Леэло Тунгал

Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы

Издание осуществлено при содействии Эстонского капитала культуры (Eesti Kultuurkapital).

Издательство выражает признательность автору за предоставленные фотографии из семейного архива.

Сладкая жизнь

Солнечный свет пахнет цветущими липами, ромашками и мёдом, и мне так хорошо, что дух захватывает. Хочется раскинуть руки, как крылья, и бросаться на шею всем и каждому, хочется разбежаться босиком по двору, усыпанному лепестками ромашек и заросшему подорожником, взлететь в воздух и парить между белыми облаками, до которых, кажется, рукой подать. Потребовалось бы лишь не-мно-о-жечко выпрямиться, потянуться — и… Но на самом деле мне неохота ни вставать, ни распрямляться, ни вообще двигать руками-ногами: так приятно лежать здесь, в запахе ромашек, и давать солнечным лучам пронизывать тело. И я охвачена чувством, от которого душа замирает: что мир хороший, и я хорошая, и вся жизнь так удивительно хороша, пронизывает меня, лежащую, раскинув руки-ноги, солнечным светом, и лучи солнца как бы на долгий миг приковывают меня к медвежьей шкуре, которую тата вынес во двор проветриваться. Воздух так густо насыщен зелёными запахами и золотистым солнечным светом, что в такую погоду могут происходить только хорошие вещи — вдруг маму по случаю хорошей погоды выпустили из тюрьмы, и она как раз сейчас входит между большими липами в высокие, до неба, ворота усадебного парка? В такой день не существует ни домов, где держат арестованных, ни чёрных дядек, ни грустных мыслей: просто надо оставаться на месте, смотреть на облака и ждать… Всё хорошо и становится всё лучше и лучше — как в сказке! Между подорожниками, рядом с медвежьей шкурой, стоит стеклянная банка, наполненная водой, в ней витают дивные принцессы с причёсками одна другой краше. Делать принцесс легче лёгкого: надо только большим пальцем руки раздавить стебель одуванчика и затем сунуть в воду — и златовласые принцессы готовы. Со своими одуванчиковыми принцессами я уже играла несколько сказок и песенных игр. «Если ты бедная пастушка, почему одета в шёлк и бархат?» — пою я очень низким голосом и отвечаю высоким: «Какое дело до этого вам, господин граф, если у моего отца есть деньги, валери-валера, валери-валера, коль у моего отца деньги есть!»

У моего таты, правда, денег нет, но петь-то можно! Глядя на лёгкие прозрачные облака, я пытаюсь представить себе, как мама в полосатой тюремной одежде идёт по просёлочной дороге, и мы с татой приветствуем её по-королевски, на нас венки из одуванчиков и одежда с развевающимися рукавами из шёлка-бархата. И мама пожалеет от всей души, что она так надолго покинула такого ребёнка в шёлке-бархате и торжественно поклянётся, что больше никогда меня не оставит… И хотя воображаемая сцена причиняет боль, но она столь сладостна, что ею можно долго любоваться!

Но я встаю и лечу за угол дома — навстречу тате — ну да, я пытаюсь взлететь, но просто подпрыгиваю, — потом я обхватываю его и обнимаю крепко-крепко, насколько сил хватает.

— Стоп-стоп! — слышится голос таты из-под чёрной сетки-маски.

— Погоди, на мне могут быть пчёлы!

Пчёлы? Уфф… И сразу улетучилось это дивное чувство любви ко всему миру. Я не вчера родилась! Опыт общения с пчёлами у меня есть. И весьма болезненный. Однажды Кóта, моя левая нога, почувствовала такой укол пчелиного жала, что показалось, будто меня с головы до пят раскололи пополам, и я так завопила, что весь посёлок слышал. В другой раз пчела ужалила меня в щёку, и её так раздуло, что лицо набок перекосило… И почему только таким гадинам, как пчёлы, разрешают приближаться к мёду? Сбор мёда — одно из немногих дел, участвовать в котором вместе с татой я не рвусь. Да и нет у меня такого белого капюшона с закрывающей лицо сеткой-маской из чёрного конского волоса, а деревянные обуглившиеся дымные мехи, с помощью которых тата вынимает из ульев соты с мёдом, вызывают у меня кашель. И хотя пчёлы НАШИ СОБСТВЕННЫЕ, эти глупые создания не отличают своих от чужих. Крайне несправедливо, но попробуй объяснить это пчёлам — жизнь показала, что они не желают меня слушать!

В кухне во время медосбора стоит медогонка — большая бочка с краном и ручкой, которую надо крутить. В медогонку тата помещает вынутые из улья тяжёлые рамы с сотами. И когда крутит ручку, рамы в медогонке начинают двигаться, а немного погодя из крана начинает струиться мед. Но, по-моему, сотовый мёд в сто раз лучше чистого: уж очень приятно обсасывать кусочки сот! Правда, потом во рту, между зубами, набивается воск и приходится долго возиться, чтобы выковыривать его, но вкус мёда достоин этого труда.

Тата, закончив выгонку мёда, выглядел совсем отупевшим. Он посмотрел на стоявшие в углу банки с мёдом, на блестящие капли и струйки на полу и клеёнке, покрывающей стол, на моё вымазанное лицо.

— Да-а, теперь понятно, почему в некоторых странах разрешено многожёнство! Пчеловодам это особенно необходимо… Ну, скажи, как я смогу в одиночку справиться с этим безобразием?

— Я приведу сюда из прихожей Сирку и щенка Плыкса, и они могут слизать мёд, — мелькнула в моей голове светлая мысль.

— Нет! — гаркнул тата.

— Но ты сам говорил, что есть у эстонцев поговорка «У собаки на языке девять лекарств!»

— Пожалуйста! — воскликнул он почему-то почти зло. — У нас остался такой кусочек мыла, что… не скажу, куда его надо сунуть. Будет просто чудо, если я отмою от мёда тебя и всё это безобразие… Но ещё и собаки? Нет, нет и нет!

— Но ведь чудеса бывают, — попыталась я утешить тату, и в этот миг кто-то постучал в дверь.

Чудо?

Дяденька, вошедший в комнату, не был, к сожалению, похож ни на волшебника, ни на добрую фею, которые творят чудеса. Обычный человек, в круглых очках, рукава синей ковбойки закатаны, а в руке портфель.

— Извините, это вы господин… э-э… товарищ Тунгал? — спросил он, протянув тате руку, и совсем тихо назвал себя. — Мне, видите ли, сказали, что вы владеете средством против ревматизма.

— К числу сторонников ревматизма я не отношусь, это точно, — сказал тата, усмехаясь и почёсывая за ухом. — Но в чём, собственно, дело? Сами видите, мы тут только что закончили гнать мёд, у нас такой беспорядок, даже не решаюсь предложить вам присесть…

— Ну что вы, ну что вы! Дело как раз в пчёлах. — Голос мужчины сделался каким-то уважительным, затем он воскликнул трагически: — Господин… товарищ Тунгал, можете ли вы позволить вашим пчёлам жалить меня?

— Хм! Что за вопрос — пожалуйста! — Тата пожал плечами, на губах его заиграла улыбка. — Не стану пчёлкам препятствовать, если они захотят сделать вам маленькие укольчики.

— Ой, благодарю вас! — обрадовался гость. — Мне требуется примерно десять уколов… Но… Как я смогу с вами расплатиться?

Тата махнул рукой:

— Ах, не стоит благодарности!

— Нет-нет, я — серьёзно, — сказал гость, взяв тату за локоть. — Может, вам нужна, например, косметика — губная помада, пудра?.. Одеколон? Я вообще-то работаю на базе, а тут я сейчас только в гостях у родственников супруги, но кое-что я прихватил с собой. И у меня ревматизм, знаете ли. Доктор сказал, что пчелиный яд — буквально бесценное лекарство против ревматизма. Так что назовите только, что вам нужно, не стесняйтесь!

— В данный момент у нас в доме пользоваться губной помадой некому, — сказал тата с горечью, не обращая внимания на мои подмигивания.

Ну разве не странный человек? Губная помада доставлена ему на дом, а он отмахивается от неё обеими руками.

— Дайте спокойно пчёлам жалить себя! А вдруг… — Тате вдруг пришла в голову светлая мысль: — А вдруг… У вас случайно не найдётся куска мыла на продажу?

— О какой продаже вы говорите! — воскликнул гость и щёлкнул застёжками портфеля. — Пожалуйста, туалетное мыло «Красная Москва», туалетное мыло «Красный мак», детское мыло…

— «Красный ребёнок»? — усмехнулся тата. — Сколько это детское мыло стоит?

— Нет, нет, никакой платы! — звонко воскликнул дяденька и выложил на стол мыло в голубой упаковке. — Ещё раз спасибо вам за доброту, товарищ-господин Тунгал. Не надо меня провожать, я уже видел, где находится ваша пасека!

— Пасека… — усмехнулся тата, покачав головой. — Тоже мне пасека, три жалких улья… А ты, дочка, раздевайся. Вода в баке на плите уже согрелась, и мыло «красного ребёнка» у нас теперь есть, так что…

— Скажешь теперь, куда это мыло можно сунуть?

— Да-а, теперь тебе спину намылим! — улыбнулся тата.

Когда он вынул меня из ванночки, мыльный дяденька вдруг вернулся.

— Простите, товарищ-господин Тунгал, но у меня возникла серьёзная проблема… — сказал он.

— Хотите своё мыло обратно? — спросил тата, вскинув брови. — Но проблема в том, что мы его уже использовали…

— Да нет, что вы об этом, — махнул дяденька длиннопалой рукой. — Проблема в том, что ваши пчёлы не хотят меня жалить! Нельзя ли их как-то мобилизовать?

— Мобилизовать? — переспросил тата, вытирая меня полотенцем. — Мобилизацией пчёл мне до сих пор заниматься не приходилось… А вы, например, не пробовали сунуть свою руку в леток улья?

— Нет, не пробовал, — признался дяденька. — Леток — это та щель, из которой они вылетают и потом туда влетают, да? Сейчас попробую! Всего доброго, товарищ-господин Тунгал!

Тата вышел вслед за ним на крыльцо, и я тоже не усидела в комнате. Но босыми ногами ступать по заляпанному мёдом полу было нельзя, и мне потребовалось какое-то время, чтобы застегнуть сандалики, так что, когда я наконец вылетела во двор, этот мыльный дяденька уже наклонился к улью, между кустами смородины.

— Ой-ёй-ёй! — издал он вдруг жуткий вопль и пустился наутёк, всё ещё согнувшись. Но рой пчёл маленьким тёмным облачком буквально висел на нём. Похоже, пчелы наконец поняли, чего хотел дяденька, страдавший ревматизмом.

— Большое спасибо, товарищ-господин Тунгал! Всего доброго, товарищ-господин Тунгал! — послышалось уже с большой дороги…

— Сирка, назад! — крикнул тата, заметив, что гончая вознамерилась рвануть вдогонку за беглецом. Сирка — собака послушная, она сразу затрусила обратно к хозяину, села и, широко зевнув, показала, что на самом деле ей плевать на дядю, улепётывающего и отмахивающегося от пчёл портфелем. Тата похлопал Сирку по спине и пробормотал себе под нос: «Только этого не хватало, чтобы у товарища-господина ревматика, кроме распухшего от пчелиных „уколов“ лица, остались и следы собачьих зубов на икрах!»

— Сладкая жизнь! — крикнул он, заметив меня, стоящую на крыльце и завёрнутую в полотенце.

— Ты всё-таки мог бы попросить и губную помаду для мамы, — заметила я. — Ведь…

Тата не ответил, ибо слова «Да, сладкая жизнь!», которые он произнёс, не были ответом.

Гуляние на свежем воздухе и прошение о помиловании

По-моему, лето — единственное стоящее время года!

Летом можно целыми днями жить во дворе: играть с собаками, читать книжки, играть с одуванчиками в парикмахера, рыть в куче песка пещеры. Эту кучу песка тата привёз со стадиона за школой — он там с помощью старших парней устроил места для прыжков и велел шофёру колхозного грузовика привезти песку специально побольше, чтобы и для меня устроить песочницу у дома. Правда, ящика он так и не сделал, потому что каждый раз, когда уходил на лесопилку, чтобы попросить у дяди Артура обрезки досок для этого, он возвращался без них. Но как бы там ни было, песок имелся и, если он не был совсем сухим, делать в нём пещеры было легче лёгкого. Для этого надо на одну руку навалить кучу сырого песка и затем крепко утрамбовать его. А после этого надо осторожно выдернуть руку из-под песка, и большая, таинственная пещера готова. Заглядывать туда даже страшновато: поди знай, кто там поселился!

Однажды из этой самой пещеры вылезла уховёртка. Старшие ребята говорили, что главная цель жизни уховёрток залезать людям в уши, и люди навсегда глохнут. Уховёртки казались такими же опасными, как пиявки, которые живут в речном иле и ждут твоих ног, чтобы впиться и быстро высосать всю твою кровь.

Да что там, ведь летом опасности подстерегают повсюду: в придачу к пиявкам и уховёрткам имеются ещё и гадюки, и коршуны-стервятники, и клещи, и низко летающие самолеты, в них могут сидеть фашистские шпионы или заокеанские поджигатели войны! Но обо всех этих опасностях вспоминаешь не так часто при свете солнышка, а если и тата близко, тут вообще бояться не стоит.

Солнце припекало, но купание в ванне разморило меня. Однако не могло быть и речи, чтобы в прекрасный летний день спать после обеда! Немного поваляться в постели можно было бы холодным и сумеречным зимним днём, когда мама была дома и, сидя рядом с моей кроваткой, читала вслух сказку, но сейчас, после обеда в солнечный денёк, когда тата занимался своими делами, а у меня теплилась надежда, что мама может в любой миг свернуть с большой дороги в сторону нашего дома, — нет, ни за что! И мама, и тата постоянно уверяли, что гуляние на свежем воздухе оздоровляет ребёнка и румянит щёчки — а теперь меня хотят среди бела дня загнать в духоту комнаты!

— Ну, тогда полежи просто так, — посоветовал тата. — Я бы с удовольствием чуток вздремнул, но куда там — здесь всё мёдом перепачкано и надо навести порядок. Лучше, если ты какое-то время не будешь входить сюда, а то опять придётся сажать тебя в ванну. Конечно, ничего страшного, кроме того, что от этого бесконечного мытья ты можешь так скукожиться, что вся одежда станет тебе велика и придётся опять натягивать на тебя ползунки!

Я ни за что бы не согласилась опять натягивать ползунки. И так называемые штанишки-песочницы на лямках. Их резинки, врезающиеся в ляжки, мне до ужаса надоели, но куда денешься, если могущественная тётя Анне сама объявила, что в наши дни ВСЕ порядочные малыши носят такие штанишки, только дети простолюдинов ходят в узких, как кишка, юбочках из дешёвого штапеля!

Угроза ползунками была нешуточной, и я не стала больше предлагать тате помощь, а вышла в прихожую, подхватила лежавшего под боком Сирки щенка и вынесла его во двор. Конечно, Сирка поплелась за нами.

Я была жутко счастлива, что у нас появился Плыкс-Поэнг: подумать только, за то время, пока я была у городских тётушек, у Сирки родились щенки! Не знаю, сколько их было: когда спросила об этом у таты, он только сказал: «Чего об этом говорить, Вийгисалу Алла отнесла их Водяному… Плыкс-Поэнгу повезло — он более-менее похож на гончую!»

Конечно, я позавидовала Водяному — у него теперь целая свора щенков, а у нас один-единственный размером с крысу. Но при этом Плыкс был такой миленький, такой маленький подлизывающийся толстячок, что я возилась с ним целыми днями. Правда, Сирке не нравилось, когда я то и дело брала Плыкса на руки и гладила, но мамаша за это на меня не злилась, только вздыхала и с тревогой ждала, пока я положу щенка обратно к ней. Тогда Сирка основательно вылизывала своего щеночка, словно боялась, что я могу заразить его какими-нибудь опасными бациллами.

Сначала у Плыкса даже глаз не было, только большой розовый рот, которым он вслепую искал материнские соски, и миленький немножко шершавый язычок точно такого же цвета, как лепесточки розовых пионов у нас в саду.

Яан-Наездник, приходя к нам, всякий раз спрашивал:

— Ну, как ваш щенок? Он всё ещё слепой советский гражданин или у него уже глаза прорезались?

И тата всякий раз с усмешкой отвечал:

— Что толку, что у тебя есть глаза? Всё равно, эта наша жизнь теперь как в улье Иосифа. Улей-то хоть большой и мощный, но без летка! Кто внутри — тот там так и сидит, кто снаружи — тот и останется снаружи!

Такие подначки эти взрослые любили! Все слова были вроде бы известны и знакомы, но я всё-таки не понимала, о чём они говорят, да и хихикать взрослые начинали в таких местах, где по-моему ничего смешного и не было…

А вот человек, который на дребезжащем велосипеде, пошатываясь, подъехал к нашему дому, был, по-моему, ужасно смешной: сам маленького роста, глаза как у воробушка, а козырёк серой кепки — словно птичий клюв, зато голос у него был громкий и каркающий, как у старой вороны! Время от времени этот человек среди разговора издавал восклицания, похожие на карканье. Может, он просто откашливался, но в большинстве случаев слышалось мощное «Кхраа!», похожее на какой-то победный возглас.

Звали его Юссь, и он был почтальоном. Его так и называли «Почта-Юссь».

— Кхраа! Собак запереть, кошелёк открыть! Почтальон едет! — как обычно каркнул Юссь, сигналя издалека велосипедным звонком, который звякал, как жестянка.

Требование запирать собак было по отношению к Сирке несправедливым: вся деревня знала, что наша гончая относится ко всем дружелюбно, хотя, как говорил тата, во время охоты на зайцев не найти более прыткого и ярого преследователя, чем она. Правда, когда почтальон прибыл, она поднялась и села, но, лениво вильнув пару раз хвостом, снова спокойно завалилась на боковую.

— Ну, милая барышня, папочка-то дома? Кхраа! Или сама поставишь автограф под квитанцией?

«Автограф» и «квитанция» — красивые слова, но как эти вещи выглядят и как их ставят одну под другой, я понятия не имела, поэтому на всякий случай, ничего не говоря, махнула рукой в сторону комнаты. Но тата уже услышал возгласы почтальона и сам вышел на крыльцо.

— Ты, Юссь, своим голосом и мертвеца разбудишь! — усмехнулся тата. — Напрасно растрачиваешь тут свой талант. На самом деле тебе следовало бы быть первым тенором в хоре у Эрнесакса[1].

— На казённой службе без голоса никуда, хаа! — хвастливо ответил почтальон. — Вишь, тебе письмо от советской власти, пять печатей на нём, как на книге Моисея. Кхраа!

Тата зарделся от волнения.

— Спасибо. Дай-ка я посмотрю, что эти Моисеи пишут!

— Сперва подпиши, дело-то казённое! — Почта-Юссь достал из кармана химический карандаш и послюнявил его грифель.

После того как тата что-то написал на какой-то бумажке и в разлинованной маленькой книжке почтальона, Юссь протянул ему большой конверт, наполовину покрытый печатными буквами, и вынул из потрёпанной почтовой сумки целую пачку газет.

— Вишь, и газеты тебе за всю неделю в аккурат прибыли.

Учителя часто между собой поругивали почтальона — мол, Почта-Юссь работает как бог на душу положит. Тата добавлял с усмешкой: «Чаще всего бог направляет душу Юсся к лавке в Лайтсе, там ведь продают святую огненную воду!».

