не скажет мое положение в… той России, которой быть через девяносто лет. Сейчас я просто тот, кто знает, как спасти нашу страну. Ну что, ты согласен вместе удержать нашу Родину от кровавого зарева революции, миллионов погибших и забвения былого?»

Великий князь думал меньше мгновения: не было в душе ни тени сомнения в ответе…

«Я — Романов. И этим все должно быть сказано. Я морской офицер. И это лучшее доказательство моих слов. Я русский — и это последний довод. Таков мой ответ».

Кириллу Романову вдруг привиделся отдаленно похожий на него, широко улыбающийся человек.

«Я знал, что ты это скажешь».

Мгновение — и нестерпимая боль пронзила все тело Кирилла Владимировича. Словно тысячи молотобойцев пробовали свою силу на нем, осколки немецкой шрапнели пробивали грудь, а ледяная морская вода вновь окружила со всех сторон. От боли нельзя было продохнуть.

Кирилл повалился на пол, сжавшись в комок. Челюсть сводило, глаза хотелось выцарапать, а сердце — вырвать из груди.

Но постепенно боль стала проходить. И разум Кирилла менялся каждый миг. Катарсис, только что произошедшие изменения, нужен был, чтобы два разума, Сизова и Романова, смогли слиться в один. Дабы новое сознание могло руководить телом, оно стало перестраивать организм, примериваться к нему, подновлять, отбрасывать ненужное…

И когда все это удалось сделать, в кабинете был уже не Кирилл Романов или Кирилл Сизов. Нет, появился кто-то средний между ними, одновременно оба этих человека — и все-таки не один из них. Появилась совершенно новая личность — и это стало заметно по взгляду, цепкому, холодному, подмечавшему малейшие ошибки и уязвимые точки противника. Этот взгляд потом испугает не один десяток людей, но в сотни раз больше — заставит подчиниться…

Кирилл поднялся с пола. Сел за стол. Пускай тело еще страдало тенью недавней боли, но дела не ждали.

И первым среди этих дел было составление писем некоторым людям, не самым известным сейчас, конечно. Но именно им отводились первые места в плане, который окончательно созрел в разуме Кирилла Сизова, запертом целый день в сознании Кирилла Романова. Именно поэтому Великий князь мучился мигренью и неприятными ощущениями вчера…

А план… Это был единственно удачный, уже по мнению обоих Кириллов, план. Хитрый, с несколькими обходными маневрами. Чем-то он напоминал гонку. Гонку, в которой один становится победителем, а другой, сорвавшись с трассы, гибнет под обломками собственной машины. Пусть оппоненты сперва решат, что Кирилл стоит на месте, но он просто будет набирать силы для разгона, а потом полетит, полетит, полетит…

Пока рука Кирилла выводила строки, его губы напевали песню. Она пришла из той части памяти, которая принадлежала полковнику Сизову…

Пройдет совсем немного времени, и ее станут петь все, кому дорога прежняя Россия. Хотя бы часть ее…

Мы, дети России великой,

Припомним заветы отцов,

Погибших за край наш родимый

Достойною смертью бойцов.

Теперь же грозный час

Борьбы настал! Коварный враг на нас напал,

Напал на нас!

И каждому, кто Руси сын,

Кто Руси сын!

На бой кровавый путь один.

Вспоили вы нас и вскормили,

Отчизны родные поля,

И мы беззаветно любили

Тебя, святой Руси земля!

Теперь же грозный час

Борьбы настал!

Коварный враг на нас напал,

Напал на нас!

И каждому, кто Руси сын,

Кто Руси сын!

На бой кровавый путь один!

Приюты наук опустели:

Добровольцы готовы в поход.

Так за Отчизну к заветной цели

Пусть каждый с верой идет!

Теперь же грозный час

Борьбы настал!

Коварный враг на нас напал,

Напал на нас!

ГЛАВА 2

Кирилл только под утро, перед самым восходом, закончил письма. Их было не так уж и много на самом-то деле, но слова трудно давались ему в ту ночь. Как избежать всех острых углов, но одновременно дать понять, что надвигается буря, которой еще не было равных в истории? Как не показаться сумасшедшим — и между тем твердо и уверенно говорить, о чем ты думаешь?

Однако Романов… Или Сизов? Или оба? Хотя какое это уже имело значение? Ведь теперь был только один человек. И помыслы его были направлены только на одно дело…

Однако Кирилл, несмотря на трудность задачи, все-таки верил в успех задуманного дела.

Это было свойство новой личности, доставшееся от Сизова, — упрямство, движение к цели во что бы то ни стало. Без целеустремленности, понимания важности цели Кирилл Владимирович никогда не стал бы работником ГРУ, а после и КГБ. Юность сделала его двуличным: на службе и даже в кругу друзей (немногочисленных, по правде говоря) не было человека, более преданного делу строителей светлого будущего и партии. Сослуживцы шутили, что только четыре человека могли бы похвастаться тем, что знают «Капитал» наизусть: Маркс, Энгельс, Ленин и, конечно же, Кирилл Сизов. Правда, в знании последнего было все-таки несколько больше уверенности. Как-никак у Ильича уже не получилось бы проверить на память «Капитал». Как, собственно, и у Карла с Фридрихом…

Но глубоко внутри Сизова, где-то там, под самым сердцем, всегда прятался романтик. Да, белые тоже не были идеальными людьми. Во всяком случае, не все. Многие были готовы пойти на подлость, предательство, низость, выказать трусость. Многие презирали красных, называя их быдлом и мародерами, копошившимися в чреве рухнувшей страны, а потом переходили на сторону презираемых по самым разным причинам. Иные не видели в причинах успеха большевиков ничего, кроме поддержки Германии. А ведь не понимали, что народ шел за обещаниями изменить опостылевшую жизнь, шел из ненависти к «барам», из-за многовекового презрения «чистеньких» к «черни»…

Да, большевики тоже были по-своему правы, идя на переворот. Однако Сизов не мог признать полной правоты за теми, кто подбросил дровишек в тлевший огонь ненависти. Кирилл презирал тех, кто призывал к превращению войны империалистической в войну гражданскую — войну брата против брата, отца против сына, войну против своего же народа. Сизов ненавидел тех, кто ратовал за поражение своей страны или спокойно разъезжал в пломбированном вагоне, благосклонно предоставленном правителем государства, с которым Родина ведет борьбу. Меньше, чем изменой, это трудно было назвать.

Двуличие, двойная жизнь нелегко давались Кириллу. Продвижение по карьерной лестнице, устремление к сокрытым тайнам истории, хранившимся в архивах, желание докопаться до правды, понять суть Гражданской войны — и постоянные депрессии. Упадки настроения, которые еле-еле удавалось скрывать, ссылаясь на усталость от работы. Тогда Сизов с головой уходил в свое дело, в работу с агентурой, карьеру. «Топил» себя в повседневности, лишь бы отвлечься от тяжелых мыслей и темных чувств.

После развала Союза это стало делать намного проще. Как-то уж очень легко в стране оказалась целая прорва либералов, монархистов, «извечных» противников коммунистической власти, боровшихся против произвола партии прямо на работе, в мягких креслах «высоких» кабинетов…

Как грибы после напоенного радиоактивной пылью дождя, вырастали все эти либеральные, анархические, даже монархические движения и кружки. И все-таки стало еще горше: свобода превратилась во вседозволенность, вседозволенность — в безнаказанность, а безнаказанность — в анархию и кровь. Это до боли напоминало зарождение коммунистической власти. Только никакой войны, которую почти удалось выиграть, не понадобилось для краха государства. Правильно сказали на Западе: «Всесильное Политбюро подняло руки кверху и просто сказало: „Мы сдаемся“».

Именно после той разрухи Сизов все более укреплялся в своей правоте: красный путь был неправильным. Хотя бы методами, которыми он создавался. Красным он стал от крови, а не от чего-либо еще. И вот теперь он рухнул, через семьдесят лет, оставив тысячи проблем. И все-таки… все-таки Кирилл с необыкновенной теплотой вспоминал былые времена, когда никто не предлагал брать столько суверенитета, сколько можно унести, оружие не превращалось в хлам, заводы — в руины, а стадионы — в рынки…

К вечеру второго февраля Великий князь Кирилл Романов вернулся домой. Там встречала своего контр-адмирала Даки, Виктория Федоровна, самая красивая женщина, которую когда-либо встречал Кирилл Романов. Сизов, впрочем, не очень оценил внешность немки… Надо было поработать над окончательным соединением двух разумов… Катарсис не решил всех проблем…

— Я так ждала тебя! Где ты был, Кирилл? По городу все чаще ходят глупые слухи о недовольстве. Будто бы бунт назревает: чернь решится пролить благородную кровь. — Внезапно Даки замолчала. — Что с тобой, тебе нехорошо? Ты какой-то другой сегодня…

— Даки, не беспокойся, все хорошо. Просто я окончательно понял, что Господь не зря сохранил мне жизнь в грохочущем аду «Петропавловска».

Сизов решил, что речь Кирилла слишком уж пафосная. Но — что поделаешь? Ведь все-таки Романов говорил правду… А пока Кирилл радовался возвращению к Даки, его посланцы с письмами уже спешили в самые разные уголки империи…

Выглядевший старше своих лет человек в вице-адмиральской форме нервно ходил по своей небольшой каюте.

Сейчас на лице, словно состоявшем из одних нервов, особенно были видны морщины, залегшие в уголках рта, оттененного синевой коротко выстриженных усов и бороды. Глаза устремились куда-то вдаль, к желанной и неблизкой цели. Вместе с поистине ястребиным, очень крупным носом это делало вице-адмирала похожим на птицу, на орла.

Как человек, адмирал подкупал собеседников искренностью, честностью и прямотой. Он, будучи скромен и строг к себе, отличался добротой и отзывчивостью к другим. Чистота души Колчака находила выражение в его невероятно редкой, обворожительной улыбке, делавшей обычно строгое лицо адмирала по-детски привлекательным. Правда, многие замечали во флотоводце лишь нервного скандалиста, не желая понять истинной сущности Колчака. Может, тому способствовал образ жизни вице-адмирала, не особо способствовавший общению с кем-либо, кроме своих матросов и офицеров.

Александр Васильевич был замкнутым, кабинетным человеком. Чтение книг — вот что было одним из его любимейших способов времяпрепровождения. Очень часто Колчак становился угрюмым, неразговорчивым, а когда говорил, то терял равновесие духа, обнаруживал крайнюю запальчивость и отсутствие душевного равновесия. Но он легко привязывался к людям, которые постоянно были возле него, и говорил с ними охотно и откровенно. Умный, образованный, Колчак блистал в задушевных беседах остроумием и разнообразными знаниями и мог, нисколько не стремясь к этому, очаровать своего собеседника. Может, именно потому подчиненные готовы были ради него в огонь и в воду…

Раздался стук в дверь каюты.

— Прошу, — бросил вице-адмирал.

Дверь не без скрипа отворилась, и на пороге возник молодой, лет тридцати, офицер, подполковник. Худощавый, в очках, он немного суетился, отдавая честь. Кто бы мог подумать, что это начальник штаба Морской дивизии: впечатление строевого офицера он совершенно не производил.

— Не до формальностей. Как обстоят дела в дивизии? — перешел сразу к делу вице-адмирал. Сейчас Колчаком овладело душевное волнение, производившее не самое благостное впечатление.

— Все хорошо. Некоторые низшие чины жалуются на плохое снабжение. Однако это не только в Морской дивизии, а повсюду. Справимся как-нибудь, — пожал плечами подполковник.

— Я знаю. Скажите, готовы ли солдаты в любой момент к исполнению операции? — Колчак смотрел прямо в глаза собеседнику.

— Частично, — уклончиво ответил подполковник. — Видите ли, Александр Васильевич… Солдаты, как вы знаете, у нас не самые лучшие. Поэтому я не думаю, что вся дивизия готова в любой момент погрузиться на корабли и отправиться воевать. Но приказу они подчинятся.

— Хорошо, — Колчак вздохнул. — Благодарю вас, можете быть свободны. Я как раз и хотел это услышать.

— Благодарю. — Подполковник так и не понял, к чему вообще было его вызывать. Но приказ есть приказ. — Честь имею.

Вице-адмирал, собственно, попросил некоторое время назад, чтобы кто-нибудь из штаба дивизии сообщил о состоянии и моральном духе солдат. Вот и послали Верховского — отдуваться. Правда, он практически не знал настоящего состояния дивизии, начальником штаба которой являлся. Однако подполковник привык бегать по начальству — потому и отправили, уже как-нибудь отведет внимание Колчака…

Александр Васильевич был настолько взволнован, что даже не заметил, как Верховский вышел из каюты. Все из-за письма, совсем недавно доставленного вице-адмиралу, совершенно не ожидавшему внимания со стороны Великого князя Кирилла Владимировича…

Колчак знал Кирилла по Порт-Артуру. Вспомнилось, какой эффект произвел взрыв «Петропавловска» и гибель адмирала Макарова, чудесное спасение третьего в ряду претендентов на российский престол… Александр Васильевич думал, что все это осталось в прошлом, лишь изредка напоминавшем о себе.

Однажды, например, встречи с Колчаком попросил сын Макарова, пришедший с проектом по обустройству флота. Стол вице-адмирала уже давно ломился от многочисленных проектов, записок, записочек, постоянно прибывавших тем или иным путем. Колчака это уже начало потихоньку раздражать. Поэтому сына героя Русско-японской войны один из офицеров загодя предупредил: «Как потянется Колчак к столу — убегай зигзагами! Иначе свинец умаешься выковыривать».

«Аудиенция» продолжалась считаные минуты. Едва Александр Васильевич потянулся к столу, чтобы достать какую-то бумагу, в надежде отвлечься от пафосного, наполненного романтикой «прожекта», как младший Макаров ретировался. А если честно, то попросту сбежал из кабинета, в двух-трех фразах попросив прощения за назойливость. Колчак в ответ на это лишь удивленно поднял брови, но задерживать молодого офицера не стал. Мало ли что заставило его так спешно откланяться. Лишь много позже вице-адмирал узнал про добрый «совет» юному Макарову.

Мысли Колчака меж тем вернулись к тексту письма, еще более неожиданному, чем адресант. Великий князь писал о создавшемся в Петрограде опасном положении, о том, что вскоре вспыхнет не просто восстание, но — революция. Вице-адмирал читал и перечитывал, читал и перечитывал последнюю страницу письма…

«…Я уверен, что она поколеблет страну и не даст нам шанса победоносно закончить войну с Врагом. Это нельзя остановить. Но это можно предотвратить. Его Императорское Величество не хочет никого слышать, кроме свитских. А те ничего не понимают ни в войне, ни в политике, лишь только — в неприкрытой лести.

Боюсь, настают смутные времена. Кровавые времена, и флот будет очень серьезно взволнован ими. Столица, я не сомневаюсь, окажется в руках восставших: в Петрограде нет и десятка достойных и умных людей, которые в силах остановить кровопролитие.

Поэтому я прошу Вас, господин вице-адмирал, удостовериться в боеготовности вверенного Вам флота. Сможете ли Вы в случае беспокойства и волнения в обеих столицах удержать матросов и офицеров в повиновении, отгородить Крым от внешнего мира на некоторый срок, необходимый, чтобы страсти улеглись?

И еще. Зная, что Вы не совсем поддерживаете сегодняшнее положение дел, готовы ли в самой сложной обстановке прислушиваться к моим словам? Я надеюсь, что смогу протолкнуть идею скорейшего начала Босфорской операции. Однако в будущей обстановке это будет весьма трудно сделать. Один я вряд ли справлюсь. И весь успех давным-давно задуманного Вами предприятия будет поставлен на ту же чашу весов, что и спасение России от революционной бури.

Боюсь, мне придется пойти на некоторые шаги, которые совершенно меня дискредитируют в глазах широких масс. Сомневаюсь, что иначе мне удастся удержать нашу Родину от поражения в войне. Но другого пути, которым мы можем победить Врага, я не вижу.

Прислушайтесь к моим словам, Александр Васильевич, прошу Вас.

Уповаю на Господа и на Ваше благоразумие».

Вот эти строки и не давали Колчаку покоя. О чем хочет сказать Великий князь? На что намекает? Из его слов ясно лишь то, что вскоре произойдет взрыв, который сметет царя и правительство. Возможно, так и есть, все давно к этому шло. Слабое, безвольное правительство, в котором мог работать только Григорович, но не дали работать, не пустили в министры-председатели… Милюков правильно говорил, что все, происходящее на верхах, это или глупость, или измена. Скорее, конечно, второе… Хотя… В России и глупость власть имеющих может стать причиной многочисленных бед…

И как же должен воспринять слова Великого князя он, Колчак? Если Кирилл Владимирович прав в своих мрачных предсказаниях, то… то не быть Босфорской операции, а вместе с нею не быть и скорой победе России, всем планам и мечтам Колчака не быть…

И что же делать? Что же сделать ради победы?

Не будь слов о борьбе с Врагом, с Центральными державами, Колчак давно выкинул бы эту бумажку…

Но… Чего нельзя сделать ради победы в этой войне? Нет, никакой подлости нельзя допустить, ничего такого, что может запятнать радость победы. Но — победа… Но — бесчестие предательства… Но — война…

Вице-адмирал стал нервничать еще больше. И все-таки прошло семь или восемь минут, а Колчак уже сидел за столом, составляя ответ. Ради победы, ради Босфорской операции, ради России…

Меньше чем через час ответное письмо отправилось вместе с черноморским матросом и солдатом Гвардейского морского экипажа к Кириллу в Петроград. А вместе с ними еще и конверт для Анны. Колчак сильно скучал по своей любимой. И спешил сообщить ей о том, что предложил ему Романов…

Играл полковой оркестр. Офицеры и солдаты, уставшие за день, ужинали за общими столами. Это было как никогда важно: только здесь, в дивизии Маннергейма, расположенной в окрестностях Кишинева, поддерживалась дисциплина. Генерал-майор пытался сблизить солдат и офицеров после отхода к Кишиневу. Постоянные отступления не способствовали росту морального духа и взаимопониманию. Русские конные полки собирались вокруг столицы Бессарабии: их переводили с разных участков Румынского фронта для отдыха и приведения в порядок после казавшихся бесконечными боев.

Карл Густав Маннергейм, сидевший за одним из столов, вспоминал недавнее католическое Рождество. Вечером офицеры, решившие сделать своему командиру приятное, преподнесли в подарок набор немецких зажигалок. Все — трофейные. Можно сказать, что за каждую из них солдаты проливали свою кровь. А утром двадцать шестого декабря дивизия вновь вступила в бой, воевать за трофеи для будущего подарка…

Внезапно трапезу барона Маннергейма прервали.

— Ваше превосходительство, к вам вестовой, — козырнул Петр Лещенко.

Офицер-артиллерист, он пополнил ряды дивизии совсем недавно, но уже успел получить известность и уважение среди низших чинов офицерства за свой потрясающий голос. Многие говорили, что Петру после окончания войны стоит попробовать свои силы и поступить, скажем, в оперу. На это Лещенко лишь отшучивался и говорил, что подумает над этим, входя с войсками в захваченную Вену. Так сказать, и проверить себя можно будет на одной из известнейших сцен Европы. Лещенко не сомневался, что скоро война закончится…

Карл Густав Маннергейм был не настолько уверен в этом. Хотя тоже считал, что полгода или год — и сможет вернуться в свой любимый Петроград.

— Хорошо. Надеюсь, это новости о нашем победном наступлении, — пытался отшутиться барон.

— Разве только оно развернуто Гвардейским морским экипажем, Ваше превосходительство, — поддержал шутку Лещенко.

Маннергейм, услышав это, заторопился. Было очень любопытно, что тут делает посыльный от Великого князя Кирилла Владимировича Романова: вряд ли кто-то иной решился бы воспользоваться услугами подчиненных контр-адмирала.

В здании, приспособленном под казармы, барона ожидал морской офицер. Молодой, лет тридцати, безусый. Лицо его было широким, розовощеким. Светлые волосы, высокие скулы, мягкие глаза — явный славянин.

Маннергейм на его фоне очень сильно выделялся. Черноволосый, с безукоризненной прической, тонким острым носом-клювом, подбородком с ямочкой, худым лицом. Он был похож на кого угодно, но только не на русского. Но в глубине билось сердце, в котором всегда было место для России и особенно — Петрограда. Карл Густав очень скучал по этому городу и надеялся добиться отпуска этой зимой и поехать в столицу. К тому же его туда гнали слухи, становившиеся день ото дня страшней и темней.

— Ваше превосходительство, у меня для вас письмо от Великого князя. Изволите ознакомиться? — Офицер достал из-за отворота мундира тонкий конверт, перетянутый ленточкой с замысловатым узором.

— Великий князь не говорил, что побудило его отправить мне письмо? — спросил Маннергейм, принимая протянутый конверт.

— Никак нет, но… — Офицер не успел договорить.

— Хорошо. Надеюсь, вы еще задержитесь у нас? Позвольте пригласить вас к столу. Уверен, что вы проголодались с дороги. А я пока что ознакомлюсь с посланием Великого князя. И еще… — Карл Густав, как это ни странно, слегка замялся. — Вы не могли бы рассказать, как там, в Петрограде?

— Боюсь, что обстановка не самая лучшая. Постоянные стачки. Брожение в низах. Как бы не допустить нового Кровавого воскресенья. Но позвольте все-таки последовать вашему приглашению и занять место за столом. Я действительно устал с дороги.

— Прошу вас. Распорядитесь, чтобы вам подали на стол.

Густав прошел в глубь казарм, к одному из столов. Обычно офицеры играли за ним в карты или обсуждали последние новости с фронта. Два точных движения — и вот уже из конверта на свет божий явилось письмо Великого князя.

После короткого приветствия шли весьма интересные строки.

«…быть может, к концу месяца так получится, что Ваше присутствие будет весьма необходимо в Петрограде. Скорее всего, ближе к марту в столице вспыхнут давно ожидаемые беспорядки. К сожалению, сомневаюсь, что Его Императорское Величество сможет их подавить: обстановка явно не в его пользу. Посему прошу Вас выехать в столицу. Я буду ждать Вашего прибытия. Мне необходимо поговорить весьма о многом.

Скажем, готовы ли Вы будете возглавить другое подразделение, а не вверенную Вам дивизию? Предположим, где-нибудь возле Петрограда. Обстоятельства могут так сложиться, что Северный фронт и даже Балтийский флот будут намного важнее, чем Юзфронт.

Прошу Вас подумать над моими словами. Уверяю, что они имеют под собой весьма определенную основу…»

Дальше было еще много чего написано, но Карл решил ненадолго оторваться от чтения, чтобы обдумать уже прочитанное.

Барон помнил Кирилла как весьма недалекого человека. Скорее Великий князь был не политиком, а гонщиком, прокладывающим новую автомобильную трассу по горам. Он вилял, юлил, бросался от одного проекта к другому, от кружка — к кружку. И кажется, верил, что ему предстоит великая миссия.

Однако и Густав, как Колчак, хотел сперва отбросить в сторону глупое послание. Барон так бы и сделал, если бы не упоминание о некоторых вещах, о которых Кирилл Владимирович просто не мог знать.

Скажем, какую бутылку и какого шампанского выставили офицеры под Рождество для своего командира. Как Великий князь узнал? Это была какая-то мистика. Но в мистику Густав не верил. Во всяком случае, до сего момента. А еще Романов писал о том, что грядущие события могут нанести вред Петрограду. Для Маннергейма этот город значил слишком много.

Аптекарский переулок. Именно там он жил после приезда в Петербург у своей крестной матери, баронессы Скалон. До сих пор Густав помнил, как удивил портного Карла Норденштрема. Не скаредностью или чем-либо еще. Нет, педантичностью. Ни один из клиентов одного из известнейших портных Петрограда не был так дотошен.

Или, скажем, словно это было пять или шесть минут назад, перед глазами представал облик первой пары гвардейских коней. Светло-гнедой масти, ровного дыхания, прекрасного сложения. На иных в ту пору барон и не захотел бы ездить.

Шпалерная улица. Мороз, легкий снежок на мостовой. Раннее утро. Только недавно империя вошла в новый, тысяча восемьсот девяносто первый год. Густав в николаевской шинели с бобровым воротником, полковой фуражке (красный околышек на ней тогда, когда Петроград был бел как мел, особенно выделялся), приезжает в штаб Кавалергардского полка. Да, столица империи навсегда оставила след в душе Маннергейма. И если ей грозила опасность, то он был готов поверить в мистику. К тому же и вправду отпуск не помешает…

Также Кирилл просил поговорить с Сахаровым, командующим Румынским фронтом, предложить подумать насчет возможных волнений в Петрограде. И намекнуть на то, что вскоре обстановка в стране совершенно переменится…

С самого утра шестого февраля генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин был на нервах. Вчера ему пришлось думать над ответом невесты, Ксении. В письме она спрашивала, если у них появится ребенок, не станет ли Антон Иванович меньше любить ее? Конечно же, ответ был ясен: Деникин волновался, как бы в его сердце нашлось место для детей. Вдруг он сможет любить, горячо, пылко, неистово лишь Ксению?

Да еще и от Великого князя Кирилла Владимировича пришло письмо. Это было более чем странно. Романов не имел никакого отношения к сыну крепостного русского крестьянина и польки, так что же заставило Великого князя…

Однако письмо было наполнено такими мелкими и, на первый взгляд, совершенно незаметными стороннему человеку деталями, что складывалось впечатление, будто бы это хороший приятель слал весточку. Рассыпался в приветствиях, в извинениях, в намеках на подробности жизни Антона Деникина…

Но вот после приветствий и тех самых «дружеских штришков» шли не самые радостные вести. Петроград, скорее всего, будет охвачен восстанием. Потом оно вполне может перелиться в революцию. И это «принесет не конституционную монархию, не достойное великого народа государственное устройство, не положит конец засилью немцев», а лишь создаст разруху и прольет океаны крови. Это принесет гражданскую войну. И те, кто не попытается остановить катастрофу или смягчить ее последствия, вольно или невольно станут изменниками и предателями своего народа и своей страны.

Деникин не мог спокойно читать эти строки. Романов задел потаенные струны души генерал-лейтенанта. На лысине выступил пот, густые усы двигались в такт губам. Ясные, чистые, честные глаза готовы были вот-вот наполниться слезами. Руки бессильно сжимались.

Антон Иванович решил ответить Кириллу Владимировичу. Заодно смог бы отправить письмо горячо любимой Ксении с оказией — офицером Гвардейского экипажа…

Еще множество писем разошлось по фронтам и флотам вместе с нижними чинами Гвардейского корпуса и просто надежными людьми, на которых Кирилл мог бы положиться. Все они были посланы под самыми благовидными предлогами: Сизов по старой привычке решил перестраховаться. Каждому посланцу были даны подробнейшие инструкции, что следует делать даже при намеке на угрозу сохранности тайны переписки.

Да, сказывалось прошлое, сказывалось. Однако если бы кто-то из особо исполнительных офицеров полиции или разведки прочел хотя бы единое письмо, то возникло бы совершенно нежелательное внимание к скромной персоне Кирилла Владимировича, враз поумневшего за считаные дни…

А утром третьего февраля Кирилл отправился в Ставку повидаться с Ники. Вдруг он все-таки сможет убедить императора в существовании угрозы стране и царской семье? Но как действовать? Выложить все карты, сказать, что в Кирилле теперь две личности — значит, скорее не спасти империю, а угодить в дом общественного призрения. Или в какую-нибудь заграничную лечебницу. Отделаться намеками? Ники невероятно трудно убеждать, не ставя перед фактом, не угрожая серьезными последствиями ничегонеделанья…

Оставалось только уповать на силу убеждения. И на то, что Николай II окажется не таким сильным фаталистом, каким его считали окружающие. Рожденный в день Многострадального, последний русский император считал, что его ждут несчастья. А когда они случались, то принимал их спокойно, хладнокровно, а может, даже и безразлично…

Однако сознание Кирилла Романова говорило, что царь вряд ли прислушается. А если даже обратит внимание — то спросит мнение царицы и придворных, а те начнут шикать на Кирилла Владимировича, утверждать, что это все желание Великого князя побольше власти к рукам прибрать…

Что ж, придется ждать крайнего случая: в жуткой и опасной обстановке царь иногда проявлял совершенно несвойственную ему решительность и твердость. Жаль, что опасной обстановка должна быть именно в глазах Николая, а не всей страны или окружения…

Кирилл не надеялся на победу. Но пытаться надо было…

Днем поезд уносил Великого князя в Ставку. Там ждал его первый настоящий бой за империю, который суждено было проиграть…

В просторном кабинете двое совершенно не похожих друг на друга людей склонились над картой. Она уже была потертой от частого использования, пестрела от всевозможных рисованных флажков, стрелок, маршрутов передвижения войск и тому подобных вещей.

Однако двое офицеров все свое внимание обратили отнюдь не на контуры местности, по которым сейчас шли победоносные отряды. На карте лежал раскрытый конверт. Рядом, скомканное, валялось и его содержимое: письмо, исписанное весьма знакомым одному из офицеров почерком.

— Николай Николаевич, что вы думаете по поводу сего образца эпистолярного жанра? — внезапно нарушил молчание один из офицеров.

Вид его был довольно-таки колоритен. Мундир с приколотым Георгием, плотно облегавший далеко не худое тело. Полные щеки, спрятавшийся в густой бороде подбородок, прищуренные глаза. Солдаты в шутку называли его «ханом»: так вполне могли выглядеть потомки Чингисхана, устроившиеся на сытой русской службе. А Николай Николаевич Юденич и не хотел этого отрицать: подобные сравнения ему льстили. Хотя бы потому, что многие Чингизиды не были лишены полководческого дара. А уж единицы из этого множества… Да, чего стоил хотя бы Железный Хромец!

Второй человек в кабинете по какой-то превратности судьбы звался тоже Николаем Николаевичем. Вот только его фамилию многие и не упоминали: и так ясно. Романов. Николаша Романов, дядя царя.

Его внешность являла собою полную противоположность Юденичу. Короткая бородка, сухощавое телосложение, седые волосы, подтянутость, сухость. Такое впечатление, будто еще минута — и он выйдет на парад командовать эскадроном гусар, невероятно жутко грассируя.

Два Николая сошлись характерами, достигнув согласия в командовании Кавказским фронтом. Может быть, именно поэтому на этом театре военных действий были достигнуты потрясающие успехи. Казалось совсем чуть-чуть, и Бунчук падет к ногам Орла…

Однако, похоже, скоро успехам мог настать конец. Только два часа назад пришло письмо из столицы, от Великого князя Кирилла. Он писал, что ожидаются беспорядки, сама династия поколеблется и нужно немедленно что-то делать…

— И, неслыханное дело, этот морячок — Флот и его офицеры не были кумирами Николая Николаевича Романова. Мягко говоря, флот Николаша не уважал. — Пишет какие-то глупости! Надо ему поменьше вина потреблять.

— Я считаю, — попытался утихомирить князя Юденич, — что надо прислушаться к голосу Кирилла Владимировича. Вы же знаете, в столице неспокойно, уже несколько раз трон мог пошатнуться. Вдруг это тот случай, когда страна стоит на пороге новой революции? В Петрограде хватает своих Робеспьеров и Дантонов. Даже вам предлагали…

— Вздор! Кирилл, скорее всего, считает все это остроумной шуткой. Мой племянник думает, будто сам может справиться и с внутренними врагами, и с внешними. Так пусть справляется. И не лезет в мою армию. Уничтожьте эти глупости бумагомара!

Николаша не привык себя сдерживать в присутствии подчиненных, как не привык и смягчать, хотя бы на словах, свое отношение к неприятным личностям.

Великий князь отвернулся от скомканного листка. А вот его тезка не решился так обходиться с бумагой. Вдруг Кирилл Владимирович вовсе и не шутит, вдруг он имеет полные основания бить тревогу? Но вот предложение Великого князя, вернее, намек в случае непредвиденной ситуации прислушиваться (то есть, конечно же, подчиняться) — полнейший вздор. Никто из Николаев в этом кабинете не стал бы даже прислушиваться к этому бреду. Какой-то морской офицер, всего лишь командующий речными флотилиями и Гвардейским экипажем, будет отдавать приказы целому фронту? Бессмыслица.

Юденич сжал потрепанное письмо в кулаке. И продолжил с Великим князем обсуждение планов наступления на Месопотамию. Жаль, что Сизов не имел возможности дочитать до конца список лиц, которые подозревались в участии или сочувствии к масонским ложам Вырубовой. Тогда бы он, наверное, сопоставил два факта. Первый: то, что Николая Николаевича в свое время назначили Главковерхом по настоятельным «просьбам» французского правительства, которые более походили на требования или даже приказы. И второй факт: то, что французское правительство того времени будут потом называть «масонским филиалом»… А еще то, что Николашу уже давно прочили в диктаторы-сменщики «слабого» Николая Второго…

А Кирилл вглядывался из окна поезда в русские просторы, вполголоса напевал одну песню… В душе Сизова-Романова боролось чувство обреченности, осознание всей грандиозности задачи и желание драться до конца. Но обязательно — до победного конца…

Наверх вы, товарищи, все по местам!

Последний парад наступает!

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

Все вымпелы вьются и цепи гремят,

Наверх якоря подымают!

Готовятся к бою орудия в ряд,

На солнце зловеще сверкают!

Готовятся к бою орудия в ряд,

На солнце зловеще сверкают!

От пристани нашей мы в битву уйдем

Навстречу грозящей нам смерти!

За Родину в море открытом умрем,

Где ждут желтолицые черти!

За Родину в море открытом умрем,

Где ждут желтолицые черти!

Прощайте, товарищи, с богом, ура!

Кипящее море под нами!

Не думали, братцы, мы с вами вчера,

Что нынче уснем под волнами!

Не думали, братцы, мы с вами вчера,

Что нынче уснем под волнами!

ГЛАВА 3

Поезд пришел в Могилев с заметным опозданием, что все-таки было в новинку для того времени. До войны по поездам сверяли часы, а сейчас…

— А нынче неспокойно. Работать никто не хочет. Всем бы только руки нагреть да хлебнуть «беленькой», — долетели до слуха Великого князя обрывки разговора ожидавших поезд разночинцев.

Кирилл Владимирович, однако, был только рад опозданию: благодаря ему нашлось время для обдумывания предстоящих действий.

Как всегда в подобных случаях, очень помогали бумага и чернила. Несколько минут — и уже появлялись первые заметки, упорядоченные в несколько пунктов. Часть сознания Сизова, правда, плохо представляла, как вообще можно писать жутко неудобной позолоченной перьевой ручкой — она оказалась слишком тяжелой и скользкой. Однако Великий князь, несмотря ни на что, прекрасно справлялся, совершенно не замечая тяжести металла.

— Так-с, — пробубнил себе под нос Кирилл Владимирович, бросая взгляд на проделанный труд.

Пять листов, исписанные более или менее ровным почерком Великого князя, слов, принадлежавших лишь сознанию Сизова.

Сперва шло несколько строк, озаглавленных простым и коротким словом: «Возможная цель». Она была ясна: предотвращение гражданской войны в том масштабе, в котором она случилась в истории. Или только предстоит ей случиться? Кирилл отмахнулся от этих мыслей, стараясь не заострять на них внимания. А то и до сумасшедшего дома недолго. Причем сойдет с ума не только Великий князь, но и сам Сизов.

Далее шла «желаемая цель»: не дать бунту разрастись в Февральскую революцию. С этим было посложнее…

За целями следовал пункт, обозначенный как «пути к достижению». Здесь лист делился неровной линией на две части. Слева — «долгий, кровавый, ненадежный». Справа — «быстрый, малой кровью, фантастический».

Больше всего текста Кирилл Владимирович уделил «долгому» пути, более продуманному: несколько лет как-никак не раз появлялись всевозможные мысли «А что, если бы…». Когда же на горизонте замаячила возможность исполнения сокровенных желаний, то с достойным Сизифа рвением Сизов взялся за составление четкого и ясного плана действий.

Сначала следовало заручиться поддержкой наиболее влиятельных, авторитетных и важных лиц. И в первую очередь тех, кто хотя бы с сотой долей вероятности захотел бы встать на сторону Кирилла. Таких, по мыслям Сизова, было не так чтобы много, и большинство из этих людей уже были оповещены Великим князем.

Александр Васильевич Колчак. Контр-адмирал, командующий Черноморским флотом — пока что. На него можно было полагаться, если дать понять: победа зависит от определенных действий, которые указал Кирилл в письме. Колчак, которого Бунин некогда сравнил с библейским Авелем, вполне способен вытерпеть многочисленные лишения, поднять матросов и морских офицеров и повести за собой. К тому же обладает кристально чистой репутацией и немалым авторитетом. Не зря, по некоторым слухам, его прочил в министры своего правительства Лавр Георгиевич Корнилов. Точнее, будет прочить. Хотя, если Кириллу повезет, то этого не понадобится совершенно…

К Лавру Георгиевичу Кирилл подумывал обратиться, но практически сразу же отмел эту мысль: не подойдет. Пускай генерала можно считать монархистом, но — честолюбив, ярый противник правящей семьи, сам захочет занять не последние должности в стране в случае чего. Но в бытность свою начальником охраны семьи уже отрекшегося царя отказался отдавать Александру Федоровну с детьми в руки уполномоченных Петроградского Совета. Да и сама Аликс была очень рада, что именно Корнилов, вокруг которого не потух еще ореол храбреца, сбежавшего из австрийского плена, будет охранять царственных пленников.

Сизов-Романов рассмеялся, подловив себя на мысли, что забывается, в каком времени находится. Корнилову только предстоит защищать семью Николая II от нападок Петроградского Совета.

Карл Густав Маннергейм. Кавалер всех орденов империи, скучающий по столице, ставшей ему родным городом. Хочет, чтобы все было «по высшему разряду», со всей возможной точностью и тому подобное. Чем-то походит на английского лорда. К тому же в свое время предложит Юденичу помощь в наступлении на Петроград. Но с такими условиями, что, кроме отказа, Николай Николаевич даже не помыслит что-либо ответить. Барону тоже пошло письмо.

Антон Иванович Деникин. Сторонник коренных преобразований, но вроде бы за монархию. Правда, конституционную. В Гражданскую будет находиться в натянутых отношениях с Романовыми, не пустив кое-кого из них на Юг. Но на Деникина вполне можно полагаться, если пообещать проведение реформ и улучшение жизни офицеров. И указать на то, что будет твориться после падения монархии. В общем-то, уже сделано. Да и сам Антон Иванович в своих воспоминаниях признается, что лучшим выходом в мартовские дни оказалось бы регентство, а не правление Временного правительства.

Юденич и Николай Николаевич Романов. Им Кирилл Владимирович отправил письмо скорее из глупой надежды. Вряд ли они даже прочтут его послание, а тем более — обратят малейшее внимание на его слова. Не любит Николаша морских офицеров, очень даже не любит. Флот и его офицеры — что-то вроде второго сорта для бывшего Верховного главнокомандующего.

Также Кирилл намеревался обратиться к Алексею Щастному. Единственный человек, которому на Балтике мог довериться Кирилл. Именно Алексей Михайлович пытался спасти Балтийский флот от уничтожения врагом в восемнадцатом году. Спас — а потом его уничтожили уже свои, новые власти России. И флот, и самого Щастного. Последнего расстреляли по обвинению в измене…

Всех этих людей Кирилл хотел задействовать в большой и невероятно рискованной игре. Кирилл не зря решил найти таких разных людей, дополняющих друг друга. Авторитет, военное дарование, обаяние, педантичность, исполнительность, верность Родине — или хотя бы царскому дому. Но сперва этих людей нужно убедить в необходимости участия армии и флота в грядущих событиях.

Едва начнется последняя неделя царской России, то есть настанут революционные события, Великий князь изъявит свою поддержку Временному правительству. Как именно — уже придумано. Потом добьется некоторых постов, уступок, и…

Что будет после этого, Кирилл не хотел раскрывать даже бумаге. Мало ли! Но надежда на то, что даже Временному правительству, показавшему себя с самой худшей стороны в известной Кириллу истории, не удастся получить власть, еще теплилась в сердце Сизова-Романова.

Однако был еще и второй план: быстрый и фантастический. Он состоял в убеждении Николая II немедленно начать преобразования в стране. Удалить неугодных народу министров, согласиться на создание «правительства доверия». И конечно же, предотвратить выступления в двадцатых числах февраля петроградских рабочих и солдат запасных батальонов. Этого можно добиться, запретив «плановую» манифестацию профсоюзов, намеченную как раз на Всемирный женский день. Правда, такой план тоже весьма рискован: вдруг запрет станет сигналом к революции? И полыхнет сильнее, чем после Кровавого воскресенья?

Народ и так устал от множества проблем, от войны, от бессилия правительства. Люди раздражены императрицей, считают ее немецкой шпионкой. Без оснований или нет — тоже не все так ясно для Сизова. Маленький, едва тлеющий уголек, поднесенный к куче тряпья слухов и волнений — и загорится гигантский костер, который уже не потушишь, не пролив океаны крови. А Кирилл не хотел этого, он и решил все-таки взяться за дело изменения будущего, дабы предотвратить гибель миллионов людей…

Сизов-Романов сомневался, что Николай II прислушается к словам Великого князя. Скорее всего, просто отнесется как к очередному глупому слуху из столицы. Но попробовать все равно было надо. Хотя бы ради успокоения собственной души…

Только проводник, робко постучавшийся в купе, оторвал Кирилла от тягостных раздумий. Длинные-предлинные светлые усы навевали мысли о швейцаре, готовом вот-вот произнести: «Извольте-с пожаловать, барин».

Однако проводник более ничем не походил на подобострастного встречающего вас у дверей гостиницы работника. Даже легкий поклон и обращение «ваше высочество», скорее всего, исполнены были из одного чувства долга. Проводник повидал великое множество самых разных людей, постоянно приезжавших в Могилев, в Ставку, к царю, что привычен был и к князьям, и к послам, и к адмиралам.

— Скоро в Могилев приезжаем, ваше сиятельство.

— Благодарю, любезный, — кивнул Кирилл, откладывая в сторону перьевую ручку и вставая с места. Купе показалось невыносимо душным и мертвым…

А через каких-то полчаса — морозец, белый снег, люди, снующие на перроне. Кирилла Владимировича встречал автомобиль, присланный губернатором (в его доме как раз и жил царь), извещенным заранее о приезде высокопоставленного гостя. Сизов-Романов не думал, что ему будут рады в Ставке: только недавно между его семьей и царской наладились пусть и не теплые, но как минимум не враждебные отношения. Все дело было в не получившей одобрения императрицы свадьбе Кирилла и Даки. Аликс мстила за то, что жена Великого князя до того разошлась с родственником императрицы…

Кирилл по достоинству оценил автомобиль: вместительный, удобный. Однако скорость на таком не разовьешь, но на поворотах благодаря этому не будет заносить. Словом, машина для тех, кто привык к надежности и комфорту. Кириллу такие авто были не совсем по душе: Великий князь любил скорость. Ветер в лицо, свист в ушах, пальцы в кожаных перчатках обнимают руль, словно возлюбленную Даки. Скорость дарила свободу, такого упоительного чувства нельзя испытать нигде и никогда, кроме гонки наперегонки с ветром. Разве, может быть, в море, но после гибели «Петропавловска» Кирилл заработал легкий страх перед открытым морем. При виде пусть и родной, но ничем не ограниченной стихии слышались крики людей, скрежет металла, взрывы и плеск воды, в которой нашли свою могилу столько людей.

Сравнительно быстро прибыли к губернаторскому дому. По соседству располагалась городская управа, в которой находился штаб. Приземистые дома, от которых веяло чем-то глубоко русским, как любил выражаться Ники. В отличие от их гостей, как добавлял затем.

Беспрестанно в Ставку прибывали самые разные гости, в основном офицеры, представители Думы и иностранцы: в Могилеве располагалось представительство стран Антанты. Где-то тут был и генерал Жанен, этот седой француз с черными усами, напоминавший Кириллу (во всяком случае, на фотографиях) скорее жителя Кавказа или Средней Азии, нежели ветреного Парижа. Именно этот француз предаст Колчака, когда власть в Иркутске сперва возьмут левые эсеры, а затем безропотно передадут большевикам. Прекрасно говоривший по-русски, он найдет общий язык с партизанами и дружинниками…

Кирилл Владимирович подоспел как раз к завтраку. На нем собиралось обычно человек тридцать, решались некоторые вопросы, император выслушивал просьбы присутствующих. Затем — «серкл». Николай II после завтрака, когда гости выходили в гостиную, ходил между собравшимися, курил, заговаривал то с тем, то с другим.

Сизов-Романов поспешил в дом. Несколько гвардейцев провели его к императору в кабинет. Завтрак вскоре должен был начаться, и у Николая оставалось некоторое время для приватной беседы.

Император сильно изменился (эта мысль принадлежала Кириллу Романову). Со времени принятия на себя звания Верховного главнокомандующего заметно похудел, состарился, осунулся. Стал нервным, чего за ним раньше не замечали. Эспаньолка поредела, в глазах появилась усталость, руки не находили себе места.

Ники коротко кивнул, увидев входящего в кабинет Кирилла, подошел поближе. Великий князь и последний император встретились посередине комнаты. Молчание затянулось. Ники решил его нарушить: глубоко вздохнул, улыбнулся уголками рта, отчего эспаньолка задрожала.

Все-таки не зря Ники считали одним из самых тактичных и предупредительных людей. Даже усталость, не самые теплые чувства к Кириллу и неожиданность просьбы Великого князя не убили чувства такта. Во всяком случае, именно такое впечатление создавалось при взгляде на императора. А что было у него внутри, что он думал — этого узнать никогда нельзя было.

— Как поживает Даки? Все ли в порядке у детей? — мягко улыбался император.

— Божьей милостью все в порядке. Скучают, — конечно, по тебе, Ники. Ты не так часто появляешься в столице, среди твоих верных подданных. — Кирилл начал поворачивать разговор в нужное русло.

— К сожалению, для блага страны я нужен здесь. Ты даже не можешь представить, как сложно хоть что-то путное сделать. Лишь немногие осознают, что же тут происходит. Еще немного, и мы одержим победу. Россия покажет всему миру, чего она стоит.