Иногда Юссь торчал у лавки со святой водой целыми днями, и ни на что другое у него не было времени, а иногда, например, когда дядя Артур варил пиво, Юссь доставлял в Руйла всю почту колхоза. Но по газетам никто не скучал, особенно летом, когда они не требовались на растопку, но иногда на крытом крыльце школы обнаруживали чужие письма и открытки, и тогда учителям и ученикам приходилось относить их тем, кому они были посланы, потому что бог в очередной раз направил Юсся на ложный путь. Тата относился к газетам не слишком уважительно. Быстро просмотрев их, он обычно произносил свою вечную поговорку: «Все дерьмо, о чем поёт нищий!», и без долгих размышлений прямиком отправлял «Рахва Хяэль» и «Ныукогуде Ыпетая» в сортир. Но совсем отказаться от газет было невозможно — каждый школьный учитель должен был кроме «Ныукогуде Ыпетая» выписывать и одну партийную газету, это было правилом, от которого невозможно было уклониться. В принудительном порядке надо было читать также кейласкую районную газету, которая имела сложное название «Большевистлик Сына»[2] и сообщала, сколько надоили молока, и, наверное, из-за этого жители деревни называли газету «Иосиф и прошлогоднее молоко».

Но конверт с пятью печатями вызывал лёгкую дрожь ещё мокрых от мытья пола пальцев таты.

— Вскрывай, я тоже хочу узнать, жива ли Хельмес, — потребовал Почта-Юссь. — Ведь это «Канцелярия Верховного Совета» не означает ничего другого, как то, что речь о ней!

По лицу таты было видно, что он хотел бы прочесть письмо наедине, но Почта-Юссь гудел на всю улицу:

— Кхраа! И запомни, если это сообщение об амнистии, то должен выставить мне шкалик!

Тата вынул из кармана перочинный ножик с красной рукояткой и взрезал конверт.

— Вообще-то шкалик слишком мал, — продолжал почтальон, следя за выражением лица таты. — Если Хельмес возвращается, тогда выставляй поллитровку «Московской особой»!

— Не выставлю, — сказал тата тихо. — Какой-то И. Бабухин, второй человек после Господа, сообщает, что присланное мною прошение о помиловании оставлено без удовлетворения. И всё. Как есть — всё!

— Советская власть — она и есть советская власть! — сумел Почта-Юссь произнести тихо. — Впивается когтями, куда только может!

Тата говорил сдержанно и тихо, но я сразу поняла: бесполезно говорить ему, что на дворе солнечно и тепло, и свежий воздух полезен для здоровья ребёнка, — сегодня все прошения о помиловании останутся без удовлетворения.

— Ну, что ж, всего доброго, — сказал Почта-Юссь, перекидывая ногу через раму велосипеда.

Мы с татой были уже на крыльце, когда вдруг услыхали опять его громкое «Кхраа!».

— Кажется, он что-то забыл, — сказал тата, склонив голову набок и всматриваясь, сощурив глаза, в маленького, как воробушек, человечка, спустившего одну ногу на землю со стоящего велосипеда.

— Кхраа! — снова каркнул Почта-Юссь. — Но если из такой канцелярии пришло такое письмо, это означает, что эта женщина жива! Жива! А это главное! Ха!

Негритянская колыбельная

Укладываться спать всегда было очень неприятным делом. Правда, летом, когда вечера тёплые и светлые, это не было ТАК ужасно и пугающе, как раньше, но всё равно я старалась отсрочить вечернее укладывание, насколько это возможно. Ложась спать, я всякий раз начинала думать о маме, и сердце начинало щемить: неужели она и ВПРЯМЬ никак не может прийти домой? Или она думает, что я всё ещё плохой ребёнок? А вдруг тата забыл написать ей, что я уже умею читать и давно ничего не разбивала, не ломала и не пачкала? И знает ли мама, что я могу, если надо, долго-предолго сидеть одна-одинёшенька на диване или за письменным столом и читать книгу, совсем молча, не произнося ни слова?

А между тем тата нашёл молодую девушку Сальме, чтобы она присматривала и ухаживала за мной. После окончания сельской школы она ещё не нашла постоянной работы, а если ей и требовалось отлучаться в город, появлялась откуда-то мрачная и немногословная тётя Анна Суси. Эти няньки были разные, очень непохожие, но от обеих я заслужила похвалу за то, что не мешала им заниматься своими делами, а тихонько сидела за книгой. Недостатка книжек у меня не было: большинство маминых книг я ещё не читала, а кое-какие из своих с удовольствием перечитывала снова и снова, хотя в них были такие рассказы и стихи, которые я уже знала наизусть. Некоторые из стихов звучали так хорошо, что запоминались сами собой. Например, такие:

Московской песни праздничный мотив

опять звучит, Октябрь воспевая,

и будь ты иль эстонец, иль киргиз, —

но эту песню все повсюду знают.

Когда раздастся праздничный салют

сердца детей всех радостью пылают,

и даже очень маленький якут

салюта залпы весело считает.

Тётя Анне, приезжая к нам, каждый раз привозила какую-нибудь книжку. И эта книжка «Твой день рождения», в которой рассказывалось о киргизах, якутах и москвичках, тоже была её подарком. И всякий раз тётя Анне просила меня читать ей вслух и старые, и новые книжки. И всегда такой урок чтения начинался с её похвал моему умению читать, но… кончался её гневным недовольством.

— И даже для детей они не могут написать ничего, кроме как вбивать им в голову этот красный порядок! Проклятые коммуняки! Скоро половина честных людей будет за решёткой, народ голодный и раздетый, а у них у всех радостные улыбки, и они распевают бравурные песни! Вот они какие, эти коммуняки. Порядочных людей отправляют в лагеря для заключённых, а сами вместе с якутами считают залпы праздничных салютов!

Когда тётя Анне бывала у нас, весь дом наполнялся её громкими командами и её бурной деятельностью. Посуда звякала, тряпки для мытья чавкали, с них стекала журчащая вода, половики, стулья, столы меняли свои места, а мы с татой старались где-нибудь укрыться. Зато вечером, когда тётю Анне тата отвозил на мотоцикле к автобусной остановке, у нас дома всё было совсем по-другому. Тётя мимоходом возвращала на свои места все вещи, которые у нас за неделю попадали куда-то не туда… Она поставила на место даже мрачную няню Анну Суси: разговаривая с нею, Анне пару раз потянула воздух носом, шагнула в её сторону и, оборвав разговор на полуслове, грозно спросила: «Да вы что, пьете водку, что ли?» Она ещё раз шумно нюхнула, отодвинула немного от стены кушетку, на которой у нас спала Анна Суси, и с торжествующим видом достала оттуда наполовину опорожнённую бутылку водки.

— Вы что же, сюда пьянствовать явились? Ты, Феликс, не можешь даже посмотреть, кого нанимаешь ухаживать за своим единственным ребёнком! Но я-то работаю среди женщин, меня так легко не проведёшь!

Анна Суси и не собиралась никого проводить, она не произнесла ни слова, только прикрыла глаза кухонным полотенцем, которое как раз держала в руке, и отвернулась к окну.

Не помогло ни мнение таты, что, может, бутылку Анна припрятала, чтобы сделать компресс, ни тихое бормотание самой Анны о натянутых нервах и о том, что она тихо помянула застреленного русскими её жениха, который был в лесу на лесозаготовках, а его приняли за «лесного брата»[3], — тётя Анне сунула бутылку в руки Анны Суси и велела ей сразу собирать свои манатки и выматываться. И вскоре, когда «воздух уже был чист», как выразилась тётя Анне, тата получил от неё нагоняй за то, что выдал пьянице зарплату за неделю вперёд.

Мне эту няню Анну было немного жалко, но подружиться с нею я не успела, поэтому не имела ничего против, что мы с татой опять останемся вдвоём: мне казалось, что дом ждёт маму и она может вернуться в любую минуту.

Однажды я решила, что мама вернётся вечером, когда я успею раздеться и забраться под одеяло, прежде чем тата придёт посмотреть, как мои дела. Я аккуратно сложила штанишки и положила на стул, а сандалики поставила точно один рядом с другим на лежавшую возле кровати барсучью шкуру. Так что когда тата вошёл в спальню, ладошки были у меня под правой щекой, как у детей на картинке в книжке, а глаза плотно закрыты. Тата и решил, что я уже заснула, и я увидела, чуть-чуть приоткрыв глаза, как он на цыпочках прокрался к двери, даже не погладив меня по голове.

Но прежде чем он успел выйти из комнаты, я вскочила, села на постели и крикнула во все горло:

— Сегодня ночью мама вернётся домой, агааа!

Тата так испугался, аж вздрогнул и остановился в дверях, опершись о косяк.

— Ух! Это что за фокус! Хочешь, чтобы у меня случился разрыв сердца?

— Не хочу, — призналась я честно. — Но мама сказала, и ты сам говорил, что если я буду хорошим ребёнком, она сразу вернётся! А ты видел, как аккуратно стоят мои сандалики, как у тебя на военной службе, верно ведь? Если мама, например, пролетит сейчас над нашим домом и заглянет в бинокль к нам в окно, она сразу поймёт, что — ого! — какой я хороший ребёнок. Тогда она скажет этим русским парням, что пусть ищут себе другую маму, а она спустится на парашюте прямо к нам во двор. И из парашютного шёлка можно будет потом сшить красивые блузки, Хельви Петофри сама сказала!

Хорошо, что тата не был злопамятным. Правда, таких весёлых шуточек, как тогда, когда мама была ещё дома, он теперь больше не отпускал, но когда я точно изложила ему свои планы и мысли, лицо его немного повеселело, и мне ничуть не попало.

— Ладно, дочка — сказал тата. — Тогда сошьём тебе блузку из парашютного шёлка.

— Пионерскую блузку, мне хочется… и… шапку-шлем… как у лётчиков…

Такая шапка — давняя моя мечта. У многих детей уже есть такие шапки-шлемы, сшитые из пальтовой ткани, округлые наверху с ушами, застегивающимися под подбородком. Даже мой дружок Юри вернулся из недавней поездки в город в такой шапке из серого материала «в ёлочку», или «рыбьи хвостики». Шапку сшила его мама из старого пальто — в нынешнее время хорошей английской шерстяной материи ведь не достанешь, как объяснил Юри — серьезно и обстоятельно. «Ведь теперь воспаление среднего уха можно заработать очень легко, — рассуждал мой дружок, пока я пробовала примерить его славную шапку. — И уховёртки всё время повсюду лезут». Для меня было новостью, что кроме обычных двух ушей у человека где-то — явно внутри головы — есть ещё и среднее ухо. Но бабушка всегда говорила, что человеку в нутро не заглянешь. Значит, где-то под волосами, внутри головы, у меня тоже затаилось среднее ухо.

Конечно, и я нуждалась в защите от воспаления среднего уха и уховёрток, но тата сказал, что в магазинах таких шапок не найти, а бабушка отказалась шить мне «такой ужасный головной убор».

Но теперь тата вдруг сказал:

— Лётческий шлем? Хорошая идея! Иной раз сможешь и мне дать поносить, когда соберусь на охоту.

Похоже, тата был в весьма добром расположении духа, и этим следовало воспользоваться.

— Тата, спой мне негритянскую колыбельную!

Петь негритянскую колыбельную умели во всем мире только двое: мой тата и негритянский певец Поль Робсон. Когда я впервые услыхала его имя по радио, это звучало как Полуробсон, но тата объяснил мне, как произносится и пишется имя и фамилия моего кумира.

У этой колыбельной очень грустный мотив, и когда я услыхала её впервые по радио, у меня даже слёзы выступили. И тогда я узнала, что этого певца с красивым бархатным голосом дразнят и притесняют, потому что он чернокожий. Богатые белые американцы, империалистические стервятники ненавидят певца и топчут ногами его права. Ну разве они не глупые, эти заокеанские агрессоры? Однажды я хотела набрать на кисточку немного черной краски из татиной бутылочки с тушью, чтобы нарисовать чёрные китайские брови кукле Кати, и, откручивая крышечку, опрокинула пузырёк на себя. Мои руки, и лицо, и кофточка спереди изрядно почернели. Но меня ведь из-за этого не дразнили, не преследовали и не морили голодом. Нет — по нашей стране и чернокожие могут спокойно разгуливать, и в радиопесне пелось: «Дети разных народов, мы мечтою о мире живём». Тата конечно, рассердился, потому что без туши он не сможет ни объявления о праздничных вечерах написать, ни всякие другие необходимые школе таблички делать, но из-за этого он не запретил мне петь! А злые американцы заставляли бедного Робсона замолчать! Ему как-то удалось побывать в столице столиц — Москве, и он смог подышать свободно и выступить перед счастливыми советскими товарищами. Ясно, что слушая радио, я тоже была в числе; этих счастливых товарищей, и «Негритянскую колыбельную» подпевала вовсю, хотя негритянского языка я не знала и слов не понимала.

Тата сказал, что слышал эту песню ещё в молодости, потому что Робсон пел её в одном довоенном фильме, но всех слов тата не помнил. Помнил только начало:

OU MAI BEIBI,

MAI KÖÖLIHEEDID BEIBI,

AI SING JU FAAST ASLIIP

ÄND LAAV JU SÖUUU

ÄÄS AI SII–II–IING.

И потом ещё один быстрый куплет:

OU LALLA-LALLA-LALLA-LALLA,

DU JU VOINT SEE STAARS TU PLEIVIS,

SEIL КАММ IHV JU DÕUNT KRAI…

В самом конце надо было петь так низко, что я не смогла петь вместе с татой, хотя там и нашлось одно понятное мне слово: «Лалла-лалла-лалла-пай!» Прижав подбородок к груди, я попыталась выдавить из себя очень низко это «пай», но тата рассмеялся и сказал:

— Теперь быстренько — зажмурить глаза и спать! Иначе Пол Робсон о-очень рассердится! Придумай, что ты хочешь увидеть во сне, ладно?

Я была уверена, что Робсон не станет на меня сердиться, потому что я отложила для него разные лакомства, пусть только приезжает к нам и пусть съест ВСЕ три пачки какао в один присест!

Сначала я надеялась, что тётя Анне отошлёт заготовленные мною продукты негритянскому певцу по почте, она ведь часто таскала в почтовую контору фанерные ящички — посылки дяде Эйно в Сибирь. Но, услыхав мою просьбу, тётя только ухмыльнулась, заметив при этом, что с этим делом мне надо подождать, и если Робсон переедет в Россию, тогда и его сошлют в лагерь для заключённых, вот тут мы и начнём отправлять ему посылки. Но, несмотря на эти слова, я всё равно хранила собранные для певца продукты вместе с коробкой припасов на случай войны на нижней полке прикроватной тумбочки: легко будет взять, когда измученному и притеснённому Робсону случится приехать к нам. Пусть себе ест да поёт!

Прикрыв глаза уголком одеяла, я принялась придумывать, что бы такое увидеть во сне, и решила, что это могли бы быть мама, тата и Поль Робсон. И, конечно, Плыкс, а как же… А заокеанских агрессоров и дядек из энкавэдэ решила отослать в сновидения тёти Анне, уж она-то укажет им их место.

На закорках

Наконец наступил день, когда у таты нашлось время подумать об устройстве песочницы во дворе.

— Сделаем забег или пойдём просто так? — спросил тата, когда мы вышли из дома, направляясь на лесопилку.

— Если Затопек победит, можно и забег, — схитрила я, зная, как тате нравится бегать. По игре он был Пааво Нурми, и эта игра иногда выходила у него так хорошо, что про меня — Эмиля Затопека — он во время победного забега совсем забывал. В эти минуты он чувствовал себя опять хорошим спортсменом, как в молодости. Тётя Анне часто говорила о тате: «Твой отец пробегает всё то время, которое отведено для срочных дел».

Я не имела ничего против, если он пробегает время для срочных дел, но безнадежно трусить следом за татой не нравилось нисколечко.

— Сделаем так, что пробежим до свистуличных кустов, — предложила я подходящее для меня расстояние.

Настоящее название этих кустов на самом деле другое, но я поначалу всё время забывала его, и однажды тата с приятелями очень потешались, когда я нечаянно назвала кустарник с жёлтыми цветами «какацией», а не «акацией», поэтому для надежности я стала называть их просто «свистуличными». Ограда из этих кустов тянулась вокруг лужайки перед школой, и цветы на них были так себе — ничего особенного, обычные жёлтые мелкие кудряшки. Но эти цветы быстро превращаются в маленькие зелёные стручки, и из них можно делать свистульки. Прима! Отламываешь кончик стручка, вскрываешь край и выбрасываешь маленькие зелёные горошинки — есть их невозможно: очень они горькие, затем берёшь в рот необломанный конец стручка и дуешь. Сначала слышится только «хык-хык-хык», как икота, но если дуть подольше, стручок издаёт этакий гудящий свист: «Вхьюю-юю-юю!» Так что идти по просёлочной дороге, посвистывая, — одно удовольствие.

Тата сам научил меня делать эти свистульки, но когда я стала мастером в этом деле, он вскоре начал морщить нос, потом качать головой, наконец, совсем рассердился и велел немедленно прекратить свист, иначе у него из ушей моча брызнет. Обманывал — ни единого брызга не вылетело из его ушей!

На сей раз Затопек выиграл забег и в награду заслужил право проделать путь до лесопилки на закорках у Пааво Нурми. Мы уже были у моста, когда до меня дошло, что, похоже, тата взял меня на закорки как раз для того, чтобы я не смогла сорвать стручки с кустов. Ну и хитрый этот Пааво Нурми!

Тата утром ходил в школу звонить адвокату и услыхал от него, что вчерашнее письмо вовсе не имеет значения — на первое прошение о помиловании Москва обычно всегда отвечает «нет».

— Симон Левин — мудрый юрист, — сказал тата. — Евреи вообще мудрые, давно известно, они этот судебный механизм они знают! В пятницу поеду к нему, и мы пошлём в Москву новое прошение о помиловании! Мы это так не оставим, верно, дочка?

— Уг-гу! — серьёзно промычала я, покивав, хотя не очень-то поняла, что сказал тата.

Ни одного еврея и ни одного юриста я никогда не видела ни в жизни, ни в книжках, да и не могла вообще припомнить, чтобы слышала слова «еврей» и «юрист» по радио. Москву, конечно, знал всякий, кто не был совсем глухим и слушал радио: Москва была столицей столиц, наша честь, гордость и город-герой. И слать в такую столицу прошение о помиловании, по-моему, вполне годилось. Но казалось, будто тата сказал всё то не столько мне, а больше как бы себе самому. Из разговоров взрослых я поняла, что Симон Левин — это тот дяденька, который сказал русским, что мама хороший человек и должна сразу вернуться домой. И чтобы он сказал это яснее, тёти то и дело собирали деньги. Но как бы там ни было, от упоминания о Симоне Левине настроение таты настолько повысилось, что он твердо решил принести с лесопилки от дяди Артура доски, чтобы сделать для меня песочницу.

Когда тата, перекрикивая грохот и визг пилы, прокричал свою просьбу дяде Артуру на ухо, тот крикнул в ответ: «Можно, почему же нельзя», нажал на большую красную кнопку, и пила заглохла.

— Небось, жуткой спешки с этими обрезками досок у тебя нет? — спросил дядя Артур уже нормальным голосом. — Видишь ли, у меня строгий приказ закончить со строительными материалами для дома одного важного деятеля, но мне осталось совсем немного! Сделаем пока небольшой перекур, у меня ещё капля пивка в бидончике найдётся.

Мы пошли за лесопилку к реке, и там дядя Артур достал из камышей большой молочный бидон, сразу откуда-то появилась и жестяная кружка. Они сели на брёвна, и дядя Артур налил пива из бидона в кружку. Эти перекуры я ужасно не любила, потому что во время перекура тата бесконечно долго сидел с друзьями, и они вели взрослые разговоры. Так и теперь, время от времени они повторяли: «Отхлебнём-ка из кружки ещё чуток. Работа — не волк, в лес не убежит».

— Погоди-ка, ребёнок, кажется, заскучал, — заметил дядя Артур.

— На дрезине покататься хочешь?

Конечно, я хотела покататься всё равно на чём, особенно на дрезине, которой я никогда даже не видела.

Оказалось, что во дворе лесопилки есть железная дорога — рельсы, как на станции Рахумяэ, может, только чуть пониже. И на рельсах стояла мощная тележка, низкая с железными колёсами! Сидеть на ней было не очень-то удобно, но, если крепко ухватиться за железные шесты, которые торчали по краям, то не стоило бояться, что можешь упасть с тележки. Дядя Артур включил ход, и тележка, стрекоча, покатилась со мной к пилораме.

— Попробуй сама, толкаясь палкой, прибавить ходу! — посоветовал дядя Артур, дал мне небольшую палку и заторопился продолжать перекур.

— Будь осторожнее, смотри, чтобы ноги не застряли в дрезине. И смотри, не свались на ходу! — поучал меня тата издалека.

Конечно, я была осторожной и, орудуя палкой, особой скорости дрезине добавить не смогла. Я представила, будто это поезд, в котором мчатся весёлые пассажиры: «Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота, чижика, собаку, петьку-забияку, обезьяну, попугая — вот компания какая!»

Обезьяну и других зверюшек взять мне было неоткуда, но и без них путешествие на этом поезде было сплошным удовольствием. «Мы видим города и страны, народа труд на радость всем, и мы восхищены и рады, и песню радостно поём», — пела я, раскачиваясь вперёд-назад…

А со двора звучала песня перекурщиков: «Феликс взял кружку пивовара Ааду. Он кружку поднёс пивовару Ааду. Пей, пей, пивовар Ааду!»

И вдруг, заскрипев тормозами, на дороге перед лесопилкой остановилась чёрная легковушка, такая большая и шикарная, что мне захотелось рассмотреть её поближе. А тата и дядя Артур сразу прекратили перекур.

Из машины вылез мужчина в сером костюме, в красивой, светло-жёлтой соломенной шляпе, но мужчина не приподнял её в знак приветствия, как обычно делал тата.

— Привет колхозникам! — бодро сказал владелец машины и протянул руку сначала дяде Артуру, потом тате. — Как делишки?

— Как всегда, — ответил дядя Артур, усмехаясь. — Вы, небось, приехали за своими балками и досками? У меня пойдёт ещё полчасика, и всё будет готово. Видите, вон те штабеля — это всё, ваше!

Но тут человек в шляпе достал из внутреннего кармана пиджака плоскую зелёную бутылочку и плеснул из неё какую-то жидкость на большой клетчатый носовой платок. В воздухе сладковато запахло одеколоном. Мужчина начал этим носовым платком протирать пальцы своей правой руки. Дядя Артур от изумления разинул рот. Вытерев ладонь, мужчина сунул платок и бутылочку в карман и только после этого посмотрел в ту сторону, куда перед тем указал дядя Артур.

— Хорошая работа! — похвалил он. — Дал слово — держи! К сожалению, случилось так, что я не получил сегодня грузовик, поэтому всё переносится на завтра.

— Ну что же, — дядя Артур пожал плечами. — Завтра, так завтра.

— Но если завтра я сам не смогу приехать, это ничего? — спросил мужчина. — Вы своими силами обойдётесь?

— Конечно, обойдёмся, — кивнул дядя Артур, но в голосе его, по-моему, прозвучала нотка обиды. Он глянул в сторону легковой машины и добавил более мягко: — Ведь на ЗИМ много досок и балок и не нагрузишь.

— Стало быть, договорились! — обрадовался мужчина, сунул руку в карман пиджака и достал оттуда увесистый пухлый бумажник. — Это вам, — сказал он, протянув дяде Артуру бумажку.

— Берите, берите, вам тут пришлось попотеть! С председателем колхоза я всё уладил.

Он ещё раз пожал руки дяде Артуру и тате и пошёл к своей машине. Мы втроём смотрели ему вслед. И вот чудо — перед тем как залезть в машину, он вновь вынул из кармана ту бутылочку и носовой платок и опять протёр им пальцы.

— Как делишки? — передразнил дядя Артур мужчину, когда тот уехал. — И чего припёрся подавать рабочим людям руку, если потом приходится её вытирать. Будто мы прокажённые какие.

— Странновато, конечно, — усмехнулся тата. — Но у знаменитостей всегда свои причуды.

— Ах, так он знаменитость? — изумился дядя Артур. — Я его имя не спросил. Просто получил приказ из правления колхоза… Но не жадный он, это точно, выдал сотню и глазом не моргнул. Таких денег, если хочешь знать, ныне деревенские и не видели! За трудодень теперь получаем по тридцать копеек, разве это деньги!

— Знаешь, кто он такой? — спросил тата. — Ганс Леберехт, лауреат Сталинской премии.

— Сталинской? — дядя Артур нахмурился. — Такое название здесь, на лесопилке, произносить не стоит. И за что он эту премию получил?

— За восхваление колхозной жизни — написал роман якобы о нашей жизни, называется «Свет в Коорди», — сообщил тата. — Моя младшая сестра купила книгу, я её полистал. Ну, чисто красная пропаганда! Колхозный строй принёс в Эстонию достаток. Это курам на смех! Он не очень-то в курсе нашей жизни, говорят, пишет по-русски, вроде бы эстонец из России.

— Да, выговор у него немного натужный, если подумать, — счёл дядя Артур. — Не знаю, что сказал бы Альфред, если бы услыхал, что здесь распиливают доски для лауреата Сталинской премии… Ну, если бы доски для гроба, тогда ладно, но тут материала на целый домище! Чёрт подери! Каждое утро, когда прихожу сюда, испытываю такое странное чувство, будто Альфред и Мария с детьми дома… Олли, самый младшенький, был совсем крохой, когда их увезли.

— Да, тогда, в сорок девятом, выслали в Сибирь всех — и слабосильных младенцев, и немощных стариков… Моей тёще было восемьдесят четыре…

— Скажи-ка, Феликс, эти коммунисты — они вообще-то люди? А вдруг они какие-то сатанинские выродки? Подумать только, пришли с ружьями сюда, на лесопилку, забрали детей в заложники, когда Альфред и Мария прятались от высылки. Не знаю, услали бы детей одних в Сибирь, если бы отец с матерью не вышли из леса и не пошли на станцию Кейла искать детей? Ну, скажи, разве так люди поступают?

Тата махнул рукой и не произнёс ни звука.

— Пойдём-ка пропустим брёвна этого писателя через пилу, — сказал дядя Артур. — Покончим с этим делом — и всё! Работа есть работа, и деньги уже в кармане, чего тянуть. Так посмотреть — этот премированный с виду нормальный мужик, только вытирание рук одеколоном выглядело малость потешно… Может, он боится рук эстонских работяг, а? Но, знаешь, у меня сейчас такое говённое чувство, что надо маленько поработать, иначе не пройдёт. — Дядя Артур тряхнул головой, словно отгоняя от нее мух. — А как подумаешь, что мою сестру и её мужа увезли вместе с детьми в сибирский ад в вагоне для скота, а всяких прихлебателей Сталина привезли жить в Эстонию, так пропадает всякая охота жить…

Пилу опять с грохотом запустили, и я, скучая, бродила между штабелями досок… Оказалось, дрезина вовсе не для весёлого катания: закреплённые на ней бревна двигались под большую пилораму, раздавался громкий визг, летели опилки, и из бревен получались красивые желтоватые доски.

Вдруг я придумала, что могу приятно прокатиться, сидя верхом на брёвнах. Конечно, надо будет соскочить, прежде чем бревна окажутся в пилораме, потому что ведь из маленького ребёнка нельзя делать доски! Было просто здорово под жуткий грохот ехать верхом на бревне, распевая: тра-та-та… Но во время одной поездки ремешок моей сандальки зацепился за какой-то крючок дрезины. Я дергала изо всех сил, но ремешок был крепкий, а крючок ещё крепче. Бревно рывками двигалось к пилораме. Рывок, ещё рывок! Я дергала ногу изо всех сил, но бедняга Кóта, моя левая нога, вместе с сандалькой была словно прикована к дрезине.

Тата и дядя Артур возились по другую сторону пилорамы… Не знаю, какое выражение было бы на их лицах, если бы они увидели меня распиленной на доски. А пила всё приближалась…

— Папа, помоги! — завопила я изо всех сил. Положение было такое ужасное, что я почему-то назвала тату папой, как это делают все другие дети. — Папа! Тата! Ма-ма! Мамочка! Помогите!

Тата стоял, нагнувшись к доскам. Наконец, сквозь визг пилы он услыхал мой отчаянный вопль, выпрямился и бросился ко мне, крича:

— Атс! Останови! Быстро! Ребёнок едет под пилу!

— Дай, я тебя сниму! — крикнул он, ухватившись за меня, но сразу заметил зацепившийся за крючок ремешок сандальки и резко рванул. Ремешок треснул. Пострадавшая сандалька осталась висеть на крючке, а я прижалась к груди таты.

Пила успела остановиться до того, как сандалька застряла. Дядя Артур вовремя нажал на правильную кнопку и поспешил к нам.

— Ох, господи! — охал тата, и лицо у него было белее мела. — Чёрт побери! Ты цела? — спросил он, осматривая мои ноги и руки.

— На сей раз повезло! — Дядя Артур покачал головой. — Вот тебе и Сталинская премия!

— Совсем новые сандальки! Сандалька Нóги цела, а Кóте придётся теперь идти босой! — пожаловалась я на ухо тате.

— Кóта? Какая ещё Кóта? Ах, Кóта!

Лицо таты опять стало нормального человеческого цвета.

— Знаешь, что… — тата подыскивал слова. — Тебя следовало бы теперь хорошенько выпороть… вместе с твоими Нóги и Кóтой!

Вот так! Сам разорвал ремешок сандальки и ещё хочет меня выпороть! Я чуть не заревела.

— Пойдём лучше домой, — плаксиво клянчила я. — Я могу сегодня и поспать после обеда, если хочешь. Честное слово!

Тата посмотрел на меня с усмешкой:

— Похоже Пааво Нурми опять придётся тащить Эмиля Затопека домой на закорках?

А что ему оставалось!

Доски для песочницы он в очередной раз не принёс. Ладно, песочница не волк, в лес не убежит!

Товарищ ребёнок и летние каникулы

Пора летних каникул всегда была приятной.

У таты теперь было для меня гораздо больше времени, хотя по утрам он должен дежурить в школе у телефона. Но это мелочи, потому что летом по утрам светло и солнечно, и мои страхи, боязнь чёрных дядек растворялись в этом свете и полностью улетучивались.

Утром по радио передавали бодрые детские передачи, и детский хор Дворца пионеров разучивал всё время новые песни, одну красивее другой. Некоторые из них запоминались буквально сами. Например, такая: «Солнце лес позолотит, птичья песня там звучит, пионеры бодро в ногу по лесной идут дороге». А самой бодрой была такая: «Пока я юный пионер, потом я буду инженер, и буду я специалист, строитель жизни, коммунист!»

Но у некоторых песен с хорошими мелодиями слова были для меня слишком сложными. Я очень хотела выучить одну мрачную и угрожающую песню, которую пели Карл и Георг Отсы[4], потому что этой песней можно было бы путать мерзкого следователя Варрика, который велел молодым русским парням увезти мою маму, а потом ещё и сам приходил рыться в наших вещах и гонялся за мной. Но как раз слова этой песни влетали в одно моё ухо и сразу вылетали из другого. Запомнилось лишь одно место: «Мы все за мир! Клятву дают народы! Мы все за мир! Пусть зеленеют всходы! Реют знамёна свободы!» Красивые песни вызывали злобу у этого жуткого типа, но к словам песни о свободе он наверняка бы прислушался.

Когда я рассказала об этом тате, он грустно улыбнулся. Он считал, что лучше мне не заговаривать с этим следователем, если он опять появится. Но если я никак не могу обойтись без пения, то самое подходящее — исполнять чёрным дядькам грузинскую песню «Сулико».

«Сулико» я пела чуть ли не каждый день вместе с мужским хором, и слова этой песни помнила хорошо: «Я могилу милой искал, но её найти нелегко. Долго я томи-и-ился и страдал — где же ты моя Сулико?»

Эта песня нравилась и Сирке. На моё заунывное пение она задирала морду кверху и начинала подвывать. К сожалению, гончая совсем не придерживалась мелодии, зато голос у неё был высокий и сильный. Плыкс-Поэнг смотрел на мать почтительно и тоже поскуливал. В одно прекрасное утро, когда мы вместе с Сиркой и мужским хором как раз распевали «Сулико», кто-то попытался помешать нашему концерту, постучав в дверь.

К счастью, это не был какой-то чёрный дядька, а вовсе упитанная тётенька в сером пиджаке в мелкую клеточку.

— Тэре! Здесь живёт товарищ Тунгал?

— Сейчас не живёт, — ответила я честно.

— Ой, а куда он переехал? — Тётенька сложила губы трубочкой. — Мне сказали…

— Никуда он не переехал, но сейчас он живёт в школе. Он сейчас в школе дежурит у телефона.

Тётенька усмехнулась.

— Значит, он живёт всё-таки тут! Слушай, похоже, ты маленькая шутница. А как тебя зовут?

— Леэло, — призналась я, глядя на тётеньку исподлобья.

Какая же это шутка? Разве я могу сказать, что тата живёт здесь, если сейчас его здесь нет, и я знала совершенно точно, что он живой и здоровый сейчас в школе! Не может человек одновременно жить в двух местах…

— Ну, ладно, я его найду.

Только когда она уже ушла, мне пришло в голову, что ведь и я тоже «товарищ Тунгал». «Товарищ ребёнок» — так назвала меня однажды очень мило и метко кондукторша в автобусе. «Товарищ ребёнок» звучало гораздо лучше, чем «маленькая шутница».

Нет, эта тётка не понравилась мне нисколечко. Я решила пойти в школу и выяснить, чего ей надо от таты. Поди знай, может, она строит планы заделаться моей мачехой. Тётя Анне не раз намекала, что, вероятно, вскоре тата заведёт себе новую «супругу», ведь на всём свете не сыскать такого мужчины, чтобы тридцать лет ждал жену из сибирского лагеря. На это тата всегда отвечал, что Симон Левин твёрдо обещал, что мама обязательно вернётся раньше, чем через пять лет, но тетя Анне недоверчиво покачивала головой: «Ну, посмотрим…», а мне было тревожно. В своей жизни я не знала ни одной хорошей мачехи. Золушка сухой корочкой питалась, когда её отец взял себе новую жену, и у Белоснежки мачеха была гадина! Анна Суси со своей поллитровкой по сравнению с ними просто ангел!

Нет! Пока не поздно, надо удержать тату за хвост, чтобы он не позволил тётке в пиджаке захватить место мачехи!

Но прежде надо было надеть сандальки — жуткая возня была с этой сандалькой Кóты, застежку которой тата починил тоненькой проволочкой, но ремешок от этого укоротился. И прежде чем Нóги и Кóта были обуты, к нам в дом прибыла самая частая гостья — тётя Анне. На гостью она была похожа только тем, что всегда притаскивала две авоськи, набитые подарками. Но по поведению старшая сестра таты была в нашем доме хозяйкой больше, чем я и тата вместе взятые.

На сей раз тётя Анне решила, кроме обычной уборки и мойки, устроить ещё и генеральное летнее проветривание, и поэтому не скомандовала мне идти в комнату читать и не погнала во двор играть, а приказала помогать ей вытаскивать из шкафов одежду и шапки. И до чего же всего этого было много! Тётя привезла из города новую бельевую верёвку и всю ту висевшую в шкафу на плечиках одежду, которая, по её мнению, не нуждалась в стирке, так на плечиках и развесила проветриваться на этой верёвке.

Там, обдуваемые ветерком, танцевали рядом мамина большая и моя маленькая мустъялаские[5] юбки, пальто таты и его куртка, и военный китель…

Прошло довольно много времени, пока я смогла удрать от тёти Анне. К школе я подбежала в тот момент, когда тётка в пиджаке, провожаемая татой, вышла из школы и зашагала к бежевой легковушке. Тата посмотрел на меня с таким выражением лица, мол, «что должен сказать ребёнок?» — и я пробурчала себе под нос ещё раз «здрасьте!».

— Снова здрасьте, — сказала тётенька гораздо более сладким тоном, чем тогда, когда говорила со мной. — Ваша дочка, товарищ Тунгал, да? Молодец девочка! Как тебя зовут?

Ого! Неужели тётенька думает, что за это коротенькое время я успела поменять имя? Как-то неловко было напоминать ей, что меня зовут Леэло, но ничего лучше не приходило в голову. И зачем только взрослые спрашивают у детей их имена, если они всё рано их не запоминают?

— Товарищ Леэло, — сказала я, заметив требовательный взгляд таты. Всё-таки это звучало изысканней, чем просто повторение имени! — А тебя как зовут, товарищ? — продолжила я взрослую беседу.

— Ха-ха-хаа! — тётенька в пиджаке оскалилась, среди обычных зубов один у неё был золотой. — У вас очень весёлая дочка, товарищ Тунгал! Она сможет выйти из любого положения, поверьте мне!

— Она у меня молодец, маленькая хозяйка! — сказал тата серьезно и кивнул.

Ого! Такой похвалы я от него никогда не слышала. Обычно я была или упрямая, или капризуля, или болтушка, или, в лучшем случае, дочка, — но хорошая хозяйка… Б воздухе витало что-то подозрительное! А вдруг и впрямь планируется привести в дом мачеху? Белоснежка, как известно, стирала бельё семи гномов, а мне что же, придётся драить клетчатый пиджак толстой тётеньки?

Тётенька как-то нехотя улыбнулась, опять сверкнув золотым зубом, торопливо погладила меня по голове и призналась:

— Меня зовут Иреэне! К сожалению, мне некогда, водитель ждёт, и вообще-то я сейчас уже должна бы быть в Муналаскме, в МТС. А вы, товарищ Тунгал, подумайте над моим предложением! Всего хорошенького, маленький товарищ!

Почему взрослые думают, что детям нравится махать им вслед? Это «всего хорошенького», казалось мне неуместным, но вежливости ради надо было разок поднять ладошку, когда товарищ Иреэне усаживалась в «победу».

— А что, эта Иреэне хотела бы стать моей злой мачехой? — спросила я у таты. Я ведь заметила, что вид у него слегка растерянный.

— Этого ещё не хватало! — рассмеялся тата, но сразу опять посерьёзнел. — В определенном смысле она приезжала меня сватать. Меня хотят назначить директором школы…

— Ой! Вот здорово! Таким директором школы, каким была мама?

— Как мама? Нет, немножко иначе… по правде говоря, совсем иначе! — усмехнулся тата и протянул мне руку. — Пойдём теперь домой, товарищ ребёнок.

За столом во время еды не разговаривают

— Тётя Анне, тата теперь станет директором школы! — громко объявила я, едва войдя в кухню.

— С чего ты взяла? — донёсся со двора сердитый голос таты. — Возьми свои глупые слова обратно!

— Ты сам сказал! — Я была потрясена, что он отказывается от своих слов. — Ведь только что сказал, что тебя хотят назначить директором школы.

— Хотят назначить — это совсем другое, чем то, что я сам хочу стать директором! — возразил тата и потянул носом воздух. — Ладно, оставим сейчас этот разговор! Похоже, Анхен состряпала что-то вкусное! Я так голоден, что слона бы проглотил.

Тётя Анне не обратила внимания на моё громкое объявление, а сразу скомандовала, чтобы мы мыли руки и садились за стол, а то еда остынет, а остывший суп — всё равно что помои. Занимаясь генеральным проветриванием, тётя Анне одновременно сварила куриный суп, который действительно аппетитно пах. Но в последнее время часто случалось — стоило мне сесть за стол, и аппетит сразу пропадал. Я просто поклевала хлеба. Хлеб был хорош, светлый и плотный, совсем не такой, который мы с татой ели обычно и квадратные ломти которого были похожи на губку, а когда их кусаешь, они крошатся, и всякий раз крошки сыплются на стол и на колени. В магазине в Лайтсе продавали только такие четырехугольные буханки — «кирпичики», и деревенские люди называли их «кексом для свиней». А тётя Анне часто привозила из города круглые буханки, их называли «подовым хлебом», а иногда привозила даже «ситный хлеб» — нежно-кисло-сладкий с золотисто-коричневой корочкой — хлеб с тмином. Корочку я ради удовольствия оставляла напоследок, сначала съедала мякиш и затем откусывала кусочки корочки. Мм-мм. Ну до чего вкусно!