— Ники, армия — это не вся держава. Знаешь, что сейчас происходит в столице? Да, министры не всегда пишут о настоящем положении дел, но неужели никто…

— И ты тоже пришел рассказывать всяческие глупости о состоянии дел в Петербурге? Про очередную возможность голодного бунта? Хабалов и другие справятся с любым мятежом. Сил у них хватит. Я сделал все возможное, дабы обезопасить покой столицы.

— Каких сил? Там же запасные… — Кирилл уже начинал нервничать. Сизов не ожидал, что царь настолько сильно не хочет взглянуть в глаза правде. — …Батальоны. Пойманные дезертиры, инвалиды. Никто из них не станет защищать династию. Страна рухнет, когда в Петрограде народ начнет строить баррикады. Да что там народ! Гарнизон не станет стрелять по своим соотечественникам. И тогда начнется новая революция. Она разрушит все: и монархию, и надежды на победу, и саму страну. Мы просто не выстоим, ничего не предпринимая.

— Бог даст — выстоим, — произнес полным душевного напряжения голосом Николай II.

Он и вправду оказался страшным фаталистом. И это император? Император был бы хорошим семьянином. Но судьба сделала его властителем огромной страны. А для этой роли Ники не подходил. Именно так думал Кирилл, чувствуя, что думал встретить человека, а ударился лбом о каменную стену.

— Нас ждут, Кирилл. Ты останешься с нами на завтрак? Или ты приехал только для того, чтобы, — Ники на мгновение задумался, — чтобы сказать то, что только что сказал?

— Да, Ники, — Сизов-Романов вздохнул. — У меня больше нет поводов здесь задерживаться.

Последняя надежда убедить Николая II погибла, погребенная под царским фатализмом и верой в то, что народ не пойдет в ближайшее же время против власти. Как же он ошибался…

— Хорошо, — Николай II кивнул как будто самому себе и своим мыслям. — Передай Даки и детям мои наилучшие пожелания.

— Всенепременно, Ники. Я буду молить бога, чтобы он защитил тебя и всю нашу страну.

— Благодарю, — Ники кивнул. — Бог не оставит нас.

Эта странная аудиенция наконец-то закончилась. Надежда на спасение страны без использования хитрости, двуличия и даже предательств погибла. Оставалось теперь сыграть в игру «глупенький Великий князь и умнейшие прогрессисты».

Кирилл отправился назад, в Петроград, на поклон к будущим членам Временного правительства. «Избранные революцией», только они смогут дать необходимое для исполнения плана Кирилла. Иначе — никак..

— Кирилл Владимирович, могу ли я с вами поговорить? — У самого выхода Великого князя настиг флигель-адъютант Воейков.

Обычно именно он составлял компанию Николаю при игре в домино, которую император невероятно любил, может, не меньше, чем фотографирование и охоту на уток. Воейков был приятен императору тем, что практически не лез в разговоры о политике и не задавал вопросов, ее касавшихся. Хотя нередко мог так крепко выразить свои мысли о состоянии дел, что многие дамы жутко краснели.

— Да, конечно. — Кирилл остановился. Мысли в его голове метались, словно взбесившиеся львы по вольеру. Зачем он понадобился флигель-адъютанту? — Вас послал догнать меня император?

— Боюсь, что нет. — Воейков слегка замялся. — Давайте выйдем на свежий воздух, там и поговорим.

И как только этот храбрец не боялся в своем тонком мундире простыть на улице? Ну что ж, не Кириллу же говорить адъютанту о здоровье.

Снег захрустел под сапогами. Ветер, закружив маленькие снежинки, рванулся навстречу Великому князю и Воейкову. Однако флигель-адъютант даже не поморщился от холода. Похоже, что Воейков полностью погрузился в свои мысли и раздумья насчет предстоящего разговора, не замечая ничего вокруг.

— О чем же вы хотели поговорить? — Кирилл спросил, когда от дома губернатора их отделяло шагов пятнадцать или двадцать.

— Кирилл Владимирович, вы очень уверенно говорили с Его Императорским Величеством. — Воейков замялся, однако не опустил глаз при взгляде Романова-Сизова. — Да, мне выдалась возможность услышать ваш разговор с самодержцем. Так вот, вы очень уверенно говорили с Его Императорским Величеством. У вас есть какие-либо доказательства того, что в столице затевается революция? Кроме, естественно, разглагольствований министров.

— Более чем, более чем. — Кирилл сделал многозначительную паузу. — Не только доказательства, но и полнейшая уверенность, что не далее как в конце месяца разразится настоящая буря в Петрограде. Я совершенно не сомневаюсь, что она, если ничего не предпринять, сметет сегодняшний режим. И нас вместе с ним. Всех нас. Вы понимаете? Но Николай не захотел меня слушать. Теперь мне придется самому предпринять все возможное, чтобы спасти то, что еще возможно.

Воцарилось молчание. Был слышен только шум все усиливающегося ветра да гудки поезда, отправляющегося с далекой станции.

— Прошу прощения, но мне здесь больше нечего делать. Мое почтение. — Кирилл склонил голову. — Постарайтесь донести до императора, что если он ничего не предпримет, то мы все погибли.

— Я постараюсь. — Воейков кивнул и развернулся, направившись обратно к губернаторскому дому.

На флигель-адъютанта слова Великого князя произвели невероятно сильное впечатление: может, благодаря тому тону, которым говорил Кирилл. Говорил так, будто его слова уж сбываются, будто они уже давным-давно сбылись… Этим словам хотелось верить.

Кирилл услышал сквозь порывы ветра, как флигель-адъютант довольно точно выразил в нескольких непечатных словах все, что думает о нынешних временах. Сизов-Романов не мог с ним не согласиться. В горле разлилась такая горечь, что хотелось промыть его. Даже не водкой, а чистым спиртом. Забыться в пьяном угаре. Но нельзя было этого, нельзя! Нужно было идти вперед, с высоко поднятой головой, к победе! Но как идти, если чувствуешь, что руки и мысли вязнут в грязи фатализма, бессилия раскрыть императору глаза на то, что творится в стране? Он же даже не захотел выслушать Кирилла до конца! Что ж, придется идти, стараясь не поднять руки кверху и не проговорить: «Судьба, я сдаюсь. Ты победила!»

Несколько весьма крепких слов все-таки слетели с губ Сизова-Романова. Водитель авто, услышав их, с удивленным лицом воззрился на Великого князя, но мгновением позже отвернулся. Наверное, догадался, что разговор с императором оказался малоприятным.

— Поехали, только помедленней, к вокзалу. Мне больше нечего делать в этом городе.

— Хорошо, ваше высочество. — Водитель почел за благо обратиться как можно формальнее к своему пассажиру. Вдруг ему что-нибудь этакое взбредет в голову в таком состоянии? Поэтому лучше не подавать каких-нибудь поводов к., чему-нибудь, словом.

Кирилл жутко хмурился. Его брови были сведены к переносице, взгляд уперся в одну точку. В груди нарастало неприятное ощущение покалывания. Поминутно Великий князь испускал тяжкие вздохи, посильнее прижимался к сиденью автомобиля. Это был один из худших дней в его жизни. Больно, когда надежды, пусть и казавшиеся несбыточными, рушатся на твоих глазах. Так, наверное, чувствовал себя Деникин, уплывая из Крыма в эмиграцию. Или Каледин, приставляя пистолет к виску. Или Колчак, глядя в дула винтовок…

Вернувшись в Петроград, домой, Великий князь выглядел чернее грозовой тучи в первый майский день. Даки постоянно спрашивала, что же произошло, однако Кирилл не хотел и не мог ответить. Во всяком случае, не в этот день. Как сказать любимой: «Дорогая Даки, все дело в том, что император, уповая на волю господа бога, не решился остановить гибель страны»? К тому же так и подмывало добавить пару далеко не ласковых слов.

Но где-то к утру нового дня тучи начали расходиться: Кирилл снова взял себя в руки. И решил, что пора приступать к исполнению второго плана. Долгого, кровавого, но верного. Сперва — уже ставшее привычным письмо. На этот раз ему предстояло идти не так долго: в Балтийский флот к Алексею Михайловичу Щастному. В тот момент он был всего лишь командиром эскадренного миноносца «Пограничник»… Все-таки… Как же жаль, что его расстреляли в известной Сизову истории… За измену…. Интересно только, в чем же была измена? В спасении достояния уже Советской республики? Или в том, что врагу не сдался? Или в том, что просто офицер? Может, измена в том, что он настоящий сын России? Для делателей мировой революции это было преступлением… Но это уже совсем другая история. К тому же у Кирилла было такое состояние, что лишнее воспоминание о подлостях, совершенных в истории, могло стать опасным. Вдруг бы и правда такими темпами потянуло к водке? Или к такому прохладному, такому спокойному «товарищу маузеру»?

Нет, шальные мысли прочь! Нельзя предаваться унынию, когда такое дело предстоит. У Сизова иногда опускались руки, когда цель, до исполнения которой всего мгновение назад было рукой подать, становилась недосягаемой. Особенно депрессии обострялись от чувства того, что приходилось скрывать свои убеждения, везде и всюду.

Кирилл встряхнул головой, прогоняя совершенно лишние в такие моменты думы. Предстояло решить весьма важную проблему: как дать понять Львову и другим министрам еще не существующего Временного правительства, что Великий князь полностью поддерживает их политику?

Только будущий министр-председатель, похоже, мог помочь Сизову-Романову воплотить его планы в жизнь. Рискованно, конечно, было искать его помощи. Кирилл сомневался, что после Февральской революции даже самое страстное желание помочь Прогрессивному блоку и Временному комитету Думы[7] позволит члену рухнувшего царского дома занять мало-мальски серьезное положение в правительстве. Разве что придется действовать подлостью и двуличием. Что ж, Сизов вполне на это готов…

Николай II самозабвенно играл в домино. Он не обращал внимания на окружающий мир. Разве только изредка поглядывал на вздыхающего, сидящего в кресле Воейкова.

— Ваше Императорское Величество, разрешите обратиться! — внезапно перешел на воинское обращение флигель-адъютант.

Император очень удивился, перевел взгляд на Воейкова, вздохнул и одобрительно кивнул. Похоже, вскоре самодержцу предстояло услышать нечто о политике. И скорее всего, в не самых красивых выражениях. Скорее, красноречивых.

— Я считаю, что Великий князь говорил, пускай и не во всем, очень умные вещи…

— Не продолжай. Я знаю, что Кирилл был прав. Однако не могу я пойти сейчас на какие-либо страшные шаги. Французское правительство давно требует конституционных преобразований как плату за наши долги. Думцы говорят о «правительстве доверия». Народ имеет некоторые проблемы с продовольствием. Я понимаю, что слишком опасно ничего не менять сейчас. Но война… Я не могу поступить так, как предлагает Кирилл, имея даже тень сомнения в полном спокойствии народа в ответ на мои действия. Армия поднимется, начнет роптать. И это при угрозе ежедневного нападения врага. Бог даст, справимся, переживем зиму. А там уже и война закончится. Можно будет заняться внутренними врагами, как говорит Аликс…

— Эх, Ваше Императорское Величество. — Воейков тяжело вздохнул и уставился в пол. Щеки его покраснели, однако он не решился сказать те слова, что пришли ему на ум. Великий князь правильно сказал: страна катится в пропасть…

Волнения души Воейкова были созвучны песне, которую много позже будут петь перед боем офицеры-марковцы…

Смело вперед, за отчизну святую,

Дружно, как братья, пойдем!

Страху не знаем мы

И удалую песню в бою запоем.

Песню о там, как бойцы-генералы,

Марков, Дроздовский герой,

С песнями нам умирать завещали

И поклялись головой.

Пусть знает враг, что бойцы-генералы

В наших сердцах все живут!

И что опять, как и прежде бывало,

К победам нас поведут![8]

ГЛАВА 4

В прихожей жалось несколько рабочих. Они неуверенно мяли в руках кепки. Отчего кепки в студеную пору? А вы пробовали купить теплую шапку на меху, когда денег на хлеб не всегда хватает? Когда ваши жены доходят до такой крайности, как желание взять штурмом булочные? Когда дети жалобно просят: «Папка, а хлебушка сегодня не будет?»

Вот несколько причин из тех, что привели этих людей в прихожую присяжного поверенного, депутата Четвертой Государственной Думы Александра Федоровича Керенского. Они надеялись испросить совета у этого заслужившего доверие работного люда человека, спросить, как жить-то дальше, где помощи искать и когда…

Жена хозяина квартиры встречала гостей, пока Александр Федорович одевался сообразно случаю. Керенский знал, что недавние мужики, крестьяне, легче воспримут аккуратного барина, нежели далекого от мужика интеллигента. А что составляет образ барина? Конечно же, лоск и аккуратность. Эти качества придавали хозяину квартиры извечный френч и короткая, бережно уложенная шевелюра.

— Товарищи, проходите, что же вы стоите, как на приеме у городничего, — раздался голос Керенского, вышедшего в прихожую. Он мягко улыбался гостям, делая жесты руками, призывавшие рабочих пройти в глубь квартиры.

— Благодарствуем, — поклонился один из рабочих, постарше. Видимо, именно ему двое остальных предоставили право говорить от своего лица.

Гости прошли в гостиную, сели за широкий круглый стол. Жена Керенского, недурная собой, но несколько застенчивая, удалилась на кухню дать указания кухарке приготовить что-нибудь для гостей.

— Как нынче вам живется? Сильно прижимают на заводе? Как семьи? — Александр Федорович проявлял самое искреннее участие. Или, как минимум, хотел показать, что проявляет.

— Кось на сикось, Александр Федорович. — Старший хотел показать уважение к Керенскому, обращаясь по имени-отчеству. Язык не поворачивался по-другому обратиться к такому уважаемому в рабочей среде человеку. — Хлеба недостает, денег почти нету. Детишки кушать просят. А что делать, если самому впору живот пояском перетягивать? Жены каждый вечер спрашивают, когда деньги-то уплотят. Нелегко живется, Александр Федорович. Вот нас тут с дружками с Путиловского-то завода отправили, делегатами.

Старший немного замялся, подбирая слова. Керенский внимательно смотрел на рабочего. Короткая черная бородка, в которой уже стало заметным серебро седины. Обветренное лицо, карие глаза, очень много повидавшие в этом мире, изредка дрожавшие руки, сухие пальцы, на которых кожа висела папиросной бумагой. Темные пятна залегли под глазами. Видно было, что человек очень сильно уставал в последнее время.

— Мы тут думаем, как жить-то дальше так? Устали мы, Александр Федорович, да оголодали, пообмерзли. Не можем мы больше, мочи уж нашей нету. Знаем, что нужна работа народу-то православному. Немчина так и ждет, когда бы кукиш показать. Ребятушки в окопах и землянках маются, мерзнут. Не лучше им, чем нам, а хуже даже. И вот порешили спросить совета у такого человека, как ты, Александр Федорович. Рассуди: устраивать ли нам сейчас стачку-то али пообождать? Потерпеть до тепла, авось полегче станет? Что скажешь, Александр Федорович?

Керенский внутренне был готов к подобному вопросу, потому и ответ пришел незамедлительно. Уверенный, красивый, тот, что так нравится простому мужику, уставшему от голода да непосильного труда.

— Недолго еще осталось, товарищи, недолго! Надо трудиться на благо народа и страны, на благо таких же простых людей, как и вы. Когда враг вот-вот снова пойдет на наших братьев и сыновей, когда готовится, — Керенский входил в раж, — борьба с немцами, когда враг еще не побежден, надо трудиться на благо нашей родной страны, нашего отечества, ради народа, ради победы.

Взгляд трудовика устремился вверх. Керенский поднялся на стул: он мог произносить речи только с возвышения, иначе «слова не шли». Александр Федорович, не делая никаких пауз, изменил тон своей речи, теперь он стал не пафосно-возвышенным, но яростным, взывавшим к сердцам рабочих:

— Но и не надо забывать о своих правах, о своем благе, о голодающих детях и женах, о самих себе. Надо заявить правительству и царю, находящимся во власти темных сил, — Керенский сделал ударение на последних трех словах, — что рабочий народ не намерен более терпеть такого к себе обращения. Надо заявить, что дальше нельзя жить так, как жили раньше.

Керенский говорил еще очень долго. Он упивался возможностью напрямую говорить с «народом», вещать, быть властелином их дум, объектом надежд и чаяний. Да, лидер фракции трудовиков Четвертой Государственной Думы находился в своей любимой стихии. Может, именно из-за своей любви к вниманию других он когда-то перевелся с филологического факультета на юридический, открывавший дорогу «к массам»?

Да и вообще, судьба Александра Федоровича Керенского была весьма неординарной. Родился он в Симбирске, городе, который дал России сразу трех одиозных лидеров революционной эпохи. Первый — Протопопов, последний министр внутренних дел Российской империи. Сам Александр Федорович Керенский, сын директора мужской гимназии и средней школы для девочек, и, наконец, Владимир Ильич Ульянов, сын потомственного дворянина, директора симбирского департамента народных училищ.

Правда, с Ульяновыми у Керенского были связаны не лучшие воспоминания. Александр Ильич Ульянов, брат будущего лидера большевиков, оказался замешан в заговоре против императора, арестован и приговорен к повешению. А маленькому Александру Федоровичу каждый вечер чудилось, что скоро к их дому подъедет карета с опущенными зелеными шторками: после раскрытия заговора по Симбирску прокатилась волна арестов, которые обычно проходили ночью.

В юности Александр Федорович часто прислушивался к разговорам взрослых, обсуждал с отцом литературу и историю — и желал стать актером или музыкантом. Проучившись в Ташкенте, далеком от европейской части России, получил некоторый «заряд вольнодумства». Как он сам позже говорил, именно в Ташкенте получил возможность непредвзято смотреть на окружающую обстановку, происходящие события и быстро избавился от веры в благодетельного царя.

А летом тысяча восемьсот девяносто девятого года Керенский отправился в Санкт-Петербург изучать классическую филологию, историю и юриспруденцию. Многое произошло после этого. Но самой главной датой в жизни Керенского, присяжного поверенного, было избрание по списку трудовиков в Думу в тысяча девятьсот двенадцатом году. А еще — приглашение в масонскую ложу примерно в то же время…

Однако еще в студенческие годы Александр Федорович был не чужд политической жизни. Он принимал участие в распространении листовок и прокламаций Союза освобождения. Это была организация, подпольно возникшая вокруг еженедельного журнала «Освобождение». Руководили Союзом, кроме многочисленных земских деятелей, еще и представители либеральной и социалистической городской интеллигенции. Например, на собраниях этой организации блистали князья Шаховский и Долгорукий, Петрункевич, Родичев. А потом Союз освобождения влился в партию кадетов, созданную после октября тысяча девятьсот пятого года.

С тем временем у Керенского было связано еще одно воспоминание, кроме участия в работе Союза освобождения, — Кровавое воскресенье.

Людские массы с портретами царя, иконами, гимнами двигались вдоль всего Невского проспекта, направляясь из рабочих районов. Во главе процессии шел поп Гапон, имевший практически необъяснимое влияние на толпу. Шествие текло неспешно, и Керенский вместе с ним, по Невскому, начиная с Литейного. На улицах собрались толпы людей: все хотели увидеть собственными глазами происходящее, посмотреть, что из этого выйдет. Однако ничего путного не вышло, лишь кровь, обагрившая улицы…

Едва Керенский дошел до Александровского сада, на противоположной стороне которого располагался Зимний дворец, как послышались звуки трубы, просигналившие боевую готовность для кавалерии. Народ не понимал, что происходит, и остановился. Сперва со стороны Генерального штаба вылетел отряд кавалерии, раздались первые залпы. Затем открыл огонь и отряд, стоявший до того рядом с Адмиралтейством. Первые выстрелы — в воздух, затем — по людям. Несколько человек упали наземь. И вот тогда-то началась настоящая паника, ужас, страх за свою жизнь. Прохожие, в том числе и Керенский, смешавшись с толпой, побежали. Император обманул чаяния народа, желавшего просто мирно подать ему прошения. Первая русская революция получила заряд ненависти после ошибки императора…

Через некоторое время рабочие отправились по домам, неся в себе тяжкие мысли. Делегаты Путиловского завода внимательно выслушали речи и советы Керенского, поблагодарили хозяев за угощение и ушли. А в их глазах уже сверкала уверенность в том, что только шествие, только забастовка, только пикетирование помогут изменить «непорядок». Значит, речь была произнесена не зря.

Ближе к ночи, когда кухарка ушла в отведенную для нее комнату, Керенский вышел в переднюю встречать своих «братьев» по масонской ложе. Имен он не любил даже вспоминать, так сильно над ним довлела клятва сохранения тайны. Это был один из немногих церемониалов, сохраненных в новых масонских ложах. Их стали создавать не так давно, обновленными: никаких старинных обрядов, помпезности, оккультизма и мистики. Только желание изменить страну к лучшему. И это желание скоро могло исполниться.

Совет масонских лож старался вербовать в свои ряды как можно больше людей, связанных с политикой. Многие деятели лишь подозревались в участии в собраниях, о причастии к ложам других было доподлинно известно. Полиция, однако, скорее всего не знала об их существовании: она гонялась за теми ложами, которые во главу угла поставили мистицизм и обряды. А если точнее, то глупости и красивости. Не более. Настоящего дела «мистики» не делали. Хотя и были связаны с зарубежными ложами, в отличие от «новых», которые связи с заграницей особо не поддерживали.

Сегодняшнее собрание было особенным. В нем, кроме пятерки членов ложи, участвовал и приглашенный гость. Причем один из весьма влиятельных людей в либеральных кругах, давно уже связанный с масонами. Однако этот человек почему-то побаивался этой организации, не желал вступать в нее. Правда, отношение этого человека к лидерам лож было своеобразным, каким-то заискивающим, подобострастным. Многим это претило, однако Керенскому, похоже, нравилось. Ах да, разве не было еще сказано, что Александр Федорович входил в число лидеров лож и даже был секретарем их Совета? Жаль…

«Братья» приходили порознь, коротко приветствуя хозяина квартиры, проходя в гостиную и занимая свои места за столом в строгом порядке. Наверное, в определенных кругах возник бы настоящий фурор, распространись информация о членстве данных «персонажей» в ложах.

Последним пришел тот самый специально приглашенный гость. Раздался стук в дверь: звонком он решил не пользоваться. Керенский открыл дверь. На пороге возник сжимавший извечную широкополую шляпу, в наброшенном на плечи коричневом плаще человек. Мороз, похоже, его совершенно не путал: к жуткому холоду он привык еще в детстве в Сибири. Маленький кожаный портфель в левой руке. Короткая эспаньолка, давно не видевшая должного ухода. В движениях гостя была заметна некоторая нервозность.

— Георгий Евгеньевич, вас только и ждут. — Керенский старался подбодрить князя Львова. — Специально не начинали.

— Я невероятно польщен, Александр Федорович, — через силу улыбнулся князь. — Надеюсь, ожидание меня не доставило вам особых хлопот?

— Нет, совершенно нет! — Керенский заулыбался. — Пройдемте, сегодня очень важное заседание.

— Только после вас, Александр Федорович. — Князь Львов чувствовал себя немного неловко в присутствии лидера масонской ложи.

В комнате началось оживление, едва вошел Львов. Он коротко кивал в ответ на приветствия, занимая отведенное ему место за столом. Почти незаметно для стороннего наблюдателя его правая рука сжалась в кулак, а затем снова разжалась.

— Господа, надеюсь, вам не следует вновь напоминать, что все, о чем мы будем здесь говорить, не должно слететь с ваших уст даже на допросе, под пытками, не то что на исповеди? — Это было чем-то вроде одной из немногих традиций, установившихся в ложе.

— Конечно же, нет, — ответил за всех остальных какой-то статный господин. Ему очень бы пошел полицейский мундир, многие могли бы сказать. И не без оснований…

— Замечательно. Братья и сестры, именно сегодня я окончательно понял, что перед нами открылся путь, который приведет нас к давней великой цели. Старый, прогнивший режим может рухнуть в любую секунду, его надо только ткнуть, как гнилую доску, и гниль рассыплется. Это сделать достаточно легко: стоит лишь только вывести народ на улицу, дать понять, что он в силах покончить с тормозом развития нашей страны, глупостью, сумасшествием и тиранией дураков!

Вне всяких сомнений, говоря о дураках, Керенский намекал на Протопопова, своего земляка. Как позже вспоминал Александр Федорович, изначально последний министр внутренних дел царского правительства производил на него впечатление воспитанного, элегантного, умного человека. Но затем…

В середине сентября тысяча девятьсот шестнадцатого года неожиданно для многих придворных и думцев царь назначил товарища председателя Думы Александра Дмитриевича Протопопова министром внутренних дел. Протопопов славился своим богатством и крупным земельным владением, некоторое время являлся предводителем дворянства Симбирской губернии. Однако никто не мог понять, почему именно Александр Дмитриевич назначен на столь ответственный пост министра внутренних дел? Да и в его умственном здоровье очень многие сомневались…

Керенский посетил Протопопова практически сразу после назначения министром. Александр Дмитриевич встретил своего земляка облаченным в жандармский мундир. Форма невероятно ему шла, делала его весьма импозантным и эффектным, но никто не мог понять, зачем же Протопопов ее надел.

Затем Керенский обратил внимание на письменный стол, а точнее, его левый угол. Там, в рамке, находилась репродукция картины Гвидо, на которой автор запечатлел лицо Христа. Если смотреть издалека на изображение, то глаза казались закрытыми, если подойти ближе — можно было явственно понять, что веки подняты.

Протопопов бросил взгляд на Керенского, улыбнулся и отметил:

— Я вижу, вы удивлены, не правда ли? Вы так пристально рассматривали Его. Я никогда не расстаюсь с Ним, и, когда нужно принять какое-то решение, Он указывает мне правильный путь.

Этот разговор и то, что, как чувствовал лидер фракции трудовиков, происходило, Керенский назвал странным и необъяснимым. Протопопов говорил что-то еще, однако Александр Федорович совершенно его не слушал. Он был ошеломлен, думал, сумасшедший ли новоиспеченный министр внутренних дел или просто притворяется, желая поиграть с Керенским.

Министр все излагал и излагал планы спасения России и сплочения ее народа, однако Александр Федорович более не обращал на его слова особого внимания. Откланявшись, перебив Протопопова на середине фразы, стремглав помчался в Таврический дворец, в кабинет Родзянко. Там как раз собралось несколько депутатов Думы.

— Да он сумасшедший, господа! — почти что кричал Керенский, вбегая в кабинет.

— Кто сумасшедший? — переспросил Родзянко, опешивший от такого своеобразного начала разговора.

И Керенский пересказал все, чему был свидетелем в кабинете нового министра внутренних дел. Едва Александр Федорович дошел до описания жандармского мундира Протопопова, представителя трудовиков перебил Родзянко.

— Александр Федорович, можете не продолжать! — рассмеялся Родзянко. — Он в Думе в таком виде уже появлялся, точь-в-точь, как вы и описали!

А еще председатель Думы поведал историю назначения Протопопова на место министра. Летом тысяча девятьсот шестнадцатого в Париж, Рим и Лондон совершила поездку парламентская депутация некоторых членов Государственного совета и Думы. Целью, конечно же, было упрочение связей и сближение с союзниками. Протопопова назначили главой делегации, и со своей ролью он справился блестяще.

На обратном пути делегация остановилась на несколько дней в Стокгольме. И там будущий министр внутренних дел встретился с советником германского посольства, банкиром Варбургом. А тот, в свою очередь, являлся другом посла Германии в Швеции Люциуса, занимавшегося вопросами пораженческой пропаганды, и заведовал разведывательной работой в России. После известия об этой встрече в России и Думе поднялась огромная буря возмущения. Это дело навсегда омрачило репутацию Протопопова, хотя тот и старался доказать, что провел встречу далеко не по своей инициативе. Никто ему не верил. И все указывали на императора как на автора этой идеи…

— Однако извольте сказать, каким образом, Александр Федорович? — встрял в разговор Львов. Похоже, он оказался выразителем мыслей остальных собравшихся на квартире Керенского. — Каким образом можно будет вывести народ на улицы, чтобы правительство при этом не предприняло никаких ответных шагов?

— Наоборот, Георгий Евгеньевич, нам и надо, чтобы правительство дало указание предпринять какие-либо шаги, направленные на замирение трудового народа. Тогда-то наши друзья, — Керенский кивнул в сторону одного из «братьев», на котором очень хорошо смотрелся бы полицейский мундир, — тогда-то наши друзья и вступят в дело. Поднимется буря народного гнева и негодования, как было после Кровавого воскресенья, но у властей больше не будет сил подавить волнения.

— Объяснитесь, Александр Федорович, прошу вас. — Львов напрягся, кулак сжался еще сильнее. — Если, конечно, это не повредит нашему делу.

— Все просто, дорогой Георгий Евгеньевич. Сперва рабочие выйдут на манифестации. Я думаю, примерно через неделю или дней десять после нашего разговора. Начало этому уже положено. Но, к сожалению… — Александр Федорович сделал упор на последнем слове, едва-едва улыбнувшись уголками своих узких губ. Выглядело это, надо признаться, жутковато. — К сожалению, эти действия не получат ощутимой поддержки в Думе. Режим воспользуется попыткой забастовки как предлогом усилить давление на рабочий народ и на опасные для него партии. Полиция ударит по рабочим комитетам. По строго определенным комитетам, чей список нами загодя составлен для подобных случаев. И я не сомневаюсь, что в этот список попали практически все комитеты, что радеют за продолжение войны до победного конца и удержание пролетариата от стачек и манифестаций. Конечно же, брожение будет еще нарастать, и у нас будет возможность начать более активную деятельность. Наши братья и сестры готовы принять участие в реализации планов ложи. Уверен, что еще не более месяца — и гниль навсегда будет вырезана из плоти страны, а над нашим излечившимся отечеством воссияет солнце свободы, равенства и братства!

Собравшиеся с замиранием сердца слушали речь Керенского. Александр Федорович чувствовал себя на вершине мира. Однажды такое же чувство уже посещало Керенского… Ему вспомнилась его первая политическая речь так ярко, словно это было лишь вчера.

Огромная, казавшаяся тогда Саше Керенскому многотысячной, толпа скопилась у центрального входа, заполнила лестницу, коридоры.

Один из студентов второго курса в каком-то неожиданном, удивительном порыве взбежал по лестнице наверх и разразился пламенной, страстной, потрясающей речью, призывая студентов помочь народным массам, их соотечественникам, в извечной борьбе за свободу от гнета и тирании. Саше Керенскому (а именно он был тем студентом-второкурсником) долго рукоплескали студенты…

А назавтра его вызвали к ректору. Благодаря безупречной репутации и в особенности личности, авторитету и заслугам отца Сашу Керенского оставили в университете. Но — «сослали» в отпуск к семье. Тогда юный бунтарь невероятно гордился этим — ровно до того момента, как прибыл домой. Отец Саши был невероятно расстроен выходкой сына. Федор Керенский легко доказал, что бунтарю вряд ли полностью известно положение народа, его проблемы, чаяния, желания. А чтобы сделать что-либо полезное для страны, надо прилежно учиться, стремиться к знаниям, к труду — а не к бунтарству и позерству. Саша легко согласился с этими доводами, начав твердить, что мало знает русский народ с его сермяжной правдой… К сожалению, он так никогда до конца и не узнал своего народа и его повседневной жизни. Но главное — не мог полностью разобраться в условиях «обстановки канатоходца», когда судьба режима висит на волоске…

— Итак, Александр Федорович, — Львов продолжал разговаривать с Керенским далеко за полночь, когда «братья» и «сестры» уже разошлись, — сегодня, похоже, произошел знаменательный разговор, не правда ли?

— Все так, Георгий Евгеньевич! Но надо еще очень много сделать, прежде чем то, о чем мы говорили этой ночью, претворится в жизнь. Могу заверить, что примерно то же самое обсуждается и в других ложах. Мы все готовимся сделать последний, решительный шаг на пути к преобразованию нашей страны. Россия заслуживает демократию, правление народа, а не только одного маленького, недоразвитого класса, будь то аристократия или пролетариат. Пусть марксисты утверждают что угодно, но как может жалкая горстка рабочих управлять всем трудовым населением? А еще есть же и интеллигенция, и дворянство, и буржуазия! Решительная глупость — стараться привнести идеи марксистов в Россию, на совершенно не подходящую для этого почву.

— Ах, Александр Федорович, увольте меня от проповедования идей этих циммервальдцев-пораженцев! Земгор и так полнится шепотками о возможности сепаратного мира…

— Никакого сепаратного мира, ни при каких условиях! — Керенский, похоже, снова входил в демагогический угар. — Мы закончим войну, унесшую столько жизней нашего народа, и закончим победой! Но, к сожалению, при сегодняшнем режиме добиться этого невозможно. Да, невероятно опасно устраивать революцию во время войны, она может и навредить. Но мы, объединенные великой целью, не допустим вреда России, я обещаю это, Георгий Евгеньевич.

— Хорошо. Тогда позвольте откланяться. Завтра мне предстоит невероятно трудный день…

Тяжелые труды предстояли не только масонам и Львову. Александр Васильевич Колчак писал своей любимой Анне, какое предложение ему пришло от Кирилла Владимировича, строки полнились любовью и ожиданием грядущей бури, которая окажется кровавой, словно Золотой рог во время осады Порт-Артура.

Карл Густав Маннергейм старался выбить отпуск, чтобы поскорее приехать в дорогой и любимый Петроград. Письмо Великого князя внесло смятение в его душу, и барон хотел выяснить, так ли чудовищна обстановка в столице.

Антон Иванович Деникин хмурился, глядя на огарок свечи. Его терзали тяжкие думы насчет будущего России. Да, нынешний режим, быть может, из самых худших, что когда-либо видела Россия. Но что, если после его падения случится все то, о чем писал Великий князь Кирилл? Ведь Деникин давал присягу на верность царю и Отечеству. А клятва офицера стоила едва ли не меньше его жизни.

И еще многие и многие люди метались в своих постелях, силясь уснуть, надеясь утром проснуться и узнать, что все хорошо, что война закончена, что призрак крови и разрухи, призрак революции отступил от России. Но, к сожалению, это были лишь надежды…

Четвертые сутки пылают станицы,

По Дону гуляет большая война.

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.

За павших друзей, за поруганный кров наш,

За все комиссарам отплатим сполна.

Поручик Голицын, к атаке готовьтесь,

Корнет Оболенский, седлайте коня.

А воздух Отчизны, прозрачный и синий,

Да горькая пыль деревенских дорог.

Они за Россию, и мы — за Россию.

Поручик Голицын, так с кем же наш бог?

Напрасно невесты нас ждут в Петербурге!

И ночи в Собранье, увы, не для нас.

Теперь за спиною окопы и вьюги,

Оставлены нами и Крым, и Кавказ.

Над нами кружат черно-красные птицы.

Три года прошли как безрадостный сон.

Оставьте надежды, поручик Голицын:

В стволе остается последний патрон.

Подрублены корни, разграблены гнезда,

И наших любимых давно уже нет.

Поручик, на Родину мы не вернемся:

Встает над Россией кровавый рассвет.[9]

ГЛАВА 5

Жутко мело с самого утра. Февральское солнце, которое должно сверкать в предвкушении скорой весны невероятно ярким светом, совершенно невозможно было разглядеть за хлопьями снега, бешено летающими по городу. Сизов-Романов с каждым завыванием ветра, словно желавшего превзойти во всем волчий вой, кутался в соболиную шубу.

Все утро и всю дорогу до оговоренного места встречи с Георгием Евгеньевичем Львовым Сизов думал, как завести разговор, как вернуться к теме переворота. И как дать понять, что даже в случае падения монархии будущие правители страны могут положиться на третьего в очереди претендента на российский престол? Да, это была задача очень трудная, почти что невозможная. Но — почти. Много раз перед Сизовым вставали «невозможные задачи», в решение которых уже потеряли веру. Завербовать преданного враждебного режиму человека, организовать устранение двойного агента… Спасти десантников из плена в горах под Пешаваром…

Отряд пленных солдат, захваченных афганцами в разное время, поднял мятеж. С голыми руками — они пошли в свой последний бой. Надсмотрщики не могли понять, как практически безоружные люди могут просто подумать о бунте, не то что уж решиться на его осуществление. Однако афганцы плохо знали, кто такие русские солдаты. А точнее, советские: на землю падали рядом, издавая последний вздох, полный ненависти к врагу, украинцы и белорусы, киргизы и русские, татары и грузины… А охрана лагеря, не в силах совладать с ними автоматным и пулеметным огнем, повернула пушки и ударила прямой наводкой. Но даже в смерти наши не сдались…

Позже об этом случае сложат потрясающе красивую песню, но — позже, а тогда…

Едва поступили сведения о случившемся, началась подготовка операции по спасению людей из подобного лагеря буквально по соседству. Жаль только, что начальство зашевелилось, лишь когда погибло несколько сотен людей. Но хорошо, что хотя бы взялись за это. Составление плана полностью легло на плечи Сизова: все или просто отказывались взяться, или перепоручали другим, вот так и дошли до Кирилла Владимировича. Подробности операции даже после развала Союза оставались засекреченными, но результат был налицо: наши пленные солдаты были освобождены. А на одном из многочисленных кладбищ появились свежие могилы, в которых лежали «погибшие при исполнении» спецназовцы. Свобода оказалась оплачена кровью людей, у которых тоже были родственники, дети, близкие. Но говорить о тех героях, что заплатили жизнью за счастье других, было нельзя. Ни о горьких поражениях, ни о многочисленных победах, в том числе и на «теневом фронте», не любили говорить, ставя гриф «Для служебного пользования». Хотя народ должен был знать своих героев и своих предателей в лицо. Но — не знали…

Сизов именно тогда получил звание полковника, все-таки оценили его работу. И запретили распространяться об участии в этой операции. Матери и жены избежавших смерти в плену людей так и не смогли узнать имя того, кому они обязаны жизнью своих близких и любимых. Ну а на страницах учебников и пособий для определенных служб появился очередной пример действий по проведению масштабной операции в условиях враждебной местности.

Нынче же задачка была много, много сложнее. Провернуть то дело, которое Сизов до сих пор считал своим шедевром, но только в масштабах целой империи. Нет, конечно, практически ничего общего между этим двумя делами не было. Но только не для Кирилла… Просто Сизов и тогда, и сейчас ощущал давящий груз ответственности, но в этот раз этот груз давил с тяжестью целого мира. Даже титан Атлант не держал такого веса на своих плечах! А вот Кирилл… человек должен был держать! И будет держать, и выдержит — ибо иначе нельзя!

Местом встречи был избран Таврический сад. Сизов избрал его, не желая терпеть лишние уши: в те места сексоты редко заходили, опасаясь гнева думцев. Нет, маловероятно было, что за Кириллом следит охранка, но все-таки стоило подстраховаться. Кто в здравом уме может подумать, что Великий князь решит встретиться с кем-нибудь из прогрессистов из одного желания обсудить политику или заговор против короны у оплота оппозиции, Государственной Думы? Начальство же в охранке не настолько тупое, чтобы посчитать основной причиной встречи заговор Львова и Кирилла Владимировича против правящего дома. Ну кто же будет обсуждать подобное в считаных шагах от оплота оппозиции? Изберут место получше, подальше, потише… Кирилл знал логику людей, подобных начальству охранки — и решил этим воспользоваться.

Кроме «разговоров разведения», Сизов намеревался посмотреть на место, оценить будущие позиции. Все-таки в конце месяца на них воевать, и еще неизвестно, на чьей стороне: всех поворотов судьбы не угадаешь. Широкие улицы с многочисленными переулками и закоулочками. Мосты, которые, на первый взгляд, легко перекрыть — но это в теплое время года. А так… Каналы можно и по льду перейти, разве что артиллерией или динамитом взломают лед. Зимний дворец стоял у самой набережной, его можно было обстреливать с противоположного берега, или прямо с реки, как это произошло в истории. «Точнее, как это должно будет произойти, но не произойдет», — убеждал себя Сизов.

Однако нужно наступать организованно, решительно, ходко. Если же идти пьяной и неорганизованной толпой, поминутно посматривая на ближайшие подворотни как на спасительные обители, то это «шествие» быстро захлебнется собственной кровью. Собственно, будь в феврале тысяча девятьсот семнадцатого года хотя бы десяток толковых людей в руководстве гарнизона и обороны столицы, не боящихся ответственности, революции бы так и не произошло. Ведь что было в ту пору? Несколько дней проходили лишь манифестации, которые можно было вполне разогнать без особых усилий. Однако на это не пошли. Затем толпа возжелала крови, несколько полков гарнизона переметнулось на сторону восставших. Несколько полков — из более чем ста тысяч человек. Да, гарнизонные части никуда не годились. Запасники, призывники, уставшие от войны унтеры с забродившими от страха перед посылкой на фронт мозгами. Они оставались «нейтральными», инертными, скучающими, сомневающимися еще некоторое время после того, как Волынский полк начал пальбу по офицерам. Да и после того, как большая часть гарнизона тоже вскипела, можно было несколькими ударами верных войск снова утихомирить запасников.

Сизов старался скрыться от мыслей об известном ему Феврале, поэтому вовсю занялся обдумыванием возможных действий. Кирилл Владимирович вообще очень часто, чтобы отвлечься, раздумывал, на первый взгляд, над совершенно глупыми и ненужными вещами. Скажем, проходя по одному мосту, служившему частью оживленной магистрали, отмечал, где могут быть его слабые места. Или кладка нового здания — когда она даст слабину? После развала Союза, к сожалению, подобных «слабых кладок» становилось все больше и больше. И в девяти случаях из десяти Сизов оказывался прав. Как это ни было горько для него…

Кирилл Владимирович набросал два плана, которых он бы придерживался, случись ему руководить подавлением выступлений гарнизона. Первый план полковник обозвал «силовым». Просто и даже без изюминки: такие планы Сизову не особо нравились, но что поделаешь? Когда следует выбирать между эффектным и эффективным — выбирай эффективный. Многие, правда, выбирают первое, но такие очень редко выигрывают войны. Кирилл Владимирович же всегда предпочитал, если уж на то пошло, отсутствие излишнего лоска и действенность напускному блеску и глупости, спрятанной за вычурностью и витиеватостью. Но и без какой-то изюминки не может быть дела, иначе любимая работа когда-нибудь да станет серостью и обыденностью. А как раз две эти вещи и делают сердце человека черствым, а душу глухой к чужим страданиям.

Сизов сам прекрасно знал, как после нескольких месяцев войны сердца многих людей становились тверже камня и черствей краюхи хлеба, закатившейся под пол несколько лет назад. И такое происходило сейчас с миллионами людей, всего пять лет назад и не помышлявшими, что смогут без угрызений совести заколоть бывшего однокурсника или обворовать умирающего от вражьей пули солдата, еще теплого, еще цепляющегося за жизнь негнущимися пальцами.

«Силовой план» состоял в следующем. Сперва следовало дать толпе восставшего народа хлынуть на улицы, ведущие к Зимнему дворцу. Дать понять, что там якобы засели «кровососы и убивцы, терзавшие долгие годы Русь-матушку». Подождать немного. А потом устроить Канны: двинуть несколько конных сотен из боковых улиц, направить загодя поставленные на крыши пулеметы, а потом еще ударить в лоб. Многие спаянные отряды, прошедшие дым Танненберга и окопную грязь Галиции, — и те не всегда могли выдержать такие мощные удары, чего уж там говорить о необстрелянных запасниках, только-только оторванных от сохи или станка? Здесь, конечно, была пара неувязок. Например, конные сотни (особенно если это будут казаки) могут и не подчиниться приказу подавить выступление. Эти тоже не из героев, бравших на пику австрийцев, сами совсем недавно из станиц или слишком уж давно из них, что, в общем-то, было все равно.

Однако в этом на первый взгляд простом плане крылось несколько опасностей. Первая — это возможность неповиновения карательных отрядов. Или опоздание одной из конных сотен на какие-то несколько минут. Или «человеческий фактор»: восставшие просто не испугаются и решат биться до конца. Это также нельзя было отбросить как невозможное. Люди просто захотят жить, возьмутся за винтовки, в штыки ударят. И начнется резня: уже озверевшая, желающая жить толпа сметет жалкие заслоны.

Второй план появился как раз из-за недостатков первого. И во многом из-за этого получил название «хитрый». Состоял он примерно в следующем. Мощные баррикады у самого Зимнего: можно будет собрать здесь все наличные силы, не растягивая чрезмерно «фронт». Как раз создастся иллюзия большого количества верных правительству сил. А это поможет направить мысли восставших в нужное русло, особенно если направить несколько агитаторов и заявить, что никого не будут наказывать за выступление, и под обещанием этим поставят подписи все министры и царь. Несколько пушечных выстрелов, пулеметы на господствующих высотах, уверенный вид защитников самодержавия, мороз — и вот, получите и распишитесь, подавление восстания. Однако опять же и тут существовало множество минусов. Хотя бы потому, что очень много людей пострадает, пока волна восставших будет катиться к Зимнему. А в том, что они покатятся именно туда, не было никаких сомнений. Ну что же, оплот врагов, кровососов! К Государственной Думе пойдут самые рассудительные и трусливые, там пошумят. А вот наиболее буйные двинут к Дому Романовых, к Зимнему дворцу, по дороге сжигая полицейские участки и здания судов, освобождая заключенных из тюрем, грабя магазины и склады, вбирая в себя всякое уличное отребье, которое всегда ждет, как бы поживиться за чужой счет.

Мог быть и третий план: убедить Николая ввести надежные войска, любыми средствами разослать гарнизонные части по разным армиям. А заодно и буйную вольницу, Балтийский флот, утихомирить. Просто в Кронштадте как раз собрались одуревшие от скуки, отсутствия каких-либо дел и пробирающихся агитаторов матросы. Именно они стали потом символами матросов-балтийцев: патронные ленты крест-накрест, винтовки и гранаты — и злобный огонек в глазах. Как будто не человек смотрел, а какой-то побитый жизнью, прижатый в угол волк, затравленно глядящий на своих убийц. Однако убедить императора не удалось. Этот человек, родившийся в день Страдальца, похоже, уже не мог твердо руководить страной. Возможно, его мысли были заняты только готовящимся победоносным завершением войны. Сизов так и не смог понять этого человека, написавшего в переписи свою профессию — «Хозяин земли русской».