— Это как хлеб эстонского времени, — хвалил тата, когда, прижав буханку к груди, отрезал от неё ломти. — Это можно есть просто так, без всего!

Меня рассмешило, когда я представляла себе, как тата сидит голый — «без всего» — за нашим кухонным столом, покрытым клетчатой клеенкой, и уплетает ситный хлеб.

— Без всего не едят, сперва надо одеться! — заметила я.

— Лай, собачка, да не кусай! — засмеялся тата.

— Так говорила наша бабушка, — пояснила тётя Анне. — Когда мы над ней подшучивали, она всегда говорила: «Лайте, лайте, собачки, главное, чтобы не кусались!» Подумать только, какими плохими детьми мы были: зрение у неё под конец совсем ослабло, и мы хихикали, когда она взяла лежавший на столе кусок мыла, подумала, что это хлеб, и откусила…

— Мы ведь не по злобе, — сказал тата. — Бабушка Леэно была человеком мудрым и наверняка понимала, что у нас и в мыслях не было издеваться… Детские шутки, лишь бы посмеяться!

Татину и тётину бабушку я видела только на большой коричневатой выцветшей фотографии, которая стояла в рамке на письменном столе у дедушки в Йыгисоо. На этой фотографии моя прабабушка Леэно в старомодной длинной юбке и со старомодным лицом сидела в плетёном кресле рядом со своим толстым мужем, а позади них стояли два старомодных молодых человека и две старомодные девушки. Тата знал, что одним из этих юношей был мой дедушка Роберт, а другой был дедушкиным братом, который стал моряком, попал на Кубу и там умер. А девушек тата называл Танте Бетти и Танте Мария. Несмотря на странные старомодные названия — потому что, если по-честному, я бы стыдилась не знаю как, если бы меня называли Танте Леэло — обе Танты вышли замуж совсем молодыми. На одной женился датчанин, а на другой — немец из Германии. Прабабушка Леэно вынуждена была объясняться со своими зятьями кое-как по-немецки и огорчалась, что не может по-немецки шутить.

— Жизнь без шутки, что кошка без хвоста. Это одно из любимых выражений бабушки, — вспоминал тата.

— Не могу припомнить, — засомневалась тётя Анне. — Но вот помню, что она никогда не бранила, если кто-то из детей пукнет, а спрашивала: «Кто выдернул пробку из бутылочки с лекарством?» или «Кто это нарезал протухшую колбасу?» И сразу было ясно, что на людях делать так нехорошо!

— А вот нашего Юри старшие ребята научили такому стиху: «Пётр Первый запердел, целый город загудел», — похвасталась я.

— Хм, — сердито буркнул тата. — Во время еды не говорят! Особенно такое!

— Да, ешь как следует, не ковыряйся в супе! — принялась поучать тётя Анне. — Только простолюдины говорят «пердеть», люди культурные так не говорят!

— Кто это — простолюдины?

— Ну, такие… Которые ругаются и громко говорят, и ходят неряшлива одетые… Простолюдины не знают благопристойных манер, не умеют пользоваться вилкой и ножом, когда едят, не моют руки перед едой и перебивают, когда другие говорят, — объяснила тётя.

Ясно — у меня были все признаки простолюдинки.

— Ешь теперь, суп остывает! — скомандовал тата. — Такой наваристый, жирный бульон, язык проглотишь!

— Не могу есть — горячо!

— Что ты хнычешь, у самой мехи под носом! — усмехнулся тата.

— Наша бабушка всегда так говорила! — присоединилась к нему тётя Анне. — Чего ты набычилась? Мехи — это рот, подуй! Когда мы, дети, ныли, что еда слишком горячая, она со смехом объясняла: «Это потому, что варили на немытых дровах, завтра сварим кашу на мытых дровах, будет негорячая!»

— Такого вкусного супа давно не ел! — нахваливал тата, доедая третью тарелку супа. — Ты, Анхен, такая же искусная повариха, как мама. А ты, — тата бросил на меня сердитый взгляд, — ты не умеешь ценить хорошую еду! Будто не знаешь, что с едой не играют!

Тоже мне игрушка — этот куриный суп! Кусочки морковки, лука и корешки петрушки — это ладно, но на некоторых кусочках мяса была и шкурка, и, глядя на нее, я вся мурашками покрывалась… В желтоватой суповой жидкости плавали, поблескивая, пятна жира, почти как моря на карте мира, которая висела в школе на стене одного класса! Как они выглядели на карте, я точно не помнила, но, несмотря на это, единственным интересным занятием за обеденным столом было соединять эти моря в супе, и делать это ложкой мне удавалось.

— Ешь как следует и досыта. Кто знает, когда будет у нас такой суп, — велел тата почти сердито.

Под строгими взглядами взрослых суп казался мне ещё противнее. Я зачерпнула ложку супа и сунула в рот, но вместе с кружком морковки попался и кусочек куриной кожи, скользкий и отвратительный — ы-ык! — меня чуть не стошнило.

— Это что за фокусы! — рассердился тата. — Если пища не лезет, тогда вон из-за стола, всё! С капризулями я не разговариваю!

Слова словами — бывало, тата и худшие говорил, но таким злым тоном — никогда. Я почувствовала, как плач зародился где-то в животе, начал расти, пополз вверх.

— Сам ты капризуля! — попыталась я словами опередить плач.

— Не хочешь становиться директором школы — и ничего!

Оказалось, я случайно нажала на правильную кнопку: заслышав о директорстве, тётя Анне оживилась и принялась допытываться у таты. Я смогла спокойно оставаться сидеть за столом и ковыряться в куске хлеба, а слёзы на сей раз не выступили.

— Слава Господу! — воскликнула тётя Анне, услыхав, что тётенька с двойным подбородком, Иреэне, которая приезжала предложить тате стать директором школы, какая-то важная партийная шишка.

— Сказала, что они основательно проверили мою подноготную, и что я завоевал доверие местного населения… То, что я служил в Красной армии, дает дополнительные плюсы… Ну, это чисто случайное совпадение, ведь будь я на пару лет моложе, меня бы немцы позже забрали в свою армию, — объяснял он тёте.

— Ты даже был ранен! — воскликнула тётя Анне.

— Так-то оно так — но не в голову! — усмехнулся тата. — Как бы там ни было, но с головой у меня всё в порядке, и умом я не тронулся, чтобы участвовать в таком деле!

— Господи боже мой! — возвела тётя Анне глаза к потолку. — Но подумай: ты выберешься из этой волчьей норы, будешь жить в нормальной квартире, да и жалованье, наверное… Ты не обязан становиться красным, большая часть нынешних начальников ведь такие… редиски, красные только снаружи! Многие ли среди них коммунисты!

— В том-то и дело, стань я директором школы — мне пришлось бы вступить в компартию… в КПЭ! — скривился тата.

— В ка-пэ-э? — испугалась тётя Анне. — Тогда, конечно, это меняет дело… Папа всегда повторял, что в нашем семействе никогда не было грабителей, убийц и коммунистов! Но… знаешь ли ты, как трудно тут, в этом доме соблюдать чистоту? Щели в полу такие, что прямо удивительно, что ребёнок до сих пор не сломал ноги… И плита дымит… Зимой тут было холоднее, чем в волчьей норе. И вообще… А нельзя ли так, что сначала вступишь в партию, а когда станешь директором, то из партии выйдешь?

— Нет. В нынешнее время это невозможно! Кто внутри — тот внутри, кто снаружи — тот снаружи. Таков улей Сталина! — засмеялся тата.

— Но… но вдруг ты смог бы помочь Хельмес освободиться из лагеря? — допытывалась тётя. — Конечно, эта партийность дело постыдное, но… но при такой беде не до стеснений…

— Совсем наоборот, — усмехнулся тата. Закурив папиросу и выдохнув большие кольца дыма, он горестно заметил: — С Хельмес мне тогда пришлось бы развестись. Да-да, чего ты удивляешься? Не знаешь, что ли, в каком государстве живёшь? В Советском Союзе с политзаключенными разводятся так, что у них и не спрашивают, позже их письменно извещают… ну да, если извещают…

Тётя не нашла ничего другого, как громко вздохнуть.

Тата зажёг спичку, чиркнув по коробке, и поднёс к папиросе, хотя она и так дымила.

— Видишь, как просто стать настоящим советским человеком, — усмехнулся он. — Сегодня я муж политзаключенной и зять кулачки — завтра могу стать пламенным коммунистом, да ещё и холостым! Надо только выполнить пару маленьких формальностей. А третья, безусловно, та, что Леэло — всё-таки дочка врага народа и внучка кулачки — её придется сдать в детдом, даже место для неё вроде бы имеется. Тут неподалеку. Детдом в Рийзипере.

Тётя Анне поджала губы и издала злое шипение:

— С-с-свиньи! Чёртовы коммуняки! Я могу понять, что такое свинство творят тут русские — для них главное отправить своих голодранцев сюда, в Европу, но что свои эстонцы способны на такое свинство…

— Ну, сама теперь видишь, — сказал папа, зло загасив папиросу в пепельнице. — Вот так в этом государстве делают карьеру!

— А в детском доме НАДО есть куриную шкурку? — спросила я очень тихо и вежливо.

Тётя Анне взглянула на меня испуганно, а тата рассмеялся. Правда, смех его был как бы немного горьким, но, похоже, недовольство моей возней с супом прошло.

— Давай сюда свой суп со всеми шкурками! — сказал он, покачав головой.

Остывший суп, видно, и ему не пришёлся по вкусу, он был вылит в миску Сирки. Таким образом, история с куриным супом закончилась удачно.

Детский рот — не щель в стене

Утро мне нравилось всегда, особенно летом — было солнечно и тепло! С фанерного потолка спальни на меня глядела радостная девушка в старинной шляпе, на вышитом коврике над моей кроватью головастый гном и заяц в фартуке варили на костре что-то вкусное, а за окном воздух был полон птичьего пения.

Тата всегда говорил, что когда речь шла о военном времени, возвращение домой было пробуждением от страшного сна. Для меня просыпаться по утрам было как для таты возвращение с войны. Все чёрные дядьки в кожаных пальто и шинелях, злые усатые лётчики, которые выглядывали из окошечек самолётов, атаковавших наш дом, все богатые американцы в белых колдовских капюшонах, преследовавшие нас с Полем Робсоном, следователь Варрик с нечищеными зубами, от которого, чтобы спастись, мне с мамой приходилось взлетать, — все эти жуткие ночные типы из сновидений исчезали утром при солнечном свете, словно их корова языком слизала. Заяц в фартуке и гном с большой поварешкой спокойно возились у вышитого котла, над вышитым огнем, будто ночью ничего и не произошло. Я была уверена, что ЭТОТ суп или кашу, которую варили гном с зайцем, я съела бы с большим удовольствием! Если, конечно, туда не добавили рыбий жир…

Тёте Анне взбрело в голову, что с моим аппетитом случилось что-то ужасное, и постепенно ей удалось внушить тате, что перед каждой едой надо вливать мне в рот столовую ложку рыбьего жира.

Ы-ык! И как это люди придумывают такую мерзость? Это надо не в ложку наливать, а выливать прямо в детский горшок или в помойное ведро! Но противнее всего было то, что тётя хитро подмешивала порцию рыбьего жира в кашу-геркулес или даже в мусс, и тогда на приятной еде из взбитых яиц с ванильным привкусом приходилось ставить крест. К счастью, тата согласился, несмотря на вкус рыбьего жира, сделать мусс «безопасным», как он сказал.

— Когда вырасту, не буду заставлять своих детей есть насильно! — пробурчала я, защищая пальцами рот от атаки тёти Анне.

— Ты не доживёшь до такого возраста, чтобы завести своих детей! — угрожала тётя Анне, сердито сверкая глазами. — Посмотри, как ты выглядишь — кожа да кости, только глаза большие, как у лягушки! Господи боже мой! Этот ребёнок закрывает рот обеими руками от такой еды! Другой бы язык проглотил!

То, что тётя решила посвятить неделю отпуска моему воспитанию, было для меня страхом и ужасом! Но из войны с рыбьим жиром я вышла победительницей. Вместо рыбьего жира она стала три раза в день давать мне ложку гематогена. У густой буро-бордовой жидкости был сладкий привкус, но огорчало то, что из-за меня каждый день какой-нибудь бык лишался жизни — тётя утверждала, что гематоген делают из бычьей крови.

Тётя Анне считала, что нормальный ребёнок — «юная дама» — должен есть с утра до вечера, и поэтому она придумала ещё один способ мучить меня — глистогонное лекарство. Это были крохотные зёрнышки, горькие, как отрава, хотя тётя и давала их пополам с сахаром. Даже тата заметил, что они такие горькие, как отрава, но тётя не отказалась от своей затеи: она считала, что я, играя с Сиркой и Плыкс-Поэнгом, набралась, как она выразилась, «кишечных паразитов», — глистов и ленточных червей.

— Что ты, мужчина, об этих вещах знаешь! — врезала она тате, когда он попытался за меня вступиться. — Я работаю среди женщин, я знаю, что творится в мире! Одной даме недавно посоветовали лекарство для похудения, она принимала его неделю и до того исхудала и ослабла, что не могла больше шевельнуть ни рукой, ни ногой. Тогда она дала исследовать это лекарство одному профессору Тартуского университета и… Подумать только! — это был не порошок, а яйца ленточных глистов!

— И твоё лекарство от глистов такое! — проворчала я.

Из-за тёти Анне тата не брал меня с собой ни на уборку сена, в которой участвовала вся деревня, ни на рыбалку. Тётя считала, что на лугах полно гадюк и клещей, а бродя с рыболовами вдоль берега реки, ребёнок может простудиться и схватить воспаление; лёгких.

Гадюк я и сама боялась, но то, что нельзя было и на рыбалку пойти, огорчало меня ужасно. Рыбы в речке было завались, и ловили её по-разному: простыми удочками, спиннингами, сетями, вершами, бреднем. По-моему, ловля бреднем была самой интересной. Эта штука с крыльями из сетей напоминала сделанную из деревяшек и сеток огромную бабочку. Тата и Яан-Наездник вдвоем тащили бредень за крылышки по реке против течения, а дядя Артур, едва поспевая за ними, придавливал середину бредня поглубже, чтобы достать до самого дна. Время от времени кто-нибудь из них кричал: «Попалась!», и тогда тата и Яан быстро сводили крылья бредня вместе. Иногда оказывалось, что это была ложная тревога: в сеть попала какая-нибудь деревяшка, а разок даже старый ботинок. Но обычно в сети поблескивал налим, или серебристая щука, или толстый карась. Их выбрасывали на берег, и там кто-нибудь из ребят постарше подбирал улов и совал в мешок.

Было очень здорово вместе с другими детьми брести по берегу вслед за рыбаками и слушать их разговоры и песни! Радиопесни во время ловли рыбы не пели, похоже, Сталин, Ленин и просторы великой родины рыбаков не интересовали, а мелодии их песен были простыми и слова забавными. Любимой песней дяди Артура была такая:

Жил был богатый мельник Матс,

Тсиммай-рууди-ралла

Он дочь-красавицу имел,

Тсиммай-рууди-ралла!

Припев они пели на два голоса, и это звучало особенно лихо, хотя было непонятно, что хотели сказать этим: «Ай тсиммай-тсиммай, ах-ха-ха, тсиммай-рууди-ралла!»

Яан-Наездник чаще всего запевал: «Когда я с ярмарки из Пярну возвращался, был я пьян», а кончалась песня вроде бы грустно: «Но вот добрался в Руйла я — а бутылькá нет у меня». Но другие и последний куплет подхватывали громко и весело, словно им совсем не было жалко потерянной по дороге бутылки.

Из рассказов рыбаков мне больше всего нравилась татина байка про русских с Чудского озера, приезжавших на рынок в Раквере рыбу продавать. Они зазывали покупателей, выкрикивая по-эстонски, но произносили слова неправильно, и слова получались совсем другими, не теми, которые они хотели сказать, и это было ужасно смешно. Песни и рассказы были всякий раз другие, но одна сцена повторялась всегда, когда они добирались до излучины реки за парком, где вода была им по пояс и очень холодной, потому что она била там из родника, который деревенские люди называли Белой Щукой или Парковой щукой. Там все трое начинали клацать зубами, и тата кричал: «Ну просто адский холод! У меня, кажется, уже ледяные сосульки под коленями!». На что дядя Артур, весь дрожа, орал в ответ низким, словно из бочки, голосом: «А у меня голова промокла!», и Яан-Наездник кричал: «Мужики, кончайте шутить, у меня от смеха штаны лопаются!»

Самый захватывающий момент наступал, когда они выносили бредень из воды, ставили, прислонив к большой берёзе, вытряхивали из сети рыбу и всякий мусор на траву и начинали делить улов. Маленьких рыбешек бросали сразу в воду, напутствуя: «Марш домой! И скажи отцу, пусть в следующий раз сам явится!». Крупную рыбу раскладывали поровну на три кучки. Каждому доставалась парочка порядочных щук, четыре-пять налимов и по десятку плотвы или окуней. Окуни были самыми красивыми — с замечательными красными плавниками, но я знала, что у них больше всего мелких косточек, которые, если есть неосторожно, могут попасть в горло или застрять между зубами. Бывало, в сети попадались раки. И совсем редко — угорь.

У рыбаков были с собой котомки, в которых они уносили каждый свою долю улова домой. Переодевались в сухую одежду и приходили к нам справлять «рыбные поминки». Когда уха была сварена и первые порции съедены, тата брал гитару, и тогда начиналось празднование с пением и разговорами.

Я боялась, что теперь, когда тётя Анне была у нас и наводила порядок, «рыбных поминок» не будет. Но, к счастью, тётя тоже была большая любительница рыбы и даже предложила рыбакам себя в поварихи — варить уху. Но при условии, что они сами вычистят рыбу.

Всё шло хорошо до тех пор, пока гости не стали усаживаться за стол, и как раз тогда прозвучал тётин строгий приказ:

— А ты, Леэлочка, отправишься сейчас баиньки! Да-да, все порядочные дети давно уже спят!

— Я хотела бы тоже поесть ухи! — звонко завопила я.

— Поесть? — тётя выпучила глаза. — Уж не ослышалась ли я? Ты хочешь ЕСТЬ?

— М-угу.

— Ведь рот ребёнка — не щель в стене, — сказал Яан-Наездник. — Немного ухи никогда не повредит.

— Ну, видишь, Феликс! — победно крикнула тётя. — Теперь видишь, что рыбий жир, гематоген и глистогонное лекарство пошли ребёнку на пользу! Уж я эти дела знаю, я работаю среди женщин! Ладно, поставлю тарелку и для тебя, — смилостивилась она, глядя на меня. — Но первым делом вымоешь руки! Руки барышни должны быть всегда безупречно чистыми, запомни!

Да, «безупречно» — я сполоснула ладошки в тазике, потрогала разок полотенце и села за стол, как все мужчины. Особенно улучшило мой аппетит то, что чуть раньше, когда тётя возилась с готовкой ухи, я смогла выбросить коробочку с глистогонным лекарством в «очко» уборной…

Рыбий жир и весёлый вагон для скота

На следующий день тётя Анне завела разговор о том, что меня следует в срочном порядке отвезти в город.

— Предстоит несколько дел! — заявила она озабоченно. — Во-первых, надо, чтобы тебя обследовали врачи: почему ты так плохо ешь. Во-вторых, это не дело, что маленькая девочка всё время в компании мужиков — так из тебя дамы не получится! И когда тебя не будет дома, тате будет легче найти тебе стоящую няню.

— Мне никакой няни не надо! Когда мама вернётся, я ей расскажу, как ты своим рыбьим жиром и глистогоном хотела меня отравить, вот! — объявила я и надулась.

— Ой, детка, ты не ведаешь, что говоришь! — Тётя покачала головой. — Когда мама вообще однажды вернётся, она будет старухой, и кто знает, может, она тогда и слышать не будет!

Но, заметив мои слёзы, тётя взяла меня на руки, приласкала, как могла, и бодро воскликнула:

— Ах ты мой птенчик! Ты что, шуток не понимаешь? Я пошутила! Когда мама вернётся, она обрадуется, что ты стала умной и славной девочкой, а не сквернословящей грубой деревенской девкой! Дамы никогда не поют непристойных песен, запомни.

Странное дело, вчера вечером, когда тётя Анне ела уху с мужчинами, она сама смеялась их песням и шуткам — хохотала гораздо больше, чем я, над их рассказами, хотя, по-моему, в них не было ничего смешного. Но когда я утром, одеваясь, попыталась вслух вспомнить песню, которую услышала вчера вечером, так сразу тётя определила, что я простая неотёсанная деревенская девка. Ну чего в этой песне было неприличного:

Я видел вечером вчера,

как моя милая жрала.

Такое брюхо — вот беда —

Мне не насытить никогда!

Тётя явно считала еду таким важным делом, что петь об этом нельзя…

— Я знаю и другие песни, — объявила я тёте Анне. — Я умею петь столько красивых песен, что о-го-го!

Па-па-па-па!

Лист зелёный спелой груши, Ляна!

Па-па-па-па!

Я в бригаде самый лучший, Ляна!

Все мы трудимся как надо, Ляна!

С первой девушкой в бригаде, Ляна!

— Ладно, ладно! — замахала руками тётя.

— Если тебе песни Виктора Гурьева[6] не нравятся, могу спеть песни Веры Неэлус! — гордо объявила я и запела…

Шёл со службы пограничник,

Пограничник молодой,

Подошёл ко мне и просит

Напоить его водой.

— Господи боже мой! — воскликнула тётя Анне. — Прекрати, гадкий ребёнок!

Но я не могла не спеть самое красивое место этой песни: когда девушка дала ему напиться, он почти не пил, а всё глядел на неё.

— Ты сама принесла нам это московское радио! — засмеялся тата, когда Анне пожаловалась ему, что я то и дело пою «красные» песни. Жалоба тёти была странной, вот если бы я рассказала ей про красный пионерский галстук: «Как повяжешь галстук, береги его, он ведь с красным знаменем цвета одного…», тогда бы я поняла её попреки, потому что красный цвет тётя Анне ненавидела до глубины души, но в песнях про зреющие фрукты и воду у колодца не было ничегошеньки красного!

— Когда мы были детьми, мы пели «Дети, домой, зима наступает» и «У нашей киски глазки цап-царапки», — ворчала тётя. — А теперь начали сызмальства забивать детям голову этими красными делами!

— Красный цвет такой красивый, — возразила я тёте. — Не понимаю, почему ты его терпеть не можешь?

— Господи боже мой! — испугалась тётя Анне. — Смотри, не говори это другим, а то меня посадят!

— Вышлют в тюрьму, да?

Тётя захихикала, а тата усмехнулся.

— Ох ты, всезнайка, — примирительно сказала тётя Анне и попыталась меня приласкать. — Высылка и тюрьма — разные вещи. Твою бабушку, тётю Элли, и тётю Нору с детьми выслали в Россию — загнали в вагоны для скота и увезли в Сибирь. А твою маму и моего брата Эйно, они-то немного покрепче, посадили в тюрьму, за решетку… Мамин брат Рууди, который был морским офицером, тоже сидит в тюрьме, и старший брат Волли…

— Ладно, — хмуро сказал тата. — Хватит этих разговоров. Если у вас нет ничего важного, почитайте лучше книжку. Я обещал Артуру помочь с уборкой сена, успею вернуться и отвезу вас на мотоцикле на остановку к вечернему автобусу, если ты, Анне, действительно планируешь взять Леэло в город.

— Книжку почитайте! — ворчала тётя Анне, когда мы остались вдвоём. — Дома полно дел, а он велит книжку читать!

Она приказала мне тихонечко играть, а сама пошла на кухню и звякала-брякала там посудой.

По сравнению с шумом, какой производила тётя, любая игра казалась тихой. Под это звяканье-бряканье не было никакой охоты книжки читать…

Я вытащила на середину комнаты из угла за письменным столом двое счётов и связала их друг за другом розовыми лентами для бантов. К тем счётам, что были побольше, привязала ещё и клетчатую ленту для кос. Получился поезд, в первый вагон которого я пристроила свою куклу Кати, несколько кубиков с картинками зверюшек и крохотного розового целлулоидного пупсика, которого тата принёс мне с такого же цвета маленькой ванночкой из магазина в Лайтсе. В другой вагон были посажены плюшевый медвежонок, фарфоровая синица и одноглазая утка..

— Теперь начнётся ссылка! — объявила я пассажирам. — Туу-туу!

— Кто знает, увидит ли тебя ещё когда-нибудь мой глаз! — крикнула одноглазая утка. Остальные молчали, потому что я точно не знала, о чем говорят между собой едущие в вагоне для скота.

Моя бабушка-хуторянка Мари, уже стоя между дядьками с ружьями, сказала мне: «Ты смеёшься, а я плачу — кто знает, увидят ли тебя ещё мои глаза!» Сама я бабушку Мари помнила смутно, но её слова взрослые вспоминали всякий раз, когда говорили о ссылке. Разговоры разговорами, но песня для пассажиров этих вагонов у меня имелась. Настоящая! Её исполнял по радио детский хор Дворца пионеров в передачах «Почтальон Карл» так часто, что слова запомнились сами собой:

Мы едем, едем, едем

В далёкие края.

Весёлые соседи.

Счастливые друзья.

Нам весело живётся,

Мы песенку поём,

А в песне той поётся,

Про то, как мы живём.

Тра-тата, тра-тата!

Мы везём с собой кота,

Чижика, собаку, Петьку-забияку,

Обезьяну, попугая.

Вот компания какая!

Вот компания какая!

Я не знала, какой домашний скот везли в том вагоне, в котором бабушку Мари вместе с тётей Элли отправили в холодные края, но мама всегда говорила, что бабушка любила всякую домашнюю скотину — коров, овец и свиней, кошек и собак. Куры буквально сбегались к ней, когда она стояла во дворе хутора Аэварди, держа мешочек с зёрнышками ячменя. Наверное, она там, в скотском вагоне, сидела среди кур-петухов — это было гораздо интереснее, чем ехать с Балтийского вокзала на электричке в Рахумяэ!

Кюлли и Анне, дочки дяди Рууди, были на несколько лет старше меня, им я одно время даже завидовала, потому что они несколько недель ехали в вагоне для скота, и название места, где они теперь жили — Красноярский край — звучало очень важно. В месте с таким важным названием наверняка могли жить и обезьяны!

Круглые костяшки счётов производили на полу подходящий шум, немного напоминающий стук вагонных колёс.

Тётя Анне с поварёшкой в руке появилась в двери и спросила:

— Что тут за грохот?

— Ссылка! — сообщила я радостно. — Весёлые пассажиры едут в Красноярский край!

Тётя возвела глаза к потолку и была готова что-то произнести, но в этот миг раздался стук в кухонную дверь, и очередные поучения о чистоте барышни и чёрт знает, о чем ещё, так и не прозвучали.

Письменные буквы

За дверью оказалась Айно Эпнер — учительница с добрыми глазами, которая жила со своей семьёй в здании школы, как и Яан-Наездник. Когда мама была директором и мы жили в квартире с печами, украшенными кафельными плитками, Эпнеры и Яан-Наездник часто приходили к нам, и тётя Айно подарила мне песочную формочку с волнистыми краями, точно такую, как у её дочки Кюлли. Светловолосая Кюлли была почти на два года младше меня и сейчас стояла рядом с матерью.

— Почтальон нечаянно оставил между нашими газетами открытку, которая явно предназначалась Феликсу. — Тётя Айно протянула открытку. — Вернее, это послано Хельмес…

— От мамы пришла открытка! — обрадовалась я, бросилась к тёте Айно и протянула руку.

— Что должен сказать хороший ребёнок? — нахмурилась тётя Анне, но сразу изменила тон на радостный, как только я произнесла «спасибо», и стала трясти руку тёти Айно. — Тысяча вам благодарностей! Мы все ждём вестей от Хельмес как манны небесной! И вот! Наконец-то!

— Да, конечно, — пробормотала мать Кюлли. — Ну, мы пошли!

— Стоп-стоп! — воскликнула тётя Анне. — Для маленькой вестницы обязательно надо что-нибудь придумать…

Она поспешила к буфету и взяла с верхней полки бумажный кулёчек.

— Полакомись сладеньким, маленькая барышня! Это «Раковые шейки» — совсем как в эстонское время!

Так-та-ак! Мне тётя сказала, что конфеты кончились! А тут оказалось, что это враки, и мамина открытка была столь важным делом, что за это можно дать коммунистическую конфетку…

— Твои тата и мама — пара, лучше не придумаешь, — сказала мне тётя Анне, посмеиваясь и разглядывая желтоватую открытку с красной марочкой. — Даже почерк у них одинаковый — конечно, дело учительское, привыкли много писать.

Мне бы больше понравилось, если бы мама прислала нам почтовую открытку с цветами или какой-нибудь картинкой. На той стороне, где марка, было написано совсем мало, зато другая сторона была плотно покрыта словами, которые я не могла прочесть, только несколько букв: крупные — К, С и Т — были мне знакомы.

— Тётя Анне, научи меня письменным буквам.

— Ты сама читаешь толстые книги и не можешь прочитать слова на открытке? — удивилась тётя, и, взглянув на неё, сразу воскликнула: — Ну я и простофиля! Как это я не сообразила, что у написанных от руки букв совсем другой вид, чем у напечатанных в книге… Но мы можем этим заняться потом, а сейчас дай-ка я прочту, что там Хельмес пишет! Что ты уставилась на меня, как солдат на вошь! Я и сама знаю, что чужие письма читать некрасиво, но душа не вытерпит ждать, пока Феликс вернётся… Я тоже тревожусь за твою маму! Я буду читать вслух, так что и ты услышишь!

Тётя Анне села за стол у окна и, прищуриваясь, начала читать:

«Любовь моя! Тебе наши лучшие пожелания, если ты там, откуда написала Анне. К сожалению, мы с Леэло твоего письма не получили, было слишком длинное, что ли?»

Я чувствовала, как у меня зардели щёки:

— Мама пишет обо мне?

— Да… но… — произнесла тётя Анне с сомнением в голосе. — Что-то не могу понять… Посмотрим, что тут ещё… «Послал тебе в Таллинн несколько писем о своей жизни, довольно длинных. Мы с Леэло здоровы и ждём по утрам и вечерам мамочку, „может, вернется“, как говорит Леэло деловито. Я по-прежнему работаю в Руйла, сегодня приехал в Кейла на собрание. Каково твое здоровье и душевное состояние — этого я и представить себе не могу! Как ты добралась до места с такими большими узлами? Мы мысленно с тобой. От всего сердца. Феликс». Ого!

Тётя читала открытку на вытянутой руке.

— Погоди-ка, я посмотрю… Да, «Феликс»!

Тётя Анне повернула открытку другой стороной и прочитала: «Ленинград, п. я. № 386, Тунгал Хельмес Хансовне…» Господи боже мой! Деточка, это письмо твоего таты, а не Хельмес!

— Тата несколько раз написал обо мне! — не могла я скрыть гордости.

— Да, но… Почему эта открытка вернулась? Видишь, тут написано другим почерком и по-русски: «адресат выбыл»… Это означает, что Хельмес выбыла… Куда она оттуда, из ленинградской тюрьмы, могла выбыть? А вдруг… О, Господи!

У меня зачесались бедра, ноги заледенели, и в придачу ко всему живот заболел. Боль все усиливалась, но я старалась скрыть это от тёти Анне, потому что очень хорошо помнила, что в буфете наверху сохранилось полбутылки рыбьего жира.

К счастью, тётя не обращала на меня никакого внимания, она сидела на стуле как-то сжавшись, скрестив руки на груди, и что-то едва слышно бормотала.

— Что ты сказала, тётя Анне? Я не пойму, что ты там говоришь!

Выражение лица тёти было совсем не бодрое.

— Я молилась, чтобы твоя мама была жива, — ответила она совсем чужим голосом. — Скрести и ты руки и попроси Бога, чтобы он сберёг маму. Скажи: «Отец Небесный, спаси мою маму, чтобы она была жива и здорова… где бы она ни находилась…»

Взрослые действительно странные — хотя я сделала всё, как она велела, настроение её ничуть не улучшилось, совсем наоборот — глядя на меня, тётя принялась тихонько всхлипывать.

— А Бог видит и слышит маму сейчас?

— Мхм, — кивнула тётя, вытирая глаза рукой.

— Тогда хорошо, тогда он знает, что мама хорошая, и, наверное, скажет это чёрным дядькам тоже, — сказала я, успокаиваясь. — Ведь Бог умный и смелый, и по-русски говорить умеет тоже… А нас Бог тоже видит? У нас ведь такой толстый мох на крыше…

— Конечно. — Губы тёти даже расплылись в улыбке. — Мы ведь христиане. И ты, к счастью, крещёная, как положено. Хотя с этим была большая морока, но в конце концов пастор Соосаар побрызгал на тебя святой водой и сказал, что из этой девочки будет толк.

— А это была только вода? Без мыла?

Тётя усмехнулась.

— Да ведь пастор не парикмахер, он не головы моет, он крестит! Об этом не стоит никому говорить, потому что русское правительство не позволяет школьным учителям крестить своих детей. И в церковь ходить тоже. Представляешь! Твоя мама тогда была директором. Учителя теперь и смотреть в сторону ворот церкви не смеют, не говоря о том, чтобы идти к алтарю… Но твой тата привез пастора на лошади сюда в Руйла, в здании школы тебя и ещё одного маленького мальчика тайком покрестили.

— Я знаю, этого мальчика зовут Пеэтер, мама об этом мне рассказывала!

— Ну да — двоих детей крестили и две пары тогда обвенчали! — добавила тётя Анне. — Твои мама и тата несколько лет жили в гражданском браке, и все родственники были этим недовольны. Особенно наша мама и мамина мама, мол, это непорядок — образованные люди, а живут незаконно, и ребёнок растёт нехристем. Наконец терпение у твоего таты иссякло — взял он в колхозе лошадь и помчался к пастору в Хагери. И они пригласили другую пару за компанию, у тех было такое же дело, жили незаконно и сынок был некрещеным. Мать этого Пеэтера была красавица, ну прямо кинозвезда. Но теперь эти Сауауки куда-то переселились, в нынешние времена интеллигентные люди не осмеливаются долго жить на одном месте.

— А мы с татой осмеливаемся, — заявила я. — Тата самый сильный в мире!

— Конечно, конечно, — усмехнулась тётя. — На вас похвал не наберёшься! Но вот что я тебе скажу: об этой вернувшейся открытке надо будет сказать тате осторожно — так… постепенно, по-умному, а то он получит инфаркт.

— Инфаркт? — Это было красивое слово.

— Это значит, что сердце вдруг остановится — и нет человека! — объяснила тётя.

— Это как смерть?

— Ну да…

Конечно, тату надо было защитить от смерти, что с того, что слово «инфаркт» звучало красиво. Я сердито уставилась на эту противную открытку с размазанной печатью и красной маркой, на которой был изображён лётчик. Чего ради надо было посылать эту открытку туда, в Ленинград, если она не смогла найти мою маму? И до глубины души я сердилась на буквы, которые были почти все мне совсем непонятны. Тётя Анне, похоже, перестала расстраиваться, она чистила морковку над миской и не хотела снова прочитать мне, о чём написано в открытке… И вдруг я вспомнила про «Букварь» — кажется, на страницах, по которым я училась печатным буквам, были и письменные?

Я поспешила к книжной полке и взяла там «Букварь», в который давно не заглядывала. Раскрыла… так и есть! Внизу каждой страницы был напечатан кусочек тетрадной странички со строчками, перечеркнутыми косыми линиями, и на этих строчках были как раз такие буквы, как на ленинградской открытке. Понять не могу, почему я, когда училась читать, не обратила на них внимания! Я так старательно занялась сравнением букв на открытке и в «Букваре», что даже забыла про боль в животе — и она прошла.

Когда тата, войдя в комнату, поставил передо мной баночку из-под сливок, наполненную земляникой, я успела прочесть довольно много слов.

— Видишь, тут написано: «Любовь моя!» — Я протянула открытку тате. — Будь теперь очень осторожен, чтобы не получить инфаркт! Тут на открытке написано, что мама выбыла. Но ты не волнуйся, я уже говорила об этом Богу!

К счастью, когда тата прочитал открытку, с ним не случилось никакого инфаркта, и он не умер. Мертвые ведь не колотят кулаком по столу!

Во сне и наяву

Я сидела в коляске и держала в каждой руке по веточке с земляникой. Ягоды были спелые и пахли аппетитно, и хотя до этого, сидя с мамой на каменной ограде, тянувшейся вдоль дороги, я уже съела их немало, но с удовольствием бы сунула в рот ещё несколько ягод из тех, что держала в руке, однако мы с мамой договорились, что эти веточки с ягодами отдадим тате.

Трусивший рядом с коляской Туйям время от времени отбегал понюхать обочину и затем опять выбегал к £гам на дорогу, радостно виляя хвостом. Солнце припекало, и тесёмка моей шапки врезалась в шею под подбородком, но не очень, и было совсем не больно, но я всё-таки сказала маме: «Мамочка, тесёмка шапки затянута слишком туго!». Но мама не ответила и продолжала молча толкать коляску вперед. Я повернулась к ней всем телом и увидела… что это не мама толкает мою коляску, а вовсе чёрный дядька… тот самый с нечищеными зубами злой дядька, который выбросил из наших шкафов все книги и одежду на пол и обозвал меня «отродьем».

А мама стояла вместе с Туйямом возле развалин на обочине и смотрела нам вслед.

— Мама! Мамочка! Скорее иди сюда! — крикнула я и попыталась выбраться из коляски. Но попробуй вылезти из коляски, если её ремень так туго затянут, что даже живот давит! Я барахталась изо всех сил, и наконец показалось, что пряжка ремня поддалась. Но вдруг кто-то подхватил меня на руки — это мог быть только тот чёрный дядька, которого тата называл следователем Варриком! Я отбрыкивалась от него руками и ногами, пока… он не превратился в моего тату!

— Успокойся, успокойся, дочка! — шептал тата, прижимая мою щеку к своей немного колючей щеке. — Всё хорошо! Всё в порядке!

В каком там порядке, если подол моей ночной рубашки весь мокрый…

Но на руках у таты даже в мокрой ночной рубашке я действительно почувствовала себя в безопасности. Как бы там ни было, но если я на руках у таты, ни один чёрный дядька не сможет меня даже тронуть.

Из другой комнаты послышались шаркающие шаги человека в шлёпанцах — появилась тётя Анне. Лицо у неё было заспанное.

— Что тут случилось? У ребёнка, может, аппендицит лопнул? — заволновалась она. — Вечером я сразу сказала, что надо вызвать «скорую помощь».

Теперь и мне вспомнилась вчерашняя острая боль в животе, которая к ночи стала такой нестерпимой, что я кричала «Помогите! Умираю!». Тогда тётя Анне решила, что надо срочно вызвать «скорую», но тата заверил её, что мои угрозы умереть — обычное дело. Такие слова я кричала и тогда, когда наступила на пчелу, и тогда, когда тата лечил йодом мой порезанный палец. Тата пощупал мой живот и сказал, что с аппендицитом всё в порядке, наверное, у меня просто пищевое отравление.

Для тёти это было ужасным оскорблением: целый день она варила для нас самое лучшее, тушёная морковь, свежая картошка и мусс не могли, как она считала, никого отравить. Однако она не стала вмешиваться, когда тата заставлял меня выпить две кружки тёплой воды и затем научил сунуть пальцы в горло. Меня вырвало, и это было противно, так противно, что даже клизма по сравнению с этим показалась чепухой. Когда после этого я несколько раз сходила на горшок, а затем выпила немного тёплого молока, я так обессилела, что даже боли в животе больше не чувствовала. Теперь было хорошо сидеть в коляске, как тогда, когда мы с мамой ходили за земляникой…

Это было как настоящий поход за земляникой, но тата сказал, что я видела маму, и Туйяма, и чёрного дядьку Варрика только во сне.