За подобными мыслями Кирилл Владимирович даже не заметил, как автомобиль, шипя и кряхтя двигателем, остановился у Таврического сада. Сизов-Романов кивнул водителю, давая понять, что ждать придется немало. А потом направился к условленному месту у замерзшего пруда. Да, не могло быть никакой ошибки: раскидистая береза, на которой по какой-то ошибке природы осталось несколько побуревших листочков, проглядывавших сквозь снежный покров.

По саду гуляло несколько пар и с десяток отдельных прохожих, похоже, наслаждавшихся морозным воздухом. Сизов, как ни силился, пока что не определил, есть ли среди них шпики. Скорее всего, не было, или уровень их подготовки был выше уровня агентов ГРУ и ФСБ. Хотя последнее скорее было из области фантастики, которую Кирилл Владимирович особо недолюбливал. Но, как ни странно, сам попал в невообразимую для нормального человека ситуацию. Да уж, всякое бывает на свете — раз за разом убеждался Сизов. Причем с каждым разом случалось все более и более странное…

Вот, например, Львов наконец-то решил надеть не свое хлипкое пальто и широкополую шляпу, а более подходящий под погоду наряд: коричневое пальто с бобровым воротником и меховую шапку. Князь медленно шел к условленному месту встречи, постоянно оглядываясь по сторонам и всматриваясь в лица прохожих. «Более умного способа привлечь к себе внимание шпиков он не придумал», — пронеслось в голове Сизова-Романова.

— Добрый день, — кивнул Львов, продолжая поглядывать по сторонам. — Очень рад, что вы все-таки заинтересовались нашими предложениями.

— Приветствую, милостивый государь. К сожалению, раньше я не смог во всей полноте оценить ваш замысел. Я понял, что Ники не самый лучший правитель в нынешней ситуации, только недавно, после визита к нему, Но… давайте лучше не будет заговаривать прямо здесь о делах, лучше пройдемся по этому прелестному саду, оценим красоту нынешней зимы, — Сизов кивнул в сторону дорожки, уходившей подальше от людских глаз, в глубину сада. — Там нам никто не помешает.

— Извольте. — Львов, похоже, слегка нервничал.

Его рука начала сжиматься в кулак и разжиматься. Интересно, что никто из мемуаристов не отметил этой особенности князя, министра-председателя двух составов Временного правительства. Такая, казалось бы, мелочь, но едва ли не «кричит» о личности Георгия Евгеньевича.

Все-таки князь был не так и глуп: двум людям затеряться среди двадцати человек легче, чем среди двадцати тысяч деревьев и кустов, что и предлагал Кирилл. Потому Львов и нервничал. «Проклятая шпиономания», — подумалось Сизову…

Падал белый пушистый снег. К сожалению, и Сизов, и Львов давно вышли из того возраста, чтобы радоваться таким «мелочам». Кирилл Владимирович поймал себя на шальной и безумной мысли о том, что завидует детям: ведь тем не надо решать таких проблем, как Великому князю. Все-таки хорошо быть пятилетним ребенком, радующимся далекой и оттого невероятно притягательной радуге, пронзающей небо после игривого летнего дождя.

Сизов изо всех сил прогонял воспоминания о детстве, хлынувшие на него. Пока что это ему удавалось. Но если еще «постучится» и память Великого князя Романова…

— Георгий Евгеньевич, — перешел Кирилл Владимирович на более доверительное обращение, стараясь показать, как важно для него предложение председателя Земгора. — Скажите, ваши друзья готовы перейти к решительным действиям, необходимым для свержения существующего преступного строя?

Львов едва не споткнулся. Он, судя по всему, совершенно не ожидал, что Кирилл Владимирович возьмет быка за рога, когда они еще не совсем удалились от людных мест Таврического сада.

— Мы намерены приложить все возможные усилия к этому. — Похоже, все-таки Львов не готов был ответить прямо. Что ж, он всегда «славился» своею нерешительностью — так считали одни. А вот другие утверждали, что «нерешительность» Георгия Евгеньевича во многих ситуациях была продиктована скорее нежеланием проливать братскую кровь. — Вы сами знаете, что мы раздумываем над несколькими возможными тактиками.

Далее князь углубился в рассуждения об опасности и преступности строя, похоже, это была одна из его любимых тем. Но, скорее всего, Львов просто решил подбавить дровишек в костер неприятия Кириллом николаевского режима.

— Вспомните, мы выиграли хотя бы одну войну за последние полвека без огромного напряжения? Русско-турецкая война, невзирая на храбрость наших солдат и таланты некоторых полководцев, хотя бы уважаемого Скобелева, едва не ввергла нас в финансовый кризис и ополчение всей Европы против России. А это значило бы новый Парижский договор. Хотя мы и дошли до Царьграда, этого исконно православного города, который сейчас находится в руках магометан, но едва ли мы получили хотя бы десятую долю требуемого. А наша армия? Ни в одной стране мира, уверяю вас, нет таких бездарных и безынициативных командующих, разве что кроме Румынии и Турции. Мы уже три года воюем, а конца и края этой войне не видно. Хотя сколько раз чаша весов качнулась в нашу сторону? Не хватит и пальцев рук у всех депутатов Государственной Думы! И сколькими шансами мы воспользовались? Причем воспользовались не абы как, а успешно? Уверяю, даже неграмотный крестьянский ребенок сможет сосчитать без труда.

Если бы шпики сейчас слушали, то, вполне возможно, среди агентов охранки появилось бы несколько сомневающихся в том, а надо ли вообще останавливать Львова. Наверное, в феврале, меньше чем за месяц до революции, только Сизов из всех подданных короны мог слушать председателя Земгора и не задавать себе вопроса: «А вдруг он прав?», но это было только начало…

— Но не только это помешало нам выиграть войну. Как можно воевать против Германии, когда половина командования — немцы, а еще четверть — немецкие шпионы? Когда сама императрица родом из Германии, родственница кайзера? Не может быть сомнений, чтобы она…

«Чтобы она ненавидела Вильгельма, доведшего до ужаснейшего состояния ее родной Гессенский дом», — чуть не прибавил Кирилл Владимирович. Приходилось стискивать зубы, но держаться.

— Чтобы она не посылала своему родственнику никакой информации о наших войсках. Да и в своих записях, как утверждают некоторые персоны, особо приближенные ко двору, она в мельчайших подробностях излагает все планы наших кампаний, передвижения войск и снабжения. Из одной ли праздности или любопытства? Сомневаюсь! А что вы скажете о нашем правительстве? Толковые министры там долго не задерживаются, их просто затравливают. Вспомните одного Протопопова — он же сумасшедший! Что с него возьмешь? Но его назначили на невероятно ответственную должность министра внутренних дел без всяких сомнений.

«И по настойчивым просьбам Родзянко и многих депутатов Думы». Кирилл просто не мог не комментировать, хотя бы внутренне, пафосные реплики Львова. Но приходилось терпеть. Ради победы. Ради России. Ради тех, кто не пережил Гражданскую, голодомор, коллективизацию и репрессии…

— Или, Великий князь, подумайте: что сейчас творится в тылу страны? В самой столице уже хлеба нет, цены растут, почти нет дров, топлива, транспорт скоро встанет. Правительство что-нибудь делает ради этого?

«А еще лучше вспомним, что мы еще не ввели абсолютную карточную систему на продукты, как это происходит почти во всех ныне воюющих государствах». Львов-то еще не знал, как в марте тысяча девятьсот восемнадцатого года австрийское и германское правительства будут чуть ли не умолять своих послов в Брест-Литовске как можно быстрее заключить мир с Россией и вытребовать себе продовольствие для голодающего населения. Иначе произошла бы катастрофа и обе империи рухнули бы намного раньше. Или что люди, жившие в голодные двадцатые, будут говорить о том, что называть «кризисом снабжения» мартовские дни семнадцатого — значит издеваться… Но никто, кроме Сизова, об этом еще не знает. Пока что, во всяком случае. Кирилл надеялся, что никогда и не узнают, если он сможет сделать то, что планирует.

— Я мог бы привести еще множество примеров, которые легко докажут, что правящий режим прогнил сверху донизу. Но вам все это известно, иначе бы вы к нам и не присоединились. Не могу ли я узнать, что вас окончательно убедило прислушаться к нашим предложениям? — Львов перевел взгляд на Сизова. До этого Георгий Евгеньевич, когда произносил тот пламенный и яростный монолог, смотрел куда-то вдаль, поверх снежных шапок, нахлобученных деревьями.

— Возможно, вы знаете… — Кирилл Владимирович «закинул крючок», как он это называл. Простая проверка: если Львов сейчас как-то даст понять, что ему известно, значит, интересуется судьбой третьего в очереди на престол империи. А если интересуется, значит, все еще имеет на него виды. Или не он, а его «начальство». Сизов не отвергал возможности того, что за Львовым кто-то стоял, и не только масоны. — Что я ездил к императору. Я пытался убедить Ники прислушаться к голосу разума и навести порядок, избавить страну от тех темных сил, которые правят бал здесь, в Петрограде. Но у меня ничего не получилось, и поэтому я полностью разуверился в нашем самодержце.

Последнее слово Кирилл особенно выделил, произнеся его с некоторым сарказмом в голосе. Пусть у Львова будет как можно меньше сомнений в честности и чистоте помыслов Великого князя, направленных на изменение существующего строя. Впрочем, особенно стараться полковнику не пришлось. Он и так думал, что надо очень многое поменять в существующем порядке вещей. Однако в успех демократии, а уж тем более социализма или коммунизма Кирилл совершенно не верил. Все это не для России. Народу обычно намного легче видеть одного правителя, чем пытаться понять, что теперь он сам себе правитель и волен делать то, что хочет. А даже если представит — что сделает? Будет править? Нет, все равно спихнет на чьи-нибудь плечи. А потом будет ругательски ругать избранника. Мол, нехороший человек, плохой, неподходящий, умеет лишь красно баять да обещать золотые горы. И как-то тихонько обойдут вниманием тот факт, что сами же эти ругатели и поставили «недостойного» у кормила власти. К тому же вряд ли изберут лучшего, скорее уж самого подходящего, того, кто под стать избирателям. Или убогого, сирого и обиженного, таких очень любят с давних пор на Руси… Народ заслуживает того правительства, которое им правит…

После в разговор вновь вступил Львов. Он вообще был не чужд долгим разъяснениям своих позиций по особо важным вопросам. А еще, похоже, он считал, что все можно уладить словом, а не только делом. В глазах Львова то, что произносят уста, могло с легкостью убить, ранить, оживить. Однако слово вряд ли могло сковать подкову, зарядить винтовку, вспахать поле, пожинать заколосившиеся хлеба. А еще — остановить разруху в стране декларациями, нотами протеста и приказами, не подкрепленными хоть какими-нибудь действиями. Так было (будет или, может быть, есть?) на выступлениях большевиков до июля тысяча девятьсот семнадцатого. Львов был против ввода войск на улицы Петрограда, против кровопролития. Кто знает, если бы министр-председатель использовал верные силы гарнизона и армейские части, как бы повернулось русло истории? Да и можно ли его было повернуть в то время?

Кирилла Владимировича снова охватили сомнения: сможет ли он, даже имея за плечами прекрасную школу жизни, знания и умения, изменить поток той бурной реки, которую именуют временем? Хватит ли сил, выдержки, хладнокровия, уверенности в себе? Будут ли достаточно крепки сердца его соратников, а главное, холодны и устойчивы к внешнему миру? Ведь не каждый выдержит то, что начнется…

В какой-то миг, после очередного поворота дорожки, сердце Сизова забилось быстро-быстро. Шестое или восьмое чувство (седьмым Кирилл считал чувство юмора) со всей силы било в сердечный набат, предвещая беду. Настал момент опасности. Великий князь посмотрел на Львова — тот все еще вещал, мало обращая внимание на окружающий мир.

И зря. Кирилл посмотрел по сторонам. Группа деревьев справа показалась ему слишком подозрительной. Рука сама собой нащупала подаренный некогда одной английской делегацией Романову «веблей». Островитяне все хвалились, что это лучший револьвер в мире за всю историю оружия. Что ж, Кирилл надеялся, что проверить это ему не предстояло. Но сердце так ныло…

Захрустел снег где-то невдалеке: кто-то решил составить компанию двум князьям, — а Львов продолжал вещать. Мелькнула какая-то тень между деревьями. Глаза Кирилла выцепили кусочек белого пальто у ствола самой дальней березы. А еще — дуло пистолета. Даже времени для раздумий не оставалось. Бросок всем телом на Львова, не успевающего понять, какая муха укусила Великого князя, выстрел (судя по звуку — тяжелый, старый «смитвессон», как услужливо подсказала память Романова), ответный выстрел Сизова. Пуля Кирилла содрала кору с дерева, пуля неизвестного — поцарапала разве что воздух.

Сизов стрельнул еще несколько раз в то место, где видел мгновение до того неудавшегося убийцу, — так, наудачу. Вряд ли тот настолько глуп, чтобы повторить свою попытку убрать Львова или Романова. К тому же скоро сюда уже сбегутся, а ему следует уходить поскорее. Наверное, постарается затеряться в толпе, выйдя у одного из людных мест парка, а потом ищи его. Хорошо, если пальто не поменяет. А иначе? Не будешь же всех обыскивать…

Кирилл перевел взгляд на Львова: надо отдать должное, будущий министр-председатель держался молодцом. Лицо его побелело, губу прокусил, но больше ничем не выдал страха за жизнь свою. Может быть, просто не успел по-настоящему испугаться?

— Князь, с вами все в порядке? — Сизов помог подняться Георгию Евгеньевичу.

— Благодаря господу богу и вашей помощи.

— Кто… кто же посмел… Это полиция, это все охранка и полиция! — Страх мешался с гневом в голосе Львова, что создавало неповторимый коктейль чувств.

— Возможно, Георгий Евгеньевич, возможно. — Только через несколько минут должны были показаться хранители порядка и «доброхоты» из прохожих, а план Кирилла уже начал работать…

Их восемь — нас двое, — расклад перед боем

Не наш, но мы будем играть!

Сережа, держись! Нам не светит с тобою,

Но козыри надо равнять.

Я этот небесный квадрат не покину —

Мне цифры сейчас не важны:

Сегодня мой друг защищает мне спину,

А значит — и шансы равны.

Мне в хвост вышел «мессер», но вот задымил он,

Надсадно завыли винты, —

Им даже не надо крестов на могилы —

Сойдут и на крыльях кресты!

Я — Первый! — Первый, они под тобою! —

Я вышел им наперерез!

Сбей пламя, уйди в облака — я прикрою!

В бою не бывает чудес.

Сергей, ты горишь! Уповай, человече,

Теперь на надежность строп!

Нет, поздно — и мне вышел «мессер» навстречу, —

Прощай, я приму его в лоб!..

Я знаю — другие сведут с ними счеты,

Но, по облакам скользя,

Взлетят наши души, как два самолета, —

Ведь им друг без друга нельзя.

Архангел нам скажет: «В раю будет туго!» —

Но только ворота — щелк, —

Мы бога попросим: «Впишите нас с другом

В какой-нибудь ангельский полк!»

И я попрошу Бога, Духа и Сына,

Чтоб выполнил волю мою:

Пусть вечно мой друг защищает мне спину,

Как в этом последнем бою!

Мы крылья и стрелы попросим у бога, —

Ведь нужен им ангел-ас, —

А если у них истребителей много,

Пусть пишут в хранители нас!

Хранить — это почетное тоже, —

Удачу нести на крыле

Таким, как при жизни мы были с Сережей

И в воздухе, и на земле.

ГЛАВА 6

Миноносцы вернулись из плавания. На пристань высыпала жиденькая группа встречающих: плохая погода заставляла людей сидеть по домам или же по ресторанам. Ну в крайнем случае, по гостям. Было скучно, серо, холодно, одиноко. Англичане в таких случаях любили предаваться воспоминаниям, сидя у камина (если это были лорды) или стараясь согреться изнутри глотком грога (если это были люди победней да повеселей). Колчаку почему-то тоже вспоминалось прошлое. Может, не зря его сравнивали с англичанином? Хотя…

Английская кровь у Александра Васильевича если и была, то от силы две-три капельки. Ну может, три с половиной. Да и неанглийского происхождения не то что род, но и фамилия. Колчак. Колчак… Боевая перчатка, рукавица — вот что такое «колчак». И вправду, внешностью и привычками Александр Васильевич иногда походил на кольчужную рукавицу: хмурый, серьезный, собранный, старавшийся быть сильным при любых обстоятельствах, а свои страх и слабость не показывать окружающим. Волнение, надо сказать, нередко прорывалось наружу, и в эти моменты жизни Александр Васильевич становился черным как туча, нервным, выпускавшим пар не без потерь для окружающих. Мог и устроить разговор на повышенных тонах. Давали себя знать гены…

Побросав оружие, бунчуки, шатры и обоз, огромное воинство турок бежало, сверкая пятками, прочь с поля боя. Кто-то из магометан еще пытался сопротивляться, но они сражались считаные минуты. Радости победы не было предела: как же, пройти сквозь Польшу, изнывая от скуки вечных переходов, а потом наконец-то войти на земли Молдавии — и одержать такую замечательную победу! Рослого гренадера, усатого, чья некогда черная, как смола в чертовом пекле, шевелюра стала серебряной еще при «батюшке Петре», лихо подбрасывали в воздух целым взводом. Именно он, сломав ружье в штыковой, вырвал у гиганта-турка бунчук, а через какое-то мгновение, показавшееся гренадеру веком, недруги уже стали показывать свои потные спины.

Тот же гренадер, Савва Митрич, стоял в почетном карауле, приставленном к Колчак-паше, отдавшему графу Миниху, русскому военачальнику, ключи от города и собственную позолоченную, со вставленными в рукоять благородными опалами, саблю. Так пала крепость Хотин. В далеком Истанбуле «светоч веры» рвал и метал, грозясь трехбунчужного наместника Хотина окунать в чан с горящим маслом, пока он не покроется хрустящей корочкой. Колчак внял гласу разума (и предложениям императрицы Анны Иоанновны) и отправился в Северную Пальмиру. Правда, мучился простудами, тяготился холодом, слякотью, а потому вскоре направился на Правобережную Украину, к властвовавшему еще там польскому магнату. Их связывала давняя теплая дружба — и не менее удачное сотрудничество в торговле рабами и занятии контрабандой. Однако рок словно преследовал Колчак-пашу — через некоторое время земли Правобережной Украины стали частью Российской империи, и потомки сдавшего паши Хотин стали подданными правителей холодного Петербурга, а их судьба навсегда оказалась связанной со слякотью, холодом и ветром. Вода, реки, море — вот что манило Колчаков. Предок вряд ли бы это одобрил. Он вообще был хитрым, Колчак-паша, хитрым и расчетливым, потомки совсем не в него пошли. Трехбунчужный явно устроил бы им нагоняй. А может, и не устроил. Кто знает…

А еще судьба Колчаков была тесно связана с казаками. В Вугском казачьем войске за одного из лучших джигитовщиков почитался Лукьян, за верную службу получивший землицу в Херсонской губернии. Его сыновья, Иван и Федор, пошли разными путями в жизни. Первый «числился по гражданской», второй стал военным, за заслуги получил первого мая тысяча восемьсот сорок третьего года потомственное дворянство. Первое мая тоже ой как много будет значить для потомков Федора Колчака…

Иван Лукьянович, обосновавшийся в подгнившей изнутри жемчужине у моря — Одессе, обзавелся тремя сыновьями, дочками. Один из сыновей, Василий, который долгое время был губернатором морских ворот Российской империи на юге, закончил гимназию имени Ришелье. Выпускник знал невероятно хорошо французский язык, грезил французским образом жизни, готовился пойти, как и отец, по гражданской. А потом грянула Крымская…

В большинстве своем в Севастополе обсуждали только новость о недавнем покушении на двух князей, Кирилла Владимировича Романова и Георгия Евгеньевича Львова.

Как сообщали газеты, во время прогулки в Таврическом саду князья были обстреляны неизвестным из «смитвессона». Оружие валялось неподалеку от места покушения. Строились самые различные догадки, от «ошибки» охранки до террористического акта эсдеков. Но больше всего «симпатий» газетчики отдавали «немецкому следу»: вражеская разведка в очередной раз решила нанести удар по Родине, убрав члена правящего дома и лидера Земгора. «Это точно, как то, что сейчас зима семнадцатого года!» — решил блеснуть эрудицией автор последней статьи…

Все говорили о далеком Петрограде, о глупых политиках и их непонятной политике, а о матросах, защищавших Отечество, позабыли. Александр Васильевич Колчак, легко одевшись, не удосужившись даже утепленный мундир надеть перед встречей героев, тяжело вздыхал при подобных мыслях. Все-таки обыватели, по мнению вице-адмирала, совершенно не понимали роли простых солдат и матросов в Великой войне. Что там какие-то политиканы, которых не грех и припугнуть, по сравнению с проливающими свою кровь на благо Родины людьми? Это все равно что сравнить серебро, уплаченное Иуде, и золото кольца Соломона. С одной стороны, разговоры, крики, постоянные призывы неизвестно к чему и непонятно зачем, а с другой — страдания, лишения и смерть. Нет, Александр Васильевич определенно не понимал обывателей. Ведь война! К чему разговоры о выстрелах в далеком Таврическом саду?

Да еще о выстрелах, сделанных неизвестно кем. Это раньше эсеров-боевиков нельзя было представить без тяжелого, придающего уверенности в своем деле и своих идеях «смитвессона». А еще с ним уголовники ходили на «дело» и иногда, выдавая себя за «идейных», на «эксы». А потом все больше и больше револьверы марки «Смит и Вессон» стали использовать и простые обыватели. «Смитвессоны» оказались, так сказать, по обе стороны баррикад…

Так что нельзя было точно сказать, кто же все-таки решился стрелять в Романова и Львова. Однако не меньше шумихи наделал сам факт их встречи. Член правящего дома — и один из представителей оппозиции. Да, места некоторые газеты обсуждению этого уделяли даже побольше, чем рассуждениям о личности несостоявшегося убийцы.

Колчак, правда, несколько разволновался, прочитав статьи под заголовками вроде: «Немцы вконец осатанели!» или «Германец бродит по столице!». Все-таки он прекрасно помнил, что за письмо и от кого пришло ему не так давно. И пока что все, что было в том письме, сбывалось.

Например, контр-адмиралу все-таки позволили увеличить количество времени, которое солдаты будущего Босфорского десанта проводили со священниками. Колчак специально побывал на одной из бесед батюшки с защитниками Отечества.

Мужчина преклонных лет, с окладистой бородой, гулким басом и серыми глазами, так и лучившимися светом. Крепкие руки охотно осеняли крестным знамением слушателей и проповедей, и простых, обыденных речей. Отец Серафим, принявший постриг после Русско-японской войны, участник Мукдена, более не хотел проливать человеческую кровь, хоть японскую, хоть немецкую. Он не уставал повторять, что это на лицо все люди — разные, да говорят по-разному, а как глянешь в душу… «Душа-то национальности не имеет, Александр Васильевич», — говорил отец Серафим, вспоминая разрывы снарядов и пули, свистевшие над его головой. Те пули, что не миновали двоих его братьев на реке Шахэ. Это тоже сыграло свою роль в уходе от мира Петра Ивановича Сидорина, взявшего после пострига имя Серафим. Но память-то не так легко поменять, как имя или фамилию. Поэтому не было горячей и уверенней оратора, взывавшего к защите Родины среди солдат и матросов против врага. Колчак видел, что они прислушивались к словам отца Серафима, открывали душу его речам, внимали сердцем. А потом возвращались в казармы, укрепившись в мыслях о том, что надо жизнь положить, но вырвать победу из рук врага…

Александр Васильевич задумчиво и даже несколько меланхолично взирал на Севастополь с Малахова кургана. «Как странно стоять здесь и знать, сколько крови пролили наши герои за этот клочок земли. Здесь и отец…» — думал Колчак.

Кондуктор морской артиллерии Василий Иванович Колчак конвоировал транспорт пороха в Севастополь из города Николаева, да так на базе Черноморского флота и остался. Василий Колчак сам потом говорил, что не знал, как остался жив, служа помощником командира батареи на Малаховом кургане, в самом горячем круге севастопольского ада. Контуженный осколком бомбы, разорвавшейся на батарее, через месяц Колчак уже шел на невероятное «приключение»: на виду у французов расположился с отрядом, который должен был спалить туры и фашины неподалеку от батареи. Несколько гранат — и вспыхнули вражеские приспособления, а потом занялись траншеи. Французы, обстреливаемые отрядом Колчака, мало что могли поделать с пожаром. В городе сперва подумали, что занялся Малахов курган, но быстро прибывший начальник штаба обороны Васильчиков, едва узнав, в чем дело, вызвал Василия Ивановича и без лишних слов повесил ему на грудь знак Военного ордена (это потом его прозвали солдатским Георгием).

Потом отец будущего контр-адмирала стал работать на Обуховском заводе, основанном промышленником Путиловым на берегах Невы. Выбрал Василий Иванович жену не из дворянок, а ведшую свой род от донских казаков. А четвертого ноября тысяча восемьсот семьдесят четвертого года, под знаком Скорпиона, всегда готового к бою и опасности, победе или смерти, родился сын Александр. Внешностью он был не похож на отца, черты которого выделялись своею «округлостью» и мягкостью, в отличие от резкого, словно высеченного из гранита лика сына. Через одиннадцать лет Александра направили в гимназию, совершенно не пророча ему военной карьеры. Вместе с Колчаком учился застенчивый тихоня Вячеслав Менжинский, ставший потом известным в качестве главы ОГПУ. Судьба играла в игру с людьми: через не такое большое время Колчак оказался уже в Морском училище, стал одним из первых учеников… Потом в воспоминаниях некоторых выпускников Александра Васильевича будут сравнивать с Савонаролой…

Едва какая-нибудь задачка не давалась, все никак не хотела решаться, то раздавались слова: «Это к Колчаку: он у нас голова», и кто-нибудь шел «на поклон», как любили шутить. И можно было увидеть такую картину, нарисованную не сухой и лаконичной гуашью, но насыщенными, жирными масляными красками…

В комнате, узкой и длинной, освещенной керосиновыми лампами, кадеты готовят задание на следующий день. Шелестение бумаги да скрип перьевых ручек и химических карандашей нарушает лишь тихий голос, необычайно уверенный и твердый голос худого кадета. Невысокий, загорелый, изредка шумно вдыхавший своим орлиным носом воздух, наполненный пылью, запахом керосина и ароматом знаний. И рядом — высоченный, плотный кадет, с плохо скрываемым обожанием и уважением в глазах. Так смотрят не на человека, а на ожившую книгу, в которой заключена абсолютная истина…

Один из первых среди выпускников, получив четверку только за минное дело, Колчак отправился в далекое плавание во Владивосток. Сделали остановку и в Порт-Артуре, только что занятом русской эскадрой. Когда поднимался ветер, Колчак, как он любил потом шутить, легко мог понять, с чего одну из гор рядом с городом назвали Золотой, — пыль. Тонны, тысячи тонн пыли, заполнявшие воздух, превращая его во что-то подобное рассыпчатому золотистому песочному тесту. Но более всего Колчака поразила Япония, в портах которой его корабль делал остановки…

А потом… потом вспомнилось другое…

Снаряды японских гаубиц, падавшие на Старый город, застроенный китайскими хибарами. И никто никогда точно не знал: останется снаряд неразорвавшимся или сотрет с лица земли десятки домов, собрав богатый кровавый урожай смерти. Колчак наблюдал за этим с борта миноносца. Рвались снаряды в городе, буравя окопы защитников Порт-Артура, нерусского города, ставшего родным для многих россиян. Многие из них обрели здесь свою могилу. А Александр Васильевич, сжимая кулаки от бездействия, более не мог смотреть на расцветавшие розами огни разрывов снарядов и бомб и попросился на берег. Там он командовал батареей на горе Высокой…

А потом город сдали. Стессель, руководивший обороной, сдал его, несмотря на то что еще очень долго можно было оборонять Порт-Артур, несмотря на протесты большинства офицеров. Этот китайский городок так и не превратился в тихоокеанский Севастополь…

Как же сильно Высокая напоминала Малахов курган!

«Не дай бог Севастополю повторить в этой войне участь Порт-Артура», — кричало сердце вице-адмирала. К счастью, шла совсем не Русско-японская война. К сожалению, это была совсем не Русско-японская…

После прогулки по Малахову кургану и инспекции кораблей, стоявших на рейде, командующий Черноморским флотом засел в своем кабинете за повторение плана Босфорской операции. Сколько раз он уже читал его, участвовал в его разработке, готов был, посмей кто разбудить вице-адмирала ночью, рассказать его в мельчайших деталях. Как жаль, что приходилось полностью его перекраивать. Кирилл Владимирович был невероятно убедителен в своем письме. И еще более — уверен в том, что пишет. Это чувствовалось в каждом слове, в каждой точке, в каждой завитушке. К тому же Кирилл совершенно точно предсказал дату покушения на него и князя Львова. Вот тогда-то волосы дыбом встали на затылке Колчака, а в сердце разлетелись льдинки. Нет, конечно, сам Романов мог подстроить случай в Таврическом саду. Но факт оставался фактом: все прошло точно по описанию Кирилла. Даже заголовки статей. И от этого становилось страшно. И все же в сердце Колчака потихоньку рождалась уверенность в Великом князе, вера в его слова…

Поэтому на бумаге уже возникали детали нового плана. Приходилось рассчитывать только на три дивизии и полк, усиленный двумя пулеметными бригадами. По словам Романова, это было все, что можно было бы стянуть в Крым, а затем перебросить под Константинополь. Впрочем, и атаковать приходилось далеко не самые лучшие укрепления. Заброшенные окопы, редкие батареи, армия, почти полностью уничтоженная в боях на Кавказе и в Галлиполи — вот и все, чем могла похвастаться Турция, в чье сердце был направлен удар.

Сперва требовалось наладить связи с местным христианским населением. Несколько подлодок должны были всплыть неподалеку от фракийского и малоазийского берегов. Романов обещал прислать специалистов, которые справились бы с предварительной подготовкой антитурецкого восстания. Вместе с людьми Кирилла Владимировича на берегу оказались бы запасы оружия и турецких лир. Затем периодически должны были прибывать новые группы «специалистов» с запасами всего необходимого для подрывной работы.

А в первых числах мая в Крыму уже собрались бы необходимые для удара по Стамбулу силы. Правда, все это жутко походило на смертельную и глупую авантюру. И тогда Кирилл в письме, признавая наметки плана «сумасшествием», парой строк развеял все сомнения Колчака. Романов просто напомнил контр-адмиралу о поиске земли Санникова…

«Заря». Корабль, навсегда запомнившийся участникам экспедиции. Выжившим участникам. Колчак, заросший бородой, бродил по каютам корабля. Повсюду были видны следы запустения. Скрипело дерево под ногами.

А где-то там, в снежной дали, был барон Толль. И надо было найти это «где-то там», надо было найти человека, так и не разыскавшего Большую землю среди ледяных полей. Поиски барона были первым самостоятельным делом Александра Васильевича. Наверное, Колчак бы очень долго улыбался, расценив как шутку слова о том, что когда-нибудь станет героем книги, матерым мореходом, рассуждающим, что никакой земли Санникова нет. И ведь стал, только имени в той книге для него не нашлось. Как и места в стране, которую он любил больше жизни, больше семьи и больше Анны Васильевны…

Это было еще до русско-японской войны. Барон Толль решил открыть земли, которые лежали к северу от Новосибирских островов. Землю Санникова. Путешественник заболел ею, грезил только тем неизвестным клочком суши. Толль смог «заразить» этой горячкой открытия новых земель и других. Сам Николай II побывал на корабле «Заря», основном судне экспедиции…

После небывалых лишений, многочисленных открытий, среди которых был и остров, названный в честь Колчака, — вынужденная поездка на материк некоторых матросов. А потом — новая экспедиция по спасению Толля. Но… самого барона так и не нашли, остались только его записи. И сны — сны, наполненные холодом, морозом, несгибаемой волей к победе, мечтой о путешествиях и странствиях. Мечтой, которая обернулась гибелью людей… А еще подарила тягу к странствиям десяткам и сотням людей. Но все это будет потом…

Воспоминания на несколько минут захлестнули контр-адмирала, но он собрал свою волю в кулак, возвращаясь к действительности. Колчак смог вернуться к составлению плана. Он понимал, что без его кропотливой работы босфорскому десанту придется туго. Конечно, эти бумаги станут бумажками, едва дойдет до настоящего дела. Но они помогут, они дадут хоть что-то…

Надо думать об операции, надо снова и снова над нею думать… Так вот. В Крым стягивались дивизии, а Колчак должен был предоставить транспорты и охранение для них. Причем желательно не особо афишировать дату начала операции. Александр Васильевич качал головой, думая, что Романов ошибся в письме. «Возможно, руководство страны не одобрит Вашу операцию, и если Вы захотите запросить разрешение на начало операции, Вас могут лишить поста во флоте или перевести на Балтику», — как могут люди, объявляющие себя патриотами и радетелями за благо России, ставить крест на возможности спасти сотни тысяч жизней одним ударом? Ударом, который не потребует много сил, зато принесет множество выгод даже в случае поражения…

Хотя, конечно, служить на Балтике Колчаку было бы не в новинку.

Александр Васильевич начал войну именно там, у балтийского взморья. Не раз проявлял себя как превосходный специалист по минному делу, да такой, что через много лет город Петра, снова переименованный, будет защищен с моря благодаря его наработкам.

Однажды даже шифр перехватили немецкого флота, да так, что германцы и не подозревали об этом. Но Ставка не нашла ничего лучше, чем отдать полученные благодаря одному лишь невероятному везению данные англичанам. Здесь же, на Балтийском флоте, Колчак познакомился с адмиралом Эссеном. Происхождением немец, душою — настоящий русский, он тяжело переживал за Россию. Эссен не мог спокойно жить и видеть, как с таким трудом и тщанием построенные корабли, каждый рубль на которые выбивался огромными усилиями, стоят на приколе или патрулируют совершенно безопасные воды. И опять — первое мая… Эссен почувствовал себя плохо именно в этот день, ставший потом красным днем календаря… Адмирал умирал четыре дня от сердечной недостаточности и воспаления легких. Умирал тяжело, беспокоясь за судьбу ставшего родным Балтийского флота…

Снег, падавший с неба. Ставшее сумасшедшим море, так и норовившее проглотить, не подавившись, корабли миноносной бригады Колчака. Ночь. Пурга. Только-только подняли с мели три корабля, едва не искорежившие себе днища. А потом — свет маяка, показавшийся заревом Судного дня: с таким трепетом его ждали. И к семи часам утра — в бой. Наших теснили немцы, грозясь прорвать фронт. Пушки миноносцев запели победный туш. Даже вражеские аэропланы и батареи, силившиеся уничтожить миноносцы, не помешали кораблям Колчака. И германец дрогнул, отошел. Потом командир наземных сил Меликов, улыбаясь и смеясь, все твердил, что теперь порядок, что пора Колчаку уходить, лишь с утра напомнив о силе русского оружия, грянув парой залпов по немецким позициям…

После часовой бомбардировки позиций противника наши наконец-то пошли в наступление и заняли городок Кеммерн. Они, наверное, даже не задумывались, что провели первую удачную наступательную операцию после Великого отступления…

А вечером, пока Колчак спал, товарищи нашили на его пальто ленточки Георгия. Государь, узнав о бое, наградил капитана первого ранга Александра Васильевича Колчака орденом Георгия четвертой степени. А будущий адмирал, проснувшись, долго думал, что кто-то оставил чужую одежду в его каюте…

Именно на Балтике Колчака ждет взлет, внимание со стороны «самых верхов», вызов в Ставку, свидание с императором, план Босфорской операции — и командование Черноморским флотом…

Девятнадцатого мая флот, взяв на борт десант, отправлялся к берегам Турции. При этом следовало прекратить всяческую связь с материком, «во избежание недоразумений и опасности для дела». Затем — высадка десанта на берегу Анатолии. Если бы все пошло как надо, там русские дивизии уже встречались бы с поднявшимся на восстание нетурецким населением. Также из Кавказской армии должны были прибыть армянские бригады добровольцев. Колчак, памятуя о резне, развернутой султаном против армянского народа, не завидовал врагу. Армяне не станут жалеть противника, не станут терзаться по поводу смерти убийц своих родичей. Они станут одними из самых стойких солдат в десанте…

Затем после высадки следовало прорываться к Стамбулу. В городе должны были начаться вооруженные выступления мятежников, поднявшихся не без помощи «специалистов» Романова. По словам Кирилла, город вряд ли смогут долго оборонять, при ударе и изнутри, и извне. Царьград наконец-то откроет ворота русской армии, через столько-то веков борьбы…

А на следующий день центральные державы содрогнутся. А еще больше — союзники. Они вряд ли будут ожидать, что в считаные дни можно будет завершить такую операцию. Да, если все пойдет четко по плану… Хотя никогда такого не будет: вряд ли операция закончится в назначенный срок. Но в неудачу десанта Александр Васильевич просто отказывался верить, потому что не верить было нельзя.

Колчак отодвинул в сторону листки бумаги. Потер виски. Взял с полки книгу. Раскрыл на обороте — там лежали письма Анны Тимиревой, конверты, перетянутые алой атласной ленточкой. Бумага, хранившая мысли любимой, ее образ…

Она навсегда запомнилась Александру Васильевичу именно такой: в невероятно шедшей ей русской одежде, с оборками, в ниспадавшем на плечи платке, алеющем сарафане, внимавшая рассказу Колчака об элементалях. Хотя в тот день, в день «лекции», Тимирева была одета в совершенно другой наряд. Это просто два самых прекрасных воспоминания слились в одно, создавая образ любимой…

— И каждая стихия, то бишь вода, огонь, земля и воздух, наделена своими хранителями, в которых выражается мощь природы, но более всего красота и неповторимость ее…

Александр Васильевич все говорил и говорил, устремив чуть вперед, мимо Анны Васильевны, свой взгляд и не замечал, потому того особого внимания, которое было уделено рассказчику Тимиревой.

— Однако я не слишком утомляю вас своим рассказом? — слегка потупился Колчак, только тут поняв, что говорит слишком уж долго, совершенно не уделяя времени своей прекрасной слушательнице. — Знаете, я нередко так увлекаюсь…

— Что вы, Александр Васильевич. — Анна улыбнулась, и в глазах ее засверкали искорки. — Я готова слушать вас и дальше, много-много часов кряду! Рассказывайте, не останавливайтесь, прошу, иначе я на вас обижусь! Никто так легко не рассказывает о подобных высоких материях!..

Дождь. Капли, барабанившие по крышам темного города, стучались в окна, желали забраться поглубже, в тепло, за воротник. Как же холодно и тоскливо… И вдруг, из мрака, который не могли разогнать немногочисленные фонари своим синеватым светом, — Колчак. Разговор, плохо запомнившийся, и внезапно пришедшая мысль. Всего девять слов, изменившие судьбу обоих: «А вот с этим я ничего бы не боялась»…

Вечер. Морское собрание. Бал. И дамы — в русских нарядах. Вспышки фотографических аппаратов. Колчак все-таки упросил подарить ему фотографию Анны Васильевны, сделанную в тот день…

— А я видел ваш портрет у Колчака! — вдруг заводит разговор с Анной Васильевной какой-то знакомый. Та мило улыбается, будто желая развеять какие-то сомнения. Возможно, свои собственные…

— Что же тут такого? Этот портрет не только у него одного.

— Да. Но в каюте Колчака был только ваш портрет. И больше ничего!

Северные березы и клены. Лето. Вокруг лишь зелень, запах цветов да птичьи трели. И не скажешь, что где-то льется кровь, рубят в куски друг друга люди. А еще совсем неподалеку морские офицеры в Собрании празднуют перевод Колчака на Черноморский флот командующим. Но самого виновника торжества среди них нет…

А по саду гуляют только двое, он и она, держась за руки, признаваясь друг другу в любви, которая останется с ними до конца их жизни, мечтая о будущем, наслаждаясь природой и возможностью, выпавшим шансом побыть вместе, вдвоем. То был самый счастливый их день… Это был ИХ день, и ничей больше…

Колчак каким-то особым, нежным и теплым взглядом смотрел на строки, написанные рукою Анны Васильевны. Она рассказывала о своих делах, но они были не так важны, как возможность хотя бы так, хотя бы с помощью строк, выведенных рукою, быть ближе к любимой…

А потом Александр Васильевич стал напевать строки романса, который когда-то посвятил Тимиревой. Он не знал, что предсказал в нем свою судьбу. Судьбу, которая с появлением в этом времени Сизова изменилась окончательно и бесповоротно…

Гори, гори, моя звезда,

Гори, звезда приветная!

Ты у меня одна заветная,

Других не будет никогда.

Сойдет ли ночь на землю ясная, —

Звезд много блещет в небесах.

Но ты одна, моя прекрасная,

Горишь в отрадных мне лучах.

Звезда надежды благодатная,

Звезда любви волшебных дней,

Ты будешь вечно незакатная

В душе тоскующей моей!

Твоих лучей небесной силою

Вся жизнь моя озарена

Умру ли я — ты над могилою

Гори, гори, моя звезда!..

Контр-адмиралу сейчас хотелось вырваться из Севастополя на броненосце, прорваться через проливы, взорвать ко всем чертям по пути все флоты центральных держав и выйти на рейд где-нибудь под Ревелем. Там сейчас должна была быть Анна Васильевна. И обязательно — чтобы оркестр играл нечто торжествующе-дерзкое, рвущее душу радостью от встречи, назло всему и всем. Как жаль, что это было невозможно…

ГЛАВА 7

Кирилл Владимирович смог оценить отличие «Красной стрелы» от ее предшественника, курсировавшего между Петроградом и Первопрестольной. И надо сказать, Сизову невероятно понравился именно «предок». Может быть, потому, что и вагон был весьма и весьма неплох, и отношение к пассажиру было… было весьма и весьма! К сожалению, времени на получение удовольствия от поездки, рассматривание зимних пейзажей в окно и потребление чая (или чего покрепче) у Кирилла не было совершенно. Обдумывание и планирование, планирование и обдумывание, снова и снова. Сизов с горькой усмешкой представил, что же будет, когда он добьется цели. Скорее всего, справа будет карта Петрограда, слева листок с записями…

Итак, что же было в наличии у Кирилла: он даже стал загибать пальцы для простоты счета. Первое. Ники невероятно разозлился, узнав о том, что третий в ряду наследников престола явно интриговал с оппозицией, при этом едва не отдав богу душу. Император, дабы хоть как-то унять, к сожалению, далекие от лени языки столичного общества и газетчиков, направил Кирилла в Москву и далее в Тулу. Со стороны это должно было выглядеть как инспектирование промышленности и готовности ее к снабжению летнего наступления русской армии. При этом «интриган» должен был ознакомиться с идеями некоторых инженеров, предлагавших для армии свои нововведения. Первым делом те должны были поступить в Гвардейский экипаж и, как ни странно, жандармерию с полицией. Кирилл мысленно пожал руку родственнику: Николай все-таки внял гласу разума, решив усилить более или менее надежные части в Петрограде.

Второе, но оттого не менее важное: за Сизовым, скорее всего, теперь ведется слежка контрразведки или охранки. Кириллу с этих пор придется вести себя как можно более осторожно.

Третье. Вот это как раз более или менее приятно: Львов, а вслед за ним Гучков и, вероятно, Керенский охотнее поверят в желание Кирилла Владимировича встать под знамена демократии. Ну как же, родственники не доверяют, слежку назначают, и это — ревнителю блага империи? То есть, конечно, блага в понимании думской оппозиции.

И, наконец, четвертое, самое приятное: у Сизова теперь развязаны руки в деле снабжения Экипажа оружием. Кирилл помнил, что есть в Москве и Туле несколько людей, которые могут предложить невероятно интересные образцы вооружения для армии. Конечно, понадобится вся изворотливость, хитрость и выдержка, чтобы провернуть это дело… А Экипажу в плане Кирилла отводилось невероятно важное место…

И тут у Кирилла заболела голова: верный признак того, что сознание Романова, дремавшее до того, начинало просыпаться.

Так уже бывало пару раз. За приступом головной боли, ввинчивающейся в виски ржавой отверткой, приходили образы, мысли, имена, названия предметов, но хуже всего были воспоминания. Иногда Романов «просыпался», когда сон одолевал Сизова. Тогда «гость из будущего» погружался в прошлое претендента на престол Российской империи, становился свидетелем былых событий… Мчался на скорости по кручам (кажется, это была Италия), тонул в холодном, бурлящем, полном смертью море, боролся за свою любовь к Даки. Сложнее всего Сизову было чувствовать себя участником борьбы Кирилла Романова во имя великого чувства к этой «немке». Страсть, забота, любовь, тепло, быстро-быстро стучащее сердце, невидимые глазу крылья, вырастающие при одной мысли о Даки, — и завеса непонимания, презрения к человеку, нарушившему древние устои. А Кириллу Романову было все равно: он боролся за свою любовь. И в конце концов победил…

Но на этот раз — пришли мысли, предлагающие простое решение всех проблем.

«Да расстрелять всю шайку-лейку большевистскую да думскую — и вся недолга. Нечего плести кружева интриг, когда можно решить все быстро и красиво!» — предлагал Романов.

«Отрезать голову гидры и не прижечь огнем — значит дать вырасти двум другим. Уничтожь Львова или даже Керенского, проблем не решить, а только прибавить. Если хоть один волос упадет с их голов, тут же поднимется кровавая волна. Дума, кадеты, трудовики и многие другие, подгоняемые собственным желанием отомстить и настойчивыми толчками масонов в спину, создадут анархию. Императорская семья, которая сейчас в Петрограде, будет поднята на штыки или же брошена в тюрьму: все потому, что именно Романовых обвинят в неудавшихся лидерах революции».

«Тогда надо устранить тех, кто сможет подняться, едва главари окажутся в аду. Руководство, партийных деятелей, „капралов“ большевиков и эсеров с меньшевиками, ложи. Люди просто так не возьмут да поднимутся на революцию. На бунт — да. А революции кто-то готовит, так ведь?»

«Да. Но я не могу дотянуться — пока не могу — до тех, кто организовывает это дело. Ни до фирмы Гельфанда в Швеции и Дании, которая снабжает деньгами большевистскую партию, ни до пьющих их любимый напиток, пиво, Каменева с Лениным и компанией, ни до Имперского банка и Генерального штаба Германской империи. Да, мне известны некоторые их агенты. Ни до Гучкова с Керенским, ни до Терещенко с Коноваловым. Но пока что „дотягиваться“ рано, можно вспугнуть. А без этого голову гидры не удастся отрубить и прижечь каленым железом».

«Каким же образом?»

«А я их выманю. Надо собрать их всех в России, в одном месте. За границей не доберешься, у меня просто не будет шансов ударить по тем людям, что разваливают армию и страну все сильнее и сильнее. К тому же надо будет действовать быстро. Если начать уничтожать ячейки — руководство заляжет на дно и мы потеряем шанс его достать. Если убрать только руководство и не уничтожить в кратчайшие же сроки его агентов — подчиненные рассеются по империи и загранице и через некоторое время снова начнутся волнения. Нужно создать организацию, которая смогла бы дотянуться и до голов гидры, и до ее хвоста, запечь ее всю в одной печке за один раз. Иначе смысла в этом я никакого не вижу. Но! Даже устранив политическую оппозицию и при этом не сделав ничего, дабы успокоить народ, улучшить его жизнь, привести к победе в кажущейся бесконечной и бессмысленной войне, — мы проиграем. Без мощных реформ, ломки существующего строя, выпаривания и выплавки из всего этого шлака золотых гранул все просто рухнет на наших же глазах. И мы будем виноваты. Все будет бессмысленно».

«Людей нельзя изменить за считаные дни. Как и реформы нельзя провести за неделю-другую».

«Да, но подарить надежду на лучшую жизнь, начать изменения, что-то стараться делать — это тоже важно. И Временное правительство, и большевики на какое-то время закреплялись у власти во многом благодаря тому, что дали надежду народу на другую жизнь. Это настолько простая причина, что очень сложно до нее додуматься. Надежда. Надежда на лучшее, на изменения. Вот что нам нужно!»

«Но все-таки как ты надеешься избавиться от руководства? Разыграешь нападение метальщиков-эсеров, выстрелы из-за угла, взрыв транспорта?»

«Все намного проще. Будут аресты. Уверен, что к этому времени смогу добиться достаточного влияния на контрразведку: предоставлю доказательства. Вернее, укажу на тех и людей и те места, где можно найти столько материала, что хватит на сотни смертельных приговоров».

«Ты думаешь, что этого бы и так не сделали, у тебя, в твоей истории? Но что-то ведь помешало».

«Да. Глупость или измена — вот что помешало. А еще трусость, много-много человеческой трусости и слабости. Я же доведу дело до конца».

«Народ вступится».

«Ошибаешься: я покажу народу правду. Ту правду, которая сейчас нужна, те сведения, что являются для меня истиной. Люди будут читать и хвататься за сердце, их кулаки буду сжиматься, когда они поймут, как их всех хотели использовать. А еще нужно будет чистосердечное признание некоторых „генералов“ партии. Мне только нужно суметь направить события в нужное русло, повлиять на Временное правительство. И я знаю способ».

«Какой?»

«Ложь. На время мне придется стать изменником, на взгляд стороннего человека, конечно, своих же идеалов. Надо будет великолепно играть».

«Но где же твоя честь? Романовы…»

«Моя честь там же, где миллионы людей, погибших в братоубийственной войне, умерших от голода, в то время как зерно продавали за границу, вывозили вагонами золото и драгоценности, и все для того, чтобы накормить германскую и австрийскую армии, иностранные компартии, восстановить рейхсвер… Вот где моя честь! Ты со мной?»

«Я с тобой». — Романов снова «уснул». Сизов же, подавив стон боли, осел на сиденье. Эти мысленные разговоры требовали невероятного количества энергии. Кирилл бросил взгляд в окно поезда. Приближалась Первопрестольная…

На вокзале Кириллу Владимировичу устроили не то чтобы пышный и радушный, но все-таки теплый прием. Как же, в годину испытаний царствующий дом не забывает о «простом» народе, который, обливаясь потом в своих соболиных шубах, собрался приветствовать третьего в ряду наследников престола. Сизов окинул взглядом перрон, приметил нескольких человек «в штатском» (скорее всего, это были «встречающие» от местного охранного отделения), криво улыбнулся и шагнул на землю древней столицы России.

Отцы города, генерал-губернатор, несколько офицеров гарнизона и с десяток чиновников от всяческих отделов по снабжению рассыпались в приветствиях, заверениях дружбы, радости от того, что наконец-то вторую столицу империи посетил в такую трудную минуту один из членов царского дома и прочее, прочее, прочее…

Кирилл Владимирович подумал, что и в советское время и позже подобные события мало чем отличаются друг от друга. Разве что форма встречавших менялась да названия чинов, принимающих «дорогого гостя». Сизов даже с улыбкой представил себе, как бы это все разнообразить. Конечно, без вездесущего цыганского табора с незаменимой «К нам приехал наш любимый!» нельзя было бы обойтись, да еще от десятка-другого гимназисток и институток, чьи цветы и чепчики непременно будут подброшены в небо и упадут на гостя. Затем вместо посещения присутственных мест или пышных банкетов можно было выбраться на пикник к Москве-реке или Воробьевым горам, причем прихватив и институток с гимназистами, и табор, но оставив на вокзале как можно больше чиновников. К сожалению, даже император не смог бы ничего такого сделать, ибо «моветон-с». Кирилл вздохнул, стараясь, чтобы на его лице держалась как можно более широкая улыбка. Если уж играть в радость от встречи — то играть до конца и во всем. Пусть думают, что попавший на передовицы всех столичных газет Романов и сам рад отправиться подальше от Петрограда, пообождать, пока шумиха спадет или когда для газетчиков появится новость поинтересней. Кирилл был уверен, что последнее произойдет скорее…

А завтра предстояло вплотную заняться делом. Да так, чтобы никто и не догадался, что сам Кирилл Владимирович всемерно заинтересован в общении с инженерами и заводчиками в поставках вооружения для Экипажа. Вот смеху было бы, узнай кто-нибудь, что Сизов и сам невероятно рад «ссылке» в Москву и Тулу. Как все же хорошо получилось! Улыбка от этих мыслей становилась все менее дежурной и все более — заговорщицкой. Играть — так играть. А лучшая игра — это жизнь. Так что — жить, жить и быть недалеким третьим в очереди на престол претендентом, попавшим в политическую «передрягу», а не будущим творцом судьбы империи…

— Пулеметный расчет, очередью, пли! — И тут же раздался треск пулеметной очереди.

Восемь «виккерсов», крепко стоявшие на своих треногах, мерно выплевывали град пуль в какую-то металлическую чешуйчатую пластину, или, если присмотреться, кирасу.

Обычно те, кто впервые видел творения подполковника Чемерзина, насмехались над «железкой». Но после первой же демонстрации им приходилось молча взирать с распахнутыми ртами на панцирь, который с трех сотен шагов пробить пулеметы просто не могли. Их еще в июне тысяча девятьсот пятого продемонстрировали в действии Николаю II в Ораниенбауме, и самодержец распорядился отправить на Дальний Восток первую партию «броней». Не успели они в срок..

Затем несколько партий изготовили для резерва столичной полиции, отправили около пяти тысяч «доспехов» в Варшавскую крепость — и благополучно позабыли. Как обычно, чиновники оценили жизнь солдата дешевле, чем стоимость панциря. Однако Сизов решил первым делом наведаться именно сюда, в департамент Московской полиции. Осмотрев сохранившиеся комплекты, Кирилл Владимирович потребовал нового испытания, желая лично убедиться в том, что Сизов читал только в книгах, а Романов слышал с путаных слов очевидцев.

Кирилл сглотнул, увидев, что пули застревают в обшитом шелком панцире, не разлетаясь в стороны и не создавая даже трещин в металле. Сизов все-таки еще не готов был поверить, что такого эффекта смогли добиться за много лет до создания бронежилетов из кевлара…

Судьбу «чудо-брони» решил случай…

— Каждому солдату и офицеру Экипажа по такому нагруднику, а? — улыбнулся Кирилл, подмигивая составившим компанию «ссыльному» чиновникам из военного и финансового министерств.

— Дороговато, ваше высочество! В копеечку-с, в рублик выйдет! Пять тысяч рублей! Пять тысяч на один комплект! Господи помилуй, мы так по миру пойдем, станок — и тот не сможет достаточно банкнот печатать! — всплеснул руками «субъект в пенсне», из финансового ведомства.

— За жизнь человека, говорите, дороговато? — Кирилл прищурил глаза. — А ну-ка, дайте-ка панцирь от револьверных пуль. Любой, можно даже не по размеру!

Панцирь, легкий, тонкий, пластинчатый, в чем-то похожий на лорику древнеримского легионера, обшитый шелком, выглядел не очень надежно. Кирилл Владимирович осмотрел его со всех сторон, попробовал поднять над головой — а затем быстро надел на себя. Ничего, казалось бы, странного: начальство просто «игрушку пробует на зуб». И тут Сизов решил показать, что ценнее: жизнь человека или несколько бумажек-ассигнаций.

— Виктор Павлович, возьмите-ка револьвер, — обратился он к тому финансисту в пенсне в серебряной оправе.

— То есть, ваше…

— Дайте Виктору Павловичу револьвер кто-нибудь. — В глазах Кирилла заплясали чертики.

Кто-то всунул в руку вмиг побелевшего щуплого человека в очках, с прилизанными волосами и мутным взглядом, оружие. Ага, не кто-то, а капитан Экипажа…

— А теперь, Виктор Павлович, стреляйте. Ну же, стреляйте! — Вот тут-то свитские, чиновники и представители полиции заволновались. Наверное, наконец-то догадались, что кое-что идет далеко «не по уставу».

— Но как же, как я могу, вдруг вы… — Министерский даже заикаться начал от страха.

— Немедленно! Нажмите на курок! Пли! — Командный голос, или же рефлекс, или же страх сыграли свое дело, неизвестно, но револьвер выстрелил.

Да, сильный толчок Кирилл Владимирович почувствовал, заболела левая часть живота: пуля, похоже, ударила неподалеку от ребра. Сизов снял панцирь, посмотрел недоверчиво на нетронутый китель, а потом начал смеяться: пуля застряла в металле. Было в этом смехе что-то нервное, истерическое даже…

— Вот видите, Виктор Павлович! И как думаете, что ценнее, моя жизнь или несколько тысяч рублей? А жизни других я ценю не менее, чем свою. Надеюсь, мой Экипаж получит ассигнования на покупку достаточного количество панцирей?

— Д-да, я н-надеюсь. — Виктор Павлович закрыл глаза и начал заваливаться на спину: обморок-с…

Тула разительно отличалась от Москвы: никакой первопрестольной, мещанской лени и медлительности, вороха чиновников разных мастей. А главное, не было седовласого дворянства, заверяющего в преданности режиму, чтобы всего через несколько недель уже «переродиться» в «опору демократии и республики». К тому же свита Кирилла Владимировича заметно сократилась: множество людей под разными предлогами задержалось в Москве, памятуя о случае с чиновником министерства финансов Виктором Павловичем Душегубиным. Мало кто хотел грохнуться в обморок прямо на глазах у начальства…

Да и обстановка на Императорском Тульском оружейном заводе оказалась намного более деловой, Кирилла Владимировича Сизова встретило начальство завода и несколько инженеров, а также с десяток изобретателей и самородков, желавших показать свои творения. Казавшийся невнимательному человеку скучающим в этой обстановке, Кирилл взирал на станки, рабочих, трудившихся на благо империи, собиравших оружие (в жутких, конечно, по мнению Сизова, условиях). Но через некоторое время Великий князь внезапно оживился.

Он всмотрелся в лица двух «самородков», что-то безуспешно пытавшихся доказать заводским инженерам. Черты этой пары показались Кириллу очень знакомыми. Где же он их видел?

Внезапно в голове пронеслись схемы пулеметов и пистолетов, всплыли в памяти кадры хроник какого-то очередного Съезда, вручение наград, заводские собрания, бегущие в атаку советские солдаты, платящие своей жизнью за свободу Родины…

Точно! Кирилл узнал тех двух «самородков». Худое лицо, заостренные уши, военная, даже кавалерийская выправка, длинный и тонкий нос, внимательные и любознательные глаза, задумчивое выражение улыбчивого лица, выпирающий кадык, левая бровь поднимается при разговоре выше правой.

Федор Васильевич Токарев, из донской казачьей семьи, в четырнадцатом году практически успевший провести испытания винтовки собственного образца (он даже своими руками ее собирал, изготавливал детали!), но — пришла война. А затем — служба. Есаул, командование сотней двадцать девятого Донского казачьего полка, возвращение на завод в Сестрорецк… Похоже, Токарев приехал сюда, в Тулу, специально для того, чтобы все-таки суметь «пробить» изготовление винтовок.

Вторым же «самородком» оказался Василий Алексеевич Дегтярев: широкое волевое лицо, пристальный взгляд маленьких глаз, мощный подбородок, выгнутые колесом брови. Этот потомственный оружейник оторвался от работы над проталкиванием наверх своего автоматического карабина под японский патрон. Целый год мучений — и тишина в ответ. Что ж, немудрено, что Василий Алексеевич решил попробовать счастья и пробиться к представителю царствующего дома. И был немало удивлен, как и Федор Васильевич, когда к ним первым подошел Кирилл Владимирович Романов, кивнул, как старым знакомым, отправил заводского инженера за бумагой и химическим карандашом.

— Как продвигается работа над вашей винтовкой, Федор Васильевич? А что получается с карабином, Василий Алексеевич? Как вообще оцениваете положение военной промышленности в стране? — Кирилл Владимирович, сразу же настраивая собеседников на деловой разговор, внимательно посмотрел в глаза оружейникам. — Только попрошу вас быть предельно откровенными. Мы не на празднике, чтобы слушать хвалебные речи, и тем более не на похоронах, чтобы не говорить о плохом. Хотя… скоро может и до этого дойти.

— Неимоверно сложно продвигается, — первым пришел в себя от неожиданности Токарев.

Здесь, наверное, сыграла врожденная уверенность, нередко переходящая в наглость, казаков, на равных говоривших и с богом, и с царем, и с соседом.

— Боюсь, дела обстоят не лучшим образом. Нет, конечно, все не так плачевно, как в пятнадцатом, не приходится нещадно напрягать силы для производства огнеприпасов. Но все равно — сложно. Однако я все-таки думаю, что в предстоящем наступлении патронный и винтовочный голод все-таки не будет так остро чувствоваться, — продолжил Дегтярев.

— Что ж, это все-таки обнадеживает. — Кирилл как раз выхватил из рук вернувшегося инженера бумагу и карандаши, разложил их на столе с неработающим станком и начал чертить какие-то схемы.

Натренированная многолетней работой в «компетентных органах», память услужливо подбрасывала Сизову одну за другой схемы из книг по германскому вооружению времен окончания Первой мировой. Кирилл сильно заинтересовался тогда тем оружием, которое, появись на год-два раньше, вполне могло бы изменить ход противостояния не в лучшую для стран Согласия сторону…

Дегтярев и Токарев с замиранием сердца смотрели на создаваемые прямо на их глазах чертежи. Даже при первом взгляде оказывалось ясно, что задумка невероятно смелая, но притом и довольно-таки простая.

— Господа, посмотрите, перед вами — конструкция, основанная на германском пистолете «Парабеллум». Сейчас противник только-только начинает вплотную заниматься этим новым оружием. Здесь используется патрон Бергмана калибром девять миллиметров, при этом основная идея — неподвижный ствол и свободно движущийся затвор, можно спусковой механизм настроить на одиночный и непрерывный огонь, затвор служит к тому же и курком. Представьте, что, когда солдат нажмет на спусковой крючок, пружина затвора двигает его вперед, выталкивает патрон, разбивая затем в патроннике капсюль. И затворная, и боевая пружина совмещены в одну. Знаете, как в пистолете Браунинга тысяча восемьсот девяносто седьмого, только несколько проще и лучше. Но есть и целая плеяда недостатков. — Сизов говорил это без остановки, без передыха, он хотел полностью завладеть вниманием и умами оружейников. — Например, необходимо коробочный магазин заменить барабанным, этак на пятьдесят патронов. Иначе просто придется носить множество огнеприпасов с собою: слишком уж велика скорость их потребления. Также необходим второй человек, который подносит запасные магазины и детали. Но, думаю, это оружие того стоит. Что скажете, первые образцы можно сделать, скажем, за месяц-два? Уверяю, что все необходимое я попытаюсь вам предоставить.

Повисло молчание. Дегтярев и Токарев переглядывались, уйдя в свои мысли.

— Думаю, что попробовать можно. Кажется, это похоже на придумку итальянца Ревелли, так? — снова Токарев был первым, кто прервал молчание.

— Да, да, именно, вы угадали! — Кирилл улыбнулся. — Но тут все намного лучше продумано. Итак, вы согласны? Учтите, нужно работать со всей возможной скоростью, отрешившись от внешнего мира. Но, я думаю, после удачных испытаний этого оружия ваши карабин и винтовка уж точно получат преимущество в очереди на производство…

Сизов решил подзадорить конструкторов. Он был уверен, что и Дегтярев, и Токарев увлекутся новой идеей, особенно когда в обмен на ее реализацию им обещают «путевку в жизнь» для их собственных изобретений.

— Думаю, попробовать можно. Но нужны производственные мощности, станки, мастера, деньги, в конце концов. И, конечно же, любая стачка может надолго остановить работу, — наконец изрек Дегтярев. Итак, Кирилл одержал очередную маленькую победу в войне за русскую славу…

— Я считаю, что это как раз самое простое. Обещаю, что все это будет вам предоставлено, я поговорю с Его Императорским Величеством и военным министром. Итак, господа, помните, что у вас только полтора месяца на создание первых боеспособных образцов. Схема, как и мои соображения по ее улучшению, у вас есть.

— Бог поможет. Уж ради этого можно и несколько ночей в мастерской провести, — ухмыльнулся Токарев, шевельнув усами.

В его глазах появился казацкий задор, тот самый, с которым Степан Разин шел на Персию, гетман Наливайко проливал кровь за свободу от поляков, а Богдан Хмельницкий смотрел на ряды «панов» у Желтых вод…

— Великолепно, господа, великолепно! Что ж, мою поездку можно назвать весьма и весьма удачной. — Кирилл, однако, подумал, что несколько мест в Москве и Туле ему еще предстоит посетить.

Но сперва — обязательно отправить телеграмму Ники с просьбой поспособствовать Дегтяреву и Токареву. Заодно и намекнуть, что в Босфорской операции, этом любимом плане императора, новое оружие должно сыграть не последнюю роль. Но нужно что-то делать и с разработкой Федорова. «Эх, — подумал Сизов, — и почему меня пораньше сюда судьба не забросила? Как бы развернуться можно было!»

Кирилл Владимирович в великолепнейшем настроении направился дальше осматривать завод, а Дегтярев и Токарев еще долго стояли, склонившись над схемами, удивленно цокали языками, затем бросали взгляды вслед Романову, возвращались к чертежам. И никак не могли понять, откуда такие тонкости в инженерном деле стали известны ничем особо не славившемуся, кроме любви к автомобилям, человеку. Этот день навсегда перевернул мнение конструкторов по отношению к Дому Романовых. В лучшую сторону. У них затеплилась надежда, что не все потеряно для страны, что империя еще «о-го-го!».

Как на черный Терек

Выгнали казаки,

Выгнали казаки

Сорок тысяч лошадей.

И покрылось поле,

И покрылся берег

Сотнями порубленных, пострелянных людей.

Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить!

С нашим атаманам не приходится тужить!

Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом не приходится тужить!

Атаман наш знает,

Кого выбирает.

— Эскадрон по коням! — да оставили меня.

И осталась воля,

Да казачья воля,

Мне досталась пыльная горючая земля.

Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом не приходится тужить!

Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить!

С нашим атаманам не приходится тужить!

А первая пуля,

А первая пуля,

А первая пуля в ногу ранила коня.

А вторая пуля,

А вторая пуля,

А вторая пуля в сердце ранила меня.

Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом не приходится тужить!

Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом не приходится тужить!

Жинка погорюет —

Выйдет за другого,

За мово товарища, забудет про меня.

Жалко только волюшки

Во широком полюшке,

Жалко сабли вострой да буланого коня.

ГЛАВА 8

Кому-то могла показаться странной эта компания: английский посол, лорд Джордж Бьюкенен, потомок членов «партии короля» — и потомок крепостных, лидер октябристов Александр Иванович Гучков.

Ну что, казалось бы, им обсуждать? Что мог предложить оппозиционеру иностранец, за несколько месяцев до того едва ли не слезно умолявший Николая принять самые жесткие меры по наведению порядка и проведению реформ…

В сторону отставлены были бокалы с «Вдовой Клико», вазочка с печеньем и сладостями. Ужинать желания не осталось — требовалось поговорить о предстоящих и совершенных делах.

— Боюсь, этот Керенский до сих пор не отказался от вздорной идеи поднять рабочих на демонстрацию? — вкрадчиво начал лорд, прищурив глаза.

Разговор шел на английском. Бьюкенен за все время пребывания в России так и не выучил русский.

— Нет, на наши уверения в преждевременности этого шага Александр Федорович кричит направо и налево о том, что либералы не желают принять руку помощи трудовых масс. Керенский стоит на своем, совершенно не желая никого и ничего слышать. Он все сильнее желает «очищающего пламени революции», — вздохнул Александр Иванович.

Ему в голову отчего-то пришло воспоминание об англо-бурской войне. Страстно желавший тогда свободы для буров, знал ли Гучков, что вот так запросто будет разговаривать с послом английского короля? А ведь когда-то англичане взяли его, вышедшего в отставку офицера охраны КВЖД, вместе с сотней буров в плен. Где-то неподалеку был первый концентрационный лагерь…

Да и мог ли Гучков тогда представить, что будет с английским послом не только разговаривать, но и практически сотрудничать. Или, скорее, подчиняться. Деньги все-таки (Александр Иванович пожал плечами) на дороге не валяются, а уж особенно такие деньги…

— И никак нельзя на него воздействовать через ваших общих друзей?

Бьюкенен не стал напрямую упоминать масонов в разговоре: Гучков этого не любил. Все-таки Военная ложа была не самой миролюбивой и открытой среди прочих, во многом из-за этого Александр Иванович скрывал свои связи с лидером думских трудовиков Керенским.

Сам Бьюкенен также был знаком с Александром Федоровичем, их даже вполне могли посчитать друзьями: лорду импонировала фигура Керенского, привлекала его возможность завладеть вниманием толпы, привлечь на свою сторону массы — и одновременно отталкивало желание бывшего присяжного поверенного быть впереди всех, руководить, возвышаться. Что-то в нем было от Оливера Кромвеля, может быть, желание завуалировать свои политические амбиции заверениями в стремлении обеспечить интерес народа. Однако… однако даже иностранец понимал, что все эти обещания — вздор. Английский посол был прекрасно осведомлен о том, что Керенский в числе прочих социалистов поддержал состав «правительства доверия», практически полностью «буржуазного». Такое могло произойти только в России: социалисты обеими руками за «буржуев»! Во многом именно этому начинанию и был посвящен разговор Гучкова и английского лорда в тот вечер.

— Министр подтвердил, что Его Величество желает видеть Российскую империю конституционной монархией, поддерживающей знамя борьбы Согласия с центральными державами до полной победы. Его Величество Георг и министры сомневаются, что этого можно добиться, если все пойдет тем же чередом. Все эти слухи о сепаратном мире, укрепляющийся с каждым днем отсталый режим, плетущийся в хвосте прогресса… Надеюсь, вы понимаете, что намеченная операция должна произойти в конце сего месяца? Конец февраля — начало марта — это крайний срок, больше никогда нам не выпадет шанса изменить протухший режим. Вам для этого достаточно средств, предоставленных казначейством Его Величества?

— Думаю, что новых вложений не помешало бы. Но я хотел поговорить о другом. Видите ли… С недавних пор в наших глазах человеком, достойным стать одним из исполнителей нашей цели, теперь может быть не только Великий князь Николай Николаевич. В лице широких масс населения он все-таки довольно далек от будущего исполнителя. Да и известность его померкла по сравнению с прошлым временем. Глухой Кавказский фронт не располагает к такому же влиянию на общественное мнение, как тот же Таврический сад…

— Вы имеете в виду Кирилла? За ним нет авторитета в армии, насколько я знаю, — Бьюкенен не сдержал удивления от новости.

Что ж, к этому все шло: встречи контр-адмирала с думскими лидерами и членами Государственного Совета сделали свое. Теперь в глазах общественности Кирилл Владимирович виделся страдальцем за дело победы над «темными силами» и погрязшим во лжи и грязи режимом. Чего стоило только то, что он закрыл грудью Львова, этого «столпа демократии и народоправства». И к тому же одного из лидеров законспирированного комитета по подготовке к перевороту.

— Милорд, за нынешним режимом нет такой горы злых дел, как пишут газеты, — заметил Гучков.

Все-таки сам Бьюкенен не должен был забывать, как мастерски оппозиция сумела направить слова репортеров против власти. Замалчивание побед и раздувание неудач — простейшее решение и оттого невероятно эффективное.

— К тому же Кирилл будет целиком и полностью под контролем правительства и представителей Согласия. Без авторитета он будет надеяться только на нас да еще верных делу свободы офицеров.

— В этом что-то есть, Александр Иванович, что-то есть. Однако вы не боитесь, что кандидатура Кирилла вызовет народные волнения? Не нужны нам никакие демонстрации и массовые волнения. Только переворот сверху, помните об этом, мы же столько внимания уделили этому вопросу.

— Если возникнет опасность волнений — мы сумеем их предотвратить. К тому же в крайнем случае остается кандидатура Михаила. За него стоит, как вы помните, господин Милюков. Но…

— Да-да, я помню ваши соображения против этой кандидатуры. Между тем, начнется ли в срок операция по созданию пригодной нашему делу обстановки? Морис — французский посол Палеолог — волнуется, что мы теряем драгоценное время. Еще чуть-чуть, месяц или два, и мы навсегда потеряем шанс на победу.

— Все начнется в срок, не волнуйтесь. Конечно, при условии, что вы предоставите достаточно средств для осуществления нашей задумки.

— Можете не беспокоиться, Александр Иванович, — утвердительно кивнул лорд Бьюкенен, поднимаясь из-за стола. — Держите меня в курсе дел.

— Всенепременно, милорд, всенепременно. — Гучков пожал на прощание руку английского посла. Вот так запросто, за разговором двух приятелей, принимались решения, которые должны были повлиять на будущее миллионов.

Бьюкенен проводил гостя до выхода, раскланялся с Гучковым и сел за доклад министерству об обстановке в столице и Ставке. Лорд подумал, что зря Николай II ответил отказом на предложение немедленных реформ.

«Мы с радостью проведем преобразования, которые нам предлагает наш родственник, но сперва ему следует ввести и поддерживать десяток-другой лет те учреждения, которые он нам так настоятельно подсовывает», — это все-таки были слишком уж грубые слова, особенно для государя союзной державы. Теперь не оставалось ничего, кроме «переворота сверху». Иначе Россия слишком усилится. Родная Англия может получить врага, опасней Германии многократно, а этого допускать нельзя ни в коем случае.

Александр Иванович обдумывал уже произошедшие события — и только. Этот делец Рябушинский снова потребовал в обмен на деньги гарантии того, что после переворота будущее правительство проведет реформы. Например, отменит указ царя о заморозке сделок с землей и контроль за производством некоторых товаров. А заодно присовокупил обещание не мешать промышленным комитетам саботировать поставки зерна и распределение продовольствия в столице. У Гучкова на лбу пот выступал от воспоминаний о том, как долго лидер октябристов спорил с Рябушинским о финансировании разработок Дегтярева и Токарева. Кирилл Владимирович легко убедил и Львова, и самого Гучкова в том, что эти образцы пригодятся. Так, на всякий случай: вдруг не сумеют затушить беспорядки после переворота? Вооруженная новейшим оружием дивизия, входящая в Петроград, разоружающая запасные батальоны, угрожающая самому императору… Это будет весомый довод!

Еще надо было сообщить в Ставку, чтобы не мешали переброске частей Экипажа и нескольких румынских полков в Петроград. Николай давно требовал перебросить верные части в столицу: пусть теперь получит желаемое, но это ему боком выйдет. И не забыть напомнить, чтобы ни в коем случае не давали переводить гвардейские части на отдых к Царскому Селу. Слишком опасно для подготавливаемого дела…

А за несколько дней до того на квартире Керенского проходило в чем-то похожее на встречу Гучкова и Бьюкенена собрание. Только вот говорили там в совершенно ином тоне.

Александр Федорович, как и всегда, поднявшись, опершись кулаками о стол, пытался убедить всех, что именно его план действий является верным и нужным народным массам.

— Бросив клич среди рабочих, позвав их к Думе, мы покажем единение трудового народа и вернейших сынов Отечества среди избранников России. Нам никто не сможет противостоять: министры, эти ставленники Распутина и германские агенты, слишком глупы и слабы, чтобы что-то противопоставить трудовой массе. Люди будут требовать не только хлеба, но и изменения, воли, свободы, земли! Что противопоставит этому правительство? Ничего, товарищи, ничего! Итак, кто за проведение демонстрации, за удар в мягкое брюхо гниющему режиму, гноящему народ?

— Мы за проведение, но не четырнадцатого, а десятого. Это будет символом, знаком того, что народ против суда над своими представителями от партии социал-демократов! — Керенского поддержал представитель от большевиков. — Мы за то, чтобы втоптать царский режим в грязь, в то единственное, чем он достоин и может править, за то, чтобы убрать теряющую силу в прениях и разговорах Думу, мы за то, чтобы пойти на Невский! Не нужно всех этих пустопорожних резолюций в пользу Думы и за правительство спасения страны! К чему это может привести? Только к новым разговорам, и все. Нужно действовать, а не ждать. Если же выступление все-таки состоится четырнадцатого числа, то мы выступим, но — под другими лозунгами, откажем в поддержке нашим авторитетом демонстрантам, идущим к Думе ради пустых разговоров. Мы сами возьмем ход дела в свои руки. Мы — большевики, а значит, то, что невозможно для других, мы сделать сможем!

— Господа, это слишком опасно. Полиция возьмет толпу в клещи и перебьет. Вы можете себе представить кровь, которой окрасятся набережные, тротуары и дорога у Таврического дворца? Это будет новое Кровавое воскресенье. И все это — под стенами Думы. Несколько сотен полицейских, пулеметы — и смерть, господа, смерть! — Милюков говорил в таком запале, что даже не заметил, как на нос съехали очки. Он вообще не любил «преждевременности» — то есть активных действий. За это над ним нередко подсмеивались и даже подозревали в скрытых симпатиях к монархизму…

И что же вышло в итоге?

Группы людей, собирающихся в толпы: но ни на Невском, ни у Таврического. Требования изменений и нового правительства — под надзором полиции. Рабочие тужурки и кепки — наравне с шинелями и погонами прапорщиков. Улица и казарма становились одним целым, срастались в один организм. И это было страшно…

А в Думе — обвинений и пафосные речи о непонимании, отдаленности правительства от народных масс, отрешенность, страх…

А вне стен Таврического — обвинение, брошенное при встрече Керенским тому большевику, что выступил против общего выступления: «Вы разбили подготовленное с таким трудом движение демократии. Вы сыграли на руку царскому правительству». Александр Федорович бесновался, попутно еще и обвинив саму Думу в том, что она разделяет с правительством страх перед рабочим классом…

Карл Маннергейм только-только вернулся после аудиенции у императрицы Александры Федоровны. Та невероятно сильно волновалась за здоровье слегших с простудой Алексея, Ольги и Анастасии. Дети, однако, оживились и даже обрадовались, когда в Царское Село прибыли солдаты четвертого батальона Гвардейского Флотского экипажа под командованием Мясоедова-Иванова. Этот добродушный, верный делу монархии офицер не выразил никакого недовольства по поводу того, что отныне он подчиняется не Кириллу Владимировичу, а коменданту дворца. По прибытии Мясоедов-Иванов собрал всех офицеров и нижних чинов охранявших Царское Село частей и указал на то, что необходимо на каждое недоброе высказывание или даже намек на Семью отвечать должным образом. «Хватит вставать под поток грязи, что на нас льется из уст тех, кто не желает уходить на фронт или действовать на благо страны и победы». В этом он подчинился инструкциям, полученным от Кирилла Владимировича.

За день до этого Маннергейм побывал у Николая и, как генерал свиты Его Императорского Величества, смог добиться аудиенции. На счастье Карла Густава, царь еще в январе отъехал в Могилев, поближе к фронту: обстановка напряжения и постоянная тревога, предчувствие бури тяготили императора.

— Барон, я рад вас видеть. Хоть один уверенный в себе человек среди этой толпы трусов. — Николай II легко улыбнулся, завидев входящего шведа.

— Боюсь, я разочарую вас, Ваше Величество. У меня тоже не так и много уверенности в сегодняшнем дне осталось. На моем фронте еще более или менее, однако здесь неспокойно. Сейчас везде неспокойно, все ждут революции, Ваше Величество.

— Мне это известно. — Николай II разом сник глаза потеряли блеск, лицо помрачнело, кулаки сжались. — Мне постоянно твердят об этом. Только Протопопов уверен, что все будет спокойно, что все обойдется. Армии очень нужно спокойствие в тылу. Скоро мы прекратим эту войну. И будь что будет!

— Ваше Величество, вы слишком сильно доверяетесь судьбе. Бог видит, вы еще все сможете изменить. Не раз и не два ваши предки да и вы сами оказывались лицом к лицу с опасностью. Тринадцать лет назад было еще хуже.

— Тогда со мною были Сергей Юльевич и Петр Аркадьевич. Сердце мое терзается от мысли о том, что судьба не уберегла их…

Николай с самого пятнадцатого года все чаще и чаще вспоминал двух своих премьеров, Витте и Столыпина. Глубоко в душе император давно корил себя за то, что не захотел продолжить их реформы, не дал им хода. Теперь же и дня не проходит без известия о волнениях. Царь очень устал: он только надеялся, что бог даст России шанс выиграть войну. Николай готов был на все, чтобы выполнить долг перед народом и союзниками…

— Но и сейчас есть люди, я уверен в этом, те люди, что смогут усмирить волнующийся народ и дать внутренний мир империи. Господь не оставит страну без второго Столыпина.

— К сожалению, у меня нет сил и храбрости в это поверить. Нет второго Петра Аркадьевича, нет ни одного дельного человека, что поддержал бы династию. Только Родзянки, Протопоповы и Штюрмеры. А больше и нет никого.

— Ваше Величество, позвольте вас разубедить. Позвольте мне быть вам полезным. Нет, не здесь или в Петрограде. В Гельсингфорсе: я знаю этот город и княжество Финляндское, я могу взять на себя роль того, кто поможет утихомирить этот город, если все-таки начнется бунт. Ваше Величество, только прикажите! — Маннергейм все же решился последовать совету Кирилла Владимировича. Он видел, что контр-адмирал прав, прав, черт возьми! Нужно спасать страну, нужно действовать. — Дайте мне только мою часть. Прикажите ее перевести в Гельсингфорс. Но… так, чтобы не было ясно, зачем она там. Как-нибудь неявно переместите ее туда. Или хотя бы несколько эскадронов! Боюсь, что ваше окружение, некоторые люди в Ставке могут препятствовать перемещению верных вам войск. Еще, Ваше Величество, помните о тех частях, что снабжены кирасами Черепанова, пулеметными щитами и прочим новейшим снаряжением? Я считаю, что их тоже нужно перебросить к столице. Или — к Первопрестольной. Тринадцать лет назад там вспыхнул один из сильнейших очагов восстания. В этот раз, если бог не поможет, вряд ли будет иначе.

— Вы готовы, барон, к этому? — В глазах Николая все-таки зажглась надежда. Маннергейм говорил так уверенно, так дерзновенно, что императору вспомнилась буря, вызванная речью Петра Аркадьевича… Правда, сам Николай тогда не слышал ее «из первых уст», ему лишь рассказывали…

Длинный зал Дворянского собрания: именно сюда перенесли заседание Государственной Думы после обрушения потолка в Таврическом дворце.

Облокотившись обеими руками с зажатой в них декларацией на кафедру, Столыпин рассказывал о том, как видит будущее России, что нужно для ее изменения. Спокойный, уверенный, тихий голос. Петр Аркадьевич разговаривал с думцами, будто с давними приятелями…

Чего ему стоило это спокойствие, спросите? А какую цену вы сами заплатили бы за то, чтобы спокойно смотреть на людей, выдвинутых в Думу зверями, что устроили взрыв его дома на Аптекарском острове? Теми же людьми, что угробили сотни простых россиян, желая добраться до чиновников, Великих князей… Теми же людьми, из-за которых дочка Столыпина стала инвалидом…

И ответом Столыпину были — потоки грязи, выливаемой на него «левыми». Море ругани, в котором редкими островками виднелись немногочисленные «правые». А ругань и брань все лилась и лилась, красноречие с червоточинкой не знало предела…

Не знало — но узнало.

Петр Аркадьевич снова взошел на кафедру. Взглянул на четерхсотголовую гидру… И после нескольких коротких, холодных, как лед, фраз он бросил вызов революции:

— Не запугаете!!!

Кто сейчас смог бы так сказать?..

— Да, Ваше Величество, мое сердце велит мне служить вам так, как это будет наилучше всего! — В голосе Маннергейма пробился «германский» акцент от волнения, да и фразу он построил с нарушениями правил русского языка. Но Николай даже не заметил этого. Наконец-то император почувствовал, что хоть кто-то готов действовать в атмосфере всеобщей апатии и фатализма…

Николай Николаевич Романов с раннего утра был сам не свой. Ему снова предложили подумать над тем, хочет ли он в случае беспорядков в столице принять «экстраординарные полномочия». Это, конечно, было очень заманчиво. К тому же предлагали «друзья» из лож. Николай еще в пятнадцатом году мог получить в свои руки власть, тени все сгущались над его племянником, министры вот-вот должны были начать активные шаги… И племяша сместил его с поста Главковерха! Ники был совсем не дурак, он чувствовал, что трон под ним начинает шататься. И вдруг — Николай сам становится во главе армии. Раздаются крики «либеральной общественности», звучавшие все громче и истеричней, в защиту смещенного Главковерха, при котором русская армия начала великое отступление… Но прошло время — прошло и возмущение. Во всяком случае, «общественность» примолкла. И вот вновь предлагает Николаю Николаевичу повторить неудавшуюся попытку. Заманчиво, очень заманчиво. Но нужно подумать, все так неопределенно, нужно время, нужна уверенность в том, что Ники не выкинет что-нибудь этакое, как полтора года назад. Нужно решить, нужно больше информации. Да и поточней должны быть предложения.

А Николай Николаевич Юденич смотрел на метания Великого князя, смотрел — и вспоминал строки письма Кирилла Владимировича. Очень многое, что он там написал, уже сбылось. Конечно, это и не могло значить, что и остальное исполнится «как по нотам» — но с тем же успехом предсказанные Кириллом события могли сбыться. Юденич в самом деле не знал, как же ему поступить, если «буря» придет…

Александр Васильевич Колчак только что вернулся в свою каюту из казарм частей, что должны были участвовать в Босфорской операции. Затем разузнал о состоянии четырех запасных полков в Одессе. Правда, они были невероятно раздуты: в ротах по две-три тысячи человек и всего двадцать-тридцать младших офицеров. Большинство из них было командировано как знающих турецкий язык, во множестве собрали армян. Остальным же приходилось учить азы языка, грамматику, что было все-таки сложновато.

Адмирал сел за книгу об истории Турции — и практически сразу закрыл ее. Мысли метались, возвращаясь то к Босфорскому десанту, то в Зунгулаки, то к письмам Кирилла Владимировича, то к слухам из Петрограда. В столице люди ожидали революции, ожидали — и ничего не хотели предпринимать. Да, нынешний режим вряд ли заслуживал всенародной поддержки, но все-таки офицеры и солдаты дали присягу! Почему они только ждут, но ничего не делают? Это же измена, измена присяге! Вопить о революции и ничего не делать при этом — это настоящая измена! Как если бы хирург, стоя над больным, говорил, что сложный случай, что пациенту нужна операция, что вот-вот начнется заражение… Говорил бы и говорил, но не шелохнулся бы, чтобы эту «необходимую операцию» провести…

Колчак не хотел верить, что никто ничего не желает делать. А что будет, если начнется хаос? Будет то, о чем писал Кирилл Владимирович Романов. Скоро описанное Великим князем и вправду должно начаться. Что ж, Александр Васильевич был готов. Он знал, что следует сделать…

Петроград встретил Сизова еще недружелюбней, чем Москва. На лицах людей, как и на небе, ничего, кроме серости и хмари, не отражалось. Народ устал от тягучей атмосферы ожидания катастрофы, многие в верхах уже твердили, что висеть им на фонарях…

Кирилл глубоко вздохнул. Сделано было много, еще не сделано — намного больше. А времени уже не было. Начиналось утро восемнадцатого февраля…

Мы остались во тьме,

Не найдя себе места в свету.

Мы вере остались верны,

Не найдя в этом мире святых.

Мы сгораем в огне,

Не найдя в этом мире тепла.

Мы стоим на пути,

Не найдя стойкости в мире.

Мы бросаем свой клич,

Не желая скучать и жалеть.

Мы идем на восход,

Не желая видеть лишь ночь.

Мы ступаем на смерть,

Не желая жизнь менять на борьбу.

Мы сдаем бой за боем,

Не познав вкуса победы.

Мы сражаемся годы и годы,

Не желая сдаваться без боя!

ГЛАВА 9

Кирилл Владимирович, смешно потирая руки, смотрел из окна Адмиралтейства на покрытый коркой льда канал. Вскоре все это должно было растаять, превратиться в серую массу грязи и мусора. Сизов усмехнулся сравнению погоды и предстоящих событий.

Проехал автомобильный экипаж. Отчего-то потянуло «на волю», на простор шоссейной дороги, и чтобы ветер бил в лицо и развевался шарф за спиной. Захотелось встретиться с любимой Даки и детьми… Но Кирилл еще три дня назад отправил их в Финляндию, на дачу. Густав обещал присмотреть за его семьей. Но лишь бы увидеть их, хотя бы одним глазком…

Карл Маннергейм… Сизов не ожидал, что так легко найдет общий язык со шведом, кавалером всех орденов империи и будущим руководителем финской армии, что дважды будет воевать с Россией. Все-таки судьба — интересная штука. Барон показался Кириллу человеком слова и дела. В его глазах сверкала уверенность в себе и решимость сделать все «как надо и в лучшем виде». С гордо поднятой головой Густав поклялся в том, что первым примет на себя любой удар, что будет грозить империи и Романовым, в том числе и семье Кирилла. Сизов не менее получаса беседовал с Маннергеймом, до этого в два раза большее количество времени потратил на то, чтобы оторваться от слежки охранки. Избавиться от «хвоста» удавалось едва ли не сложнее, чем в той, советской жизни Кирилла. Сизов невольно отдал должное выучке агентов Третьего отделения.

А еще он не мог понять, какой же дурак решился после Февраля избавиться от таких опытных и верных стране людей. Сначала уничтожали, потом использовали недобитых, а потом добивали тех, кто еще остался в стране. «Россия, как ты еще существуешь-то на карте мира, когда что ни век, то кровавая баня и разрушение в считаные минуты построенного трудом многих и многих поколений?» — пронеслось в голове у Сизова, когда он указывал извозчику, на какую улицу следует свернуть. Лихач даже вслух не раз помянул сумасшедшего барина, заставлявшего петлять коляску по Петрограду не хуже, чем еду по животу с похмелья.

А затем «барин» потребовал отвезти его к дому, вокруг которого ходил огромный ворох самых неприятных слухов. Приличные люди старались его обходить стороной, обитателям руку не подавать и знакомств с ними не заводить. Извозчик даже сплюнул при упоминании этого адреса. Но делать нечего, поехал: «Деньга-то плочена». И немалая деньга, между прочим, за такую можно и в геенну съездить, только б дорогу кто обратно показал да лошадям корма задал.

Там Сизов пробыл совсем недолго, лишь упомянул одного человека, про которого ходят самые разные слухи…

«Вы, надеюсь, понимаете, что лучше его на время взять для допросов. Он слишком много зла может сделать в эти дни. Беретесь? Благодарю, да, все под мою ответственность».

А потом махнули к Адмиралтейству. Кирилл замечал на лицах людей (в основном это были студенты) нервозность и озлобленность. К тому же на завтрашний день социалисты планировали очередную забастовку, так, обычную, плановую, в честь Международного женского дня. Сизов и сам напрягся: именно завтра все должно было начаться. А в городе уже третий день были перебои с продовольствием. Хотя Кирилл лично видел, как протухшие мясные туши вывозятся на мусорки. Еда была — не было только людей, которые бы организовали снабжение. Точнее, даже так: люди были, но с ними уже поговорили, и план Керенского, Гучкова и Львова по созданию напряженности в Петрограде начал действовать.

Вечером Сизов спал в своем кабинете в Адмиралтействе. Он в последний раз обдумал план будущих действий, прикинул, как лучше действовать и что говорить и, главное, когда следует вмешаться. Хотя он считал, что ему самому дадут возможность претворить свои задумки в жизнь.

Затем Кирилл переговорил по телефону с Царским Селом: офицеры Экипажа подтвердили готовность начать поход на Петроград в любое время. То же самое и с Балтийским флотом: Слащев вывел «на учения» корабли, на которых собрал самые спокойные и еще не успевшие разложиться от скуки и муштры команды. Маннергейм вовсю распоряжался в Гельсингфорсе, судя по телеграмме. Она пришла от некоего господина Карлтона господину Феоктистову, и в ней сообщалось об удачно провернутой сделке: таким образом барон дал знать, что гарнизон в его руках, а истребованные Маннергеймом румынские части вот-вот подойдут, дня через три-четыре. Жаль, что их было мало: всего тысяча офицеров и нижних чинов успевала к намеченному Сизовым сроку. Да и то — в разных составах. Но это уже было хоть что-то.