Тата был со мной согласен, что хорошо бы сделать так, чтобы чёрных дядек не было нигде, а не только во сне!

— Да этих чёрных дядек и бояться не следует, ведь они сами такие трусы, как некоторые дворняжки: хотят напугать громким лаем и скалят зубы, а у самих от страха поджилки трясутся! — считал тата.

— Ага. И зубы у них нечищеные! — добавила я весело.

Меняя простыню у меня в кровати, тётя Анне посмотрела на нас с татой и мрачно изрекла:

— Вас обоих надо отвести к врачу. И было бы неплохо показать докторам из Зеэвальда!

Зеэвальд — больница для сумасшедших, это я знала. Тётя Анне как-то рассказывала, что сумасшедшие ходят там во дворе по кругу, на головах у них полосатые шапочки и одеты они в полосатые, как зебры, рубашки с длинными рукавами, которые можно завязывать за спиной. Но тата наверняка убежал бы от этих сумасшедших врачей, а бабушка Минна Катарина за несколько минут сделала бы эти рукава рубашек нормальными… Я ничего не имела против полосатых рубашек, и особенно здорово было бы, если бы и у таты, и у меня они были бы одинаковые!

Тата усмехнулся и заявил, что поедет с нами в город, хотя пока никаких дел у него в Зеэвальде нет. Он собирался непременно сходить к адвокату Левину, чтобы выяснить, почему отправленная маме открытка вернулась. Он велел мне собрать свои вещи, пока он сходит в школу и позвонит на всякий случай в контору Левина.

Урраа! Ехать в город с татой совсем другое дело, не то что с тётей, которая всё время смотрела бы, чтобы моя голова не вспотела, то и дело поправляла бы ленту, которой были завязаны мои волосы, и подтягивала бы мои чулки-гольфы, чтобы я не выглядела неряшливым ребёнком. Я заранее положила в тётину сетку самые важные и нужные вещи — куклу Кати с целлулоидной головой, кое-какие книжки и квадратное карманное зеркальце с картинкой «Медный всадник» на задней стороне. Я уже объела вокруг масляного «глазка» кашу и выпила кружку молока, а тата всё не возвращался и не возвращался.

— Ну нет, этот человек не считается с тем, что его ждут! — ворчала тётя Анне, поглядывая на часы. — Куда это Феликс запропастился? Так мы наверняка опоздаем на автобус.

— Мужчина знает, что делает! — сказала я, как обычно говорят взрослые, не могла я позволить хулить тату. Я отлично знала, что случись спешка, тата возьмёт меня на закорки и устроит небольшой пробег. Другое дело, будет ли тётя Анне за нами поспевать…

Я ещё несколько раз прочитала возвращенную из Ленинграда открытку, эти письменные буквы не очень-то отличались от тех, какие были в «Букваре». Я достала из нижнего ящика письменного стола пачку старых писем, чтобы попробовать проверить на них свое умение читать письменные буквы.

Эти письма были совсем другими — в белых и голубых конвертах, на белой и голубой бумаге. А на марках было написано: «Почта Эстонии. 10 центов», и лица людей на марочных картинках были совсем другими. Мама аккуратно перевязала эти пачки писем красной и синей ленточками. Но чёрные дядьки развязали эти ленточки и побросали письма на пол, и тата после этого не стал их связывать, а сунул обратно в ящик просто так.

Я схватила несколько первых попавшихся писем и устроилась поудобнее на диване.

— Ты что там делаешь? — крикнула тётя Анне из кухни. — Смотри, не проказничай.

— Не проказничаю, я читаю письменные буквы!

Первым я взяла письмо на красивой бумаге с картинками, оно начиналось словом «Раквере», и за ним были какие-то цифры. Буквы были письменные, читать их быстро было невозможно, пришлось громким голосом читать по складам, будто «Букварь» не был мною давно изучен и несколько книжек не прочитаны от корки до корки.

Письмо начиналось словами: «Дорогая девочка!» Уж не мне ли было послано это письмо? Ведь, кроме меня, других девочек в нашей семье нет. Но кто мог писать мне из Раквере? Из Раквере единственным, о ком я знала, был раквереская сволочь, но это был не человек, а сорняк, так называлось растение с жёлтыми цветами…

Я решила, что спрошу об этом у таты, когда он вернётся, и продолжала по складам читать.

«Только теперь я начинаю думать, до чего я ленив. Раньше я таким не был, но, думаю, это сделали со мною городская культура и отпуск. Пожалуй, причина усталости та, что в минувшее воскресенье я долго был на соревнованиях, а во вторник у нас состоялась общая часовая тренировка на таллиннском стадионе, из-за нее я во вторник не смог выехать, а только утром в среду. Вообще-то всё идет хорошо, только вот тебя нет тут, и я часто думаю, правильно ли сделал, что поехал, ведь усталость начинает проходить и хочется поговорить с кем-то, кто может разделить со мной и заботы и радости.

Единственное, что утешает, это покой и тишина здесь, в задней комнате моей сестры, как в Руйла. Слышно только из другой комнаты равномерное жужжание электроприборов, похоже, причина этого — сушка завивок, причёсок модных дам».

Мне становилось скучно, потому что некоторые слова были длинные, а некоторые мне непонятны, да и казалось, что в татин ящик попали письма какого-то совершенно чужого человека. У этого человека была странная сестра, в задней комнате у которой было слышно жужжание электрических приборов, и модным дамам мочили волосы, и они пытались их как-то высушить….

Я как раз начала складывать это письмо незнакомого человека, чтобы засунуть его обратно в конверт, когда тётя Анне незаметно вошла в комнату с кухонным полотенцем через плечо и спросила:

— Это письмо Феликса, которое ты тут по складам читала?

— Не знаю, чьё это письмо! Какой-то лентяй послал его своей девочке.

— Дай сюда! — потребовала тётя.

Мне почему-то было жалко отдавать письмо тёте, но у меня всё равно пропала всякая охота продолжать трудное чтение.

— Да, почерк Феликса, — определила тётя Анне. — Написано в Раквере двадцатого августа тысяча девятьсот тридцать восьмого года… Феликс тогда довольно часто приезжал ко мне в гости в Раквере, но я не знала, что оттуда он слал письма Хельмес. У тебя получается читать уже довольно складно. Или хочешь, чтобы я прочла письмо вслух?

— Можно, — пробормотала я, хотя с бóльшим удовольствием принялась бы сама за какую-нибудь из открыток.

Тётя Анне прищурилась, как обычно, когда она смотрела на письменные буквы, и начала читать громким и необычно низким голосом:

«Из-за плотных гардин веет из открытого окна уже совсем иной воздух, чем несколько недель назад, когда я был у вас. Он прохладный, и солнце не такое золотистое и жаркое, чтобы прятаться от него в тень, — следует признать, что наступила осень. Вспоминается твоё дивное сопрано и твоя песня „Осень“.

Сегодня день был такой: утром ходил на тренировку, затем съел цыплёнка и проспал до сих пор. Кое в чём моё пребывание здесь действительно похоже на Руйла — тут считаются со всеми моими желаниями и заставляют хорошенько есть, потому что, как говорит сестра, я тощий. Не знаю, можно ли потолстеть за те пару дней, которые я проведу здесь!

Теперь надо посоветоваться, как добраться в мои родные места Варангу, Ванамыйза и Хальяла, туда двенадцать километров, пешком — далековато, можно доехать автобусом, но обратный автобус пойдёт только завтра утром. Смогу ли там найти ночлег — сомнительно, кто же поверит, что я сын хозяина Ванамыйзаской маслобойни. Я слыхал, что из прежних жителей там не осталось больше никого, кроме винодела, у которого там дом. Думаю, что наверняка дыхание у меня перехватит больше, чем на две минуты, когда увижу места, бывшие такими родными, ведь я видел их в последний раз двадцать лет назад… Было бы очень интересно проверить, на месте ли мост Кирбу, куда каждым летним вечером ходили мыть ноги, и такой ли громадный в загоне для телят тот камень, на который я когда-то не мог взобраться, и такой ли уж огромный пруд в господской усадьбе, который в то время казался мне похожим на океан? И ни чуточки не похож, как говорит сестра. Боюсь, поездка туда на сей раз не состоится, потому что тут накрапывает дождь и небо в угрожающих тучах. Может, поедем туда вместе с тобой однажды, когда купим мотоцикл, тогда и ты увидишь, где я родился.

Когда ты поедешь в город на курсы английского языка и когда навестишь меня? У меня теперь чистая квартира, много комнатных цветов и половики. Приезжай, поможешь хвалить, а то я сам столько не могу, сколько хочет госпожа-хозяйка».

Заметив, что я зевнула, тётя сказала:

— Конечно, по-твоему, всё это неинтересно, а мне так живо всё приходит на память… Давно ли это было!.. Твой тата был тогда молодым и красивым, занимался спортом, то и дело ездил на какие-то курсы, жил на улице Лийвалайя у одной еврейской семьи по фамилии Баскин… Не знаю, живы ли они, во время войны с евреями немцы делали чёрт знает что… У меня тогда была в Раквере парикмахерская и красивая маленькая квартирка…

— И куда это делось?

— Когда русские пришли, меня выселили в двадцать четыре часа, — сказала тётя горестно. — Одному их офицеру понравилась моя квартира. Небось, живёт там до сих пор, чтоб он сдох! Я тогда разнесла вещи по знакомым, а зеркала парикмахерской, аппарат для электрической завивки и Библию в красивом переплёте удалось на телеге увезти в деревню… Не знаю, сохранились ли, — я туда даже и съездить не решаюсь… Ах, хватит об этом! Хорошо, что не выслали! — махнула тётя рукой. Взглянув на меня, она покачала головой, приложила эту самую руку к своей щеке и воскликнула:

— До чего я болтлива! Смотри, никому не говори об этом, ладно?

«Кому такие скучные вещи интересны?» — подумала я, дав тёте честное эстонское слово, что буду помалкивать. Чего там скрывать, на меня это длинное письмо нагнало настоящую скуку, что с того, что его написал тата и послал маме.

Но тётя Анне решила прочитать от начала до конца и всю вторую страницу письма и продолжала:

«Завтра поеду отсюда в 17.10 дальше в Тарту, остальные выедут из Таллинна в 18.30, так что встретимся в Тапа, как мне сообщили из Общества. Держи кулачок за команду ЮЭНЮ, нам надо выиграть эстафету 4 х 1500 в мужском разряде, как и в прошлом году…»

Вдруг дверь отворилась, и в комнате оказались вместе с татой Сирка и Плыкс-Поэнг.

— Ого! — сказал тата недовольно. — Вы — как энкавэдэ, — читаете тут чужие письма!.. — он это сказал так, что я не стала хвастаться своим умением читать уже и письменные буквы.

В путь с тётей

К счастью, тата не злопамятен, да ему и некогда было злиться, надо было спешить, чтобы успеть на автобус. Тата решил, чтобы было скорее, отвезти нас к шоссе на мотоцикле. Он и раньше, когда ездил в город один, выезжал из дома к автобусной остановке на мотоцикле, а возле Лихулаского шоссе было несколько домов, где можно было оставить «старый добрый Харлей», как он называл свой мотоцикл, ждать его возвращения из города. Таких семей, которых бы тата не знал, не было во всей округе Руйла, и со всеми у него были «лады», как он говорил.

Перед выездом не обошлось без ворчания тёти Анне и пререканий с нею. Несмотря на солнечное утро, она хотела напялить мне на голову меховую шапку, потому что во время езды ребёнок и не заметит, как ветром просквозит голову, и только не хватало, чтобы её племянница стала от этого глухонемой… Такой грех на душу она взять не могла, чтобы мама, вернувшись через тридцать лет из лагеря для заключенных, обнаружила дочку, которая не может ничего сказать, а только мычит…

Тата понимал мой ужас из-за лохматой шапки, и благодаря его защите обошлось тем, что мне обмотали голову жёлтым шарфом. Этих шарфов у нас в шкафу было несколько, они были частью форменной одежды «Дочерей Родины»[7]. Взрослые говорили, что в эстонское время так назывались отряды девочек, которые русские запретили. Но чёрные дядьки, когда рылись у нас в шкафу, на эти шарфы не обратили внимания. Тётя тоже повязала себе такой шарф. Едва мы заманили собак в комнату и, выйдя сами, заперли дверь на ключ, как тётя опять забеспокоилась: она считала легкомысленным, что у двери нашей квартиры был только один замок, а на двери в дом и того не было — только одна большая щеколда, которую выковал кузнец. Жуликам и негодяям не составит никакого труда попасть в сени, взять в стенном шкафу с третьей полки ключ от квартиры и всю квартиру «обчистить».

На это тата только рассмеялся. В Руйла жулики и негодяи не жили, время воров-гастролёров прошло. Ключ нельзя положить выше, чем на третью полку, потому что тёте Анни и тёте Армийде выше не дотянуться, а кто тогда выпустит утром собак и вечером позовёт их домой ночевать, если нам самим случится быть в городе или ещё где-то!

— Тут в округе живут люди эстонского времени, — сказал тата как бы немного с гордостью. — На некоторых лесных хуторах вообще нет ни замков, ни даже щеколд! Когда семейство уходит куда-то, ставят метлу или швабру поперек двери — это знак тому, кто придёт, что нет смысла входить, никого нет дома.

— Ну, сам знаешь, — сказала тётя Анне, пожав плечами и сложив губы бантиком. — Только потом не проси у меня помощи, если, вернувшись, обнаружишь квартиру ограбленной. И не забывай, что энкавэдэшники тоже интересуются вашим домом, как козлы грибами-поганками!

— Ну, эти войдут в дом, даже если на двери будет девять замков и семь печатей! — ухмыльнулся тата. — А теперь постарайся успокоиться и устройся на заднем сиденье.

И то и другое было для тёти не так-то просто. Сначала она попыталась сесть на заднее сиденье верхом, как тата сидел на переднем, но тётина юбка из бежевой костюмной ткани была недостаточно широкой, и когда тётя села, задрав юбку, стали видны её розовые тёплые нижние штаны и толстые ляжки со штрипками для чулок. Но тётя не была простолюдинкой — ни одна порядочная дама никогда не показывает своё нижнее бельё, хотя её розовые панталоны, разумеется, безупречно чистые! Тогда тётя устроилась на сиденье так, как делают некоторые молоденькие девушки, когда женихи их катают, — садятся бочком и обе ноги свешивают с одной стороны. Но когда тата положил на бак старую любимую подушку, посадил на неё меня, нажал на рукоятку и мотоцикл заворчал, тётя Анне на заднем сиденье подняла громкий крик и соскочила на землю ещё до того, как мотоцикл тронулся с места.

— Ты что же, хочешь меня угробить! — кричала тётя. — Эта жизнь, какая ни есть, но калекой остаться я не хочу!

Тата, почесывая затылок, обошёл вокруг мотоцикла.

— Ты раньше на багажнике ездила, а почему теперь не можешь? — спросил тата и достал карманные часы. — Если мы тут проволынимся, опоздаем на автобус.

— Раньше… ну, раньше было холодное время, и я была в пальто, — объяснила тётя. — Из-под подола пальто панталоны не видно.

— Тут ехать-то всего-ничего, ну кто за это короткое время увидит твои подштанники. Да по этой просёлочной дороге днем никто и не ходит! — ворчал тата. — Тоже мне… на что смотреть!

— Если кто-нибудь попадётся навстречу, ты скажи: «Помогите, помогите, кто угодно, только не мужчина!» — поучала я тётю Анне её словами.

— А ты, пташка, молчи! — огрызнулась тётя. — Идите, принесите мне какой-нибудь фартук или платок, чтобы я могла прикрыть колени!

— Гляди-ка, графиня какая выискалась! — проворчал тата, но всё-таки пошёл в дом и немного погодя вернулся с красиво вышитым покрывалом, которое тётя Анне как раз выстирала, аккуратно выгладила и повесила на перекладину для полотенец.

— Обращайся с ним осторожно — это ведь приданое Хельмес, жена её брата вышивала!

Там была вышита девушка с длинными пшеничными косами, в полосатой юбке и с граблями через плечо. А над головой девушки вышиты красными нитками слова: «Вытирать заплаканные глаза!» Тёте Анне эта надпись почему-то не нравилась. Она застелила колени покрывалом наизнанку, так что буквы выглядели забавными закорючками, и вышитая девушка выглядела странно.

У меня для поездки на мотоцикле была новая песня. Это был «Марш пионеров-мичуринцев», который детский хор Дворца пионеров почти каждый день исполнял по радио. К сожалению, тата не согласился взять с собой трубу, да и очень трудно ему было бы вести мотоцикл и одновременно трубить. А для вступления к «Маршу пионеров-мичуринцев» труба годилась бы не хуже фанфар, когда марш исполняли по радио.

Под ветрами вешними яблони цветут.

Птицы над скворешнями весело поют.

Солнце в небе щурится с самого утра,

А у нас, мичуринцев, страдная пора.

За работу, друзья, за работу!

Мы шагаем навстречу весне!

Мы посадим сады! Золотые плоды

Мы подарим родимой стране!

Яблоня нарядная радует глаза,

А рядом виноградная тянется лоза.

Не сломает буря их, холод не убьёт.

Внуками Мичурина нас зовёт народ!

Пусть в Чите и в Вологде, в Омске и в Орле,

В каждом нашем городе и в любом селе

Хорошеют улицы от садов густых.

Юные мичуринцы посадили их!

— орала я во всё горло.

Припев я раньше пела тате несколько раз, но он почему-то никак не хотел подпевать, так что я пела-орала одна.

Вместо таты начала всё громче подавать голос с заднего сиденья тётя Анне. Может, ей не нравился алый стяг, которым играл ветер, и шагающие чётким шагом пионеры? У тёти и раньше были трудности с соблюдением мелодии, но эти пронизывающие до мозга костей и перекрывающие шум мотора вопли, которые она теперь издавала, были настолько фальшивыми, что тата остановил мотоцикл.

— Ну что опять стряслось? — спросил он сердито. — Если ты во время езды будешь бить меня кулаком в спину, мы можем оказаться в канаве!

— Мой ридикюль остался! Поезжай быстрей обратно, пока его никто не украл! У меня там больше ста рублей денег, и паспорт, и ключ от квартиры, и сетка для волос, и пудреница эстонского времени, и… — истошно вопила тётя, слезая с мотоцикла.

Тата не произнёс ни звука, развернул мотоцикл, и мы помчались обратно к дому. Большой коричневый ридикюль с плетёными ручками действительно лежал в траве у дороги. Лишь немного сбавив скорость, тата, не останавливаясь, — хоп! — подхватил его правой рукой, поставил на бак между мною и собой, и мы были опять на большой дороге. Сидя на баке между руками таты, я испытывала чувство гордости — но жаль, никто не видел нашей лихой езды! Ой, если бы у нас был алый стяг, как бы он развевался на ветру!

— Садись, быстро, — скомандовал тата, когда мы подъехали к тёте Анне. — Пусть сумка пока останется под моим присмотром.

Теперь тёте, как я считала, следовало быстро перекинуть ногу через заднее колесо мотоцикла, вскочить на заднее сиденье и выкрикнуть что-нибудь, например, «Давай, жми!», или «К новым трудовым победам!», или «Вперед, товарищи!».

Но не тут-то было — чтобы взобраться на сиденье, ей потребовалось столько же времени и возни, как и давеча, да ещё сколько времени ушло на прикрытие её коленей.

Тата оставил нас ждать на автобусной остановке, а сам помчался к стоявшему у дороги дому Поверуса, чтобы оставить мотоцикл в его дворе.

— Задержите автобус на пару минут, — крикнул он нам через плечо.

Я забеспокоилась: как мы с тётей сможем задержать автобус? Но, к счастью, делать этого нам не пришлось, и на то были две причины. Во-первых, тата очень быстро успел вернуться. По-моему, у него на это и двух минут не ушло. А во-вторых, автобус вообще не пришёл. Мы ждали, ждали, ждали, а его всё не было и не было…

— Эти русские автобусы… Никогда не знаешь, что с ними может случиться! — стала возмущаться тётя Анне. — Если поверишь этому русскому порядку, непременно хоть наполовину, но обманут.