— Господи, если и не хочешь мне помогать — так хотя бы не мешай. — Кирилл отважился помолиться богу, чего, как ни силился он вспомнить, раньше никогда не делал. Советская закалка, чего уж тут…

Сизов-Романов в последний раз перечитал составленные им бумаги, которые должны были переменить ход вещей в предстоящую неделю. Спросите, как бумага может изменить историю? Кирилл при этой мысли осклабился и, вздохнув, прилег на диван, даже не сняв мундира. Сейчас — спать. А потом не будет времени даже на то, чтобы надеть одежду нормально…

Александр Иванович Гучков и «толстяк» Родзянко спорили по поводу предстоящих событий. О небольших волнениях им было известно, к этому все и шло, но председатель Думы боялся, что бунт может превратиться в целое восстание, а то и в революцию.

— Я вас уверяю, все будет хорошо. За неделю вряд ли произойдет нечто экстраординарное, а в случае чего мы просто не допустим разрастания волнений во что-то большее. В столице у Протопопова достаточно сил, чтобы не допустить настоящей революции. Зато мы получим шанс надавить на царя и передать Кириллу Владимировичу диктаторские полномочия или хотя бы назначить новое правительство. А затем можно будет и убедить Николая в том, что сложившаяся обстановка требует его отречения. Наши друзья в Ставке и на фронтах готовы оказать посильную помощь в положительном решении императора. Жаль только, что адмирала Колчака нельзя убедить. Подступались, но… там — глухой омут, — вздохнул Александр Иванович…

Наступило утро двадцать третьего февраля. Как потом скажет Шегловитов, председатель Государственного Совета, на одном полюсе собрались «паралитики власти», а на другом — «эпилептики революции». А посередине был весь русский народ…

Метелей и морозов, в отличие от прошлых дней, не было. Припекало солнышко, солнечные зайчики игрались на глади Невы и на мостовых, наводненных гуляющей публикой (то есть в большей части бездельниками) и рабочими, высыпавшими на демонстрацию под плакатами «Даешь хлеб!» (то есть теми, кто работать не хотел, найдя прекрасный для того повод).

— Эй, люди, да до чего ж страна дошла! До чего народ довели? Еды нету, хлеба нету, сахара нету, денег нету! Айда с нами! Айда требовать хлеб! Айда требовать отдых и деньги! — слышались крики агитаторов, несших плакаты и транспаранты.

К ним потихоньку присоединялись простые прохожие. Мелькали подростки, лихо сдвигавшие набок тужурки и кепки, некоторые особенно разбитного и бешеного вида люди. Кто-то из них кинул расшатавшийся камень из мостовой — прямо в витрину продуктового магазина. Еще не осели на земли осколки, как в лавку хлынул народ, хватавший еду. А булки и буханки падали на землю, втаптывались в снег и грязь. Кто-то из прохожих, вовремя спрятавшийся в переулке, подумал, что эти-то «бунтарики» точно не голодные: голодный еду портить не станет, не станет мешать хлеб со снегом.

— Долой буржуев, долой правительство, долой войну, долой! — уже кричали в толпе, хлынувшей по Пороховому шоссе, Императорскому проспекту и многим другим улицам из окраин к центру. А толпы все ширились и ширились, вбирая в себя хулиганье, праздных студентов и многих рабочих.

Кое-где затевались митинги. Какой-нибудь возомнивший себя великим оратором человек вещал слушавшим о том, что дальше так жить нельзя, что правительство ничего не хочет и не может сделать, что царь молчит, что есть нечего. Иногда таких вот краснобаев брала под руки полиция, но тогда толпа просто уходила на другие места, и там все начиналось по новой…

— Ну что, Александр Иванович, пора бы и начинать трубить в Иерихонскую трубу, — заметил между делом Родзянко, получая вести о положении в разных концах города. Вот оно, то, что и требовалось: волнения, которые показывают, что нынешнее правительство не в состоянии утихомирить народ и дать ему то, что он требует.

— На ваше усмотрение. — Гучков меланхолично просматривал газеты. Все шло так, как и было задумано. День, от силы — два, волнение спадет, и можно будет начать давить на правительство. Все шло как по маслу…

Николай читал телеграммы Родзянко и Шульгина, которые в один голос кричали о том, что в столице неспокойно.

— Какие же все-таки они неуравновешенные, им везде видится революция. Ждали так долго, и удивляются, что она никак не придет. — Царь брался за доклады Протопопова, уверявшего, что все спокойно и что все под контролем, да и остальные твердили о «здоровой» обстановке в Петрограде и редких выступлениях, главным требованием которых было дать хлеба. Николай не понимал, откуда такие проблемы, если муки и продуктов хватит на две-три недели вперед да и вагоны с юга идут с новыми запасами.

Кирилл Владимирович переговорил по телефону со Львовым и Милюковым, заверил их, что в любой момент готов поехать в Ставку, просить Николая вместе с другими предоставить ему полномочия по наведению порядка. И, едва положив трубку, засел за карту Петрограда. Он по памяти пытался восстановить все очаги будущего сопротивления и революции. В принципе, любой здравомыслящий военный смог бы враз разогнать бунтовщиков. Однако, к сожалению, здравомыслящих в верхах в Петрограде просто не осталось…

Сизов закончил работать над бумагами, отложил в сторону карты города, смежил веки и глубоко-глубоко вздохнул.

Утром толпы снова вышли на улицу, уверенные в своей безнаказанности, попробовавшие пряного вкуса анархии и погромов…

— Прочь с дороги! — выкрикнул седовласый водитель трамвая, высунувшись из окошка. Прямо на рельсах собралась кучка петроградцев, с камнями и палками в руках. — Зашибу!

Но люди не слушали, пришлось остановить машину. Пассажиры, не понимая, что происходит, прильнули к окнам. Трамвай начал качаться. А через мгновение пассажиры уже бросились на выход: толпа вот-вот должна была опрокинуть трамвай. Некоторые особо ретивые даже кидали камни вслед спасавшимся пассажирам…

— Бей дармоедов! — Треск стеклянных витрин. Громили магазины и лавки. Продавцы торопились спастись в безопасном месте, пока зверевшая по минутам толпа выворачивала и корежила их заведения. Нескольким не повезло, и их избили, не удовлетворившись грабежом.

— Не стрелять. Запрещено применять оружие! Не стрелять! — надрывался начальник патруля городовых.

Умудренный опытом разгона демонстраций еще пятого года, он любил повторять: «Да, вот это было время! Содом творился в стране, да только люди с головой на верхах сидели. А нонче ж…» Иван Сидорин, тот самый городовой, и сам был рад пальнуть для острастки в хулиганье, да только нельзя было.

Сидорин огляделся. С ним было четырнадцать человек — и это против более чем двух сотен. Они пытались оцепить один из переулков у Невского, да куда там!

— Эх, пугнуть бы этих бандюков! Как же их охолонить-то иначе? — в сердцах бросил Сидорин.

Он увидел, что в толпе началось какое-то брожение, и внезапно из гущи людей полетели куски льда, доски, булыжники. Петьке, только-только поступившему на службу, задело правый висок льдиной, кровь замарала мундир и начала капать на снег.

— Отходим, назад! Берегись! — Снова забили по мостовой рядом с городовыми камни, мусор и осколки льда. — Эх, пальнуть бы!

И вдруг — хлопок выстрела. Сидорин почувствовал, что его тело холодеет и что-то липкое течет по животу. Иван опустил голову вниз, а потом завалился на ставший грязным снег. Не стало бравого городового, пережившего кошмар первой русской революции…

То же самое творилось и на других улицах.

— Назад! Не показывать спину! Спиной не поворачиваться! — И несколько слов отборным матом «для понимания большего». Полиция просто не могла справиться с толпами, лишенная даже возможности отвечать выстрелами на град мусора и льда со стороны волнующихся.

А с людьми творилось что-то странное, жуткое. Копившаяся многие и многие месяцы злость наконец-то нашла свой выход. В глазах застыло озверение, кровь приливала к вискам, лица превращались в животные морды. Особенно страшное зрелище представляли собою нищие и чернорабочие. Голодные, озлобленные, замерзшие, они громили лавки с особым остервенением, первыми бросались на немногочисленных городовых, выкрикивали угрозы всем и всему и, не получая никакого отпора, храбрились все больше и больше…

— Александр Иванович, а вам не кажется, что события выходят из-под контроля? Люди и не думают успокаиваться. — Георгий Евгеньевич Львов разговаривал по телефонному аппарату с Гучковым. Даже при больших помехах и плохой слышимости можно было легко уловить в голосе председателя Земгора волнение и растерянность. Ведь все должно было протекать более спокойно, иначе, такого совершенно не учли при обсуждениях переворота.

— Успокойтесь, Георгий Евгеньевич, это, скорее всего, просто провокация Протопопова. Вот увидите, самых буйных соберут на площадях, а потом начнут уничтожать без пощады! Того же самого мнения и левые партии. Все в порядке, дорогой мой Георгий Евгеньевич, волноваться не стоит! — Но Гучков и сам не до конца верил в свои собственные слова.

Кирилл Владимирович кое-как смог добраться до Мариинского дворца, там как раз проходило заседание нескольких членов правительства. Министры были в растерянности: градоначальник считаные минуты назад запросил казачьи части. Балк утверждал, что иных способов наведения порядка у него уже нет. Если же не справятся казаки — придется вводить военное положение. Чего доброго, все это могло вылиться в настоящую революцию!

— Я вас уверяю, господа, — Протопопов, в своем бессменном жандармском мундире, спокойно и ровно убеждал Кабинет в том, что все в порядке, — казаков можно ввести, можно. Но до особенно опасного оборота не дойдет, я вас уверяю. Мы сможем успокоить столичных жителей. Надо просто подождать, все само собой уляжется. Спокойствие, только спокойствие, я вас уверяю, нужно только спокойствие!

Голос Протопопова стал воистину сахарным.

И Кирилл Владимирович, несмотря на то что вроде и не имел права голоса, поднялся с места и, легко вздохнув, заметил:

— Если уже меня пытаются остановить на улице, если уже семье Романовых нет прохода в столице, то что говорить о простых обывателях? — Сизов просто не мог удержаться от воспоминаний о том, что произошло считаные минуты назад…

Визг тормозов. На этот раз Кирилл решил воспользоваться автомобильным экипажем, причем сел за руль лично: не доверял он никому управление машиной в такой сложной обстановке. И не зря. Возвращаясь после посещения Арсенала, Кирилл попал на Воскресенской набережной в самую гущу событий. Здесь, правда, народ еще ходил с плакатами и транспарантами, а не револьверами и камнями, но все равно — было очень неспокойно. Кирилл раздумывал, как бы объехать толпу, а события меж тем закрутились с ошеломительной скоростью.

Несколько начисто лишенных страха и совести пареньков, лет по шестнадцать-семнадцать, стали тыкать пальцами в сторону машины Сизова. В его сторону посмотрели еще с десяток человек. На их лицах Кирилл не разглядел ничего хорошего, только желание повеселиться.

— Эй, твою благородь! — раздалось из толпы.

Солнце припекало, поэтому Сизов ездил в распахнутой шубе, под которой был легко заметен мундир, поэтому угадать в нем офицера не составило труда. К счастью, демонстранты не были особо сведущи в знаках отличия. Иначе бы вряд ли Кирилла ждало даже такое «доброе и ласковое» обращение. Все-таки к высшему офицерству отношение было далеко не такое «почтительное». Могли «разглядеть» в нем душегуба и кровопийцу.

— Ты-то нам и нужен!

На крик Кирилл решил не реагировать, пытаясь повернуть машину. Демонстранты заволновались: несколько группок отделились от основной массы и двинулись наперерез автомобилю Сизова. Авто заартачилось, время утекало сквозь пальцы, впереди замаячил призрак как минимум драки. Два десятка ребяток на одного Кирилла? Это будет конец… Но просто так Кирилл Владимирович не хотел сдаваться. «Чтобы какая-то шантрапа испугала русского офицера? Да никогда! Ату их!» — Похоже, эти мысли принадлежали сразу обоим пластам разума, и Сизову, и Романову.

— Прочь! Стоять, гады! Стоять! — Кирилл выхватил «браунинг» и выстрелил несколько раз в воздух, а затем навел ствол на ближайшего молодчика. — Пристрелю того, кто приблизится, поняли, сволочи?!

Похоже, лицо «благороди» в ту секунду было особенно яростным, а радетели народного блага — слишком трусливыми: Кирилл смог повернуть автомобиль и рванул на нем прочь, к Арсеналу. Там пока что было спокойно, да и охрану все-таки удосужились выставить.

— Я уверяю вас, Кирилл Владимирович, полиция обязательно найдет тех бунтовщиков и покарает их со всей возможной строгостью. — Голос Протопопова стал приторным от меда, в нем разлитого. Сизову этот человек становился все более и более неприятен. — Народ успокоится в ближайшие же дни.

— Господин министр, тогда хотя бы извольте доложить императору о царящих в городе беспорядках. Думаю, Николай еще не успел узнать о волнениях в столице? — Глаза Кирилла сузились.

— Я не счел нужным докладывать Его Императорскому Величеству о небольших беспорядках. — На лбу у Протопопова выступил пот. Явно министр не хотел докладывать императору об истинном положении вещей: иначе бы встал вопрос, а чем, собственно, занимается министр внутренних дел вместо того, чтобы поддерживать порядок в столице?

— Надеюсь, он получит телеграмму сегодня же. — Кирилл Владимирович был непреклонен. — И без украшательства и игры в слова. Император должен знать правду, не так ли, господа?

Министры заволновались. Им явно становилось не по себе при мысли о том, что император узнает об их бездействии…

А пока телеграмма Протопопова, в которой в весьма спокойных и осторожных тонах сообщалось о «небольших беспорядках и волнениях» в городе, шла в Ставку, на улицы Петрограда выехали казачьи сотни.

Молодые донцы и кубанцы, хмурясь и робея перед толпами волнующегося народа, так и норовящего кинуть во всадников чем-нибудь потяжелее, проклинали службу и запрет на применение оружия. Как «способствовать успокоению» людей, когда нельзя даже в воздух выстрелить для острастки?

Да и не те казаки пошли: тех, что раньше разгоняли демонстрации, давно взяли на фронт, в кавалерию, а здесь были молодые, еще не понюхавшие пороха станичники, взятые от сохи или из пастухов.

Выручали только нагайки. Особо ретивого «народного радетеля», сунувшегося близко к казакам, могли ударить для острастки. И тогда «радетелю» казалось, что кожа трескается на теле — настолько сильной была боль, многие просто падали на землю и рыдали, кричали от нее. Но нагайка — это не револьвер, да и казаки не горели желанием воевать с простым народом.

— Эк они шумят-то, — заметил есаул лет сорока. Он был единственным казаком старше тридцати в сотне.

— Гутарят, что за правое дело, за правое, — заметил подъесаул, потрепав гриву каурого. — Пошли испросить у одного знающего дело, пошли. Вот как вернутся, передадут, что сказал, так и решим, как быть.

Люди, громившие витрины за считаные минуты до того, старались обходить казачьи сотни, боясь всадников. Но постепенно страх улетучивался, и с каждым часом народ подбирался к казакам все ближе.

— Ну-тка, рысью, на этих! Неча бунтарить, неча! А что гутарят — так то только гутарят, а эти нас могут и побыстрее, чем немцы, отправить к господу богу! Рысью!

Сотня рванула коней вперед, надеясь испугать демонстрантов. Петроградцы брызнули в разные стороны, огрызнувшись камнями и несколькими железными болванками. К счастью, никого не задело.

Есаул перевел дух, когда площадь очистилась от «бунташников». Он знал, к кому пошли старшины за советом. Да только того человека уж и дома не было: забрали. Но вне зависимости от ответа того «мудреца», есаул Селиванов знал, что гнать взашей нужно всех этих студентиков и бездельников с улиц. Порядок — вот главное, особенно во время войны.

— Эх, дурилы, — ревел донец, размахивая направо и налево нагайкой для пущего эффекта.

Люди разбегались, исчезая в переулках и подворотнях, чтобы затем появиться в другом месте и снова «сотворить» царство анархии в столице. Они просто устали от власти, которая не могла что-либо сделать для ослабления гнета военного времени, решить проблемы с продовольствием. Да и чувство того, что режим просто не в состоянии выиграть войну, становилось с каждой неделей все сильнее и сильнее…

Карл Густав Маннергейм нашел Гельсингфорс местом поопасней, чем Румынский фронт. Матросы, встречая офицеров, если и отдавали честь, то делали это нехотя, с плохо скрываемой злобой. Приказы исполняли, скрипя зубами. Да и к тому же ни для кого не было секретом, что город наводнен немецкой агентурой, так что в каждом офицере или чиновнике с нерусской фамилией подозревали шпиона и кровопийцу. Солдаты гарнизона, конечно, были лишь немногим лучше.

Барон не нашел иного выхода, чем собрать всех офицеров, морских в том числе, в здании Офицерского собрания. Первые слухи о начавшихся в Петрограде беспорядках добрались до города как раз к моменту открытия Собрания.

— Господа, Его Императорское Величество назначили меня на пост командующего гельсингфорсским гарнизоном именно для того, чтобы навести порядок в городе. Разве вам самим не горько взирать на нарастающее напряжение, отчужденность, ненависть к офицерам? Кто, кроме нас, сможет все это изменить? Император повелел мне действовать любыми методами, и я воспользуюсь этим правом. Первым делом необходимо оградить гарнизон и команды кораблей от волнений, которые обязательно последуют после известия о неразберихе, что сейчас происходит в столице…

Морские офицеры заволновались, пошли тихие разговоры, затем кто-то поднялся со своего места и обратился к Маннергейму. Барон выглядел весьма внушительно: парадный китель со всеми орденами, левая рука на рукояти сабли, а правая сжала краешек столешницы. Глаза Маннергейма спокойно всматривались в собравшихся, оценивали, искали тех, кто кажется наиболее уравновешенным и чутким к голосу разума (вернее, к просьбе Маннергейма).

С места поднялся один из моряков.

— Я считаю, что наше собрание можно назвать совещанием, а здание — штабом, господин генерал-лейтенант. — Густав еще не привык к своему новому званию, только-только дарованному царем вместе с назначением на пост командующего гарнизоном Гельсингфорса. — И предлагаю, чтобы вы огласили свой план по поддержанию порядка в городе.

Маннергейм только потом узнал, что его собеседником являлся совсем недавно получивший должность начальника штаба Балтийского флота Алексей Михайлович Щастный. Густав навсегда запомнил взгляд моряка: холодный и ровный, будто воды Балтийского моря за мгновенье до шторма, цепкий, умный, уверенный, способный разбить любую преграду и докопаться до самой глубины души собеседника. Кирилл Владимирович, сообщивший, что Маннергейм может во всем полагаться на этого человека, оказался прав в своем выборе.

— В ближайшие же часы все оружие должно быть изъято у частей, не вызывающих доверия офицеров, и сконцентрировано в арсенале. При себе его могут иметь только те солдаты, в чьей верности их командиры не сомневаются. Из офицеров будут созданы батальоны, в чье ведение перейдет охрана арсенала и помощь полиции, если начнутся беспорядки. Господа, не считайте это унизительным делом: идет война, и любое волнение в тылу может обернуться катастрофическими последствиями. Не забывайте, что вражеская агентура может воспользоваться недовольными для саботажа и диверсий. Поэтому поддержание порядка в городе я считаю равноценным бою с превосходящими силами противника. Но помните, что большой крови допускать нельзя: все-таки здесь не фронт, и не германцы пытаются занять Гельсингфорс. Применяйте оружие лишь в крайних случаях, старайтесь стрелять в воздух: толпа образумится, если почувствует, что ей противостоит сила, а не безоружные люди. Также необходимо окружить караулом почту и телеграф, и не допускать распространения слухов о том, что происходит в Петрограде. Мы находимся на грани осадного положения, на бочке с порохом.

— Господин генерал-лейтенант, вы передергиваете, преувеличиваете опасность. Да и вы можете себе представить батальоны, в которых вместо солдат — одни офицеры? Это нонсенс! Это глупость! — Один из офицеров решил высказать свое мнение.

Кажется, полковник. Маннергейм решил, что раз уж в собрании устроено совещание штаба, в который превратилось все офицерство Гельсингфорса, то надо дать возможность высказаться всем желающим.

— А если солдаты решат, не дай бог, что командование решило переметнуться к немцам? Ведь наши действия могут быть истолкованы и таким образом! Да я и не верю, что рядовые поднимут руку на своих командиров! Немыслимо! Вы можете сами поверить в то, что только сказали?

— А я не верю — я просто уверен, господа. Если большинство офицеров думает в том же духе, что и вы, то собрание окончено. Боюсь, опасность момента не потерпит переливания из пустого в порожнее.

Маннергейм быстро понял, что устроение из собрания какой-то говорильни добром не кончится. Что ж, тактика на то и тактика, что ее приходится менять «по обстановке». А сейчас обстановка требовала действия и здравого смысла.

— Немедленно передайте Ставке и адмиралу Небогатову, что нами приняты все меры по поддержанию боевой готовности гарнизона и эскадры. Да поможет нам бог, господа. Сегодня вы впишете свои имена в историю победы в этой войне.

Дисциплина все-таки победила некоторое чувство неожиданности и прострации, которое завладело умами офицеров в первые минуты речи Маннергейма. Большинство не знало, что и думать. Но приказ — это приказ. Раз необходимо удержать город в спокойствии и устранить даже опасность беспорядков — это должно быть выполнено…

Александр Васильевич смотрел с капитанского мостика на неспокойное Черное море, воды которого прорезали корабли флота. Все — как будто идут на последний в жизни бой. Среди команд повисло молчание, даже кочегары не поругивались потихоньку, что раньше делали по поводу и без. Борта миноносцев, эсминцев и крейсеров вспенивали темную воду, поддававшуюся напору металла, покорявшуюся морякам.

Колчак вывел всю севастопольскую эскадру в море утром двадцать третьего февраля, предварительно отдав приказание ввести цензуру телеграфных сообщений: все сведения о беспорядках в столице следовало не пускать в город. Кирилл Романов оказался прав: в Петрограде действительно начались демонстрации и массовые волнения. К счастью, ни один из моряков или солдат на базе флота не знал. Во всяком случае, пока.

Колчак вернулся в свою каюту и посмотрел на фотографию Анны Васильевны. Он очень надеялся, что революционная буря обойдет стороной его любимую. Александр не хотел верить, что он так далеко от Анны, что он не может обнять и защитить любимую от всех опасностей, что он не в силах ничего сделать. Он только верил, что в ту минуту делал все, что требовалось для удержания флота от беспорядков и благополучия страны. А если Колчак сделает это здесь, на Черном море, то кто-нибудь оградит и Анну там, на Балтике.

Вернувшись на мостик, Александр Васильевич приказал передать всем кораблям приказ:

— Идти вперед так, словно перед вами — весь германский и турецкий флот, все ваши личные враги, собравшиеся поиздеваться над вами. Докажите богу и командующему, что вами можно гордиться!

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Но мы поднимем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу!

На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!

Нам ненавистны тиранов короны!

Цепи народа-страдальца мы чтим,

Кровью народной залитые троны

Кровью мы наших врагов обагрим.

Месть беспощадная всем супостатам,

Всем паразитам трудящихся масс.

Мщенье и смерть всем царям-плутократам,

Близок победы торжественный час!

На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!

ГЛАВА 10

Маннергейм, оставив дела на начальника штаба гарнизона, решил лично участвовать в исполнении собственного плана. Он считал, что если офицер отдал какой-то приказ, то он сам и должен суметь его выполнить. Иначе какой тогда из такого человека офицер русской армии?

Барон в окружении полутора десятков офицеров и тридцати солдат гарнизона, на которых, по заверениям начальника штаба, можно было полностью положиться, участвовал в сборе оружия в казармах и переносе его в штаб гарнизона.

Внезапно послышались выстрелы и брань. Густав, выхватив из кобуры револьвер, понесся на шум. Через мгновение за ним последовали и остальные, стараясь не отставать от командира. Люди на ходу готовились к возможному бою.

Перестрелка началась невдалеке от городских доков. Восемь моряков и несколько человек гарнизона наткнулись на полицейский патруль, двух городовых под началом гарнизонного офицера. Приказ сдать оружие и разойтись по казармам они проигнорировали. «Завязалась перепалка» (а точнее, «перематка»), в которой патруль доказывал, что командир гарнизона отдал приказ всему гарнизону разойтись по казармам и сдать оружие. Какой-то из матросов возопил: «Врут все! Убить хотят! Всех перебить хотят! Не дадимся!» — и выстрелил из пистолета в офицера в упор. Пуля пробила легкое: шансов на спасение у раненого не было. Зато городовые, почти сразу опомнившись, рванулись в стороны, укрывшись за стенами домов, и сами открыли огонь.

Отряд Маннергейма подоспел как раз к апогею перестрелки: одного из городовых тяжело ранили в плечо, а у второго кончились патроны в револьвере.

— Прекратить огонь! Я генерал-лейтенант Маннергейм, командир гарнизона! Сложите оружие! — Барон кричал из-за стены одного из домов. Понимал, что, если сунешься, ошалевшие солдаты и матросы разбираться не станут — сразу откроют огонь.

— Офицеры всех нас сдать с потрохами хотят, перебить! Не дадимся! — кричал тот самый матрос, убивший командира патруля.

Вслед за словами полетели пули, просвистев у самого носа Маннергейма.

— Ну что ж, алягер ком алягеро. — Густав вздохнул и кивнул подоспевшим подчиненным: — Запомните: сейчас действовать надо решительно. Так что…

Густав, не закончив фразы, высунулся из-за кирпичной кладки стены, прыгнул в сторону сугроба, растянулся на куче снега и выстрелил из лежачего положения в сторону бунтовщиков. Те, не бывавшие ни в одном настоящем сражении, воевать точно не умели: даже не удосужились найти укрытия при перестрелке с городовыми.

Пуля настигла того самого «сознательного» матроса: усатый мужик повалился на землю, не выпуская из рук оружия. Солдаты дали нестройный залп из винтовок, только тут рассыпавшись в стороны. Патронов не хватало и у них. Не пустят же их в город с целым арсеналом.

Отряд Карла дал залп по убегавшим солдатам и матросам.

Стройный залп из винтовок и револьверов…

Первым на снег упал тот самый задиристый матрос. Смешно всплеснув руками, закачавшись, как осенний лист, подхваченный ураганом, он повернулся к Маннергейму… И взгляды встретились…

Матрос начал заваливаться спиной на снег, широко раскинув руки… Еще трое солдат, упавшие в сугробы, тихо истекали кровью… Только их пальцы, скрючившись, рыли снег…

Двое или трое бунтарей успели скрыться за поворотом.

— Догнать, — коротко приказал Маннергейм верным солдатам, уже понесшимся вслед за убегавшими. — Надеюсь, остальные подчинятся моему приказу. Совершенно распустили гарнизон и матросов!

— Германцы постарались, — постарался оправдаться один из офицеров. Молодой поручик, наверное, совсем недавно еще сидел на университетской скамье и внимал рассказам профессора о прошлом России с затаенным дыханием. — Здесь их будто микробов у больного!

— Значит, будем лечить этого больного, нещадно уничтожая всех микробов, — сухо заметил Густав. — Мы должны как можно скорее обойти казармы, а затем договориться о совместных действиях с полицией. В ближайшие дни придется туго. И, господа, любого, кого можно подозревать в связях с немцами, следует арестовывать на месте. Хотя это и не входит в ваши прямые обязанности, но этого требует ситуация.

— Так точно, господин генерал-лейтенант, — первым откликнулся именно тот поручик.

— Да, на Румынском фронте было полегче, — проговорил сквозь зубы Маннергейм и направился в сторону улицы, на которой скрылись бунтовщики. Затем кивнул в сторону развалившихся на снегу солдат и затихшего матроса…

И снова — Петроград. Демонстрации становились все напряженней и яростней. Толпы людей, еле сдерживаемые городовыми, подкрепленными отрядами казаков, не могли сдержать людского моря. Со всех концов города в министерство внутренних дел приходили сообщения о новых погромах, жертвах среди стражей порядка и возрастании количества волнующихся людей. Прекратили работу многочисленные заводы и фабрики города, что только влило в толпы новых людей.

Есаул Селиванов двадцать пятого февраля участвовал в оцеплении возле памятника Александру Третьему. Пригревало солнышко, небо посветлело. Красота! Еще бы не глядеть вокруг, смотря на озлобленные лица людей: и городовых, и казаков, и манифестантов…

Все-таки обычные, простые люди стояли по обе стороны. Многие казаки и сами не прочь были бы встать на место демонстрантов: им тоже многое в создавшемся положении надоело.

Митинговали. Какой-то оратор в очках и фуражке, потрясая руками, выкрикивал очередные заученные наизусть лозунги и требования, воззвания к душам и умам людей. Народ волновался, люди явно находились в нездоровом возбуждении, постоянно слышались одобрительные крики.

Один из приставов решил это дело прекратить и подался вперед, в сторону оратора. Сенька, казак из сотни Селиванова, внезапно посмотрел на пристава каким-то мутным взглядом и потянулся к шашке. Наверное, любо ему по сердцу было слушать «идейного».

Пристав повернулся спиной к Сеньке. Тот уже занес шашку, как его руку у самого запястья перехватил Селиванов:

— Но-но, не балуй! Православных резать собрался! — Донец пригрозил Сеньке зажатой в руке нагайкой. Тот порывался высвободить руку, но кулак, сунутый Селивановым прямо в солнечное сплетение, все-таки угомонил казачка. — Опосля помашешь, с германцем еще погутаришь. А у меня баловать не смей! А еще православный, эх!

Сенька сник. Казак понимал, что есаул не выдаст его порыв. А и вправду, как-то глупо все получилось: в голове от слов оратора аж зашумело, душу будто наизнанку выворачивало, так и хотелось вторить «Нет войне! Даешь мир!», рука сама потянулась к шашке, когда Сенька увидел, что кто-то краснобая хочет утихомирить…

Через час или полтора из боковых улиц показались солдатские шинели: это «гвардейцев» вывели на оцепление. Смешно сказать, но эта «элита» выглядела не лучше демонстрантов. Запасники, набивавшиеся в казармы как китайские крестьяне в своих фанзах, из чернорабочих, дезертиров и отсидевших преступников. Селиванов даже сплюнул при виде этих отбросов, получивших гордое звание гвардейцев. Тут и там, реже, чем звезды на закрытом облаками ночном небе, мелькали офицерские мундиры. Офицеров не хватало: на обычный батальон — а не на две тысячи сброда, который на фронте приходилось переучивать.

— Дмитрий Сергеевич, — подпоручик, окинув взором толпу у памятника, обратился к ближайшему собрату по званию, — а вам не кажется, что зря мы тут стоим? Да и солдаты, мягко говоря, не bien для такого дела?

— Я сам не понимаю, зачем разгонять тех, кто говорит не такие уж и глупые слова. — «Дмитрий Сергеевич», которому и двадцати пяти не исполнилось, находил особый изыск в том, что к нему обращались по имени-отчеству.

Оба подпоручика совсем недавно вместе гуляли на Татьянин день, орали «Gaudeamus» и тряслись перед экзаменом. А уйдя в армию в общем порыве, погнавшись за «поэзией шеврона и золотом погона», теперь жалели о своем поступке. Им самим хотелось оказаться среди ораторов, вести народ, овладевать их мыслями и побуждениями. Но — приходилось мерзнуть и ждать. Солдатами командовать было невозможно, те совершенно не проявляли интереса к творящемуся вокруг. Пусти их разгонять толпу — начнут брататься с митингующими, а потом кааак… выкинут что-нибудь, будто в девятьсот пятом. Запасники просто не желали противостоять таким же людям, как и они, с теми же желаниями и мыслями в головах…

Дума собиралась на заседание. Александр Федорович возбужденно переговаривался с товарищами по партии и Прогрессивному блоку. Присоединился один из кадетов, переведя обсуждение в довольно-таки интересное русло.

— Александр Федорович, а как смотрите на события? Признаться, ни черта не понимаю в них! Да и вестей почти нет об этих событиях! — картинно развел руками и взмахнул головой молодцеватый кадет. Похоже, из профессуры: только профессор мог так великолепно поигрывать пенсне, зажатым в руке, пальцами пианиста-виртуоза поглаживая стеклышки и металл оправы.

— Мои товарищи и друзья собирают сведения и каждые десять минут по телефону сообщают о происходящем в Петрограде. Мне думается, начинается настоящая революция, которую давно все ждали. Комедия давно подошла к последнему акту, пора его уже и начинать. Однако не имею ни малейшего представления, когда бог, этот великий режиссер и конферансье, объявит о начале заключительного акта! — Керенский пожал плечами.

Он, конечно, не стал говорить, что события как нельзя кстати подходят для осуществления его желаний. Пора начать штурм гнилого режима, окруженного бессильными что-либо сделать министрами и престарелыми генералами, дать народу знающих и умелых министров и подходящий России режим. Все, нельзя давать «рыбе» — стране — сгнить до хвоста, раз уж голова давно сгнила. Пора брать ситуацию в свои руки, раз судьба дарует Керенскому такую возможность!

Заседали недолго, меньше двух часов. Даже во время заседания многие депутаты переговаривались друг с другом, сходясь во мнении, что судьба Думы висит на волоске и до роспуска осталось совсем немного. Ходили даже слухи, что премьер давно прячет в ящичке указ о роспуске. Но думать об этом как-то не хотелось, депутаты надеялись на лучшее. И при этом понимали, что лучше города не покидать. Вот-вот ожидали настоящую бурю…

Кирилл еле сдерживался, чтобы не кричать на телеграфиста. Кое-как пробившись в Военное министерство, к прямому телеграфному проводу со Ставкой, Сизов пытался убедить Николая принять хоть какие-то активные меры.

— Сегодня или завтра гарнизон может перейти на сторону демонстрантов! Николай, это хуже, чем пятый год или шестой! Здесь же миллион солдат! Они же такие же люди, что митингуют и крушат магазины! Да они полицейские участки и суды на окраинах разгромили! Я своими глазами это видел! Здесь же власть рухнет, ни один из министров не справляется с ситуацией! Ты ведь это сам прекрасно знаешь! Ведь Александра и дети могут пострадать, подумай хотя бы о них! Разреши хотя бы применить силу, назначь новое министерство, это утихомирит толпу на некоторое время. Введи верные войска, артиллерию и осадное положение в Петрограде!

Да, Кирилл прекрасно помнил холодный, меланхоличный взгляд Николая, когда ему кто-то рассказывал о качествах Кабинета министров или о царящих в стране настроениях. А еще — короткий ответ полным мороза голосом: «Я знаю».

«Кирилл, прекрати вести себя как институтка. Протопопов, Балк и Хабалов справятся. Сил у них достаточно. А ты занимайся своим делом», — именно такой ответ пришел из Могилева…

Кирилла отстранил от аппарата Протопопов и затянул свою обычную успокаивающую тираду…

— Его Императорское Величество разрешили открывать огонь в крайних случаях по демонстрантам. Похоже, ваши уговоры все-таки подействовали на самодержца. Что ж, я выполню его приказания. Бог будет руководить мною. — Протопопов задрал подбородок и сверкнул глазами.

Да, все-таки и в Прогрессивном блоке были те еще люди. Каждый пятый — Мессия, а каждый первый — человек, уверенный, что он и только знает, как изменить страну к лучшему, а главное, что именно он может это сделать…

Кирилл, хмурый, ушел в отвратном настроении из Военного министерства, направившись на Николаевский вокзал. Вот-вот должны были прибыть части с Румынского фронта. Как и было оговорено — в полной боевой выкладке. Чтобы в крайнем случае — сразу в бой. Офицеры, конечно, удивились такому приказу Ставки, но делать нечего: подчинились. Только решили подготовить морально солдат к тому, что они могут попасть вместо столицы — на фронт, и погорячее, чем Румынский…

Дума разошлась. А на улицы вышли войска. Расклеили повсюду объявления о том, что солдатам разрешено открывать огонь по бунтовщикам. Естественно, многие просто не смогли прочесть — потому что не умели. Другие же просто не обращали внимания, пока горланили что-нибудь, били витрины, поджигали полицейские участки и задирали полицию и военных…

— Эй, прихлебалы! — раздавались выкрики из толпы. — Филеры и дармоеды! Кровопийцы народа! Своих же предали! Трусы!

Кричали не толпы, но отдельные «лица». Таких обычно следовало сразу на расстрел вести: за их спинами стояли далеко не простые силы. И часто — даже не из России…

— Да штоб вас! Гниды! Да чего смотрите? Чего? Против своих же идете! С офицерьем и буржуями!

Несколько камней, задевшие двух унтеров. Те смолчали, лишь скрипнув зубами. Стоявшая у Невского драгунская часть вообще была терпеливой.

— Михаил, сейчас бы им показать, кто тут враги своего же народа и офицерье, — процедил сквозь зубы капитан, обращаясь к задетому унтеру.

— Нельзя, Никитич, нельзя. По своим стрелять — это…

И звук револьверного выстрела, навсегда прервавший жизнь унтера. Тот упал с лошади, с открытыми глазами, на брусчатку. По мундиру начало растекаться бурое пятно. А на лице застыло выражение по-детски наивной обиды… А губы будто бы шептали слова: «Да как же так… Это же… нечестно… это…»

Ярость обуяла капитана Сергея Никитича Саввина. Его друга, с которым вместе воевали в Восточной Пруссии и выбирались из Мазурских болот, пощадили немецкие пули, но не миновала пуля русская.

«Господи, за что?» И сразу — другая мысль: о мести. Эти люди переполнили чашу терпения капитана. Скоро они совсем потеряют человеческий облик!

— Пли по толпе! Пали! Огонь! В ад их всех!

Залп из трехлинеек, повалившиеся на припорошенную снегом землю раненые и убитые, и толпы людей, потерявших разум от страха…

— Господин поручик, — павловцев тоже вывели в оцепления, — надо бы на ту крышу наших отправить. Не нравится она мне. Ой, не нравится.

И здесь — тоже унтер предчувствовал угрозу. Поручик-то что? Поручик недавно в армии, а унтер уже погулял, попили крови у него германец с австрияком да мадьяры…

— У вас слишком…

Один из павловцев, рядовой, свалился, подкошенный выстрелом; пуля пробила сердце. Началось…

— Я ж говорил, — в сердцах выкрикнул унтер, выхватывая револьвер.

— Огонь по бунтовщикам! Огонь! — Поручик наконец-то «проснулся».

Несколько предупредительных — в воздух. Волынский полк старался остудить пыл толпы. Но демонстранты все орали и издевались над солдатами. И волынцы не выдержали, сделав залп по толпе.

И снова — трупы русских людей, убитых соотечественниками. А «задир» так и не нашли, они вовремя скрылись или попрятались за людскими спинами…

А солдаты стреляли не глядя, боясь сотворенного ими дела, в воздух, жмуря глаза, отворачиваясь. Люди кричали и стонали, разбегаясь в стороны…

Керенский, узнав о выстрелах на улице, сжал кулаки: он был уверен, что революция закончилась, так и не начавшись. Ведь кто теперь посмеет волноваться под угрозой расстрела?

Кирилл спешил изо всех сил. Он не мог свободно действовать: его сразу бы заподозрили как минимум в попытке переворота и измене, но не мог и сидеть сложа руки — совесть не позволяла.

Сизов немного успокоился, лишь увидев прибывший состав, из пульмановских вагонов которого спешно выгружались пехотные части «румынцев». Солдаты, хмурые, но спокойные и несуетливые, выкатывали пулеметы, выносили пулеметные щиты, поправляли трехлинейки и берданки за плечами. Все оружие Николай приказал держать наготове, чему немало удивились в Ставке, но все-таки исполнили: предполагалось, что состав объедет Петроград, так что никакой сумятицы вид готовых к бою людей не вызовет. Но за несколько дней до того император приказал вывести состав на столицу — и тут уж никто не посмел перечить.

А Маннергейм буквально позавчера, по телеграфу, проинформировал командование сводного полка «румынцев», что оно должно исполнять приказы Кирилла Владимировича. Это, конечно, было неслыханно: пехоте подчиняться морскому офицеру, пусть и из правящего дома, пусть контр-адмиралу, но…

Но Особый полк (переименованный так по указанию все того же императора) на подъезде к столице узнал о волнениях в городе. Да и железнодорожные работники явно что-то затевали. Так что офицеры на общем собрании в одном из вагонов приняли решение все-таки полностью подчиниться Кириллу Владимировичу. К тому же таким был приказ Маннергейма, их непосредственного командира. Да, странные дела творились в стране: офицеры обсуждали приказы командования, солдат выводили для разгона мирных демонстраций, Ставка подчас не выполняла распоряжений Верховного главнокомандующего, и никто «на верхах» не думал о благе страны. Большинство отчего-то гнались за собственной выгодой. Кирилл подавил вздох от этих непростых мыслей, когда завидел, что к нему спешит какой-то офицер-«румынец»…

Ага, судя по погонам, полковник. Лет сорока, плотный, с лихо закрученными усами и чуть подрагивающим кончиком правого уха, щурящимися глазами. Но особенно выделялись его руки. Мощные, загорелые, мозолистые. Он легко бы мог обхватить одним кулаком конскую подкову, а вторым в это время стучать молотом по наковальне. Во всяком случае, Кирилл живо представил себе кузню, где этот «коваль» забавляется с молотами, кувалдами, подковами, серпами, перебрасывая их из руки в руку или вертя над головой.

— Ваше Высочество, Особый полк по приказанию Его Императорского Величества и генерал-полковника Карла Густава Эмиля фон Маннергейма прибыл в Петроград в ваше распоряжение. Командующий Особым полком полковник Николай Степанович Скоробогатов! — Полковник так резко вздернул руку для отдачи чести, что Сизов испугался, что через мгновенье раздастся хруст костей. Но ручища Скоробогатова остановилась в считаных миллиметрах от виска.

Кирилл опустил взгляд на грудь Скоробогатова. Анна, Владислав, Георгий… На мундире полковника расположилась целая «семья» наград. Сразу было видно, что Николай Степанович в окопах не отсиживался…

— Без чинов, Николай Степанович. Благодарю, вы сами не знаете, насколько приход вашего полка поможет Родине!

Скоробогатов явно не умел скрывать своих чувств.

Он вытянулся по стойке «смирно», широко улыбнулся, но в глазах полковника заплескалось волнение, готовое вот-вот выйти из берегов.

— Ваши солдаты и офицеры готовы сегодня же утром пресечь попытку восстания? Даже среди запасных батальонов гарнизона? — Кирилл решил быть честным с полковником. Тот, как и его люди, заслуживал знания будущих событий хотя бы в крохотных рамках.

— Они будут готовы хоть к бою в полном окружении, но — как только закончится выгрузка. Кирилл Владимирович, где расположат моих солдат? Надеюсь, слухи о том, что здесь начинается голод, не соответствуют действительности? — Скоробогатов проявлял в первую очередь заботу о своих подчиненных. Кирилл надеялся, что полковник сможет пережить бурю в столице: такие люди ему были очень нужны в будущем.

— Вы займете Адмиралтейство, а насчет ужина не волнуйтесь, всех накормят. Проблемы, конечно, с продовольствием есть, но по сравнению с Берлином, где люди умирают от голода, — это так, шутка. Николай Степанович, у вашей части есть оркестр?

— Да, Кирилл Владимирович. — Скоробогатов оказался в замешательстве. — Однако…

— Боюсь, вашей части придется начать борьбу уже сейчас. У вокзала ждут грузовики и бронеавтомобиль. Прикажите солдатам в них грузиться с развернутыми знаменами, под пение гимна. Справятся?

— Так точно, Ваше Высочество! — Скоробогатов на время позабыл о просьбе Кирилла, более похожей на приказ, чины не упоминать.

А через считаные минуты по улицам, приводя в замешательство прохожих, городовых, казаков и жителей окрестных домов, ехала колонна грузовиков. В воздухе разливалась мелодия гимна, а солдаты пели, вбирая в себя все другие звуки, заглушая рев моторов…

Кирилл улыбался. Вот-вот на Царскосельский вокзал должны были прибыть части Экипажа. Комендант Села дал разрешение на отъезд нескольких батальонов в столицу для подавления беспорядков. Александра Федоровна находилась даже в приподнятом настроении, узнав, что верные трону люди отправляются подавлять мятеж.

А потом Кирилл загрустил: он знал, что должен позволить крови пролиться, чтобы не оставить шансов Думе, правительству и царю бездействовать… Но как же Сизову не хотелось руками русских солдат давить русский же народ…

А «румынцы» пели и пели, и звуки гимна будили что-то давным-давно позабытое, нечто родное, теплое, дорогое в людских сердцах…

Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный,

Боже, Царя храни!

Боже, Царя храни!

Славному долги дни

Дай на земли, дай на земли!

Гордых смирителю,

Слабых хранителю,

Всех утешителю —

Все ниспошли!

Перводержавную

Русь Православную,

Боже, Царя храни, Царя храни!

Царство ей стройное,

Все ж недостойное

Прочь отжени!

О провидение,

Благословение

Нам ниспошли, нам ниспошли!

К благу стремление,

Счастье, смирение,

В скорби терпение

Дай на земли![10]

ГЛАВА 11

«Генерал-лейтенанту Хабалову повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией».

Этот приказ, сильно запоздавший, зачитывали по всем казармам солдатам, офицерам и унтерам. Разбуженные люди, уставшие от трехдневных оцеплений, морально подавленные тем, что участвовали в расстреле мирных людей, надломленные, слушали. И понимали: «Завтра снова то же самое. Только хуже».

Почти в то же время князь Голицын, премьер Кабинета, достал из стола припрятанный загодя, «на крайний случай», указ царя о роспуске Думы. Проставил дату. И решил, что сделал все, что от него требуется.

А в казармах Павловского и Волынского полка было очень даже не спокойно. Солдаты, как раз и стрелявшие по толпам людей, «принимали гостей».