Тата достал часы из кармана и усмехнулся:

— Ну, русских обвинять сейчас не приходится — мы почти на четверть часа опоздали. Ты и средства передвижения — почти тема для анекдота!

— Тема для анекдота? Какого анекдота! — разгорячилась тётя Анне. — Сам ты всё оставил на последнюю минуту, как всегда, а я теперь тема анекдота! На этом говённом мотоцикле вообще нельзя возить ни одну порядочную даму!

— О да! — Тата кивнул в знак согласия. — А помнишь, как я тебя в молодости учил ездить на велосипеде? Ты меня била ногой, чуть инвалидом не сделала! Выдрала у меня целый клок волос, когда я бросил руль…

Тётя кинула на тату быстрый взгляд и сказала заносчиво:

— Посмотри на себя в зеркало — у тебя волос осталась едва ли четверть! А за велосипед я дала тебе сорок крон, на эти деньги можно было новый купить…

— Ладно, хорошо, что оба в живых остались…

— А там, на Штромке, на катке, там ты меня нарочно одну оставил посреди катка на самом скользком месте, и сделал вид, будто меня не знаешь! — продолжала тётя.

— Ну да, там… Там вообще удачно обошлось, что кто-то в живых остался, — начал хихикать тата. — Чудо, что никто из тех катавшихся, которых ты подкосила, не сломал ноги… А сама кричала, как на велосипеде, — мне стыдно было!

— Анекдот, анекдот! — ворчала тётя Анне. — Люди не могут всё время веселиться, кто-то и работать должен… Я с детства только и знала, что работала, а у вас с Лийлией всё время было только «ух!» и «ах!»…

— Ну ладно, — сказал тата. — На тебя благодарностей не напасёшься! Но теперь не остаётся ничего другого, как попытаться доехать до города на попутке.

Попутка — это было нечто! Из разговоров взрослых я поняла, что по дорогам ездят три сорта машин, на которых ездят люди: автобусы, мотоциклы и попутки. В автобусе и на мотоцикле я уже ездила, а теперь, значит, поеду в настоящей машине, в каких ездят взрослые.

Попутка

Но, как нарочно, на Лихуласком шоссе не было ни одной попутки. Мимо нас проносились разные легковые машины, из которых я различала «победы» и «москвичи», по шоссе в обе стороны ехали и так называемые грузовики с большими кузовами, но чего не было, так это попутки… От таты я узнала, как различают просто машины и попутки: просто машины едут с тупыми мордами в сторону города и не обращают внимания на людей, стоящих у края дороги, а попутка остановится сразу, как только тата поднимет руку.

Я сидела с тётей Анне на лавочке автобусной остановки, в то время как тата пытался распознать, какая из проезжающих мимо машин попутка.

— А может, просто поедем вечерним автобусом? — спросила тётя Анне. — Ребёнок наверняка проголодался, да и…

— Ну, вы можете, конечно, вернуться домой, — считал тата, — а я должен через полтора часа быть у адвоката, мне надо попасть в город во что бы то ни стало.

Он поднял руку и махал ею перед ехавшей из Лихула чёрной машиной. Но это была не попутка — с тупым безразличием машина промчалась мимо.

Тётя Анне достала из ридикюля небольшую баночку со стеклянной крышкой и предложила мне и тате маленькие щетинистые, но сладкие ягоды крыжовника, которыми вчера вечером мы наполнили эту баночку.

— Благодарствую, это всегда кстати! — заметил тата, сунул ягоду в рот, немного пожевал и затем выплюнул шкурку. Она полетела далеко, описав большую дугу.

— Это ещё что? — рассердилась тётя. — Думаешь, я предложила тебе немытые ягоды, что ли?

— Ах, мне никогда не нравилось есть целлюлозу, — буркнул тата. — А шкурка крыжовника — это и есть целлюлоза и больше ничего!

— И как тебе не стыдно! — Тётя Анне неодобрительно покачала головой. — Плюёшься, словно мальчишка или простолюдин.

— Да ещё какой! — усмехнулся тата. — Неужели ты не знаешь, что простому советскому человеку — истинному товарищу — требуется умение плевать на всё далеко, высоко и быстро! Да и умение плеваться столь изысканное дело, как и ковыряние мизинцем в носу, верно, дочка?

— Как это ты умеешь плевать так далеко? — не смогла я скрыть своего удивления. Я постаралась повторить за татой, но попала на носок сандальки…

— Это своего рода искусство! — засмеялся тата. — На сей счет Владимир Ильич Ленин сказал: учиться, учиться и ещё раз учиться!

— Что ты дуришь ребёнку голову! — рассердилась тётя Анне.

— Сначала подаёшь пример плеваться, затем поминаешь Владимира Ильича… Потом она будет говорить чужим людям, что отец плевал на Ленина, что ты тогда скажешь?

— Ничего я не скажу, я давно не малявка. Я знаю, кто такой Ленин! — сказала я важно и копила во рту слюны, чтобы сделать особенно большой плевок очень далеко. Я давно убедилась, что при тёте Анне ни в коем случае не стоит петь:

Мы знаем, великий Ленин,

заботлив и ласков был.

Он взял бы нас на колени,

с улыбкой бы нас спросил:

Ну как вам живётся, дети?

И наш бы звенел ответ:

Мы всех счастливей на свете,

так выполнен твой завет!

Попреков и замечаний тёти Анне было и без того достаточно, так что теперь следовало тихонько упражняться в выплевывании шкурки крыжовника и между делом — особенно утончённо — выковыривать мизинцем козявки из носу. И именно в этот момент появилась ПОПУТКА! Она, правда, сначала проехала мимо автобусной остановки, как обыкновенная машина, но вскоре затормозила, зашуршав шинами об асфальт, остановилась и дала задний ход.

С виду это была обычная серо-бежевая «победа», но на самом деле настоящая попутка!

Водитель вышел из машины и крикнул:

— Тунгал! Это ты, что ли?

— Да, я, — кивнул тата.

Владелец попутки — невысокий дяденька в светло-коричневой куртке и клетчатой кепке — подошёл к нам и протянул тате руку.

— Давай пятерню! Вот так сюрприз! Ты меня помнишь?

Тата улыбнулся незнакомцу, подавая руку. И сказал немного неуверенно:

— Вроде бы лицо знакомое…

— Ну, ничего удивительного, таких мальчишек, как я, вокруг тебя была целая ватага. Но мне ты дал длинный карандаш из слоновой кости, помнишь?

— Вроде были, да, телефонные карандаши, фирма их раздавала в качестве рекламы… — сказал тата, наморщив лоб.

— Именно, именно! За такой теперь можно получить лет десять, если не больше… Да что я говорю — по меньшей мере, пятнадцать! Ну да, время оккупации в расчет брать нельзя! — тараторил дяденька, то и дело ухмыляясь. — В тот день у тебя взял интервью Ральф Парве, помнишь? Он теперь стал поэтом. А я — Юхо. Помнишь, как мы поспорили, что я через два года побью твой рекорд на восемьсот метров?

— Ну и как, побил? — усмехнулся тата.

— Куда там… Тем временем наступил период, когда бегать пришлось до посинения, но совсем не было времени при этом глядеть на секундомер или хотя бы на часы, — засмеялся Юхо. — Да чего мы тут на дороге разговариваем. Идём в машину, если тебе надо в город, милости прошу в мой лимузин!

Лимузин! Такой изысканной машины для попутки мы, конечно, не ждали, а Юхо тем временем любезно распахнул дверцу «победы».

В лимузине были уютные сиденья — вроде дивана, и пахло как-то по-особенному — немножко бензином, немножко асфальтом и немножко рыбой. Тата помог мне и тёте сесть на заднее сиденье, а сам поместился рядом с водителем.

Ну и разговорчив был этот Юхо! Главным образом он тараторил про стадион и спортсменов «Калева», про борьбу и бокс. Ни я, ни тётя Анне не знали, что тата в молодости ходил и на тренировки по боксу, но мама ему это запретила после того, как по приглашению таты пришла посмотреть соревнования по боксу. Это я решила запомнить — иной раз было бы здорово вместо соревнования в беге поиграть в бокс.

Потом Юхо заговорил громче и обратился к сидящим на заднем сиденье. Подумать только, он решил, что тётя Анне моя мама!

— Нет, к сожалению, — сказала тётя Анне тем низким и солидным голосом, каким она читала вслух татино письмо. — Мама Леэлочки сейчас в университетах жизни…

— А-а! — произнёс Юхо и некоторое время помолчал. Затем снова обратился к тате: — А ты сам… во время войны был на правильной стороне?

— Какая сторона для эстонца правильная — русская или немецкая? — спросил тата и попросил разрешения закурить.

— Что за вопрос! — воскликнул Юхо и сунул руку в карман рубахи. — Ты «Друг» куришь или у тебя марка получше?

До чего же красивая у него была коробочка с сигаретами. На красной крышке красовалась морда собаки, радостно свесившей наружу язык.

Но тата запривередничал: у него в нагрудном кармане был жестяной портсигар, перетянутый резинкой, и в нём плотный ряд папирос, которые он собственноручно набил табаком.

Тётя Анне, покрутив ручку, опустила заднее окошечко и сказала:

— Поверите ли, господин Юхо, до войны Феликс не курил и не пил ни вина, ни водки! Даже рюмочку за здоровье не пригубил!

— Да, до войны всё было по-другому, — сказал Юхо, кивнул в подтверждение и добавил со смехом: — Деревья были выше, и сахар был слаще, и снег был белее!

Какое-то время все молчали, словно вспоминали довоенные высокие деревья, сладкий сахар и белый снег. Я начала привыкать к тому, что все лучшие вещи и времена были и окончились ещё до моего рождения.

— Сколько она получила? — немного погодя спросил Юхо, быстро взглянув на тату. — Я имею в виду, сколько лет дали твоей жене?

— Двадцать пять плюс пять.

На это Юхо даже присвистнул.

— Хреново! А у тебя в безопасности знакомств нет? Ты не смейся, в наши дни надо иметь знакомых повсюду, иначе невозможно! У меня есть пара знакомых, они, конечно, не друзья, но года два мы ходили вместе на охоту…

— Феликс у нас тоже страстный охотник! — объявила тётя Анне.

— Папа брал его ещё мальчишкой с собой, когда ходил охотиться на зайцев, как говорится, яблоко от яблони недалеко падает. Другие братья тоже иногда охотились, но Феликс — он просто на этом помешан. Вчера, кстати, ходил в лес заготавливать веники для оленей на зиму, словно дома было мало дел.

— Перестань! — рассердился тата. — В здешних местах оленей нет…

— Ну, дикие козы, какая разница! — продолжала тётя. — Если бы узнать, куда Хельмес отправили, можно было ей посылку послать… Кто знает, жива ли она вообще-то…

— А у тебя и собака тоже есть? — спросил Юхо, не обращая внимания на тётю Анне.

— Есть, а как же — эстонская гончая.

— Да что ты! — обрадовался Юхо. — Это совсем новая порода, для охоты на зайцев — прима! Такое дело следует обсудить!

Обычно, когда речь заходила об охоте, тата очень оживлялся, но на сей раз он почему-то был скуп на слова. Зато тётя Анне пришла прямо-таки в восторг от «господина Юхо» и болтала с ним всю дорогу про всякую всячину. Когда мы, приехав в Таллинн, вылезли в конце улицы Виру из машины, Юхо достал из багажника большую рыбину, похожую на судака, завернул её в голубую бумагу, которую тоже достал из багажника, и протянул тёте Анне, чем полностью завоевал её расположение.

— Ах, судака я и не помню когда пробовала! — запричитала тётя Анне. — Пусть ваша супруга приходит в наше заведение делать завивку, как мы говорим, моё рабочее место крайнее слева!

Когда Юхо уехал, тётя Анне принялась выговаривать тате:

— Ты там, в деревне, совсем одичал! Раньше был душой любого общества, разговор шёл как по маслу — а теперь вёл себя как старый пень! Человек такой милый и добрый…

— Ладно, — перебил ее тата. — Таких милых, добрых и разговорчивых мы и раньше встречали! В Котласе синефуражечники увели несколько эстонских парней, которые в разговоре с парочкой милых и добрых незнакомцев излили душу… Больше этих эстонских парней никогда не видели… Не хочу сказать ничего этакого, ибо некрасиво думать о людях плохо, но, честно говоря, я этого человека со стадиона «Калев» не помню… Конечно, пацанов там вертелось много, всех не упомнишь…

— Ты действительно считаешь, что… — испугалась тётя Анне и уставилась на выглядывавшую из голубой бумаги рыбью голову, словно она могла что-то сказать.

— Ничего я не считаю. — Тата махнул рукой, поднял меня к своему лицу и сказал: — Будь хорошим ребёнком, дочка! Может, я вечером зайду к Анне, если успею. Держи кулачок, чтобы я услыхал от адвоката хорошие новости!

Я крепко зажала большие пальцы обеих рук в кулаки. Тёте Анне, пока мы шли, было непросто держать меня за руку, сжатую в кулак.

Лёгкие и печёнка

В городе у тёти Анне я пробыла несколько дней, потому что хождение по врачам оказалось совсем не таким простым делом, как она думала. У меня об этих врачебных делах есть своё понятие, потому что одно время моей любимой книжкой была «Малле хочет стать врачом», и я даже подумывала, а не заделаться ли мне самой врачом, в случае, если не удастся стать кондукторшей в автобусе. Красные с поперечными полосками штаны, как у Малле в книжке, у меня имелись, нужны были белый халат с карманами, докторская шапочка и — самое главное — на ремешке через плечо белая сумка с красным крестом, в которой были бы касторка и клизма для медвежонка, валерьянка и бинт для куклы. Некоторые стихи из этой книжки я помнила, например, такой:

Малле знает, что здоровье

для работы нужно всем.

Чтобы мог народ построить

жизнь счастливую совсем.

Я думала, что как только придём к врачу, меня сразу положат в кровать с красивыми металлическими спинками, какая была на картинке в книге. Затем доктор сунет в уши красные трубки, прижмёт висящую на конце трубок металлическую штуку к моей груди и сделает мою жизнь совсем счастливой. Однажды, когда из Лайтсе в Руйласкую школу приехала врач Колесникова для медицинского осмотра учеников, тата и меня привёл в школьную канцелярию, где по пояс раздетые дети ждали своей очереди. И мои лёгкие и печёнки доктор прослушала тоже. Наверное, лёгкие и печёнки во мне были самыми важными и рассказали о себе доктору Колесниковой на русском языке, которого я не понимала. А по-эстонски доктор говорила только одно: «Всё в порядке, следующий, пожалуйста!»

Правда, зимой, когда доктор приезжала, болей в животе у меня и не было. В тот раз, узнав о приезде доктора, мама сочла, что тата мог бы на всякий случай дать ей осмотреть и меня, ибо, поди знай, как подействовала на ребёнка жизнь в холодной и сырой квартире. И в тот раз, приведя меня домой из школы, тата сказал маме гордо: «Здорова, как щука в реке!» Так что и я почувствовала гордость, будто сама случайно, ничего об этом не зная, сделала для мамы и таты что-то хорошее.

На самом деле и в городе, в полуклинике, куда мы пришли с тётей к врачу, живот у меня тоже совсем не болел, и я сказала об этом тёте. Но она утверждала, что умные врачи смогут и так определить, почему вчера у меня была эта боль. Однако оказалось не так-то просто найти такого умного врача, которому был бы интересен разговор с моим животом. Сначала мы с тётей Анне стояли в длинной очереди, пока не подошли к стеклу, за которым сидела молодая докторша в очках, и она дала тёте какую-то бумажку. Затем мы поднялись по лестнице, высоко-высоко, и попали в длинный светлый коридор, где надо было встать в новую очередь — там мы, к счастью, смогли сидеть на стульях и постепенно пересаживались всё ближе к двери кабинета, где был врач. Но как раз к тому моменту, когда мы, пересаживаясь, оказались на стульях у самой двери, оттуда вышли, держа в руках какие-то папки, две тётеньки в белых халатах — одна молодая, а другая постарше, — и молодая объявила: «На сегодня приём закончен, пожалуйста, больше не ждите!»

Когда тётя Анне поспешила вслед за врачами и крикнула: «Но у меня талон на три часа!», та же самая молодая сказала: «Извините, но уже четверть четвёртого, Возможно, регистратура что-то напутала. Приходите завтра, гражданка!»

— Говорят учёными словами, негодяйки! — рассердилась тётя Анне. — Вот чему они научились при советской власти!

Когда мы спустились по лестнице и сели перед этой полуклиникой на лавочке передохнуть, тётя Анне продолжала ворчать:

— В этом государстве даже у больных должно быть лошадиное терпение! Действительно, не поликлиника, а, как ты говоришь, полуклиника! Вот тебе бесплатная медицинская помощь! Никакой помощью и не пахнет!

— Врачами пахнет, — сказала я. Противным запахом лекарств, в котором мы просидели довольно долго, пахла наша одежда ещё и на улице. — И немножко пахнет рыбой тоже…

— Господи! — испугалась тётя. — У меня судак в сумке, совсем вылетело из головы! Пойдём быстренько домой, а то дорогой продукт протухнет при такой жаре!

Вообще-то в городе гораздо больше запахов, и в большинстве приятных. Например, запах тёплого асфальта, запах автомашин, запах лип, которые растут на обочине дороги, запах булок из двери магазина, когда мы проходили мимо… Если бы тата был с нами, у меня было бы больше времени наслаждаться запахами — тата наверняка через какое-то время взял бы меня на закорки, а тётя Анне считала, что она не лошадь, чтобы я ехала у неё на спине.

— И речи быть не может, — сказала она рассерженно. — Городские дети ходят, как положено, держась за руку, только простолюдины тащат детей на спине, будто рюкзаки!

Если бы у тёти была охота изучить те книжки, которые она дарила мне, она бы знала, что самые счастливые дети передвигаются, сидя у взрослых на плечах, например, во время октябрьского праздника, когда трудовой народ марширует единым строем, а над ним развеваются красные флаги, и дети с воздушными шарами сидят на плечах у взрослых.

Я закапризничала, и тётя все-таки взяла меня на руки, но почти сразу опустила на асфальт, сказав при этом:

— Тяжёлая, как пудовая гиря!

В конце концов мы дошли до парка, где росли деревья с круглыми кронами, таких в деревне и не бывает. И тётя сказала, что эти деревья так подстригают.

— Это тополя, любимые деревья русских, — сказала она. — Засыпают весь город пухом. Да и название парка тоже на русский манер — Пионерский парк.

Пионерский парк! О-о! Это что-то! Когда мы подходили к этому парку, тётя Анне утверждала, что до её дома отсюда рукой подать, и там мы сможем спокойно вытянуть ноги, и я готова была её послушаться, но, услыхав название «Пионерский парк», я пустилась на все хитрости, чтобы тётя согласилась хоть немно-о-жечко отдохнуть здесь, посидеть на скамейке. Пусть солнце заставляет щуриться, и пусть судак в тётиной сумке протухнет — через Пионерский парк нельзя пройти просто так! Кто знает, а вдруг сейчас из-за живой изгороди выйдет, маршируя, отряд пионеров или даже детский хор Дворца пионеров и его солисты Марью Тарре и Юта Якимович и запоют нам бодрую мелодию:

Обойди все страны света

Все равно к тому придешь,

Что у нас в Стране Советов,

Всех дружнее молодежь!

Пока тётя Анне обмахивалась шарфом «Дочерей Родины», я зорко смотрела по сторонам, но, к сожалению, в парке не оказалось ни одного пионера, не говоря о детском хоре Дворца пионеров… В стороне двое малышей играли в песочнице, а их матери, сидя на краю, беседовали между собой… на одной скамье дремал пожилой дяденька, прикрыв лицо соломенной шляпой… на другой скамейке яростно спорила какая-то молодая парочка. По-моему, девушка в розовом платье и парень в белой рубашке с большим синим воротником спорили по-русски, но поскольку их скамейка была далеко, они не казались мне опасными.