— Что же вы, товарищи, по своим же соотечественникам стреляли? И это в войну? Нехорошо!

— Братцы, да чего же вы, а? Да вы же простых трудяг перебили, у них же семьи без кормильцев!

— Стыдно, господа солдаты, стыдно…

Но более всего наэлектризовало солдат появление Керенского. После многочисленных раздумий он решил лично выступить перед «чудесной толпой, готовой развесить уши». Александр Федорович чувствовал, что настал его звездный час. Именно он будет записан в анналах истории как человек, лично поведший войска к победе свободы и демократии в России! Он уже видел свои лики, отчеканенные на медалях и монетах «Честному вождю свободного народа» или что-то в этом роде. Да, именно в золоте!

Керенский сам сможет все решить! А если он будет медлить, то — конец! Царь выиграет войну, этой же весной его авторитет вырастет слишком сильно, и шансов на изменение режима еще долго не представится.

Сама история, казалось, предоставила Керенскому такой шанс: в казармы при особой сноровке мог пройти кто угодно с улицы, «укорить и направить» на путь истинный солдатушек.

— Товарищи, вас заставили стрелять по своим же братьям! По простым рабочим и студентам! Кто-то из ваших родственников мог оказаться среди трупов, оставшихся лежать на мостовых! Но нужно искупить этот грех! Его можно искупить, я знаю, как! Нужно навсегда избавиться от того охвостья, зубоскалов и трепачей, что сейчас сидят в министерствах! Надо избавиться, сбросить с себя ярмо царизма! Нужно сражаться за демократию! За народ и волю! Ура! Бей прихвостней царя! Даешь революцию! Даешь свободу!

Керенский повалился со стула, на который поднялся для произнесения речи, упал прямо на руки своим друзьям: обморок. Это произвело сильное впечатление на солдатскую и унтер-офицерскую массу. Да и офицеров задело за живое. Многие просто устали, надеялись на мир и отдых. А если придется хоть за чертом пойти в ад ради этого — так и хорошо!

— Братцы, а ну-ка, вместе, разом, двинем! Доколе?!! — возопил какой-то солдат из угла. Его призыв подхватили и остальные.

И двинулись. Тех, кто пытался остановить толпу или хотя бы остаться в казармах, били или оттесняли в стороны. Керенский решил пойти вместе с толпой. Он пришел более или менее в себя и желал с этой же минуты повести за собой народ. За революцию, к победе! Во главе истинных сынов России! Бей охвостье царское! Крови!

Павловцы двинулись, вышли на улицу — и остановились…

Прямо у казарм застыли ряды «румынцев». Стволы пулеметов смотрели прямо на двери казарм, — то есть прямо в самую гущу солдатской толпы. Винтовки были взяты на изготовку. Некоторые солдаты даже прицеливались, выбирая мишени.

На переулке застыл бронеавтомобиль «Мерседес», этакий гоночный экипаж, облаченный в стальной саван. «Максим» торчал из пулеметной башни, готовый вот-вот разразиться очередью. Из двух небольших окошек, до того скрывавшихся за откидными люками, высунулись берданки.

— Стоять! Вернуться в казармы, иначе мы откроем огонь!

Керенский лихорадочно смотрел на происходящее, громко сглатывая. Он совершенно не ожидал, что за считаные минуты у казармы соберется сотни три или четыре солдат да еще с бронеавтомобилем. Но павловцев-то было больше! Они должны победить! Идея поможет им одержать победу! Свобода превыше всего! За свободу и демократию!

Александр Федорович хотел было начать очередную короткую речь в надежде образумить пришедший отряд и перевести его на сторону борцов за демократию, но… не судьба…

— Огонь, — раздалась команда откуда-то позади. Керенский похолодел: этот голос он узнал слишком хорошо. Кирилл Владимирович предал дело свободы… Как же… как же это…

В глазах лидера трудовиков все потемнело: тьма пришла вместе со звуком залпа…

Кирилл Владимирович закусил губу. Ему было по-настоящему больно видеть, как русские стреляют по русским, — и это в военную пору. Но он не знал, как действовать иначе. В октябре большевики сделают то же самое с офицерами и дворянами, а потом, в восемнадцатом и девятнадцатом, начнут уничтожать уже и мирных граждан, а не только «беляков». Кирилл все же взял на себя ответственность — ответственность стать палачом. Храбрости признаться в этом у него хватило, не то что у сотен других. Ведь исполняя даже приговор суда, партии или церкви, палач остается палачом…

Полуторатысячная толпа, поредевшая, напуганная, потерявшая осознание происходящего, отступала в казармы. Люди бросали оружие, многие падали на землю, закрывая голову руками, надеясь спастись от пуль, несущих смерть.

— Оружие — изъять. Приставить сотню человек, в казармы не входить, Охранять только входы-выходы. Всякие разговоры с павловцами прерывать. В случае попыток любой агитации — открывать огонь. Всех офицеров и унтеров из казарм. Выяснить, кто стал зачинщиком бунта. Найти — и расстрелять. За измену России. Остальные — в грузовики, отъезжаем к Думе. Один бронеавтомобиль «Мерседес» должен остаться здесь. Для прикрытия. И помните: от ваших действий зависит судьба страны и войны.

Короткие, рубленые фразы в духе «Науки побеждать» — вот как выглядела «речь» Великого князя.

Кирилл Владимирович нахмурил брови и помассировал виски — но только когда оказался внутри второго бронеавтомобиля, «Армстронга-Уитворта-Фиата». Сизов с усмешкой смотрел, когда садился, на зенитную установку броневика. «Будет теперь не залп „Авроры“, а очередь зенитки — мельчает-с история, мельчает-с…»

Еще хуже пришлось Волынскому полку: среди ночи казармы были оцеплены броневиками и частями Особого полка, здесь же оказался и батальон Гвардейского флотского экипажа.

Несколько горячих волынцев все-таки набрались храбрости и пальнули из окон, на что им ответили очередью из «максимов». Тут же стало тихо. Не хватало разве что мертвых с косами…

Кирилл Владимирович прошел внутрь казарм во главе с двумя взводами матросов из Экипажа. Повсюду — запасники, поддавшиеся замешательству. Под окном валялось два трупа, под ними уже растеклась лужа крови. Как раз те горячие головы, что решили палить по «румынцам» и солдатам Экипажа.

Однако тела валялись не только у окна: на полу и у стен лежали офицеры, избитые или раненые — сложно разобраться.

— Кто это сделал? — Кирилл кивнул в сторону избитых офицеров. — Я спрашиваю, кто? Какой мерзавец решил поднять руку на командира? Какой мерзавец, не выдержав вида буйствующей толпы и строгости приказа, поднял руку на офицера?

Волынцы молчали. В казармы заходило все больше и больше оказавшихся в распоряжении Кирилла солдат.

— Трусы, — в сердцах бросил Сизов. — Исполнять приказ — это не для вас, а убивать своих командиров — точно по вам! Вы не люди, вы просто трусливое отребье, недостойное носить солдатскую форму!

Кирилл начал входить в раж. Видя людей, боявшихся посылки на фронт, но не испугавшихся убить своих же офицеров, поднять мятеж, он чувствовал, как вскипала ненависть.

— Пока вы тут играете в революцию, ваши же соотечественники на фронтах гибнут. Трусы! — Фраза, брошенная в толпу волынцев, вернулась… револьверной пулей!

Кирилла откинуло назад: он растянулся на полу, раскинув руки в сторону, закрыв глаза. На мундире Великого князя отчетливо виднелась дыра, проделанная пулей. Моряки из Экипажа, увидев павшего командира, уже вскинули винтовки, готовясь дать залп. Послышался мат: волынцы услышали все, что о них думают.

Выстрелы… Матросы Экипажа палили по волынцам, мстя за контр-адмирала. Люди падали, запрокидывая головы, заваливаясь назад, хрипя или крича, матерясь или безмолвствуя. Русские убивали русских…

— Отставить, — выкрикнул Кирилл. — Черт побери, отставить! Прекратить!

Еще несколько выстрелов — и стало тихо.

Люди вокруг таращили глаза на восставшего из мертвых Кирилла. Великий князь, морщась, поднялся на ноги. Опустил свой взгляд вниз, на китель, в котором темнело два «пятнышка» — дыры от пуль. Оказывается, выстрелов было два, но их звуки слились в один… Кирилл же, судя по всему, даже испугом не отделался. А вот другим… другим так не повезло…

Двадцать или тридцать трупов, не меньше. Еще вдвое больше — раненых. Кирилл нервно сглотнул, зажмурил глаза: он не хотел, всеми силами противился картине, полной алых красок. Уже слишком много крови стоила эта революция. Но Сизов все же решил продолжать, он взял на себя ответственность, он поднял свой крест, который с каждым вздохом становился все тяжелее и тяжелее…

Кирилл потрогал двумя пальцами одну из дыр в мундире: пуля застряла в панцире Черепанова, который загодя надел Сизов. Металлическая пластина спасла ему жизнь. Но если бы он мог своею жизнью заплатить за чужие смерти, спасти сотни тех, кто уже погиб и кому только предстояло погибнуть в жерле революции, — Кирилл сделал бы это незамедлительно. Но ничего не дается так просто…

— Видите, до чего довели вас глупость и проклятые агитаторы с провокаторами? Вы убивали людей на демонстрациях, теперь убивают вас. Запомните эту сцену. И когда кто-либо когда-либо в вашей жизни станет призывать вас вскинуть дула ружей ради блага революции, ради какого-то идеала — вспомните эту ночь. Может быть, это воспоминание направит вас по правильному пути.

Кирилл сжал кулаки и, демонстративно повернувшись к замершей в онемении и оцепенении солдатской массе, направился прочь из казарм, на ходу приказав:

— Здесь — делать то же самое, что и у павловцев. Никого не впускать и не выпускать. Не уходить отсюда. Только по моему личному приказу. Поняли? Личному!

Люди молча провожали ошарашенными взглядами Кирилла. Почерневший от грязи китель, зажатый в правой руке револьвер, спина, ровная, как линейка… Но никто не видел, как дрожал подбородок Великого князя — от страха. Кирилл так до конца и не смог поверить, что спасся, что выжил. Этот гром выстрела… И мощный удар в живот, бросивший его на пол… Это было страшно, невероятно страшно…

На улице, вдохнув морозного воздуха, чуть-чуть успокоившись, Кирилл сел в броневик. Завели грузовики. Путь теперь лежал к Таврическому дворцу, туда же должны были направиться кадеты, юнкера и надежные части — Кирилл решил, что надо сделать за Хабалова его работу…

Занимался рассвет. Первые лучи солнца освещали волнующийся город. Грузовики и броневики оцепили Думу, к которой стекались со всех концов города люди, не знавшие, что происходит, и думавшие, что в Таврическом они найдут ответ.

А депутаты сами оказались в замешательстве. До них уже дошли известия о мятеже волынцев и павловцев, быстро подавленном усилиями Кирилла Владимировича Романова. К тому же нигде не могли найти Александра Федоровича Керенского: его жена сообщила, что муж поздно вечером направился куда-то, с полным решимости лицом. До этого кто-то ему звонил, кажется, из трудовиков…

Представители левых партий неистовствовали: они обвиняли всех и вся в предательстве народа, избирателей, тех, кто доверился Думе, в новом Кровавом воскресенье. Однако и они примолкли, едва пришла новость о мятеже в Кронштадте: матросы, давным-давно волновавшиеся, подняли красный флаг, перебили офицеров и немногочисленных верных строю сослуживцев и теперь заперлись на острове, громя все, что под руку подвернется…

Удар за ударом в дубовую дверь. Капитан первого ранга Сидорков встал у узкого окна-бойницы, выходившей на воды Балтики. Куски льда плавали по темной воде. Небо только-только начал озарять рассвет: редкие алые лучики прорезали тьму, кромсая ее на части, даря надежду.

— Ух, гад! Заперся! Ломи, братва, ломи! — Петли уже почти не выдерживали. Сыпалась штукатурка.

В Кронштадт как-то просочились вести о том, что запасные батальоны подняли мятеж, что народ вот-вот выйдет на баррикады, требуя мира и хлеба. И полыхнуло…

В крепости собрались самые горячие головы со всего флота, не нюхавшие дыма немецких линкоров и не попадавшие под пули их пулеметов в десантах, не смотревшие на проплывавшие у самого борта мины. Безделье и муштра, вечное, опостылевшее однообразие: многих это может свести с ума, чаще же — может привести к тупой ярости, к желанию поменять, любыми способами поменять, чтобы не так, как раньше, чтобы хоть как-то, но иначе…

Матросы «поднялись», перебив всех офицеров, что пытались удержать их от восстания. Началась бойня, избиение кучки людей толпой озверевших, опьяненных чувством безнаказанности (они-то еще не знали, что устроили за бунт запасным батальонам) балтийцев.

Офицеры-балтийцы не сдались просто так. Они сражались до конца так, как могли. Многие смогли укрыться в кабинетах и арсеналах, закрепиться там с оставшимися верными царю и порядку матросами.

Капитан первого ранга Кирилл Сидорков смог найти защиту за дверью кабинета. Но и за ним «пришли»…

Капитан крутил барабан «нагана», пересчитывая оставшиеся в нем патроны. Три штуки. Много, это очень много. Даже если бы остался только один патрон — этого было бы достаточно.

Толчок в дверь — и та обрушилась вниз, ухнула на пол, подняв столб пыли. Кирилл, не целясь, дважды нажал на курок револьвера, направив его в своих бывших подчиненных. Два выстрела. Оба — в цели. Сидорков, вздохнув, приставил «наган» к виску и нажал на курок — в последний раз в своей жизни. Капитан уходил к богу только с одною мыслью: отчего люди перестают быть детьми, ведь не рождаются же они такими жестокими и охочими до чужой крови…

К «благому делу революции» присоединились рабочие нескольких заводов, уничтожив полицейские участки на Выборгской стороне и начав строить баррикады. Везде царила анархия. И люди испугались, просто испугались, поняв, что же происходит, чем оборачиваются беспорядки…

— Пали!

Стройный залп из полутора десятков винтовок и револьверов по улице. Люди внизу даже не расступились, не дрогнули, когда на мостовой оказалось еще несколько трупов. Толпа неистовствовала, ломая двери полицейского участка.

— Порешат нас, братцы, — бесстрастно заметил один из околоточных, перезаряжая револьвер. — Как есть порешат, как германьца.

— Отставить панику, — хлестко приказал офицер. — Мы еще им, скотам, покажем, что значит полицию не уважать! Ребяты, ну-ка, еще залп!

Работяги из соседнего завода выломали фонарный столб и, перехватив его наподобие тарана, пошли на «штурм» участка…

Сам Родзянко, собравший «совет старейшин» Думы утром двадцать седьмого февраля, ударился в панику, посылая одну телеграмму за другой в Ставку, а затем рассказывал старейшинам-лидерам думских фракций и некоторым членам Государственного Совета, что же происходит в столице и Кронштадте.

Старейшины Думы нервничали, ругались и не могли понять, что же делать: бунт ширился, превращаясь в революцию, и было непонятно, увенчается ли она успехом или бунтовщиков вздернут на фонарях. Приходили вести, что по городу разъезжает на грузовиках и броневиках какая-то воинская часть, никого не щадившая на своем пути, ни офицеров, ни солдат, ни полицию, ни манифестантов. Другие утверждали, что над бронеавтомобилем, что едет во главе колонны, развевается русский триколор, а третьи — что из грузовиков несутся слова «Боже, царя храни!», а вместо флага на крыше — хоругвь. Сперва эти слухи приняли за бред перепуганных или пьяных, однако…

Однако перед Таврическим дворцом остановилось семь грузовиков, из которых быстро-быстро стали выбегать солдаты, разворачиваясь в боевые цепочки, расставляя пулеметы, чьи дула смотрели на волнующийся, потерявший всякий сон Петроград.

А из броневика, на котором не было ни хоругви, ни триколора, ни красного знамени, вышел Кирилл Владимирович Романов. Вид у него был невероятно внушительный: хмурый, решительный, пронзительный взгляд усталых глаз, револьвер в раскрытой кобуре, несколько офицеров и солдат, все в орденах и медалях, за спиной. Один даже, особо рослый детина, прихватил где-то ручной пулемет Льюиса. Массивное оружие чем-то напоминало морское орудие, обрезанное, с приделанной к нему ручкой и дисковым магазином, с чуть сужавшимся к концу стволом. Завершали «картину маслом» сошки, на время похода собранные и сложенные вдоль ствола. Эту бравую команду не посмели не то что остановить, но даже узнать, по какому поводу вооруженный отряд находится в Таврическом дворце.

Кирилл быстро нашел кабинет Родзянко, жестом приказал остаться в коридоре всем, кроме солдата с ручным пулеметом, и, постучав в дверь, вошел.

«Неизгладимое впечатление» — это слишком мягко сказано о том эффекте, который произвело появление Сизова среди старейшин. Родзянко остался сидеть, даже, кажется, вздохнул с облегчением. Монархист Шульгин улыбнулся, глядя на пулемет. Милюков вскочил со стула, затем снова сел. Гучков же замер, похоже, он менее всего ожидал увидеть так скоро Кирилла с «ординарцем»-пулеметчиком.

— Кирилл Владимирович, как это понимать? — все-таки первым проснулся Львов. — Что здесь делает этот солдат?

Георгий Евгеньевич нашел-таки опору в «нарушении этикета». Надо же было держаться хоть за что-то, не давая разуму закричать: «Гриша, это же седьмой год! Прямо сейчас Романов всех пристрелит!»

— Это мой ординарец, доверенное лицо. — «Доверенное лицо» вытянулось во фрунт, да так, что аж пол заскрипел, а ствол «льюиса» замелькал с невероятной скоростью перед глазами «старейшин». Те зачарованно, как будто под гипнозом, провожали дуло ручного пулемета глазами. — Господа, в городе начались настоящие беспорядки. Несколько запасных батальонов попытались присоединиться к манифестантам, подняли оружие на офицеров, но мне удалось их утихомирить. Временно, конечно, у меня слишком мало людей. Восстал Кронштадт, так что у нас под боком настоящее гнездо проказы, откуда по всему Петрограду будут распространяться миазмы революционной заразы. Вы же все помните пятый год? Боюсь, в условиях войны события будут развиваться намного хуже. Мы не можем этого допустить, господа. Поэтому я прошу вас, Михаил Владимирович, отправить нескольких человек из собравшихся здесь в Ставку, к Его Императорскому Величеству. Я сомневаюсь, что Николай понимает всю глубину царящих здесь беспорядков. Но нужен какой-нибудь решительный шаг, который заставит людей прекратить беспорядки и продолжить работу на благо победы над врагом.

— Да, Кирилл Владимирович, мы хотели поступить подобным образом. Однако… Что там происходит, в городе? Мы слышали отдаленную стрельбу, крики. Кажется, к дворцу подъезжали какие-то грузовики. — Георгий Евгеньевич заметно волновался: он не знал, как быть. Никто не ожидал, что беспорядки разрастутся до таких масштабов, а гарнизон поддержит манифестантов.

— Это солдаты, прибывшие с Румынского фронта, сейчас они окружают Таврический дворец, чтобы защитить его в случае нападения восставших. Люди должны знать, что символ власти, Дума, остается островом спокойствия посреди хаоса. Но несколько сотен человек не смогут удерживать дворец, если весь гарнизон выйдет из повиновения. Я лишь надеюсь на генерала Хабалова и на Его Императорское Величество. Можете быть уверены, господа, что Дума получила достаточные силы, дабы поддерживать хоть какое-то подобие порядка в центре столицы. Но — не более.

— Спасет положение только отречение, я в этом уверен целиком и полностью, — высказался Гучков. — Иного выхода я не вижу. Правительство доверия уже не поможет. Массы просто не поймут. Нужно отречение.

— Пусть Николай издаст указ о создании нового правительства, а затем отречется в пользу наследника. Думаю, что это утихомирит самых буйных, — Шульгин вздохнул.

Он был единственным монархистом среди «старейшин», и ему нелегко давались слова об отречении. Однако Василий Шульгин понимал, что без решительных, действенных шагов монархия может быть сильно поколеблена. И это — в условиях войны! Такого нельзя допустить, кто еще будет удерживать армию и страну от развала?!

— Павел Николаевич высказывался в том же роде. Что же, надо отправить господ Александра Ивановича и Василия Витальевича к Его Императорскому Величеству. Я уверен, что вы сможете убедить императора в необходимости решительных действий. Господь поможет вам! И, господа, надо отправляться в ближайшие же часы. Неизвестно, что может произойти на железной дороге. Вдруг там может начаться забастовка? Тогда связь с императором может быть поддержана только по телеграфу, если и они не прекратят действовать. И думаю, что не будет лишним организовать комитет, чей список в качестве будущего состава правительства доверия будет передан императору на подпись. — Родзянко попал в родную стихию организации. Ему льстило то, что он практически вершил судьбу страны из небольшого кабинета в Таврическом дворце.

А потом было еще очень и очень много слов. Сизов старался не подавать вида, что ему отвратительно наблюдать, как группа людей обсуждает, спорит об одном и том же, тонет, вязнет в деталях и нюансах, а на улицах гибнут люди, животное вытесняет человеческое, звери бродят в обличье людском, нападая на таких же зверей. А многие просто остаются безучастными, сидя по домам, уверенные, будто беда пройдет мимо них. А она все не проходила и не проходила…

Александра Федоровна вглядывалась во двор, что располагался за окном спальни, в которой лежали ее дочки. Анастасии было хуже всего, болезнь все не хотела проходить. А на улице несколько солдат разворачивали орудие, нацеливая его на подходы к дворцу. Почти весь гарнизон поднял оружие против престола. Императрица хмуро взирала на то, как немногие верные части собирались вокруг резиденции.

Во дворике как раз готовили орудие к бою…

Она никак не могла связаться с Ники. Как он там? Может, он уже спешит на помощь, наконец-то решил показать, что тоже способен стать Грозным, Петром Первым, Александром Миротворцем? Ники сокрушит всех врагов! Он поднимет престол, сделает его недосягаемым для происков черни и Думы, этого рассадника революционной заразы!

Анастасия закашлялась, застонала, начала елозить на кровати, звать маму. Александра тяжко вздохнула и поспешила к дочке, пробуя рукой жар. Эти доктора ничего не могли поделать, и зачем их только держат…

Николай сутулился, сидя в своем кабинете, вперив взгляд в ворох бумаг, разбросанных по столу. Тут же лежали обрывки телеграмм…

Начался настоящий мятеж. Только что вышли на связь Кирилл и Хабалов. Сперва царь никак не мог понять, что генерал-лейтенант делает в Военном министерстве вместе с сыном Владимира Романова. А затем Хабалов начал рассказывать, что же происходит в городе. Похоже, давалось это ему весьма тяжело. Да и связь как назло была невероятно плохой, то и дело обрывалась. Несколько запасных батальонов гвардейских полков пытались поднять мятеж, но части, которые должны были прибыть в Гельсингфорс к Маннергейму, вовремя оказались в столице. Правда, не обошлось без крови. Громят полицейские участки, суды и тюрьмы. Вернее, пытаются: Кирилл Владимирович рассказал, что взял командование над той румынской частью, смог оцепить казармы взбунтовавшихся батальонов и обезопасить несколько кварталов…

— Отставить панику, — хлестко приказал офицер. — Мы еще им, скотам, покажем, что значит полицию не уважать! Ребяты, ну-ка, еще залп!

Работяги из соседнего завода выломали фонарный столб и, перехватив его наподобие тарана, пошли на «штурм» участка.

Вот они подошли к дверям. Удар по дверям. Створки не выдерживают, щепы летят во все стороны — и раздаются очереди, похожие на пулеметные. Только… другие. А вместе с очередями — мат. Забористый, перекрывающий все-все звуки мат…

И трупы, снова трупы людей, только недавно и не думавших, что упадут под весом фонарного столба, искореженного, выломанного из брусчатки, подкошенные пулями своих же соотечественников. А вот она как, судьба, распорядилась-то.

— Эвона, какие знатные у них винтовочки-то, — присвистнул один из городовых, глядя на странное оружие, из которого солдаты стреляли по уже разбегавшимся восставшим.

Ствол почти как у винтовки, только будто бы обрезан немного, приклад повернут не как у винтовки, а как у карабина «маузера», во всяком случае, похож он был. Да только магазин большой, и ручка есть, чуть подальше от приклада, чем тот странный магазин. Да и вроде как курка — два! Только курки, конечно, городовой после заметил. Но эта странная винтовка врезалась ему в память на всю жизнь, как будто держал ее в руках, будто сам стрелял по уже готовым ворваться в полицейский участок бывшим рабочим да голытьбе…

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубам!..

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?

Играют волны — ветер свищет,

И мачта гнется и скрыпит…

Увы, — он счастия не ищет

И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури,

Над ним луч солнца золотой…

А он, мятежный, ищет бури,

Как будто в бурях есть покой![11]

ГЛАВА 12

В штаб Маннергейма стекались не самые оптимистичные вести. Команды нескольких кораблей все-таки взбунтовались, перебили офицеров и попытались прорваться в город, к арсеналам и казармам, «народ поднимать»…

— Вперед, братва! Бей офицерье! Бей гнид гнойных! — орал какой-то особо голосистый матрос, махая зажатым в руке «наганом». Пять или шесть десятков человек, перед этим сбросив в море офицеров, растекались по пирсу.

Первым же голосистый и увидел, что недолго вольнице матросской радоваться: впереди, на подходе к улицам, застыли две цепочки солдат. Передние залегли, вторые же встали на одно колено, целясь в бунтовщиков.

— Сложить оружие! Поднять руки вверх! Зачинщиков — выдать! Больше никого не тронем! — Ротный был настроен решительно. Он не спускал пальца с курка «браунинга» готовясь в любой момент открыть стрельбу по матросне.

— Братцы, хай им грець, вдарим? Вжахнем? — Молодой матрос, до того неистово бивший уже мертвого, посиневшего кондуктора прикладом винтовки, лихо сплюнул на грязный снег.

— Сдавайтесь, дурачье! Все поляжете! — Ротный все-таки хотел завершить дело миром. Ну не настолько же обезумели матросы, чтобы грудью идти на ощетинившийся трехлинейками строй?

— А может, вправду замиримся? — подал голос уже бывалый морской волк. На ухе его болталась серьга, знак того, что он переплывал экватор. Такие кое-какой ум успели нажить в бурях и штормах. — Свои же там. Покаемся. Кровь-то не мы лили…

— От мразь! Баста, они крови попили! Всех их надо… — Неистовый матрос упал на пирс первым: ротный все-таки выстрелили из «браунинга», поняв, кто является одним из заправил.

Солдаты подхватили, и раздался залп из винтовок. Матросы падали на грязный снег, окрашивая его в алый цвет. Многие, конечно, отделались только ранениями или страхом, но…

— Каждого, кто встанет, лично пристрелю, морды! — В голосе ротного звучала неподдельная, не замутненная ничем ярость. — И всех, кто офицеров тронул, забью. Вот этим револьвером забью! Поняли?

Ротный еще в девятьсот шестом навидался такой компании. Так что знал, как надо обращаться с бунтовщиками. Он, конечно, понимал, что не от хорошей жизни матросы подняли бунт, но все-таки так отвечать на приказ выйти в море и слухи о стрельбе по не подчинившимся приказам Маннергейма? Это до чего же люди дошли?!! Надо было раньше брать быка за рога, к черту прекращать никому не нужную войну и решать проблемы своей страны, а не союзников, чью жизнь сохраняли ценою миллионов смертей наших солдат…

К тому же пришло известие о восстании в Кронштадте. За считаные часы практически все офицеры и не желавшие поднимать на них руку матросы были перебиты. В столице вот-вот готов был грянуть бунт запасных батальонов, но какие-то войска его подавили. Были и совершенно дикие слухи о том, что по Петрограду разъезжает на броневике сам царь или Николай Николаевич, прибывший с Кавказского фронта, лично водит в атаки верные престолу части да и пули его не берут.

Густав, вздыхая, слушал все эти новости, брался за голову, затем поглядывал на бутылку игристого, а потом — надевал парадный китель и шел в администрацию Гельсингфорса. Маннергейм хотел окончательно порядок навести в городе, подчинив все действия властей одной-единственной цели: консервации столицы Финляндии. Ничто, что могло принести разброд, что готово было поджечь фитиль пороховой бочки под названием «Гельсингфорс», не должно попасть внутрь. Кирилл Владимирович предлагал в крайнем случае перекрыть сообщение с империей, остановив движение по единственной железной дороге, связывавшей Финляндию и Россию. А после оставалось продержаться до того, как Романов наведет порядок.

Густав уже практически перестал сомневаться в Кирилле. Каждый час появлялось все больше и больше подтверждений его слов. А если у третьего претендента на престол были знания, то и сила должна была быть с ним. Или хотя бы план, как разобраться в начинавшемся хаосе…

Радовало то, что в Гельсингфорсе практически подавили все выступления матросов эскадры и солдат гарнизона. Самых ненадежных заперли в тюрьмах и на гауптвахтах.

А от императора не было ни слуху, ни духу…

В Ставке Николай невероятно волновался. Связи с семьей не было, он ничего не знал об Аликс, дочках и Алексее. Это очень давило на царя. Да еще и тот разговор с Хабаловым и Кириллом…

Правительство, введя в действие указ о роспуске Думы, практически тут же разбежалось. Хабалову вечно кто-то мешал наводить порядок, спасали только части под началом Кирилла. К тому же сын Владимира сообщил, что намерен прибегнуть к помощи юнкеров и кадетов, а еще просил дать ему полномочия по наведению порядка. По сути, диктаторские. Николай никак не мог решиться: до того момента, как узнал, что в Царском Селе тоже — бунт. Самые дорогие, самые близкие Семье части и те взволновались. Это был удар в самое сердце, плевок в душу. Но еще страшнее: Аликс и дети оказались под ударом. Еще немного, и их могут захватить. Неизвестно, что с ними будет…

Николай все-таки разрешил Кириллу действовать любыми мерами, обещая подготовить соответствующий документ в ближайшее же время. Но вот насчет просьбы назначить новый кабинет во главе с Родзянко… Вспомнилось недавнее дело со Львовым. Дума хотела забрать себе бразды правления, она к этому давно стремилась. Но Аликс. Дети. Алексей. Все свалилось, все и сразу, на одного-единственного человека. «Измена, и трусость, и обман», — подумал Николай.

А через несколько минут он приказал отправляться царскому поезду в Царское Село, желая быть там же, где и его семья. «Никто не посмеет тронуть самодержца!» — был уверен Николай…

Кирилл Владимирович оставил Хабалова в приподнятом настроении после продолжительного разговора, в ходе которого Сизов узнал, что многие в городе просто не хотели помогать войскам и даже здание для штаба найти не смогли. Отовсюду их выгоняли: из Адмиралтейства — морские офицеры, из Зимнего дворца их прогнал Михаил Александрович, заявив, что не желает, чтобы кровь лилась возле дома Романовых. Да, возле Зимнего еще было тихо — зато лилась кровь по всему городу, построенному Петром, величайшим из Романовых…

Только вмешательство Кирилла помогло оставить штаб Хабалова в Адмиралтействе.

— По какому праву гарнизонный штаб прогоняют? Я спрашиваю, кто повелел? — вперил Кирилл взгляд в офицеров Адмиралтейства. Те разом сникли и даже не смотрели на входящих внутрь солдат…

Кирилл пытался скоординировать совместные действия всех частей, сохранивших верность Романовым.

— Где, говорите? Какой, к чертям, Невский?! К Арсеналу, к Арсеналу двигайтесь! Занять там позиции! Проклятье, слышите меня? К Арсеналу!!! — Вот примерно такая координация была…

— Проклятье, придется людей отправить, по старинке, — вздыхал Кирилл и назначал какого-нибудь подпоручика «курьером» в ту или иную часть.

План Сизова был довольно-таки прост: перекрыть мосты к центральным островам и кварталам Петрограда. Затем — оцепить казармы мятежных частей. Заключенных из тюрем, полицейские участки и судей с жандармами эвакуировать в Петропавловскую крепость, под защиту артиллерии.

Кадеты и юнкера военных училищ прекрасно справлялись со своим заданием. Воодушевленные тем, что идут «спасать страну и победу», впервые взятые в «настоящее дело», они помогали перекрывать пути восставшим в центральные кварталы и эвакуировали полицейские участки.

Немногочисленная конница конвоировала заключенных. Несколько раз их пытались отбить, но ружейные и пистолетные залпы быстро охладили пыл «революционэров», как некогда говаривал Плеве.

А пока в Таврическом дворце царила «говорильня», Кирилл держался подальше от места, где рождался Временный комитет Государственной Думы. Да и самые горячие головы, охочие до власти, тоже находились все-таки далековато, близко подойти не могли: особо ретивых останавливал вид броневиков и пулеметных расчетов.

«Старейшины» все еще заседали в кабинете Родзянко. До этого они некоторое время принимали просителей и простых людей, уверенных, что только здесь они смогут узнать, что же на самом деле творится в столице. Сюда, правда, надеялись пройти представители левых партий, чтобы выпросить какое-нибудь помещение для создания Совета рабочих депутатов. Опять началась бы свистопляска и появление «второй власти», желавшей расшатать правительство. Но кто-то из офицеров-«румынцев» узнал нескольких людей, которых еще в пятом году приходилось усмирять. На этот раз все прошло куда быстрее: в ответ на требования прекратить произвол — напоминание об условиях военного времени. Караул из десятка солдат — и тишина…

Кирилл перед отъездом в Военное министерство прямо указал, что части могут предпринимать любые действия по предотвращению дальнейшего разрастания восстания. Абсолютно любые. А Кирилл уж сам потом разберется, кто прав, а кто — нет. Сизов был уверен, что Николай все-таки позволит взять ему полномочия по наведению порядка в городе, поэтому без малейших зазрений совести отдавал любые приказы.

Последнее как раз и беспокоило «старейшин».

— Господа, а вам не кажется, что Великий князь становится все менее управляемым? Я уже не могу с точностью сказать, что он подчинится голосу разума и поспособствует установлению нового порядка. Что, если он предаст идеи либерализма и воспользуется создавшимся положением для укрепления власти? Или сам захватит власть, перевешав нас на фонарях? — Милюков почесал переносицу, отложив в сторону пенсне.

Побарабанив пальцами по столешнице, он поднялся из кресла и подошел к окну. Вид солдатского оцепления его начинал беспокоить все сильнее и сильнее.

— К тому же эти отряды… Мне думается, они вполне могут повернуть оружие против нас.

— Позвольте, но вы можете себе таким представить Кирилла, только недавно предлагавшего остановить добычу золота, а освободившихся рабочих направить в армию, в которой и так раздуты тылы, один столичный гарнизон чего стоит! Или припомните скандал, связанный с его нынешней женой? Или прохладное отношение императора и императрицы в прошлые годы? А вспомните, что он первым пошел на контакт с Прогрессивным блоком? А вспомните, что он находился долгое время под наблюдением Охранного отделения? А вспомните, в конце концов, милостивые государи, кто закрыл меня от пуль убийцы? Я вряд ли сидел бы в этом месте и видел возможность изменения прогнившего строя, скорее уж лежал в хладной земле, отпетый и причащенный, — затянул Георгий Евгеньевич Львов, наконец-то добравшийся до Таврического дворца. Все утро он пытался навести справки о местонахождении Александра Федоровича Керенского — но тщетно. Никто не видел бывшего присяжного поверенного позже вечера прошлого дня. Хотя некоторые предполагали, что он отправился агитировать части на восстание.

А само восстание совершенно не входило в планы старейшин. За прошлые дни они успели повидать хаос и ужас от людской озлобленной толпы. Прогрессисты боялись, что народ просто сметет все на своем пути и начнется бессмысленный, беспощадный, кровавый и бесконечный русский бунт. Поэтому пришлось смириться с тем, что солдаты окружили Думу. Все-таки наиболее решительные петроградцы мандатов спрашивать не будут, сразу — в морду. Голодному и холодному человеку все равно, что мандат, что мундир, что погоны…

К тому же все четче вырисовывались перспективы использования Кирилла вместо Николая Николаевича, медлившего с согласием на «диктаторство». А третий претендент на престол был под рукой, начал действовать, наводить порядок, что должно было поднять его авторитет среди определенных слоев населения. Может, его воинские способности и оказались не самыми худшими, но вот управленческие… Никто в стране не смог бы вспомнить чего-либо дельного, предложенного или сделанного Кириллом на ниве государственного управления. Поэтому в этом он должен был полностью подпадать под влияние будущего министерства. Благо посты уже были поделены между министрами. Разве что шли споры по поводу участия левых и портфеля министра юстиции. В условиях, когда с Керенским могло произойти все, что угодно (Родзянко вообще предполагал, что его могли убить взбунтовавшиеся рабочие, солдаты или же городовые и части, восстанавливавшие порядок), пост министра юстиции оказался вакантным…

Многим, правда, приходила на ум кандидатура Переверзева, выражавшего антиправительственные взгляды да еще и обладающего каким-никаким, а все-таки весом в обществе юристов. Кому-то импонировала фигура Гинса, почитавшегося за не самого худшего администратора и более или менее хорошего юриста: все-таки адвокатом может и не быть министр юстиции, но организатором он быть обязан. Эту мысль выдвинул Родзянко, но его голос потонул в море негодования…

К сожалению, эту говорильню Кирилл пока что разогнать не мог: думцы имели весьма сильное влияние на массы, да и на их стороне была столичная пресса. В любой момент военно-промышленные комитеты, найдись кто-нибудь хотя бы чуточку решительней зайца и активней ленивца, могли просто перекрыть поставки оружия и боеприпасов. А уж если кто-то из левых Думы возжелает все-таки создать Совет рабочих и солдатских депутатов…

Сизов попал в западню: полномочия у него были, но если он воспользуется ими «на всю катушку» и в лоб — началась бы настоящая революция, а не мятеж нескольких запасных батальонов. Пока что надо было просто выиграть борьбу за умы тех, кто не мог решиться, на чью сторону встать. Именно поэтому Кирилл приказал занять телефонные и телеграфные станции отрядам кадетов и юнкеров, не участвовавших в оцеплении центральных кварталов, а последние броневики направил с несколькими грузовиками солдат к вокзалам. Собиравшиеся у Петропавловской крепости жандармы и городовые были направлены к зданиям крупнейших банков, до которых можно было более или менее быстро добраться от Зимнего дворца.

А ближе к вечеру Кирилл снова вернулся в Таврический дворец — проверить, все ли указания исполнены в точности: солдатам оцепления подвезли походные кухни, так что горячей едой людей обеспечили. Кое-как решили вопрос и с теплом: развели костры, а тех «румынцев», что уже начали замерзать, отпускали во дворец погреться.

Временный комитет Государственной Думы по сношениям с лицами и организациями уже был образован и лихорадочно продолжил работу, а именно: попытки связаться с разными частями города, выяснить возможность перехода хотя бы временной власти министров в руки членов комитета и отправкой телеграмм в разные концы Петрограда и страны… Это, конечно, была невероятно плодотворная и полезная деятельность в ту минуту, когда на окраинах уже полыхали полицейские участки, палили во все стороны демонстранты, мостовые уже лишились «щетины» камней…

— Господа, боюсь, положение удручающее, — Кирилл старался говорить как можно меланхоличней, это показало бы, что дела и в самом деле плохи. — Рабочие уже несколько раз пытались взять тюрьмы, где сидят политические заключенные вместе с уголовниками, в частях гарнизона брожение, которое нельзя остановить только насильственными методами. Бастуют железнодорожные работники на ветке до Пскова. Император, судя по дошедшим до меня сведениям, выехал в столицу на поезде, однако состав был остановлен. Между нами и самодержцем — полоса мятежных частей и поселений. Боюсь, нам не удалось остановить революцию, а точнее, анархию. Голытьба просто перевешает на фонарях всех мыслящих людей, отберет у промышленников их заводы с мануфактурами, у дворян — их родовые поместья и земли. — Сизов старался давить на самые больные точки. — Мы не можем контролировать ситуацию. В этой связи император назначил меня ответственным за водворение порядка в столице. Однако я считаю, что сперва необходимо создать новое правительство, облеченное доверием страны и Государственной Думы. Я уверен, что Михаил Владимирович прекрасно справится с ролью министра-председателя нового правительства, а также назначит членов своего кабинета…

Кирилл играл, кажется, лучшую роль в своей жизни. Даже нет, не играл: он был! Был неуверенным, уставшим, напуганным народным движением членом императорского дома, который не знает, что же делать с государством без помощи «уважаемых господ старейшин Думы». А еще — потерявшим уважение к императору Великим князем…

— Боюсь, Его Императорское Величество сейчас потерял свой авторитет, если и войска ополчились против него. Будущее наше темно и незавидно…

— Кирилл Владимирович, я готов взять на себя нелегкое бремя министра-председателя, благо, мне удастся быстро собрать новое правительство. В столице есть люди, которым народ доверится. К сожалению, Александра Федоровича Керенского нет сейчас с нами, и неизвестно, что с ним, у нас нет одного из известнейших деятелей Думы.

— Мне думается, что Василий Витальевич Шульгин[12] заменит Александра Федоровича хотя бы на первое время. — Кирилл старался, чтобы его голос звучал как можно более буднично.

Все-таки не должен же никто получать доказательства того, что Сизов специально усиливает позиции монархистов в будущем правительстве. К тому же в истории, известной Кириллу, Шульгин отказался от портфеля министра юстиции. Ну что ж, в этот раз ему не отказаться ни за что!

— Боюсь, я не смогу принять этот пост. Я не обладаю достаточными качествами, чтобы…

— Зато вы обладаете решительностью и верой в победу, в русский народ. Думаю, этого достаточно, Василий Витальевич. Михаил Владимирович, я надеюсь, господин Шульгин все-таки подойдет на пост министра в правительстве доверия. Продолжайте, Михаил Владимирович, продолжайте. К сожалению, нам пришлось вас прервать.

— Благодарю. — Родзянко вытер выступивший на лбу пот платком.

Все-таки «старейшины» довольно долго обсуждали сложившуюся ситуацию, а Милюков с Гучковым очень долго «продвигали» кандидатуры министров.

— Вы верно заметили, Кирилл Владимирович, что Его Императорское Величество показал себя не с лучшей стороны в сложившейся ситуации. Народ потерял веру в него. Армия разочаровалась в нем как в Верховном Главнокомандующем. Страна разуверилась в нем как в императоре. В сложившейся обстановке не остается ничего другого, как убедить царя передать власть своему сыну или брату. Это будет жест, достойный правителя, потерявшего всякое доверие подданных…

«От такой ответственности нельзя убегать, власть, полученную от предков, надо держать, не вправе сын отречься от отцовской воли», — это пробились мысли Кирилла Романова. Но Сизов был с ним согласен. К сожалению, озвучивать эти мысли сейчас было нельзя. Не то время. Не то… К тому же Николай оказался слишком хорошим семьянином и человеком для того, чтобы стать по-настоящему хорошим правителем. И это сейчас сказывалось как никогда.

— Император должен отречься в пользу Михаила Александровича или Алексея Николаевича. Цесаревич слишком юн, чтобы принимать бразды правления. Михаил должен стать регентом при своем племяннике. К тому же цесаревич популярен в армии. Так мы сможем соблюсти преемственность и традиции, саму идею монархии, господа. Серьезные потрясения ныне ни к чему хорошему не приведут.

Похоже, Шульгин все-таки потихоньку стал ощущать себя одним из будущих руководителей страны. Да и он получил то, что хотел в «другой» истории: пулеметы, ту самую силу, с помощью которой можно будет сохранить порядок, хотя бы и ценой крови. Да еще и оказывалось возможным устранить опасность влияния на власть левых партий, подозреваемых Василием Витальевичем в пораженчестве и непонимании сложившейся ситуации на фронте.

— Однако Михаил не лучшая кандидатура, нежели Николай. Характер его слишком мягок для страны, оказавшейся в такой опасности. Он практически лишен уважения и авторитета в войсках. Он неподходящая кандидатура, господа, я уверен, что он откажется от предлагаемого ему регентства. А если и примет предложение, то мы снова получим брожение или, хуже того, революцию, которую еле-еле можем приструнить сейчас. Армия за ним не пойдет, поэтому мы получим развал фронта. Нет, господа, — Родзянко говорил с нажимом. Гучков, Милюков, Львов и несколько других думцев одобрительно кивали. — К тому же мы уже неоднократно это обсуждали, Василий Витальевич. Нет, нам нужен человек, способный остановить развал столичного гарнизона. Я уверен, что сейчас в этом кабинете присутствует такой человек. Решительно подавивший опасное в условиях войны брожение, имеющий авторитет в некоторых частях, особенно оставшихся верными власти, мудро решивший оказать содействие Думе, понимая, что это тот орган, на который устремлены полные надежды взгляды народа. И этот человек…

— Да, я согласен с тем, что Кирилл Владимирович как нельзя подходит в качестве регента при цесаревиче, — Родзянко едва удержался от того, чтобы не подпрыгнуть, когда Львов спешно, одним рывком, поднялся со стула и упредил председателя Думы и будущего правительства. — Я уверен, что армия и народ успокоятся и пойдут к победе, зная, что у плеча цесаревича стоит такой человек!

Кирилл изобразил удивление вперемешку с благодарностью на своем лице. Хотя, конечно, особых усилий ему не потребовалось: все-таки не ожидал от Георгия Евгеньевича Львова Кирилл такого шага. Хотя… Керенского-то нет, и влияния он не оказывает на председателя Земгора. Так что Львов может говорить с чистой душой. Да и благодарность-то в спасении его драгоценной жизни показала себя в полную мощь. Зато план Кирилла вовсю продвигался к намеченной цели….

— Я вполне готов увидеть в качестве регента именно Кирилла Владимировича. Нам нужны именно такие, уверенные в себе, люди, знающие, за кем пойдет народ, — подал голос Милюков.

— Я — за, господа, — Гучков кивнул. Ему импонировала решимость Кирилла во время подавления волнений в запасных батальонах. Но к тому же Гучков надеялся кое-чего и для себя получить от будущего регента. Как и все остальные, конечно.

— Я согласен с тем, что империя только окрепнет и пойдет к победе, если регентом станет Кирилл Владимирович, — Шульгин все-таки, скрепя сердце, согласился. Он считал, что останься Николай на троне, то страна снова скатится к революции. К тому же все-таки его начали терзать сомнения насчет кандидатуры Михаила Александровича, брата Николая, в качестве регента. Он-то никак не проявил себя за прошедшие дни. А стране требовалась как никогда жесткая и даже жестокая рука…

Кирилл слушал с выражением радости и благодарности на лице одобрение своей кандидатуры на пост регента, а глубоко в душе презирал «старейшин». Многие из них соглашались, лишь надеясь получить влияние на регента, на власть в государстве, считая, что Кирилл — никто в государственной политике, этакий деревенский староста по сравнению со Столыпиным. Кирилл Романов, возможно, и соответствовал такому представлению, но не Кирилл Сизов. Все-таки у него были знания, у него была решимость, — и у него был прекрасный план по действиям в создавшихся условиях и управлению страной. К тому же думцы совершенно не предполагали, что он затеял совершить, и могли лишь только догадываться, что к столице уже потихоньку стягиваются верные престолу части.

Телеграфист нервно отбивал текст телеграммы, ссутулившись под взглядом Великого князя, рядом с которым стоял его ординарец-пулеметчик. А на другом конце провода граф Келлер, первая шашка России, командир третьего конного корпуса, хмурил брови, тихонько шептал молитвы и вот-вот готов был кинуться прочь из телеграфной будки, вскочить на коня и броситься на Петроград…

«Положение отчаянное тчк Императору и его семье грозит опасность тчк Столице подняли бунт запасные батальоны гвардии тчк Восстанут солдаты соседних городов тчк Пытаюсь подавить волнения тчк Принял себя экстраординарные полномочия указу императора тчк Прошу немедля двигаться Царскому Селу вверенными Вашему руководству частями тчк Надеюсь Вас тчк Бог Вам в помощь тчк».

Густав Маннергейм перевел дух, ложась на диван в кабинете, чтобы поспать хоть часок-другой. Положение в Гельсингфорсе стабилизировалось. Немногие части, решившие не подчиниться приказам офицеров, были все-таки разоружены и заперты в казармах. Бунтующие корабли не смогли воспользоваться орудиями, а их команды или распределили по гауптвахтам, или отправили в мир иной: по закону военного времени действовать иначе было нельзя…

Кирилл Владимирович, написав телеграмму, где сообщалось, что император, пока что только устно, передал ему диктаторские полномочия, приказал подавить мятеж матросов в этой крепости на пороге волнующейся столицы. Подавить — любыми средствами. Такая же телеграмма пришла и к командующему Балтийским флотом, и командирам кораблей гельсингфорсской эскадры. Там же сообщалось, что в столице положение хоть и невероятно трудное, но все-таки порядок вот-вот будет установлен. Также требовалось, чтобы продолжалась информационная изоляция гельсингфорсских частей от столицы и предместий. А в конце Кирилл намекнул, что надо сохранять присутствие боевого духа даже при самом худшем развитии событий…

Уходим под воду

В нейтральной воде.

Мы можем по году

Плевать на погоду, —

А если накроют —

Локаторы взвоют

О нашей беде.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья,

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше!

И ужас режет души

Напополам…

И рвутся аорты,

Но наверх — не сметь!

Там слева по борту,

Там справа по борту,

Там прямо по ходу —

Мешает проходу

Рогатая смерть!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья,

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше!

И ужас режет души

Напополам…

Но здесь мы — на воле, —

Ведь это наш мир!

Свихнулись мы, что ли, —

Всплывать в минном поле!

«А ну, без истерик!

Мы врежемся в берег», —

Сказал командир.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья,

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше!

И ужас режет души

Напополам…

Всплывем на рассвете —

Приказ есть приказ!

Погибнуть во цвете —

Уж лучше при свете!

Наш путь не отмечен…

Нам нечем… Нам нечем!..

Но помните нас!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья,

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше!

И ужас режет души

Напополам…

Вот вышли наверх мы.

Но выбора нет!

Вот — полный на верфи!

Натянуты нервы,

Конец всем печалям,

Концам и началам —

Мы рвемся к причалам

Заместо торпед!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья,

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше!

И ужас режет души

Напополам…

Спасите наши души!

Спасите наши души…[13]

ГЛАВА 13

А вечером по городу уже распространялись листовки и газеты с воззванием Кирилла Романова.

Несколько солдат и двое рабочих по складам читали листовку, наклеенную поверх театральных афиш…

«Всем! Всем! Всем! Что делают с нашкодившими детьми родители? Они их порют, но все-таки прощают. Люди, хватит митинговать, хватит проливать братскую кровь, хватит крушить чужие дома и лавки, втаптывать в грязь хлеб! Враг стоит у ворот. Думаете, германец не дойдет до Петрограда, до Тамбова, до Волги, до Иркутска, до Владивостока? Ошибаетесь! Враг не успокоится, пока не заставит склониться головы под ярмом чужаков! Вы сами хулили немцев, чьи предки века назад приехали сюда, в Россию. Так как же будут относиться к вам те германцы, что пришли на Русь день, два, три назад? Те, кто по-русски говорить не умеет, кто плюет на кресты, кому все равно, что ты гнешь спину на заводе, исходишь потом, идя за плугом, умираешь от жара пекарского! Они ни во что не ставят труд людской, им важна только выгода, прибыль, деньги, что они заработают! Они отнимут ваш хлеб, то немногое, что вы приносите голодным и замерзшим детям, и накормят своих солдат, что убивают ваших братьев, детей, отцов!

Но наши солдаты еще воюют, они истекают кровью на фронтах, мерзнут в Румынии и Прибалтике, стоят насмерть на полях Украины и в лесах Белоруссии! И вы бьете им в спину? Вы плюете на то, что ваши соотечественники гибнут, оберегая вас, храня от германцев и турок, вам все равно, что сотни их гибнут, не получая винтовок и патронов с заводов, которые вы покинули! Вы плюете на то, что тысячи наших солдат попадают в плен, преданные теми людьми, которых вы хотите освободить из тюрем! Вы плюете на то, что идете за людьми, которые призывают к концу этой войны и началу новой со своим же народом! За мир без аннексий и контрибуций?! Но за что вы тогда сражались, за что бились эти годы, за что гибли ваши братья, дети, отцы, друзья? Ради чего вы работали на пределе своих сил?! За победу! За свободу нашей страны от ига германца и турка! За свободу братских народов и шаги: вздохнуть свободно, не оглядываясь на голодного до вашего хлеба и ваших жизней соседа! Вы дрались за землю и волю! И теперь — вы от нее откажетесь? Откажетесь от тех трудов, от пота и крови, пролитых вами за прошедшие годы? Откажетесь от погибших родственников? Откажетесь от свободы? От своей земли? От своей веры? От уверенности в завтрашнем дне? От заветов отцов и дедов? Ради чего?!

Русские люди, петроградцы всех, кто вернется в свои дома и на свои заводы, всех, кто прекратит бить в спину солдатам своей страны, бить в спину соотечественникам, что вот-вот подарят величайшую победу своей стране, каждому ее жителю, всех таких простят, обо всех их выступлениях забудут!

Люди, я обещаю, что скоро мы все сможем вздохнуть свободно, что вот-вот еда и тепло вернутся в город! Я клянусь Господом нашим, что все изменится, что будут земля и воля, работа и тепло, вера и надежда! Только — прекратите бить в спину своим же собратьям! Прекратите волноваться, возвращайтесь на работу и в свои дома!»

Это был первый шаг на пути к восстановлению порядка. Люди должны были хотя бы задуматься, прочитав это воззвание. Кирилл надеялся заставить их думать в том же направлении, что и он, а это уже был один из лучших способов убедить человека. В газетах говорилось о состоянии немецкой, австро-венгерской и турецкой армий. Сизов сумел припомнить (или «приукрасить») сведения о вражеских войсках. Особенно досталось Порте. Кирилл уверенно говорил о слабости ее армии, о том, что нужен просто сильный удар в сердце врага, чтобы извечный хулитель христианства упал на колени перед русским оружием. Но требовалось терпение, время перед броском, силы, достаточные для решающего удара. Кирилл также напомнил петроградцам, что в Берлине и Вене — голод, люди умирают от недоедания, не менее полумиллиона могил уже вырыли в сырой земле за всю войну для тех, кому не хватило буханки хлеба. Но немцы еще держатся, волнений нет, они верят в победу своего оружия. «Так чем же мы хуже???» — вопрошал Кирилл. «Отчего не верим в своих солдат, в своих защитников, который год бьющихся за нашу свободу?» — добавлял Сизов.

А думцы уже договорились отправить делегацию от Временного комитета к царю навстречу, в Псков. По последним сообщениям, поезд Николая не смог добраться ни до столицы, ни до Царского Села и императору пришлось повернуть к штабу Северного фронта, к Рузскому. Он также был вовлечен в дела Милюкова, Гучкова и прочих, желавших произвести переворот и посадить другого правителя, не лучшего, но удобнейшего…

Ночью в Ставку начали прибывать телеграммы от командующих фронтами и Балтийским флотом (о Черноморском, по обыкновению, забыли). За некоторое время до этого от Родзянко пришла телеграмма и Алексееву, начальнику штаба Ставки. Стонавший от усталости и постоянных звонков телефона, раздававшихся в его кабинете, терзаемый температурой, он уже не находил цензурных слов для того, чтобы высказаться о сложившейся ситуации. Да и желания переубеждать царя от выезда в мятежные районы не было. К тому же Алексеев еще не знал, что подъезды к Петрограду охвачены восстанием.

Чуть позже Родзянко воспользовался последним шансом убедить царя сделать хоть что-то.

«Государь, не медлите. Если движение перебросится в армию, восторжествует немец и крушение России и с ней династии неминуемо. От имени всей России прошу Ваше Величество об исполнении изложенного — безотлагательном созыве законодательных палат и призыву новой власти на началах, изложенных в предшествовавших телеграммах. Час, решающий судьбу войск и Родины, настал. Завтра может быть уже поздно. Последний оплот порядка устранен. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Лишь Великий князь Кирилл и возглавленные им части встали между Думой, домом министра внутренних дел и озверевшей толпой. Но его полномочий все равно не хватает для подавления восстания! Уже убивают офицеров взбунтовавшиеся запасные батальоны, готовые примкнуть к восставшим толпам».

Тут же пригодилась и пришедшая от Хабалова телеграмма.

— Ваше Величество, осмелюсь предложить послать генерала Иванова вместе с георгиевскими солдатами в Петроград для помощи частям Великого князя Кирилла, — говорил, кашляя, Алексеев.

Изможденное лицо, изборожденное морщинами. Казалось, что даже усы генерала поникли, из седых превратились в пепельно-серые. Глаза запали, стали тусклыми, как покрытое пылью стекло.

— Как посчитаете нужным, как посчитаете нужным, — взгляд Николая был мутным, серым, вязким: мысли его устремились к семье. Поезд должен был отойти в час ночи, а за ним последует свитский состав…

Император сидел, сомкнув кулаки, в своем купе. Мимо проносились полустанки и мелкие городки. Кошки выли на душе. Вспомнилось отчего-то путешествие по Транссибу. Тогда жизнь казалась такой безоблачной и блестящей! Бескрайние просторы земли русской вокруг, они вот-вот должны были стать его. Но… случился девятьсот пятый год, вынужденная уступка интеллигенции и «либеральной оппозиции». Не должен был он этого делать, не должен! Быть может, ныне выпал шанс покончить со всем разбродом одним ударом? Но как же Аликс и дети, им угрожала опасность, и он не успеет в столицу, если отправится в Царское Село. Аликс и дети…

Поезд остановился. Через некоторое время в купе постучали.

— Да, да. — Мысли Николая все продолжали летать над Царским Селом и столицей.

— Ваше Величество, боюсь, нам не попасть ни в Царское Село, ни в Петроград. Дорогу перекрыли восставшие, нам об этом сообщили станционный смотритель и местные полицейские.

— Что же тогда делать? — Николай напрягся — внутренне, потому что внешне он не хотел показывать своих чувств, особенно сейчас. Пусть думают, что самодержец непоколебим!

— Можно идти на Псков, к Рузскому. Там верные части, и…

— Пусть машинисты двигают состав в штаб Северного фронта. И быстрее, быстрее! — Голос Николая предательски дрожал.

— Есть!

Псков. Древний, седой, многое повидавший Псков. Здесь когда-то гуляли немецкие псы-рыцари…

Перрон был пуст….

Николай прохаживался взад-вперед по платформе, заложив руки за спину. Светало. Никто так и не соизволил прийти, даже офицеры Северного фронта. Стало гадко и мерзко на душе. Только потом кто-то из нижних чинов соизволил выйти и встретить самодержца. «Хотя какой из человека, которого на собственной земле не встречают, самодержец», — горестно подумал Николай…

— Положение удручающее. — Рузский сразу взял быка за рога.

Этот без меры уверенный в себе человек сейчас почувствовал себя хозяином положения. Дерзким жестом предложив Николаю занять место напротив себя, Рузский, поигрывая перьевой ручкой в золотой оправе, отстраненно, будто с трупом, разговаривал с императором. Да, по сути, Николай вот-вот и должен был стать трупом — политическим…

— Царское Село практически в руках восставших, в Петрограде час от часу ждут восстания гарнизона, и Великий князь вряд ли с ним справится с таким мизерным количеством войск. Заводы остановились, транспорт парализовало. Кронштадт неистовствует. Вот-вот пламя революции — а я уверен, началась революция! — перекинется на всю страну. В этих условиях я вынужден от лица всего командного состава просить вас, Ваше Величество, подписать отречение. Это необходимо для блага страны и победы!

Ни единой нотки сострадания, только грубость и твердость…

Николай опешил. Да как они смеют требовать этого от самодержца? Хотя… Снова революция… И ее не потушить иначе. Все ополчились на него. С самого рождения Николая преследовала несчастливая звезда, сулившая безграничные мучения. Снова пятый год, убийства и кровь. Но идет война, если что-то случится, Россию заполонит германец…

Но все равно, разве кто-то еще может спасти страну в этот момент? Как империя может существовать без своего императора? Неужели все думают, что лучше справятся с огромной страной, чем тот, кто с рождения к этому готовился? Они ведь пожалеют об этом! Если он отречется от престола в пользу сына, то Николая просто оттеснят, не дадут ему общаться с Алексеем. Да и его здоровье…

— Скажите, доктор, не как царю, но как — отцу. Может ли Алексей принять на себя бремя власти? — В глазах Николая застыла мольба.

— Боюсь, при его состоянии хорошо, если он проживет еще года два-три. Науке неизвестно средство излечить гемофилию или продлить жизнь больного. Я сомневаюсь, что при возложенных на него обязанностях Алексей сможет прожить дольше. Мне очень жаль, Ваше Величество.

— Благодарю вас. — Личный доктор Алексея подвел черту под решением Николая… Царь просто не мог отречься в пользу сына: он долго не проживет, он будет вдали от отца, он будет мишенью ударов судьбы и врагов…

— Ваше Величество, господа Гучков и Шульгин просят вашей аудиенции, только что прибыли из Петрограда.

— Пусть войдут. — Николай отложил в сторону бумагу, на которой набросал черновик манифеста об отречении в пользу своего брата Михаила.

Он не видел иных способов исправить положение, все вокруг ждали, когда он откажется от престола. Вокруг были измена, и трусость, и обман. Николай надеялся лишь на то, что народ поймет его шаг, оценит его жертву ради победы в Великой войне.

Шульгин выглядел совершенно жутко: что-то простудное подтачивало его изнутри, инфлюэнца или нечто в этом роде. Лицо осунулось, глаза болезненно блестели, Василий Витальевич то и дело припадал губами к платку, пытаясь заглушить кашель. Шульгин заболел через считаные минуты после назначения его министром юстиции. Как же судьба любит помахать красным платком перед носом, чтобы потом сунуть кукиш…

Говорил Гучков, с напором, с нажимом.

— Ваше Величество, мы только что прибыли из охваченного восстанием Петрограда. Вот-вот гарнизон перейдет на сторону восставших. — Тут, конечно, лидер партии октябристов немного кривил душой. — Народ бунтует, проблемы с продовольствием, паралич транспорта. Все намного серьезней, чем в тысяча девятьсот пятом году. Ныне дарованием выхолощенной Конституции невозможно утихомирить народ. Народ требует нового властителя, которому можно было бы довериться, который способен привести страну к победе в сложившейся ситуации. К сожалению, Вашему Величеству люди более не верят.

Гучков и Шульгин стояли в дверях купе. Василий Витальевич снова припал к платку, но все-таки не смог заглушить кашель. Его тело дрожало от озноба…

— Присядьте, господа. Мне уже рассказали о том, что происходит в столице. Но что сейчас в Царском Селе?

— Пока что вашей семье ничего не угрожает, Ваше Величество, даст бог, восставшие солдаты не поднимут руку на семью самодержца. Однако, боюсь, без каких-либо уверенных шагов с вашей стороны все может пойти по наихудшему пути.

— Что ж, я был готов к вашему визиту. Вот текст моего отречения в пользу моего брата Михаила и мои просьбы в качестве частного лица: предоставить возможность доехать до нашей резиденции в Крыму либо Архангельска, где я с детьми и Александрой Федоровной сяду на пароход до Англии…

— Ваше Величество, конечно, мы уверены, что ваши просьбы будут выполнены, однако существует одна проблема: Михаил Александрович считаные часы назад отказался взойти на престол, если такое предложение ему будет сделано.

— Василий Витальевич, каково же ваше мнение?

— Я согласен с сударем Гучковым. — Шульгин был слишком слаб, чтобы говорить более минуты. Поэтому решил лучше поддакнуть лидеру октябристов. Хотя и хочется, хочется кинуться в ноги Николаю, убедить его стать настоящим царем, монархом, таким, о котором мечтает любой монархист. Не получится. Ничего не получится. И от этого становится невероятно гадко на душе…

— Михаил Александрович, если вам предложат принять корону, вы согласитесь? — начал было издалека Шульгин.

Кирилл его опередил. Сизов и так знал, каков будет ответ, но было бы не очень полезно показывать это знание. Предложить же «старейшинам» сперва лично узнать мнение Михаила по поводу возможности передачи ему престола Кириллу все-таки удалось.

— Михаил, ты сядешь на трон? Ники вот-вот подпишет манифест об отречении. Ты готов взять на себя ответственность за всю страну?

Михаил, первый гражданин России, ответил отказом, хотя его и пытался долго переубедить Шульгин. Гучков и Милюков все-таки решили, что надо сделать ставку ни Кирилла Владимировича. Михаил явно не внушал никакого доверия практически ни у кого, кроме самых ярых монархистов. Даже во вверенной ему некогда гвардии он понаделал такого, что это аукалось до сих пор, например, при том же восстании запасных батальонов. Точнее, он сослался на то, что представительный орган должен будет решать судьбу монархии. В условиях войны, развала транспорта, назревающего голода в столице — разводить говорильню… Да, Михаил нашел великолепное решение. Он даже не смог нормально отказаться от короны.

— Что ж… — Лицо Николая практически не дрогнуло, но показалось, будто бы он разом стал втрое меньше и старше. — Думаю, мне понадобится некоторое время, чтобы переделать текст манифеста.

— Мы привезли с собою текст вашего отречения, Ваше Величество. — Гучков чуть подался вперед. — Мы знали, что вам вряд ли будет до соблюдения юридических и прочих тонкостей, поэтому заблаговременно об этом позаботились. А еще — письмо от Кирилла Владимировича. Думаю, там найдется немало слов, чтобы утвердить вас в уверенности того, что вы делаете благо для своей страны и вашего народа.

Гучков передал запечатанный вензелем тоненький конверт. Николай со смешанными чувствами взял протянутую бумагу, поблагодарив кивком головы. Шульгин, которого на время оставили приступы кашля, и Гучков, на лице которого опытный интриган мог бы прочесть торжество и радость, вышли из купе, оставив Николая наедине с письмом Кирилла и текстом манифеста об отречении.

Эмиссары, к сожалению для них самих, не догадались вскрыть письмо Кирилла. Сизов надеялся на это, верил, потому что другого выхода, другого способа передать весть Николаю не было. Вестового просто бы не пропустил спевшийся с Думой Рузский. Телеграмму могли перехватить. А кто бы додумался досматривать Гучкова и Шульгина? Сами думцы вряд ли бы вскрыли конверт: какой здравомыслящий человек, когда ему вот-вот упадет корона в руки, может начать отговаривать Николая от такого шага?

Но Кирилл был, кроме всего прочего, честным человеком. И он не хотел того, чтобы по стране лились реки крови, люди пухли от голода в метре от кордона, перекрывавшего дорогу в город, к пайкам, а работящих крестьян отправляли на верную смерть в Сибирь…

Николай распечатал конверт, развернул письмо. А глаза уже бёжали по строчкам…

— Господа, я принял трудное решение и надеюсь, что о нем в должном свете узнает весь русский народ и союзники.

Гучков, поклонившись, принял из рук Николая лист бумаги. Октябрист с почтением принял из рук царя документ, бесценный, стоивший нескольких армий и двух революций…

«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее нашего дорогого Отечества требует доведения войны во что бы то ни стало до победного конца.

Жестокий враг напрягает последния силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками может окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России сочли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной Думой признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть, препоручая ея сыну нашему, Алексею Николаевичу, и благословляем его на вступление на престол государства Российского.

Заповедуем мы сыну нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои ими будут установлены, принеся в том ненарушимую присягу во имя горячо любимой родины.

Заповедуем мы родственнику нашему, Кириллу Владимировичу, крепко и мудро направлять волю сына нашего во дни бедствий и счастий, до наступления совершеннолетия Алексея Николаевича, помогать всемерно советом и делом для блага родины нашей.

Приказываю всех верных сынов отечества к исполнению своего святого долга пред ним — повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы.

Да поможет Господь Бог России.

Николай».

Поздно вечером поезд увозил в Могилев отрекшегося императора, который раз за разом перечитывал письмо Кирилла.

«Ники, прошу, прочти это послание внимательно и задумайся. Ты помнишь историю Луи Шестнадцатого? Ни его самого, ни его семью судьба не сберегла от смерти на гильотине. Ты же не хочешь, чтобы Алексей погиб через несколько месяцев или лет, расстрелянный будущей властью? Думцы хотят взять страну в свои руки, но это ничем хорошим не кончится. Твое отречение в мою пользу, по их мысли, успокоит народ. Нет, это вряд ли произойдет. Законы империи просто не позволят моим потомкам занять престол. Это создаст слишком много проблем, к тому же будет существовать опасность и для тебя, и для твоей семьи. Хотя бы ради Аликс и детей отдай престол цесаревичу, назначив меня его регентом. Михаил не желает ни сидеть на троне, ни стоять у него. У него просто нет сил и способностей для этого. Я же смогу успокоить столицу. Помнишь историю с покушением на Львова? После этого я вне всяких подозрений среди думцев. Несколько месяцев или даже недель, и я смогу вернуть жизнь в нормальное русло. Но ты… Слишком много людей просто не хочет сейчас встать на твою защиту. Через несколько дней прибудет граф Келлер, это даст мне достаточные силы, чтобы покончить с анархией в Петрограде.

Однако твоей жизни также угрожает опасность. Ты помнишь Павла Первого? Ты окружен людьми не лучше, чем он в ночь своей гибели. Если ты просто откажешься подписывать манифест, тебя, скорее всего, могут убить. Созрел слишком сильный заговор, чтобы его остановить. Почти вся семья против тебя.

Алексей — достойный трона человек. И то, что он болен, не мешает ему быть уважаемым в народе и армии. Уверяю тебя, я смогу сделать так, чтобы вас не разлучили. Но без полномочий, положенных регенту, этого не добиться. К тому же Царское Село… Случись что-то — и вся твоя семья окажется в смертельной опасности.

Прошу, не поддавайся искушению отречься и за Алексея, мальчик выдержит бремя власти. А ему на помощь уже идет третий конный корпус, который наведет порядок и в тылу, и на фронте…

Клянусь верой и правдой служить русскому народу, Алексею, если ты передашь ему престол России, и сделать все ради победы над Врагом.

Храни тебя Господь Бог, Ники».

— Кирилл Владимирович, беда. — Сизов как раз выходил из Таврического дворца, намереваясь организовать встречу Гучкову и Шульгину, как к нему подбежал раскрасневшийся ординарец. — Только что получили донесение о бунте в Семеновском, Измайловском, Гренадерском и Московском полках. К восставшим солдатам и унтер-офицерам присоединяются рабочие с соседних заводов. Что прикажете делать? Верным частям сдержать эти силы не удастся.

Сизов едва удержался, чтобы не выругаться, обложить судьбу-шутницу по-черному. Он не ожидал, что после уверенного и кровавого подавления восстаний павловцев и волынцев кто-то еще посмеет волноваться. Но Кирилл не рассчитал того, что кровь только раззадорит бунтовщиков. Хотя… ведь в известной ему истории запасные батальоны все-таки оставались не самыми активными. Вдруг удастся их остановить…

Адмирал Непенин оседал на землю, убитый матросской пулей. Только-только он хотел сесть в автомобильный экипаж, как смерть настигла его. То же самое случалось со многими морскими офицерами в столице. «Черные» автомобили с «расстрельными командами» сеяли смерть среди командования Балтийского флота и штабных офицеров. Германия все-таки решила проявить себя, напомнить, что руки у кайзера доберутся и до вражеской столицы…

Пистолет в руку убийцы Непенина, матроса, вложили «товарищи», думающие о хрусте свежих банкнот в своих карманах…

— Михаил Фридрихович фон Коттен[14] просил передать: «У толпы теперь есть вожди». Кирилл Владимирович, какие будут приказания?

Беда никогда не приходит одна. Ныне же целая свора проблем закружилась вокруг Сизова…

Вцепились они в высоту как в свое.

Огонь минометный, шквальный…

А мы все лезли толпой на нее,

Как на буфет вокзальный.

И крики «ура» застывали во рту,

Когда мы пули глотали.

Семь раз занимали мы ту высоту —

Семь раз мы ее оставляли.

И снова в атаку не хочется всем,

Земля — как горелая каша…

В восьмой раз возьмем мы ее насовсем —

Свое возьмем, кровное, наше!

А можно ее стороной обойти, —

И что мы к ней прицепились?!!

Но, видно, уж точно — все судьбы-пути

На этой высотке скрестились.[15]

ГЛАВА 14

Первый удар на себя принял юнкерский отряд на Гренадерском мосту. Сорок подростков со сверкавшими от задора глазами и чесавшимися перед первым настоящим боем руками во главе с преподавателями и подпоручиком, присланным Кириллом. Один старенький ручной пулемет «мадсен», использовавшийся как учебный в юнкерском училище. Что ж, и он теперь пригодился. Один станковый «виккерс-максим» — с запасом патронов минут на двадцать боя. Винтовки, две гранаты. «Кольты» у командиров и парочка «наганов» у офицеров. Да три автомата Федорова у солдат-«румынцев».

И эта едва ли полусотня ребят, залегших у наскоро сделанных баррикад посередине моста, должна была остановить по меньшей мере четыреста человек. Да, без толковых офицеров (ибо перебили) — но с вождями, это было сразу видно. «Вождей» нашлось немало: на Выборгской стороне все-таки организовали Совет рабочих и солдатских депутатов. Двигалась эта масса относительно организованно, лишь изредка постреливая и разбивая немногие оставшиеся целыми витрины магазинов.

И ведь никто не ждал, что здесь ударят… Но все-таки кому же в голову пришло бросить именно этот отряд сюда, невероятно близко к «фронту»? Тот самый подпоручик поклялся, что выяснит, если выживет, кто же бросил на смерть юнкеров…

— Господа юнкера, ваш долг перед Царем и Отечеством — защитить этот мост во что бы то ни стало. — Подпоручик встал во весь рост, вглядываясь в глубину улиц Петрограда. Когда же подмога? — Да, противника больше, да, противник наглей, да, у нас мало патронов, да, это наш первый бой. Но с нами — правда, с нами — бог, с нами — наша честь!

И — крики «Ура!!!» в ответ. Подпоручик, вспоминая бои под Стоходом, перекрестился, в душе надеясь, что противник отступит после первых же залпов. Все-таки не продержаться иначе… А подпоручик, Василий Аксенов, не хотел, чтобы эти подростки, у которых только-только должен был начаться первый в жизни бой, полегли здесь костьми. Мертвые сраму не имут — но и жизни-то они тоже не имут!

— Целься! — «Гвардейцы революции» уже почти подошли на достаточное расстояние для выстрела. — Пулеметный расчет, — за ним как раз засели преподаватели, — пли!

Воздух пронзили пулеметные трели, этот патронный туш подхватили винтовки юнкеров. Через мгновение им ответили подходившие восставшие…

Шальная пуля задела одного из пулеметчиков: тот завалился набок, а из его виска заструилась кровь. Несколько юнкеров обняли мешки с землей, ящики, бочки — они навсегда остались на баррикадах, не испугавшись первого боя…

Солдаты запасных батальонов отделались большей кровью. Решившие, что «детки» разбегутся при одном лишь их виде, они, не таясь, шли вперед. К тому же запасники не верили, что в случае чего их пощадят — и потому наглели еще больше. Кое-кто уже успел доходчиво объяснить, что обещания Кирилла — фальшь и что всех перебьют, как волынцев. Терять запасникам было нечего, так и так — кровь проливать.

Подпоручик, прицелившись, выстрелил три раза подряд по рядам «гвардейцев». Как минимум один человек уж выбыл из вражеского строя.

Запасники залегли, прижались к ограде моста, к тротуарам, те же, кто не успел взойти на мост, отступили назад, огрызаясь выстрелами. А «виккерс-максим» все стрелял и стрелял, поедая с невероятной скоростью патроны, так что скоро расчету придется взяться за револьверы или винтовки погибших юнкеров. Подпоручик решил приберечь «мадсен»: магазинов к нему было всего два. Чуть больше полусотни патронов. Мало. Очень мало…

Беспорядочные выстрелы, в горячке боя никто и не задумывался над слаженностью действий или о порядке. Главное — метко стрелять, а остальное — дело сто первое.

Один из юнкеров, чье плечо задело пулей, перезарядив винтовку дрожавшими пальцами, тихонько затянул песню, подхваченную всем отрядом…

Свистели пули, а над баррикадой стеной, останавливающей время и отгоняющей смерть, вырастала песня. Она рождалась тут же, на поле боя, юнкерская «Марсельеза»…

Вставай-поднимайся, российский народ!

Решительный час твой пробил!

Не дайся в руки проклятых врагов —

Дерись до последней крови!

Несколько запасников отступили назад, подальше от разящих пуль берданок и трехлинеек. Но тут же раздался выкрик «Вперед, братва! Это ж сосунки!» — и все ближе и ближе к баррикадам подступали восставшие.

А в ответ — подхваченная уже всем отрядом песня…

Мы русские, с нами бог!

Мы отстоим родную землю!

Назло революции, красной, чумной,

Одержим святую победу!

Свист, погромче комариного, неприятней — и еще один юнкер обнял баррикаду, не выпуская из рук винтовки. Через мгновение за ним последовали еще двое. Все-таки почти десять выстрелов отсюда — на один выстрел туда. Если не считать «кольта-виккерса», уже проглотившего несколько патронных лент. Пулеметчика убило пулей, когда он полез помогать перезаряжающему: ленту заело… Проклятое старье!..

Мы русские, с нами бог!

Мы не отступим перед немцем!

Последнею кровью за дом родной

Заплатим полной мерой!

Кудрявый юнкер, всегда стеснявшийся петь — думал, что голоса нет — поборол теперь свое стеснение. Он пел во весь голос, и слова шли у него из самого сердца, слова романса, часто повторяемого в казармах кадетского корпуса…

Юнкер Павел Онуфрин вспомнил, что обещал пленившей его сердце девушке вернуться. Рыжие волосы, чуть-чуть вздернутый кверху носик и потрясающе глубокие голубые глаза — образ любимой заполнил мысли.

Павел понимал, что последние минуты его жизни наступают, и хотел насладиться ими, хотел в последний раз, хотя бы так, увидеть любимую, пусть только призрачную… Пусть только в своих мыслях…

Мы русские, с нами бог!

Мы не рабы бунтарской власти!

Прогоним прочь германских слуг

Подальше из нашего края!

Последним, что увидел в этой жизни Онуфрин, был силуэт «заводилы» запасников, которого настигла пуля Павла… А любимая уже раскрывала объятия…

«Виккерс-максим» умолк: последний стрелок уткнулся носом в приклад, поливая кровью мостовую. Подпоручик огляделся вокруг: осталось едва ли двадцать кадетов, способных еще стрелять. Другим уже не держать в руках винтовок и не вдыхать весенний воздух. Трое автоматчиков, один преподаватель из юнкерского училища…

Надо было вытаскивать людей из этого ада, хотя бы юнкеров. Все-таки ради родной страны надо жить, надо победу одержать над германцами, мадьярами и турками, надо будет поднимать страну! А это под силу только молодым, не старикам-тридцатилеткам, поседевшим после Мазурских и Стохода…

— Слушай мою команду! Как только я открою огонь из «мадсена», всем отступать за мост и пробиться к нашим! Солдатам прикрывать отход юнкеров огнем. Исполнять мою команду!

Запасники потихоньку приближались. Правда, их стало намного меньше, чем в первую атаку, некоторые успели под шумок скрыться в переулках, многие — нашли пристанище на том свете. Умирать за Совет им расхотелось.

Шансы у юнкеров на то, чтобы пробиться, все-таки были. Подпоручик Аксенов надеялся, что ребятам удастся прорваться. Те кварталы пока что были более или менее спокойны. Да и винтовки у них в руках отвадили бы любых «доброхотов» помешать юнкерам пробиться к Кирилловцам. В городе уже потихоньку начали оставшихся верными солдат и офицеров называть «Кирилловцами» в честь Кирилла Владимировича…

— Ну, раньше смерти все равно мне не погибнуть, — улыбнулся одними губами Василий Аксенов, рывком поднимаясь над баррикадами, чтобы поливать сверху запасников пулеметным огнем. — За Россию!!! — И несколько непечатных вослед…

Запасники залегли, вжимаясь в камни мостовой, надеясь, что «мадсеновские» пули их не заденут. Юнкера через силу подчинились команде, спеша добраться до ближайших домов напротив моста. Автоматчики поддержали Аксенова огнем, так что запасники и носу не казали, боясь подняться, прижимаясь к укрытиям…

Юнкера спешили прочь — и вдруг услышали рев моторов. Из-за переулков выезжали грузовики с солдатами. Ребята решили было, что Совет направил несколько частей в обход и теперь их зажали в клещи: но над кабинами реяли триколоры и двуглавые орлы, а из солдатских глоток несся «Боже, царя храни!». Это на помощь отряду спешили посланные Великим князем части!

Юнкера развернулись и устремились назад, к баррикадам!

Аксенов как раз перезаряжал магазин «мадсена», глянул на возвращавшихся юнкеров, готов был уже разозлиться на «проклятых, глупых юнцов», нарушивших приказ, — но разглядел грузовики за их спинами.

— А вот сейчас и повоюем, — улыбнулся подпоручик.

А пули, свистя, облетали Василия Михайловича стороной…

Запасники, увидев, что на баррикадах «полку прибыло», решили, что сейчас самое время исполнить любимый маневр проигрывающих армий. И, не сговариваясь, устремились назад, кто отстреливаясь, а кто спеша без оглядки прочь…

Сизов все-таки смог обезопасить центр столицы, приказав задействовать весь имеющийся транспорт для переброски отрядов со всех участков городского фронта, где от восставших смогли отбиться, на другие, где положение все еще оставалось напряженным. Помогли и солдаты с Румынского фронта. Конницу пришлось задействовать для обороны тюрем. Просто Кирилл боялся, что его приказ уничтожить заключенных, если тех попытаются отбить, не будут исполнять. Сердца-то у народа еще не совсем очерствели. Это потом будут молить бога, чтобы немцы заняли Петроград. Хотя, конечно, его уже должны возненавидеть за кровавые приказы. Например, тех, кто осмелится нарушить приказ, — ждет расстрел. Всех, кто не сложит оружие, — тоже. Кирилл ввел осадное положение в городе. Правительство пока что не подавало признаков жизни: Родзянко все еще спорил с Милюковым, Гучковым и Шульгиным насчет его конечного состава. Ведь предполагалось, что в правительство войдут люди, указанные в «подпольных» (и потому, естественно, известных всей стране) списках «правительства доверия». Только вот судьба распорядилась своевольно с членами этих списков: тело Керенского смогли опознать среди десятков других погибших в казармах запасных батальонов, но это пока что решили не сообщать никому, кроме старейшин Думы и Сизова-Романова…

— Простите, Кирилл Владимирович, повторите ваш приказ. Боюсь, мои уши меня подводят.

— Вы все расслышали правильно: прикажите расстреливать заключенных, если восставшие попытаются взять тюрьму. Вы прекрасно понимаете, что тюремщиков-то не пощадят. Так зачем щадить убийц и бомбистов, которые после освобождения толпой превратят Петроград в вертеп? За неподчинение этому приказу — тоже расстреливать. Ослушание в эти дни недопустимо.

— Но это же…

— Вы не знаете, что такое война против своего народа и что такое — массовые репрессии. И надеюсь, что никогда не узнаете. Исполнять приказ неукоснительно.

— Есть!..

— Господа, тело Александра Федоровича нашли несколько часов назад среди тех тел, что были доставлены из казарм восставших запасных батальонов. Сомнений быть не может: и одежда его, и внешность. Лицо не обезображено, только несколько ран на теле от винтовочных и револьверных пуль. Я даже не знаю, что теперь предпринять. Один из депутатов Государственной Думы — убит…

— Сообщите, что он погиб, пытаясь остановить кровопролитие и призвать к порядку запасников. Думаю, это наилучший выход в сложившейся ситуации. Пусть его запомнят как миротворца. — Георгий Евгеньевич вытирал вспотевшие руки платком. Хотя он и был готов морально к такому повороту событий, но все-таки услышать это, столкнуться, взглянуть в глаза фактам…

— Да, пусть об этом узнает весь город, вся страна: Александр Федорович Керенский, присяжный поверенный, принял смерть, призывая к замирению и подчинению правительству доверия. Да, это будет замечательный выход. — Милюков снял пенсне, помассировал веки.

«Господи, когда же прибудут Гучков и Шульгин? Отчего они не могли послать телеграмму, как все прошло в Пскове? Чего же они ждут?» — мысленно добавил лидер октябристов.

В кабинет Родзянко ворвался один из кадетов, запыхавшийся, но счастливый.

— Телеграмма из штаба Северного фронта! Николай отрекся в пользу цесаревича, назначив Великого князя Кирилла регентом! Господа, старый режим пал! Это победа, господа, победа! Скоро в Петроград прибудут Виталий Васильевич и Александр Иванович, доставят текст манифеста об отречении!

— Здравый смысл наконец-то победил! Господа, мы победили! — Милюков даже вскочил со стула, так разволновавшись! Пенсне полетело на пол, одно из стеклышек треснуло…

Вокзал. Молчание. Перрон оцеплен казаками и городовыми. Сизов напряженно всматривается в подъезжающий состав. Где-то там, внутри этого «железного коня», бумага, навсегда изменившая историю. Да, Кирилл все-таки смог это сделать. Но это же могло произойти и в известной ему истории, в его истории. Каких-то два-три часа задержки, несколько уверенных фраз…

Рядом стоял ординарец, не выпускавший пулемет: Кирилл хотел, чтобы «старейшины» пока что считали его просто эпатирующим публику неглубоким человеком. Ничего, нужные люди ныне уверены в обратном, а остальное — неважно. Да и к тому же хорошо быть шутом, настоящим притом, ведь охотников на корону тьма, а на шутовской колпак — ни единого…

Стук колес по рельсам. Паровой гудок. Поезд остановился напротив перрона. Несколько казаков подбежали к открывающимся дверям вагона.

— Мы привезли вам новое, светлое будущее! — Гучков не удержался от «высокой» фразы. Молчание было ему в ответ. Среди кирилловцев уже было известно примерное содержание манифеста царя. К тому же днем его уже начали оглашать фронтам и флотам…

Тягостное молчание. Солдаты и офицеры поглядывали на соседей, крестились, шептали: «Что же будет?» Антон Иванович Деникин напрягся, вспоминая письма Кирилла. Да, все так, как он и предсказал. Великие потрясения — во время войны. Когда народ и власть должны объединиться, должны напрячь силы — смена правителя. К счастью, это оказался Алексей: все-таки в народе его любили. Было известно, как он однажды сказал, что, когда станет царем, сделает всех людей счастливыми. Но он болен, ему не жить долго. А что дальше будет? Что будет???

Так было на Румынском и Юго-Западном фронте. И нижние чины, и офицеры, сражавшиеся за веру, царя и Отечество, потеряли одного царя, а получили то ли двух, то ли ни одного…

Бурное ликование с подкидыванием шапок. Северный и Западный фронты радовались, не скрывая своих чувств. Плохой царь ушел, теперь по-новому заживем, скоро и войне конец, скоро и по домам можно…

Только некоторые офицеры собирались кучками и обсуждали, что же будет дальше…

Александр Васильевич и Николай Николаевич ходили по развалинам Великих Комнинов в Трапезунде. Отправив эскадру к Босфору, сам Колчак прибыл на флагмане на совещание по поводу снабжения Кавказского фронта.

Разговор все не клеился. Адмирал был чернее тучи, ожидая с минуты на минуту новостей из Петрограда и Севастополя. Великий князь был не намного веселей. Николай Николаевич ждал, когда придет известие о назначении его Верховным Главнокомандующим. И оба вспоминали историю этих развалин, по которым ходили…

Последний осколок Византийской империи, эта крепость сдалась на милость османам, хотя могла сражаться, могла отстоять свободу ромеев хотя бы на этом клочке суши. Но правители просто струсили. Их сыновей обратили в магометанскую веру, сделали евнухами, дочерей отправили в гаремы. Не осталось Великих Комнинов, рухнула империя ромеев, правители которой испугались встать на пути врагов, испугались проявить твердость и храбрость в переломный момент…

Известие все-таки пришло. Николай Николаевич, прочитав телеграмму об отречении, скрипнул зубами…

Александр Васильевич расслабился. Он считал, что может случиться и худшее. Все-таки при Николае трудно было бы довести войну до победы…

Поезд увозил отрекшегося императора прочь из Пскова, в Могилев. Оторванный от семьи, от близких, без единого человека, которому мог бы открыть душу. Даже дневнику не в силах поверить то, что терзало душу. Николай стал человеком, чей мир обрушился в одночасье, в одну минуту, в одно мгновение, превратившееся в вечность. Хотя и было какое-то чувство у Романова, что он поступил правильно, хотя бы на этот раз, и это чувство никогда более не покидало отрекшегося хозяина Земли Русской…

Подпоручик Аксенов переводил дух, присев между мешками с песком, из которых были выстроены баррикады, перекрывшие Большую Дворянскую. Он не без душевного волнения вспоминал прошедшие часы.

Подоспевшие на грузовиках части помогли отбить атаку запасников. Аксенов на всю жизнь запомнил тот переломный момент…

Из кабины грузовика выпрыгивает какой-то полковник, поднимает высоко над собою руку с зажатым в ней револьвером и бежит вперед, к баррикадам, где от запасников отстреливается подпоручик с кирилловцами. Бородка полковника взлохмачена, в глазах застыли ярость и желание задать жару «бунтарям». Юнкера несутся вровень, полные боевого задора. А кирилловцы — чуть позади, готовятся открыть огонь из винтовок и немногочисленных автоматов по восставшим.

Полковник взлетает на баррикаду, делает выстрел поверх голов восставших и зычным голосом командует: «А ну, трусы, всем стоять! Равняйся, гниды!» И… и те запасники, что еще не успели начать любимый маневр проигравших армий, бросают оружие на камни мостовой, поднимают руки кверху и застывают.

— Совсем страх потеряли! — Полковник переводит дыхание, утирает пот со лба. Только тут Аксенов понимает, что эта лихая команда потребовала у командира подоспевших кирилловцев немало сил. Видно, как подрагивает левая щека этого храбреца. — А вы, голубчик, герой! Сущий Скобелев! Ей-богу, закончится эта шарманка, попрошу в свою часть! Как вас зовут?

— Василий Михайлович Аксенов, подпоручик, — Аксенов попытался вытянуться во фрунт, доложить по уставу, но его подвели ноги: подпоручик пошатнулся. В голове зашумело, в ушах затрещало: сказалась усталость прошедших дней и полное отсутствие отдыха. Да и нелегко было смотреть в лицо своей смерти…

— Отставить, потом доложитесь по уставу! И вообще, к чему? Вас в скором времени переведут в другую часть — мою. Целиком и полностью в этом уверен. А теперь — отдыхать! Идите в грузовик. К тому же приказано отступать на юг, к Ломанскому переулку.

— Отступать? — выдохнул Аксенов. Столько жизней — и зря?

— Именно, отступать! Ну да ничего, мы еще устроим здесь Шипку!

Совет смог собрать в кулак разрозненные части переметнувшихся на его сторону, а точнее, пошедших против правительства солдат гарнизона и теперь двигал их к Таврическому дворцу. Восставшие запасники лейб-гвардии Гренадерского полка двигались по Вульфовой и Архиерейской улицам: похоже, что они хотели обогнуть Петропавловскую крепость и выйти на Финляндскую сторону. Через Гренадерский мост пройти первой группе восставших не получилось, но вскоре и здесь можно было ожидать «пекла». В этих условиях Кутепов и Кирилл выработали план (точнее, Сизов просто сказал, что полагается во всем на Александра Павловича в составлении «диспозиции») отхода всех правительственных сил на линию Петропавловка — Большая Дворянская улица — Финляндский переулок — Боткинская улица — Финляндский вокзал — Симбирская улица. Опору этой линии составляли на флангах орудия Петропавловской крепости и стены Арсенала. Причем Новый Арсенал сейчас спешно эвакуировался, и все его содержимое переносилось в помещения Старого Арсенала: сил на оборону не хватало. Сам Сизов предположил, что это временная мера, до подхода верных частей. Кириллу и так повезло: на стороне Совета вряд ли было больше десяти-двадцати тысяч солдат из стотысячного гарнизона да тысяч пять всякого вооруженного сброда. Остальные, как обычно, решили постоять в стороне и посмотреть, чем это все закончится…

И вот теперь сам Александр Павлович был на острие атаки: ведь тот полковник, что взбежал на баррикаду, ведя вперед кирилловцев, был сам Кутепов…

Аксенов вглядывался в кварталы напротив баррикады, откуда должны были вот-вот показаться солдаты Совета. Похоже, петроградцы все еще не чувствовали опасности, над ними нависшей. Ведь даже у Гренадерского моста собралась толпа людей, желавших посмотреть на «представление». Да и сами баррикады, уже на Большой Дворянской, пытались окружить обыватели, но кирилловцы быстро и доходчиво объяснили, что могут открыть огонь, если кто-то попробует взобраться на мешки с песком или даже подойти ближе чем на десять шагов. Мало ли, вдруг у кого-то из «глазеющих» окажется бомба под полой, горячий привет от Совета…

Кирилловцы располагались на баррикадах поудобнее, разве что вокруг автоматчиков собирались небольшие группы любопытных, но уже из числа солдат. Все-таки мало кто не то что держал в руках, но видел в глаза это инженерное новшество. Автоматчики с гордостью поглаживали оружие, сконструированное Федоровым, давая его изредка подержать товарищам. В действии они были весьма и весьма неплохи: все-таки скорость огня чуть ли не пулеметная, и это в первое время наводило не то чтобы панику, но сильное волнение на противника.

Но вот в переулках началась какая-то суета, волнение, движение. Времени для глазения на «автоматическую винтовку Федорова» уже не было.

— Приготовиться! — скомандовал Аксенов, залегая с «мадсеном» у баррикады и нацелив ручной пулемет в ту сторону, откуда должен был показаться противник. — Всем нонкомбатантам разойтись! Живо! Люди, уходите от греха подальше! Убьют!

Но многие все-таки не спешили уходить, толпа только растекалась между домами. Ну как же, интересно все-таки.

— Двенадцать дивизий чертей, — процедил сквозь зубы Аксенов и перевел все свое внимание на уже показавшихся впереди солдат Совета. — Все по новой. Эх, лишь бы не как у Стрыя все получилось…

— Пулеметчики! Готовсь! — По баррикадам разлетались команды.

Аксенов приметил красные полотнища, развевавшиеся над наступающими, и различил звуки песни… Что-то знакомое…

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Это было уже нечто новое: Совет все-таки смог нормально организовать солдат. Несколько командиров из наиболее «идейных», знамена, песни, убеждение, что и так всех перестреляют, поэтому — на пулеметы. Запасникам было, за что воевать…

Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

Но пулеметы прервали эту песнь. Да она была и не самой громкой: мало кто из запасников пел ее от души, во всю мощь легких. Не хватало времени Совету, чтобы спаять людскую массу, сделать из него настоящую армию…

Противник залег, пытаясь найти укрытие: запасники боялись. А еще они очень хотели жить. Их спасал только гигантский численный перевес…

Кровавый хаос. Аксенов расстрелял весь боезапас «мадсена» и взялся за револьвер. Автоматчики-«румынцы» изредка открывали огонь по врагу — тоже берегли патроны. Из Петропавловки вот-вот должны были доставить огнеприпасы. Только вот подкреплений ждать было неоткуда…

С подпоручика сбили выстрелом фуражку: он слишком высоко поднял голову над баррикадой, да и не кланялся он никогда вражьим пулям. Только вот теперь-то стреляли по нему свои же, русские. И это-то и было страшно…

Противник отступил в переулки, откуда доносились немногочисленные выстрелы. Передышка. Аксенов огляделся по сторонам. Потери был незначительные: несколько раненых да трое убитых. Только вот патронов маловато, снабжение нормально наладить все не могли, да и как? Кирилловцам постоянно приходилось то отступать со спешно построенных баррикад, то занимать какие-нибудь улицы или переулки: Кутепов и Сизов строили «эластичную оборону». Малое количество наличных сил, распыленных по широкому городскому «фронту», приходилось перебрасывать с одной позиции на другую. Солдатам и офицерам отдыхать было некогда, скоро должны были подойти к концу запасы горючего для грузовиков. И что тогда? Передвигаться по городским улицам на своих двоих и ждать, когда тебя окружат восставшие?

Аксенов чертыхнулся, завидев вновь пошедшего в атаку противника. Только теперь медленно-медленно, ползком, готовясь к залпу, прицеливаясь, примериваясь к слабым местам баррикад. А такие «пробоины» были, и насчитывалось их немало. На бульвар мешков с песком не хватило, потому баррикада там «прогибалась», была очень низкой, и именно туда устремились запасники…

Там же стоял и «виккерс-максим», который начал поливать очередями противника. Запасники огрызнулись винтовочными залпами и попятились назад.

— Ну сущий Западный фронт! — усмехнулся один из соседей Аксенова, какой-то донец. — Этак мы несколько недель будем огрызаться, если патронов хватит у нас или у них — людишек.

— А у вас есть план получше? — подпоручик не был настроен на галантную беседу.

— Ин была бы у меня сотня конная, тогда предложил бы обойти тех молодчиков с обеих сторон, сперва дав поближе подойти, а потом бы как схватил за место известное! От потеха была бы! — захохотал донец.

— Но у нас нету конной сотни, — напомнил Аксенов.

— Вот потому плану операцьи и не говорю. А вдруг у них там бомбы найдутся? Пулеметчиков-то снимут, если подпустить близко. Вот сейчас как раз и топают сюда. — Донец повернулся в сторону Малой Дворянской, откуда наступал второй отряд противника.

— В клещи взять хотят. — Пулеметное гнездо как раз располагалось на стыке двух ударов.

На этом участке было еще два пулемета, но те до поры до времени молчали: расчеты расположились на крышах домов и должны были подпустить противника поближе. Или прикрыть отступление кирилловцев, если восставшие слишком сильно надавят…

На бой кровавый,

святой и правый

Марш, марш вперед,

рабочий народ.

Мрет в наши дни с голодухи рабочий,

Станем ли, братья, мы дольше молчать?

Наших сподвижников юные очи

Может ли вид эшафота пугать?

«За их плечами — тоже правда», — подумал Аксенов, целясь в знаменосца. Тужурка, хлипкая куртка и горящий взгляд. А еще радостная улыбка на лице: он шел сражаться за свою свободу и еду для своих детей.

Выстрел — и красное полотнище упало на мостовую, но его тут же подхватил такой же рабочий, с тем же блеском в глазах.

— Да что же тут творится, господи и все твои апостолы, — воскликнул в сердцах Аксенов, когда и второго знаменосца, настигнутого пулеметной очередью, заменил «новичок» бледный со взором горящим. — Почему они не отступают? Сражаются как черти!

— Так ведь русские. Даже мертвыми не победить! — ответил донец, прищурив глаз. — Эх, что ж за проклятие на род людской…

А второй отряд, рабочие, студенты, все шел вперед, не отступая перед огнем «виккерса-максима». Пулеметная лента змеилась, и вот-вот должен был показаться ее хвост.

Винтовочные залпы. Автоматные трели и пулеметные очереди. А те люди все шли и шли вперед…

В битве великой не сгинут бесследно

Павшие с честью во имя идей.

Их имена с нашей песней победной

Станут священны мильонам людей.

На бой кровавый,

святой и правый

Марш, марш вперед,

рабочий народ!

— Братцы, запевай! Что мы, рыжие! — воскликнул один из солдат-кирилловцев.

Оставалось или петь или отступать перед вражьей песней…

Мы русские, с нами бог!

Мы отстоим родную землю!

Назло революции, красной, чумной,

Одержим святую победу!

Этот солдат был среди тех, кто шел на помощь юнкерам на Гренадерском мосту, и слова той песни запали ему в душу. А на небесах, верно, широко улыбался юнкер Павел, зная, что оставил свой след в истории, след, посвященный любимой…

Все-таки надломилось что-то в наступавших: рабочие не выдерживали пулеметного огня, подавались назад, разбегались в стороны, подальше от пуль…

Красное знамя втоптали в грязный снег. Запасники тоже попрятались по переулкам. Это же были необстрелянные части с фронта, способные без лишних нервов выдерживать ад артобстрела…

Начался обмен выстрелами. То с той стороны немножко постреляют, то с этой: патроны берегли.

Аксенов расслабился, достал австрийскую трофейную зажигалку, чиркнул, задымил папироской. Последняя…

— Ваш благородь, долго нам тут еще сидеть? — спросил один из автоматчиков. — Где ж подмога? Сейчас собраться всем да враааз ударить…

— Враз? Ну, посмотрим. — Подпоручик задумался. А что, как Деникин под Луцком: «Защищаться не имею никакой возможности, принял решение о наступлении». — Тогда возьми у пулеметчиков на крыше патронные ленты и передай всем, чтобы готовились к атаке.

Солдат кивнул, пригнулся и побежал к дому, на крыше которого засели пулеметчики.

— Вот это по-нашему, — улыбнулся донец.

— Слушай мою команду! Приготовиться к атаке! В штыковую по возможности не входить, отгонять врага огнем! Патронов не беречь! Они побегут от нас!

«Интересно, слышат ли там мои команды?» — Аксенов всмотрелся в противоположную сторону. Запасники и рабочие подались назад, поближе к домам. Похоже, все-таки услышали.

Двое солдат принесли пулеметные ленты. Слышался грохот подтаскиваемых пулеметов.

— Чагой на крыше-то делать им? Нехай постреляют! — ухмыльнулся в усы один из солдат пулеметного расчета.

— Ин правильно, — одобрил донец, перезаряжая винтовку.

— Командир просил передать, что мы с вами, — прибежал какой-то из нижних чинов от соседей по баррикаде. — Вся улица в наступление пойдет. Надоело под пулями сидеть.

— Замечательно. Значит, по моей команде пулеметчики открывают огонь, это заставит противника попрятаться в норы. А после мы поднимаемся в атаку. Начинаем, — кивнул Аксенов. «Сосед» понесся назад, к своей части.

«Виккерсы-максимы» расположили на расстоянии ста шагов друг от друга. Приготовились к стрельбе.

— Ну, с богом! — махнул подпоручик. Через несколько секунд воздух вспороли пулеметные трели.

Запасники и рабочие еще сильнее напряглись, словно желая вжаться в саму землю, провалиться под нее. Многие начали отползать к переулкам и уходить назад, по Малой Дворянской.

Аксенов понял, что сейчас самая пора поднять солдат в атаку. Он поднялся над баррикадой и устремился вперед. А за ним — и кирилловцы перемахивали через мешки с песком и прочий хлам, на ходу стреляя из винтовок и автоматов по восставшим…

Подпоручик позволил себе посмотреть по сторонам, отвлечься от врагов, что поджидали его впереди: насколько хватало глаз, повсюду кирилловцы пошли в наступление.

Василию даже не довелось пострелять сейчас из револьвера. Запасники, завидев наступающих, или бросились прочь, или побросали оружие на землю. Некоторые рабочие да студенты еще пытались отбиваться, но тщетно. Многие тоже устремились прочь или сложили оружие, подняв руки вверх.

— Пятнадцати солдатам остаться здесь, сторожить этих гадов! Остальные — за мной! Вперед! — Аксенов вспомнил атаки на германца. Здесь, в Петрограде, уже начинался свой Луцкий прорыв…

По Малой Дворянской прорвались на Посадскую улицу: здесь тоже запасники в большинстве своем или разбегались, или сдавались Кирилловцам. Почти без выстрелов заняли и Посадскую улицу. Здесь задержались ненадолго, Аксенов и остальные офицеры дали солдатам немного передохнуть и собраться в ударные кулаки.

Внезапно донец заметил какое-то движение на выходе из Конного переулка, тот как раз упирался почти что в спину наступающим кирилловцам.

— А кто эт там балует?

Аксенов напрягся: подумал, что восставшие обошли их с фланга и сейчас могут ударить. А если еще и спереди кто-то надавит…

Но из Конного переулка показались вооруженные городовые и жандармы, приветствовавшие кирилловцев криками и смехом. Похоже, и вправду все отряды от Петропавловки до Финляндского переулка пошли в наступление.

А с Малой Дворянской послышался рокот моторов: на грузовиках прибыло подкрепление. Чуть отставала от них конная сотня с… пушкой! Точно! Артиллерия прибыла!

— Вперед! Наступаем! — радостно воскликнул подпоручик, позабыв об усталости. Словно крылья выросли у него на спине! Будто сказка наступила, мечты сбывались… Беллетристика, а не жизнь…

Солдаты и городовые обогнули с Аксеновым Большую Посадскую, на которой до того шла вялая перестрелка: обменивались не столько пулями, сколько бранью. Один лишь вид наступавших кирилловцев заставил рабочих и запасников бросить оружие. Похоже, противник просто выдохся при наступлении на баррикады, на что и надеялись Сизов с Кутеповым.

Аксенов думал, что, если бы и на германском фронте так же легко можно было бы опрокидывать врага…

На Монетной улице почти никого и не встретили. Обошли Императора Александра лицей и по Большой Монетной вышли на казармы Лейб-гвардии Гренадерского полка…

Вот здесь пришлось охладить пыл: запасники заняли казармы и приготовились дать отпор. Похоже, Совет пообещал, что пришлет помощь и вот-вот отобьют напор кирилловцев…

«Подкрепление» и вправду подошло: «соседи» Аксенова гнали прямо на него отступающих восставших, около сотни или двух. Те, едва выйдя к казармам и наткнувшись на совершенно неожиданный здесь огонь, сперва остановились, а затем стали бросать оружие и поднимать руки.

— Господа, может, предложим этим сдаться? — спросил штабс-капитан, кажется, из «румынцев». Этого рослого офицера передергивало при одном взгляде на унылое здание казарм, чертовски сильно хотелось сплюнуть от отвращения…

Все офицеры собрались на импровизированный совет на виду у здания казарм, запыхавшиеся, мокрые, хмурые. Пусть победа была в руках, пусть гнали восставших от самого Арсенала… Но радости, даже маленькой-маленькой, мельчайшей, не чувствовалось совсем. Все-таки били не германца, не турка, не мадьяра, не австрийца — своих били…

— Предложить можно. Но кто там сейчас? Убивавшие своих командиров звери? Поднявшие руку на власть? Не подчинившиеся приказам? Там революционеры и бунтовщики. Такие если и сдаются, то норовят метнуть бомбу при этом. Нет, господа, я, конечно, согласен, что надо дать им возможность сложить оружие, — вздохнул Аксенов. — Однако вот-вот должны подойти артиллерия и пулеметчики. Дождемся их. Я предлагаю, если они откажутся сдаться, открыть огонь по этим казармам.

— То есть вы… — Это уже шатен-поручик, тоже «румынец». Он командовал Кирилловцами, которые гнали к казармам, на солдат Аксенова, восставших.

— То есть я предлагаю расстрелять ко всем чертям это здание, если противник не сложит оружие. Расстрелять из пушек и пулеметов. Никакой пощады убийцам и бунтовщикам. Великий князь Кирилл правильно говорил об этом. Мне уже рассказывали о том, что творилось в Кронштадте и Гельсингфорсе. Я думаю, что со своими офицерами запасники поступили едва ли лучше. Особенно на второй день боев против правительства. Да, там такие же люди, как и мы. Но нужно проявить твердость. Довольно спустя рукава бороться с брожением в стране.

Гнев и злость пронизывали слова Аксенова. Он слишком уж много навидался за эти дни, перед глазами все еще стояла картина погибшего юнкера, начавшего петь «Мы русские, с нами бог!»…

— Что ж, господа, сперва предложим гренадерам сдаться. А потом — по обстановке, — заключил седовласый штабс-капитан.

Предложили. В ответ — лишь выстрелы да пара особо заковыристых ругательств. Похоже, в казармах собрались самые бедовые ребята…

Прибыла артиллерия…

— Господа, мне жаль, что приходится стрелять по своим же, но иного выхода я просто не вижу. — Аксенов с непроницаемым лицом вглядывался в громаду казарм.

Заряжали, казалось, целую вечность. Вот снаряд в казенной части, секунда…

Огромный цветок из кирпича, дерева и щебня расцвел на воротах казармы. В оседавших клубах пыли можно было разглядеть тела, валявшиеся на полу казармы.

— Еще залп! Пять саженей правее! — что-то нашло на Аксенова.

— Это уже чересчур! — одернул штабс-капитан. — Снова предложим сложить оружие, не хочется бросать солдат на штурм, под пули. Они же там совсем озверели!

На этот раз в ответ на предложение сдаться выстрелов не последовало. Просто без малейшего звука начали выходить люди, бросавшие оружие. Многие — грязные, в крови, те, кого задело выстрелом из пушки…

А потом были посадка на грузовики и снова — бой. Брали казармы Лейб-гвардии Московского полка и несколько заводов, вокруг которых собирались вооруженные рабочие. Совет, а точнее, созданный при нем штаб восстания не смог вовремя собрать силы для обороны Гренадерского моста — и на Выборгскую сторону начали наступать с двух сторон. А чуть позже — даже с трех. Кутепов бросил пулеметные, инженерные бригады и юнкеров через Охтенский мост, обошедший восставшие заводы с юга и юго-востока.

А в южных кварталах города кексгольмцы и латыши вышли навстречу конному корпусу графа Келлера, чьи передовые части уже подступили к пригородам ближе к ночи. Восстание, едва не ставшее революцией, удалось подавить, утопив в крови. Закаленные в боях на фронтах Великой войны солдаты легко справлялись с запасниками, не участвовавшими в настоящих сражениях, и давили численностью рабочих, революционное воодушевление которых не могло тягаться с винтовками и пулеметами.

А пока кирилловцы восстанавливали порядок в городе, Сизов воевал за программу реформ…

ГЛАВА 15

Пока шла борьба на баррикадах, в Думе разразилась настоящая буря.

Зал гудел, особенно правые депутаты-октябристы и кадеты. Немногочисленные левые в основном помалкивали, ожидая, что же будет дальше. Националисты безмолвно взирали безучастно на разворачивавшееся действо.

Кирилл вернулся на заседание, когда буря уже вовсю гремела. Депутаты только тут поняли, насколько сильно их обманули, заручившись поддержкой совершенно… неподходящих думцам документов. Выразителем мнения несогласных стал Гучков. Сняв пенсне, он поднялся с кресла и занял место у кафедры. Сизов же в это время сидел в первом ряду, между Коноваловым и Мануйловым, министрами.

А всему виной стали проекты реформ Великого князя, с которыми Кирилл предложил депутатам ознакомиться… Правда, в этих предложениях было больше заигрывания с «массами», чем реальных идей, но… но… Чем политики не шутят, а?

— Это вздор, господа, сущий вздор! — Александр Иванович махал листками с основными положениями реформ Кирилла. — Как можно отдать в руки рычаги давления на работодателей? Где это видано, чтобы всякий, кто проработал более трех месяцев на заводе, получил акции этого завода? Где видано, чтобы государство в прямом смысле заставило поголовно всех предпринимателей создать из их предприятий акционерные общества? Где видано, чтобы рабочие получили в общей сложности до сорока девяти процентов акций? Я жалею, что проголосовал за эти реформы, ослепленный паническим настроением! Я требую, чтобы результаты голосования были аннулированы и мы вновь проголосовали по данному вопросу! Пусть я и не являюсь членом Государственной Думы, но на правах военного министра я буду требовать этого! Но более всего меня поразил свой глупостью проект страхования рабочих от увольнения! Разве не вправе хозяин уволить своих рабочих по каким-либо важным для него причинам? Разве должен он что-то платить, кроме выходного пособия, если пожелает? Разве где-то еще, в какой-то стране мира, хозяин будет оплачивать восемь десятых этой страховой выплаты, а две десятых будет выплачивать государство? И это за увольнение, причиной которому может быть любой случай, любое недовольство хозяина рабочим, кроме его непрофессионализма! Это же превратит миллионеров в банкротов, это же даст профсоюзам власть, рычаги давления на предпринимателей!

«Зато вот против отмены сухого закона Гучков даже не заикнулся», — с горькой усмешкой подумал Сизов.

— А вы взгляните, господа, на проект земельной реформы! Все государственные, помещичьи, церковные, монастырские земли переходят в руки земельных комитетов, чтобы затем они распределили наделы между крестьянами! Да, пусть в комитетах пополам представителей от правительства и общин, но все же отдавать эти земли без немедленной компенсации бывшим владельцам? А вам известно, господа, что большинство земель заложено в банках, что их владельцы должны государству огромные суммы? И все это — пустить на ветер, господа?

Правые громко выражали одобрение словам Гучкова. Родзянко, владевший огромными наделами, захлопал в ладоши. В общем-то, Сизов предполагал подобное развитие событий. Но все-таки Дума проголосовала за проекты Кирилла «не глядя», под шум артиллерийской канонады. Последний довод королей пришелся как нельзя кстати. Так что хоть Гучков, хоть кто-либо еще мог махать сколь угодно. Все уже решено.

Зато немногочисленные левые, дождавшись, когда Гучков сойдет с кафедры, поднялись и стоя зааплодировали. Не Гучкову — Сизову. Один из их представителей прорвался к кафедре.

— Великому князю хватило решимости, чтобы пойти на этот шаг! Стомиллионное крестьянство, которое кормит страну, тянет непомерное бремя налогов в пользу государства, проливает свою кровь ради его защиты, умирает от тифа и ранений в госпиталях, жаждет именно этого решения! Что вы можете дать восьми десятым населения страны, чего не дадут ему реформы Великого князя? Поддержка Кирилла Владимировича и Алексея Николаевича будет такой, какой еще не было ни у одного самодержца российского! Мы наконец-то сможем сказать, что правительство работает на благо нашего народа! Мои товарищи поддерживают начинания Великого князя целиком и полностью! И я убежден, что такое же одобрение выскажет большинство населения страны! А реформа представительного органа? Дума станет по-настоящему всенародным законодательным органом! Да, пусть дать голоса женщинам — это глупость, что может женщина понимать в управлении государством? Но народ, стомиллионное крестьянство и пролетариат, сермяжная правда его будет на стороне правительства, наконец-то наступит порядок! Да, прежде ничего такого не было! Но мы верим, что сейчас нельзя оглядываться назад, надо идти вперед! В эти минуты восставшая толпа, худшая ее часть, не настоящие пролетарии, а чернорабочие, не солдаты, а дезертиры и трусы могут уничтожить Думу и порядок в стране! Но теперь у нас есть шанс утихомирить народ и дать ему победу в Великой войне! Мы поддерживаем Великого князя и целиком и полностью за то, чтобы сохранить результаты голосования!

Депутат-социалист, только что выступавший за кафедрой, хлопал в ладоши, смотря на Кирилла. Сизов знал, что сможет заручиться поддержкой левых, хотя и так слабо представленных в Думе. Что ж, оставалось только посмотреть на реакцию кадетов и других прогрессистов. Кирилл Владимирович отчего-то особенно надеялся на националистов во главе с Шульгиным, Сизов представлял их как решающий голос в борьбе за поддержку Думы. Все-таки именно его действия и реформы, которые вот-вот должны начать проводиться в жизнь, сохраняли за монархией престол.

А Виталий Васильевич был самым последовательным монархистом среди лидеров думских фракций. И восемьдесят восемь голосов националистов и примыкавших к ним умеренно правых должны были стать решающим ударом по несогласным с программой реформ…

— Кирилл Владимирович, а знаете, я нахожу ваши реформы именно тем, что надо в наше время. Мы ходим по канату, протянутому над бездной. Я не ожидал, что вы найдете способ провести над этой бездной нашу страну. Мои поздравления. Только не думаю, что Дума вас поддержит, — вполголоса отметил Коновалов, многозначительно поглядывавший на Милюкова, Родзянко, Львова и Гучкова.

А следующим вышел как раз лидер кадетов…

— Милостивые государи, — Милюков всегда начинал свои выступления с этой фразы. — Я не буду говорить о своем личном отношении к данным проектам, я попытаюсь высказать мнение нашей партии. Первым делом стоит затронуть вопрос о разделении властей и демократизации суда. Стоит заметить, что перед нами — воплощение программы партии в более или менее реалистичных формулировках. К тому же и некоторые пункты представленного нам проекта Конституции говорят о том, что планируется реформировать самодержавие в конституционную монархию. В этом наши взгляды на этот вопрос совпадают. Думаю, что партия поддержит и принцип унитаризма при самоопределении народов. Но возникают затруднения по поводу отделения Польши от Российской империи. В этом вопросе многие члены нашей партии, уверен, не будут согласны с позицией Великого князя и регента…

Милюков вещал в своей обычной сухой, до зубной боли логичной и хорошо аргументированной манере. Постепенно он начал приводить и причины согласия или несогласия с теми или иными пунктами реформ. Но Кирилл потихоньку начал осознавать, что для лидера кадетов его проекты все-таки оказались большой неожиданностью и Милюков с некоторым трудом подбирал слова…

— Тем не менее, я считаю, что многие из нашей партии вас поддержат, — а это уже Мануйлов. Педантичный, въедливый, нередко занудный. — Не по земельному, так по конституционному вопросу. Вы предлагаете то, на что храбрости у Николая не хватило. А эта реформа просвещения, университетское управление, создание на новой основе цензуры, когда произведение будут оценивать не только чиновники, но и редакторы, писатели, журналисты… Я поддерживаю ваше начинание.

В похожем плане высказался и обер-прокурор Синода Владимир Николаевич Львов. Что ж, большинство все-таки оставалось за Кириллом. Но вот-вот должен был выступить Шульгин, голоса националистов еще не прозвучало.

Виталий Васильевич, кашляя, поднялся на трибуну, окинул взглядом Думу, прищурился.

— Когда-то на этом же месте стоял Петр Аркадьевич, великий человек, не боявшийся ни оппозиции, ни царя, ни врага. Да, многие считали его палачом и убийцей, создателем «столыпинских галстуков». Но пуля террориста не дала миру увидеть другое его лицо, лицо реформатора, масштаба не меньшего, чем великий Александр Освободитель! Во многом то, что предлагает Кирилл Владимирович, является продолжением задумок Петра Аркадьевича, которые, будь они продолжены, подарили бы России место величайшей державы мира! Верные сыны нашей Родины вот уже почти шесть лет ходили по городам и весям с диогеновым фонарем, надеясь увидеть нового Столыпина, того, кто сможет остановить разрастающийся хаос. Но теперь их работа окончена, новый Петр Аркадьевич совсем недавно вещал с этого места, — Шульгин повернул голову в сторону Сизова-Романова. Кирилл заволновался. Судьба страны решалась в эту минуту. — И я призываю Думу поддержать Великого князя, всецело доверившись его скрытому до сего дня таланту и прозорливости государственного деятеля величайшего масштаба. Да, может быть, ему стоило разогнать ко всем чертям Думу, как прежде делал Николай. Но Кирилл Владимирович поступил мудро, заручившись нашей поддержкой, попросив проголосовать в поддержку своих проектов и будущей Конституции Российской империи. Да, мы проголосовали, не прочтя ни строчки из этих бумаг! — Шульгин положил правую руку на кипу листов с текстами Конституции и указов о проведении реформ. — Но ни война, ни революция не терпят пустой болтовни и траты времени. Пустой — потому что я считаю, что предложения Великого князя Кирилла Владимировича не могут не быть одобрены нами! Мы в ответе за ужасную ситуацию в стране, в ответе за критику правительства, в ответе за волнения народа и солдат, мы в ответе за все это не меньше, чем отрекшийся император, и я признаю! Но мне не хочется, чтобы кто-то обвинил Думу в преступном бездействии! Я призываю к вашему разуму, судари, и прошу вас всем сердцем поддержать реформы Кирилла Владимировича! Я призываю немедля объявить о нашем одобрении действий Великого князя и регента по наведению порядка в столице и всем государстве! Я призываю дать Кириллу Владимировичу беспрепятственно вести нашу Родину к победе над врагами, внутренними и внешними, и сегодня же подчиниться указу уже отрекшегося царя о роспуске Думы! Война не терпит болтовни, она требует действий! Так покажем всему миру, что мы способны действовать, и как действовать! Пусть все народы узнают, на что способна наша Родина!

— Гимн, господа, гимн, гимн! — Призывы шли и с мест националистов, и либералов, и немногочисленных левых.

Это было невозможно, немыслимо, непостижимо — но это было. Кирилл едва удержался от того, чтобы не заплакать от счастья… Мечты все-таки сбываются, хоть изредка — но сбываются… Но ради этого столько приходится сделать…

Депутаты Думы поднимались со своих мест и пели, пели гимн. Лишь немногие сперва сидели, насупившись, но постепенно общее настроение передалось и несогласным, и все новые голоса вступали в хор. Гучков и Георгий Львов бесновались: они просто не верили своим глазам. Снова, как в четырнадцатом году, не стало ни либералов, ни черносотенцев, ни социалистов — только русские патриоты, желавшие победы и счастья своей стране врагам назло…

Маннергейм зачитывал на заседании Финского сейма текст проектов Кирилла, который по нескольким телеграфам передавали в Гельсингфорс из Петрограда. Романов просил, чтобы депутаты Финляндии услышали его указы на родном языке: пришлось засадить нескольких знающих и русский, и финский за перевод…

Капитаны кораблей и офицеры гарнизона, борясь с волнением и душевным трепетом, читали в казармах и на палубах кораблей «сводку» из Петрограда. Многие плакали, от счастья или злобы, трудно было понять: Россия менялась. Точнее, должна была измениться: понадобится гигантская работа, чтобы воплотить в жизнь все начинания. Но начало было уже положено: Дума поддержала Кирилла, причем — дважды. Поддержал и народ…

Москва. Первопрестольная, мещанская, купеческая. Листовки висели повсюду, в газетах были только проекты реформ и первой настоящей Конституции империи. Лавочники и рабочие, клерки и офицеры, священники и дворники, те, кто умел читать, плохо ли, хорошо ли, но с изумлением и вопросом «Что будет-то?» сейчас читали то, чему только суждено было стать реальностью.

Киев. Киево-Печерская лавра и площадь вокруг нее были полны народа. Здесь довелось зачитывать сразу и манифест об отречении Николая II, и текст реформ и Конституции, которые Алексей даже не подписал. Люди ликовали, они вдруг почувствовали, что во главе страны встал достойный человек, который знал, что нужно его народу. Да, не было в этом чувстве логики, но разве может быть логика в надежде на лучшее будущее. У могилы Столыпина уже собирались те люди, что некогда поддерживали душой начинания Петра Аркадьевича…

Были, конечно, и в Москве, и в Киеве, и во многих других городах волнения, попытки создать свои Советы. Но вовремя удалось ослабить их влияние, быстро справиться с восставшими. Не было ведь здесь таких манифестаций, не было буйных голов и стотысячных гарнизонов из запасников, не было смертельной близости «вотчины» германской разведки — Финляндии и Балтийского флота.

На Черноморском флоте волнений практически и не было. А когда бунтовать, если с утра до ночи ждешь в Босфоре «дружеского визита» турок и германцев, а до того тоже не скучал никто.

В Риге и офицеры, и команды вообще плюнули на немногочисленные известия о волнениях в столице, и тоже — некогда было. Боевые матросы вообще с презрением отнеслись к мятежу в Кронштадте.

«Ет им трудно? Ет им вены режут „драконы“ и немчура? Так они ж там, как в Кисловодске, отдыхают, пороху не нюхают, не знают, с какой стороны к орудию подойти! Их бы сюда, итить, мы бы им всыпали!» — так выразился один из матросов, услышав разговоры офицеров о взбунтовавшемся Кронштадте, продолжив драить палубу.

В губернских городах и некоторых уездах, в деревнях и селах, на хуторах и в казачьих станицах, всюду, куда успели дойти тексты «Программы Кирилла» и манифест Николая, как реформы уже успели прозвать, царило нечто неописуемое.

Сам Николай с замиранием сердца знакомился с тем, что вот-вот хотел начать воплощать в жизнь. Кириллу хватило решительности на то, чего не смог сделать сам отрекшийся самодержец. А еще Великому князю просто повезло…

Особенно радовались крестьяне, уже подумывая, как бы распорядиться землицей, правда, только обещанной. Некоторые, к сожалению, уже недобро поглядывали на помещичьи усадьбы, проверяя топоры на остроту и подумывая, как бы посноровистей устроить «красного петуха». Но многим остудило пыл «Обращение императора и регента к крестьянам»…

— Поздравляю, Кирилл Владимирович, вы все-таки одержали победу, — заметил Виталий Васильевич Шульгин после того, как депутаты стали покидать Таврический дворец. — Быть может, самое время провести первое заседание правительства, как вам кажется? Думаю, что именно регент, то есть вы, должны начать его, а не господин Родзянко. Боюсь, он несколько против ваших начинаний…

— Первое заседание пройдет никак не в Петрограде или в пригородах. Через несколько часов все министры и товарищи министров отбывают в Ставку, именно там с завтрашнего дня будут проводиться заседания правительства.

— То есть вы переносите центр государственной власти в Могилев? — Шульгин даже закашлял от осознания этого. — Что ж, резонно, резонно. Думаете, что сможете оказать большее давление на правительство при помощи солдат?

У Кирилла было едва ли мгновение, чтобы взвесить все «за» и «против», «pro et contra»: откровенничать ли с Шульгиным или нет. Все-таки монархист, а не либерал говорил это без страха в глаза любому человеку…

— И это тоже, Виталий Васильевич, и это тоже. Надеюсь, моя откровенность не изменит ваше отношение к моей персоне либо к позиции по отношению к реформам…

— Отнюдь, Кирилл Владимирович, отнюдь. Признаться, я весьма удивлен той остроте ума, которую вы показали в ваших проектах. Вы сами их составляли?

— Целиком и полностью. Я не мог никому другому доверить этой работы. Слишком уж важна она для меня и страны, — коротко и уверенно ответил Кирилл.

— Должен извиниться перед вами, Кирилл Владимирович, я считал вас до того глупцом, а вы… — Шульгин закашлялся, прижав платок ко рту.

— Не стоит, Виталий Васильевич, не стоит. Надеюсь, вы готовы к новой поездке? Боюсь, что подготовиться к ней, собрать вещи и проститься с родными не получится. Время дорого, Виталий Васильевич, невероятно дорого. Мне самому необходимо отправиться в Ставку. Интересы государства требуют этого, — Кирилл решил говорить начистоту.

Сизов чувствовал поддержку его идей Шульгиным, а таких людей надо ценить. Все-таки ему уже необходимы люди, необходим аппарат, который будет выполнять поручения регента. Кирилл Владимирович надеялся перетянуть на свою сторону самых здравомыслящих «правых» и «левых», этаких «левых» либералов, «правых» социалистов и сторонников конституционной монархии…

— Александр Павлович, доложите положение в Петрограде. — Голова Кирилла гудела от усталости, но нужно было еще немного напрячься.

С Кутеповым Сизов встретился через несколько минут после расставания с Шульгиным тут же, в Таврическом дворце.

— Налаживается, Кирилл Владимирович. Артиллерия обстреливает штаб Совета, последние очаги восстания локализованы, пленных конвоируют к тюрьмам. С божьей помощью справились. — Кутепов тоже устал, это было видно по его запавшим глазам, под которыми набухали синеватые мешки.

— Замечательно, надеюсь, вы проследили за тем, чтобы манифест Николая Александровича и мои указы были оглашены в городе?

— Так точно! Все исполнено четко по вашим указаниям.

— Александр Павлович, благодарю вас за службу, вы даже не знаете, насколько большую услугу оказали стране и народу. — Кирилл многозначительно улыбнулся, хотя улыбка и вышла кислой. — Лучше вас никто бы не справился. Поэтому, как Верховный главнокомандующий и регент при Его Императорском Величестве, я назначаю вас начальником Петроградского военного округа. Надеюсь, что вы справитесь с ответственностью, которую я на вас возлагаю, не хуже, чем с подавлением восстания. Не благодарите меня, а лучше выслушайте, что вам предстоит сделать на этой должности…

Поезд с правительством уносился прочь, в Могилев. На вокзале Кирилл успел повидаться с графом Келлером. Бравый вояка, он сиял как новенький золотой рубль: еще бы, только-только части его корпуса очистили Царское Село от восставших частей и доставили в целости и сохранности семью Николая в столицу.

Кирилл наконец-то смог увидеться с Алексеем, которого теперь будут звать Алексеем Вторым. Открытое лицо, доброе, наивное, неизменная шинель гвардейца, сшитая по его меркам, и матрос, носивший на руках цесаревича, а ныне императора российского. Мать, Александру Федоровну, оттеснили чуть в сторонку офицеры Келлера и Кирилловцы. За ней надолго закрепилась кличка «немецкая шпионка», в которую не могли не поверить и офицеры, и почти что все жители империи…

— Алексей, боюсь, тебе вместе с матерью и сестрами придется проделать долгий путь в Москву ради твоей же безопасности. Как думаешь, справишься? И у меня тут есть несколько документов, тебе надо бы их подписать. Они принесут благо всему русскому народу, то, чего ты так хотел…

— А знаете, я все никак не могу поверить, что теперь мне быть вместо отца. Это так странно. А я смогу его увидеть? — Все-таки Алексей очень и очень устал.

Сизов сочувствовал этому пареньку, на чьи плечи свалилась целая империя. Ну да ничего, он пока что подержит небо на своих плечах не хуже Геракла…

ЭПИЛОГ

Заходящее солнце освещало вечерний Петроград…

Сугробы серовато-алого снега, развороченные артиллерийскими выстрелами здания…

Окоченевшие мертвецы обнимали баррикады. Пальцы их, скрюченные, сжимали револьверы и винтовки, булыжники и палки…

Рядом лежали и мятежники, и кирилловцы, и простые люди, попавшие под случайную пулю. Офицеры и солдаты, дворяне и чернорабочие, чиновники и студенты, без различия в чинах и делах — все они были здесь. Смерть, не делая ни для кого различий, подарила этим людям вечный покой, о котором так мечтали одни и которого сторонились другие.

Русские люди лежали здесь, убитые русскими же людьми…

А где-то далеко-далеко, над окопами, раздавалась канонада залпов — отдыха не было на войне…

ПЕРСОНАЛИИ

(Информация дана по состоянию на 1 февраля 1917 года)

Николай II Александрович Романов.

Родился 19 мая 1868 года. Образование — домашнее, под руководством Победоносцева, одного из «столпов» консерваторов. В 1892 году произведен в полковники. В 1890–1891 годах — путешествует по Дальнему Востоку. С октября 1894 года — на российском престоле. С коронацией связана одна из величайших трагедий России XIX века — давка на Ходынском поле (пострадало как минимум три тысячи человек, по официальным данным). После неудач Русско-японской и Кровавого воскресенья — пытался справиться с первой русской революцией. Под давлением Витте подписал манифест о даровании Основных законов Российской империи, по сути — первой конституции России. Защищая Сербию, вступил в Первую мировую войну на стороне Антанты. В 1915 году принял на себя пост Верховного главнокомандующего Русской армией.

Великий князь Кирилл Владимирович Романов.

Родился 30 сентября 1876 года в Царском Селе. Образование — Морской кадетский корпус и Николаевская морская академия. С 1904 года — старший офицер на «Адмирале Нахимове», участник Русско-японской, пережил взрыв «Петропавловска». В 1905 году — исключен со службы за не дозволенный императорской четой брак с герцогиней Викторией Саксен-Кобург-Готской. С 1909 года вновь на службе. С 1915 года — командир Гвардейского экипажа.

Михаил Владимирович Родзянко.

Родился 3 марта 1859 года, из потомственных дворян Екатеринославской губернии. По окончании Пажеского корпуса вступил корнетом в лейб-гвардии Кавалергардский полк в 1877 году, в 1882 году — выходит в запас в чине поручика. Предводитель дворянства Новомосковского уезда в 1886–1891 годах. Один из организаторов «Союза 17 октября». В 1906–1907 годах член Государственного Совета. Депутат III Государственной Думы. В Третьей Думе председатель земельной комиссии, в 1910 году возглавил фракцию октябристов, а 22 марта 1911 года сменил Александра Ивановича Гучкова на посту председателя Думы. Активный сторонник создания Прогрессивного блока.

Гучков Александр Иванович.

Родился 14 октября 1862 года. Образование — историко-филологический факультет Московского университета. Участвовал добровольцем в Англо-бурской войне. В 1900 году попал в английский плен. Лидер партии октябристов, депутат III Государственной Думы, в 1910–1911 годах — ее председатель. Снял с себя полномочия в знак протеста против проведения земской реформы в западных губерниях Столыпиным.

В 1915–1917 годах — председатель Центрального военно-промышленного комитета.

Георгий Евгеньевич Львов.

Родился 21 октября 1861 года, образование — юридический факультет Московского университета. В 1906 году избран депутатом в I Государственную Думу от Тулы (по списку кадетов и октябристов). С 1915 года — возглавляет Главный комитет Земского и городского союза по снабжению армии, получившего название Земгор.

Павел Николаевич Милюков.

Родился 15 января 1859 года. Образование — историко-филологический факультет Московского университета. С 1886 года — приват-доцент. Уволен из Московского университета в 1895 году. Один из создателей кадетской партии. Редактор газеты «Речь». Один из создателей Прогрессивного блока.

Василий Витальевич Шульгин.

Родился 1 января 1878 года. В 1900 году окончил юридический факультет Киевского университета. Один из депутатов II, III и IV Государственных Дум от Волынской губернии. Один из лидеров фракции националистов в Думе и Прогрессивного блока.

Александр Аполлонович Мануйлов.

Родился 22 марта 1861 года в Одессе. Окончил в 1883 году юридический факультет Новороссийского университета. С 1908 года ректор Московского университета. Член партии кадетов и ЦК партии кадетов. В основе аграрной программы партии — проект именно Мануйлова.

Коновалов Александр Иванович.

Родился 17 сентября 1875 года. Образование получил на физико-математическом факультете Московского университета. Один из богатейших людей России, создатель торгово-промышленной партии.

Александр Васильевич Колчак.

Родился 4 ноября (по старому стилю) 1871 года в селе Александровском под Санкт-Петербургом. Учился в классической гимназии и Морском кадетском корпусе. С 1895 года служит во флоте. В 1896–1899 годах — ходил на крейсере в Тихий океан. В 1900-1902-м участвовал в экспедиции барона Толля по поиску Земли Санникова. В Русско-японскую командует эсминцем, руководит постановкой мин, командует береговой батареей Порт-Артура. Попадает в японский плен. Возвратившись на Родину, награждается золотым оружием «За храбрость» и орденами. В 1909 году выходит его труд «Лед Карского и Сибирского морей». В 1909–1910 годах участвует в экспедиции в Тихий океан и Северный Ледовитый океан, но отзывается в Петербург во время остановки во Владивостоке. Принимает участие в работе Генерального морского штаба, составлении проекта реформирования флота. С 1912 года — служит в Балтийском флоте. В 1916 году — командующий Черноморским флотом.

Антон Иванович Деникин.

Родился 4 декабря 1872 года в городе Лович рядом с Варшавой. Сын крепостного, выслужившегося до майора, и польки. Образование — Ловичское реальное училище, Киевское пехотное училище, Академия Генерального штаба. В 1899 году окончил последнюю в чине капитана. Участник Русско-японской войны, воевал вместе с Ренненкампфом. Командующий Железной бригадой, позже реформированной в дивизию. Участник Луцкого (Брусиловского) прорыва.

Карл Густав Эмиль фон Маннергейм.

Родился 4 июня 1867 года близ Або. Образование — Финляндский кадетский корпус, Гельсингфорсский университет, Николаевское кавалерийское училище. Участник Русско-японской войны. С 1911 года — командир Уланского Его Императорского Величества полка. Вступил в войну во главе отдельной гвардейской кавалерийской бригады.

Николай Николаевич Юденич.

Родился 18 сентября 1862 года в Москве. Образование — Третье Александровское училище, Николаевская академия Генерального штаба. Участник Русско-японской войны. За отличие в сражении под Мукденом получил золотое оружие. Со 2 октября 1910 года — начальник штаба Кавказской армии, фактически — командующий. Им спланированы и реализованы такие операции, как Евфратская, Эрзерумская, Трапезундская и так далее.

Примечания

1

«Я служу» (нем.).

2

Зиновьев и Каменев.

3

Именно такое звание на тот момент носил Великий князь Кирилл Владимирович Романов.

4

Семейное прозвище Николая II Романова.

5

Так в то время иногда называли Зимний дворец.

6

Депутаты Государственной Думы и члены Государственного совета, участники Прогрессивного блока.

7

Временный комитет Государственной Думы по сношениям с организациями и лицами — предшественник Временного правительства. Создан 27 февраля 1917 года, около двух часов дня. В него вошли Родзянко, Львов, Шульгин, Чхеидзе, Милюков, Караулов, Дмитрюков, Ржевский, Энгельгардт, Шидловский, Шингарев и Керенский.

8

Фрагмент гимна Марковского полка.

9

Один из вариантов текста песни «Поручик Галицын», чей автор неизвестен.

10

Текст гимна Российской империи «Боже, Царя храни!».

11

Михаил Юрьевич Лермонтов, «Парус».

12

Шульгин Василий Витальевич — сын профессора истории Киевского университета, в 1900 году окончил юридический факультет, монархист, известен публикацией в газете «Киевлянин», статья первого номера которого заканчивалась словами: «Этот край русский, русский, русский!» Выступал против еврейских погромов, открыто заявляя об этом в печати (номер газеты был изъят, а сам Шульгин на некоторое время арестован). Депутат II–V Госдумы от Волынской губернии, лидер фракции националистов, сторонник политики Столыпина и противник отмены смертной казни. В начале войны ушел добровольцем на фронт, ранен во время одной из атак. Сторонник кандидатуры Родзянко на пост министра-председателя Временного правительства.

13

Владимир Высоцкий, «Спасите наши души».

14

Один из руководителей жандармерии в Российской империи. Его имя связано с делом расследования убийства Столыпина.

15

Владимир Высоцкий, «Высота»

Content

Николай Андреев
ЗА РУСЬ СВЯТУЮ!

Слово благодарности

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ЭПИЛОГ

ПЕРСОНАЛИИ

Примечания