В один момент спор молодых людей так разгорелся, что парень поднялся со скамейки, посмотрел по сторонам и зашагал прямиком к нам.

«Теперь он отведёт нас в тюрьму», — подумала я с ужасом и спряталась за скамейку. Тётя Анне подняла крик: «Это что за фокусы?», но тотчас оставила меня в покое, потому что этот русский заговорил с нею. Подумать только! Тётя Анне, которая так боялась лягушек, клещей и чужих собак, ничуть не испугалась этого русского, спокойно разговаривала с ним и даже немного посмеялась! А я задумалась: ну куда мне пойти, если тётю Анне уведут? У меня не было никакого понятия, как далеко от Пионерского парка до улицы Юлазе, где жила тетя Лийлиа, а чтобы вернуться в Руйла — и речи быть не могло… А может, нам с тётей удастся от этого русского удрать? О чём мог говорить с тётей этот русский, как не об аресте и высылке… Ноги начали зудеть — и схватило живот… Я крепко зажмурилась и подумала, что мне опять снится дурной сон.

Но вдруг послышались шаги на парковой дорожке, я открыла глаза и, заглянув под скамейку, увидела, что тёмно-синих штанин уже не было рядом с тётиными туфлями из крокодиловой кожи! Я высунула голову из-за скамьи и спросила:

— Чего он хотел?

Тётя Анне усмехнулась.

— Ничего не хотел! А зачем ты за скамейку залезла?

Вопрос, по-моему, глупый, но, видимо, тётя и сама догадалась, в чём дело.

— Русские всегда такие импульсивные! — кивнула она в сторону парочки, которая, похоже, уже помирилась, во всяком случае, они уходили от нас, взявшись под ручку.

— Этот парень, матрос, поссорился со своей невестой и решил ее наказать — видишь, отдал мне их билеты в цирк. Разбери-пойми, что это за наказание такое, а денег за билеты он у меня не взял, сказал: «Будь здорова, бабуся!» — Тётя покачала головой. — Сначала, когда заговорил со мной, сказал «девушка», а потом, видишь ли, «бабуся»! Да, я знаю, у них это так: женщин до тридцати лет они называют «девушками», а потом сразу — «бабушка»! Ну что скажешь, ребёнок, хочешь вечером пойти в цирк или нет? Наверное, надо немного подождать, вдруг они передумают, вернутся и попросят вернуть билеты.

— А что это такое цирк?

— В цирке «Барселона» покажут чудеса… — пропела тётя Анне.

— Это — как театр, только немного по-другому… Там дрессированные звери. И клоуны, и… Но словами не передать, что такое цирк, это надо видеть…

— Ну пойдём скорее в цирк смотреть чудеса!

Всё равно было ясно, что мне не дождаться в парке детского хора Дворца пионеров.

Бархат и опилки

Цирк был в знакомом мне месте, там вблизи останавливался автобус из Руйла, и вообще все автобусы. Но до цирка мы доехали трамваем. Ехать трамваем лучше, чем автобусом. В трамвае места гораздо больше, чем в автобусе, почти как в электричке, но в электричке я не видела таких висящих под потолком и приятно пахнущих кожей и маслом ручек, за которые держатся стоящие. Я, к сожалению, до них дотянуться не могла, но глядя на них, я испытывала гордость, тем более что и ко мне относился громкий крик трамвайного кондуктора: «Проходите вперёд, товарищи! Следующая остановка — „Площадь Сталина“!» Это была моя первая поездка в трамвае, и от распираемой гордости я тихонько себе под нос запела песню, которую Отт Раукас[8] пел басом по радио о том, как он едет трамваем по Варшаве на завод и любуется городом и рекой Вислой. И хотя я ехала не на работу, не на завод, а вовсе в цирк, я испытывала ощущение важности поездки и, как все взрослые товарищи, проходила дальше в середину трамвая! Я приняла серьезный и деловой вид, будто ездить в трамвае для меня обычное дело: пусть все видят, что товарищ ребёнок молодец и он едет на просторную площадь Сталина!

Про Сталина мне не всё ясно, это так странно: по словам тёти Анне Сталин был тем, кто лишил меня мамы, но я сама видела этих, которые её увезли, — два молодых парня были в военной форме, а третий — рыжий эстонец Варрик, но ни один из них не был похож на усатого друга детей. Правда, водителя я в тот раз не видела, но вряд ли Сталин торчал бы один в кабине за рулем в то время, когда другие вышвыривали из шкафов нашу одежду и книги, а рыжий Варрик взял мамин паспорт, а мы с татой провожали маму к той машине с будкой… На дне рождения дедушки бабушка, услыхав, что маму арестовали, даже прокляла Сталина на польском языке, а тата долго тёр резинкой в моем «Букваре» красные щёки Сталина, которые я раскрасила, и запретил мне эту картинку когда-нибудь кому-нибудь показывать, хотя после его стирания щёки эти сделались красивыми — нежно-розовыми, и за такие румяные щёки могла быть благодарна любая женщина и даже любой мужчина… Похоже, все взрослые, которых я знала, немного боялись Сталина, и когда между ними о нем заходила речь, меня отсылали «поиграть со своими игрушками». Честно говоря, когда радиодети пели о Сталине, а я им подпевала, и когда я читала его имя в книжках, у меня самой было немного странное чувство — примерно такое же, как когда скажешь нехорошее слово «чёрт» и ждёшь, явится ли рогатое страшилище, чтобы унести тебя, или не явится. Пока что не являлся, но я произносила это слово лишь раза два, да и то совсем тихим голосом.

Когда тата, тётя Анне или бабушка произносили «Сталин», казалось, что и они со страхом ждут, что он сейчас появится и унесёт их прочь. Но когда радиодети пели: «Мы внуки Ленина, мы дети Сталина», или когда кондукторша в трамвае объявила: «Следующая остановка — площадь Сталина», тогда вроде бы бояться было нечего и некого, и возникло такое торжественное чувство, словно все мы оказались на роскошной картине в книге.

Приехав на площадь Сталина, я стала, по-моему, важная, как тот мальчик в книжке с видами Москвы, который гулял со своим папой и объявил: «Вместе с папой на бульваре пили мы нарзан».

Что такое нарзан и бульвар мне непонятно, но я была уверена, что пить нарзан на бульваре у нас с татой получилось бы не хуже, чем у того москвича. Только давай!

Цирк был очень необычный, огромный, круглый и с остроконечной крышей, как у башен в городе, только весь он был не из кирпича или дерева, а из брезента, из такой же выцветшей бежевой ткани, как и татин рюкзак, с которым он ходил на охоту и в магазин в Лайтсе. Я знала, что эта материя не промокает. Так что когда цирк закроют, из неё можно будет сшить миллион десятков тысяч отличных рюкзаков!

Но внутри цирк ничуть не напоминал рюкзаки, а был как огромный дворцовый зал, в котором с земли до потолка были ряды скамеек. Нижние были на самом полу, а последние очень высоко под потолком. Мы с тётей Анне сели во втором ряду.

— Гляди-ка, — заметила тётя Анне, — матрос-то купил билеты на места совсем близко к арене. Там, посередине, на арене начнут скакать на лошадях и показывать фокусы.

Арена была окружена невысоким барьером, покрытым дорогим тёмно-красным бархатом, из бархата были занавеси у выходов и по другую сторону арены, где сидели музыканты в алых пиджаках, украшенных золотыми пуговицами. В цирке пахло пыльным бархатом, духами и ещё чем-то знакомым… У нас дома из бархата была только подкладка в коробочках с татиными медалями, а здесь среди бархата повсюду можно было чувствовать себя королевой!

Оркестр заиграл мелодию, которая звучала нежно, но как-то грустно, и вызывала тревогу — казалось, вот-вот произойдет что-то страшное. Когда музыка смолкла, из-за бархатной занавеси вышли два дяденьки с сияющими лицами, и мелкая дрожь ужаса, которая началась у меня в животе, сразу прошла. Дяденька потолще, хотя и говорил по-русски, но, похоже, никаких злых намерений у него не было, и он сразу дал заговорить другому, который был худым, и тот сказал на чистом эстонском языке, что для Московского цирка великая радость встретиться с эстонской публикой. Мне понравилось, что все светились радостью: дяденьки, которые объявляли, и выехавшие на арену всадники в серебристых одеждах, и даже казалось, что украшенные красивыми хохолками и сверкающими седлами лошади улыбаются. Артисты то вскакивали на сёдла и ехали стоя, то ложились на седла, то взбирались один другому на плечи, и лошади красивыми шагами бежали по кругу так, что опилки летели из-под копыт в воздух и на бархатный барьер, отделяющий арену от зрителей. Ага! Этот запах, который я сначала не узнала, был запахом опилок! Такой же запах, как на лесопилке в Руйла, где я каталась на дрезине и чуть не угодила под пилу… Сейчас было удивительно, что в одном помещении — хотя и громадном — пахло одновременно и сказочным бархатом, и опилками! Будто тут вдруг рядом оказались два разных мира! В одном люди в выцветшей синей рабочей одежде распиливали доски для постройки дома лауреата Сталинской премии и вспоминали о семействе, которое целиком увезли в Сибирь, а в другом — гремел духовой оркестр, развевался красный бархат и торжественно объявляли на двух языках имена выступавших, сопровождая это сияющими улыбками. После всадников на арене появились в серо-пёстрых мундирах маленькие мужчины и женщины, которых тётя назвала лилипутами. Они были удивительно маленькими, не выше меня, но у них были лица взрослых людей, и фокусы с картами и бросанием колец они делали со взрослой серьёзностью.

Маленькие дяди и тёти ещё только кланялись публике, которая хлопала в ладоши, когда на арену стали выносить здоровенные металлические палки. Мужчины в чёрных костюмах, украшенных серебряной тесьмой, начали ставить их рядом одну возле другой, и получилась высоченная металлическая решётка, отделявшая арену от публики. Это вызывало у меня тревогу.

— Кого теперь посадят за эту решётку — нас или тех дядей, которые уже там? — спросила я у тёти.

Она не к месту рассмеялась. Я не могла понять, смеётся она над моим серьёзно заданным вопросом или её рассмешили странные в шляпах и в широких обвисших клетчатых штанах русские дяди, которые по-русски громко разговаривали друг с другом и с теми, что возились на арене, устанавливая решётку. Почти после каждой их фразы большинство публики взрывалось смехом.

— Это шуты, — объясняла мне тётя Анне. — Ну, клоуны…

— А их посадили за решётку?

— Нет, ах-ха-ха — надрывалась смехом тётя. — Паша сказал, что от него ушла жена…

«Ага, потому он и выжимал платок, в который плакал», — догадалась я. Но мне совсем не было смешно.

— А её выслали или посадили в лагерь для заключённых?

— Ах, перестань, — недовольно сказала тётя Анне. — Он плакал вовсе потому, что жена вернулась домой!

Вот и пойми этих взрослых!

— Тата наверняка не заплачет, если мама вернётся!

— Помолчи, — шепнула мне тётя. — Сейчас выйдут тигры!

И они вышли — три золотистых огромных кошки, и у всех у них были чёрные полосы и на мордах, и на теле, и даже на виляющих хвостах! Когда я смотрела в Руйлаской школе кино про Тарзана, я поняла, что тигры особенно опасные звери, даже когда они на белом киноэкране. Я тогда сидела на коленях у таты, так что знала — бояться нечего, но всё-таки с опаской поглядела в угол школьного зала, когда загорелся свет и дядя-киношник крикнул: «Смена бобины!». Поди знай, а вдруг какой-нибудь из полосатых хищников удрал перед сменой бобины и теперь готовится к прыжку, чтобы когтями и зубами вырвать меня из рук таты?

Цирковым тиграм смены бобины не требовалось, они бегали по кругу, мягко подгибая колени, опустив головы и помахивая хвостами. Посреди арены расхаживал мужчина в чёрном блестящем костюме и то и дело так щёлкал кнутом по полу, что опилки разлетались. После каждого щелчка тигры прибавляли скорость.

Смотреть на их бег было страшновато — это не был бег наперегонки Пааво Нурми и Эмиля Затопека, а будто гонка в страшном сне, когда чёрный дядька гонится за тобой, а ты напрягаешь все свои силы, чтобы убежать и спрятаться, но деться некуда — всё время бег по кругу… Вдруг я заметила, что рядом с одним тигром, прячась за ним, пригнувшись, бежит мама, бежит странно, закрывая руками лицо, как тогда, когда она на миг села за стол в кухне, перед тем как её увезли. Теперь она была тут, в цирке, и пыталась спрятаться за тиграми! Я нюхала воздух и среди всех чужих запахов почувствовала слабый мамин запах.

Я взглянула на лицо тёти Анне, ведь она, небось, тоже заметила маму, бегущую рядом с тигром, но узнала ли она маму, не видя её лица?

Тётя, прищурив глаза, смотрела на арену, но не произнесла ни слова. Я толкнула её в бок и шепнула: «Мама!»

Тётя посмотрела на меня сверху вниз и стала утешать:

— Ох ты, бедняга! Подумала, что я мама, да?.. Мама далеко, а это я, тётя Анне!

— Мама там — у тигров! — прошептала я уже громко и указала пальцем в сторону тёмной фигуры. Как это тётя не поняла, ведь тата сунул свой нос между этими самыми железными палками, когда ходил в Батарейную тюрьму повидаться с мамой! Может, и я бы испачкала свой нос ржавчиной, если бы сбежала вниз по лестнице между рядами и сунула его в решётку с тиграми.

У меня было очень понятное объяснение: маму увезли в Россию и забыли за решёткой, а тигров после поместили туда же. Чудо, что они её не загрызли! А может, тигры умнее чёрных дядек и поняли, что мама хорошая? Я встала, чтобы получше рассмотреть, что делается на арене, потому что время от времени спина тигра полностью заслоняла маму, а иногда мама снова появлялась на арене — бегущая, все так же пригнувшись.

— Ну, посмотри внимательно! — Я постаралась пальцем показать, где движется мама.

— Пальцем не показывают! — сердито шепнула тётя Анне. — Показывать пальцем — очень некультурно!

Но она сразу перестала сердиться, посадила меня себе на колени и крепко прижала к себе.

— Ты, наверное, боишься этих зверюг? Не бойся ничего, они из клетки выбраться не смогут! Смотри лучше, что они выделывают!

— Мама там, с тиграми, ну-у! — крикнула я тёте на ухо. — Разве ты маму не видишь?

— Постыдись! — укоряла тётя вполголоса. — Да что ты за человек! Как ты можешь свою маму сравнивать с тигром, гадкий ребёнок! Смотри лучше, что делает дрессировщик!

Дрессировщик щёлкал кнутом и кричал что-то тоном приказа. Тигры остановились и уставились на дрессировщика. После следующего щелчка кнута все три одновременно прыгнули на покрытые красными бархатными ковриками табуретки. Для мамы табуретки не хватило — да её и не потребовалось, потому что мама вдруг исчезла с арены. И запаха мамы больше не было — воздух наполнился противным запахом зверей, сапожного крема и едким запахом духов.

— Смотри-ка, сидят на задних лапах, как кошки! — сказала тётя Анне, дыша мне в затылок.

Сидевшие на задних лапах все три тигра были до жути похожи друг на друга — я больше не могла отличить того, за которым видела бегущую маму. И вдруг один тигр посмотрел прямо на меня. Все они были далеко, и взгляд тигра из-за железных прутьев решётки вроде бы не мог меня достичь. Но, видишь, — достиг. Долгий, молящий о помощи, одновременно злой и грустный взгляд чёрных глаз в золотом ободке!

Тигр ВИДЕЛ меня, я была в этом совершенно уверена. Он хотел что-то сказать мне — да, большому красивому и нагнетающему страх зверю требовалось сообщить что-то именно мне! Может, он хотел сообщить, что прячась за ним, мама смогла куда-то убежать? Может, она сбежала за тёмно-красные бархатные занавеси и ждёт меня на улице?

Два других тигра по команде дрессировщика соскочили с табуретов, а мой тигр и не думал подчиняться приказу — на щелчок кнута он оскалил пасть, показал острые клыки и издал злой хрип. Кнут щёлкнул второй и третий раз, прежде чем зверь соскочил на опилки арены.

— Кых-х-х! — прохрипел он дрессировщику. Затем опять посмотрел на меня и сердито зарычал. Я была уверена, что тигр велит мне уходить из цирка и искать маму.

— Давай уйдём! — шепнула я тёте. — Пожалуйста, уйдём отсюда!

— Успокойся! — увещевала меня тётя. — Смотри, тигры будут прыгать сквозь горящий обруч.

— Пожалуйста, пожалуйста! — клянчила я, обхватив тётю за шею, к моему горлу подступили слёзы. Я понимала, говорить тёте о маме бессмысленно. А меня всю охватили разные страхи: я боялась железной клетки и взгляда тигра, и того, что мама, которую я, как мне казалось, ясно видела на арене, уйдёт от цирка, не найдя меня, и кто теперь знает, куда, может, на площадь Сталина, а может, вовсе в Батарейную тюрьму или даже далеко, в Ленинград, где письмо таты её больше не найдёт…

— Пожалуйста, уйдём отсюда! Я съем всё, что ты велишь, — и глистогонное лекарство, и рыбий жир, и куриную кожицу, только уйдём отсюда!

Я так яростно вертелась на коленях у тёти, что сзади какой-то мужчина в шляпе постучал мне по плечу.

— Девочка, если ты не будешь слушаться своей матери, вызовем милицию!

Милицию! Этого ещё не хватало! Из этого жуткого места надо было удрать НЕМЕДЛЕННО… Но как? Тётя не желала слушать ни меня, ни мужчину, сидевшего сзади нас… И тут я придумала! Чтобы сделать это, надо было представить плотину на речке Руйла, где вода с шумом вырывалась струями, словно через редкий гребень… опять подумать о воде, журчащей между камнями под мостом Валге и об уборной тёти Лийлии, где рядом со странного вида горшком висела серебристая цепочка, на конце которой была ручка, как у скакалки, и на ручке таинственная надпись «Дома», — если сильно дернуть за эту скакалочную ручку, то в горшок хлынет водопад… пс-псс-псс… Есть! Я описалась.

— Что? — испугалась тётя Анне. — Что это? Что ты наделала? — Она столкнула меня с колен и уставилась на подол своего пёстрого цветастого платья.

— Ты меня ОПИСАЛА! — ужаснулась тётя Анне с таким отчаянием, что мне даже сделалось её немножко жалко. — Совсем! Всё капает!

— Послушайте, гражданка! — рассердился сидевший позади нас мужчина в шляпе. — Если вас представление не интересует, вам лучше уйти. Какой пример вы подаёте ребёнку!

Тётя поднялась и, сердито нахмурившись, обратилась к мужчине, а у самой подол платья с только что политыми цветами:

— Джентльмен в помещении снимает шляпу! И с дамой не говорят, надвинув шляпу на глаза! Деревенщина неотёсанная!

Она схватила меня за руку и скомандовала:

— Пойдём отсюда. На улице поговорим!

Чего бы ни стоили мои усилия, но от пыток тигров огненным обручем я была избавлена! Подталкивая меня впереди себя, тётя бодро пробралась между сидящими к проходу, и серебристые кольца на бархатных гардинах звякнули, выпуская нас из шатра.

После основательной ссоры с тем мужчиной и всего, что случилось, тётя Анне на меня так рассердилась, что и слушать не пожелала, что нам надо в поисках мамы обойти на всякий случай вокруг цирка. Ругая меня «бесстыжей писюхой», она то и дело выжимала, отряхивала и нюхала мокрый подол своего платья и решила идти домой пешком.

Когда я попыталась рассказать тёте о том, что видела на арене маму, она рассердилась и грубо крикнула:

— Мама, мама! Призрак ты видела, и ничего другого! Твоя мама в тюрьме, поняла? Там такие толстые стены и решётки на окнах, и колючая проволока вокруг двора, так что её сторожат гораздо сильнее, чем цирковых тигров! Из русского лагеря для заключённых никому живым не выйти, поняла? И прекрати, наконец, пороть вздор! На. Вот тебе платок и вытри глаза!

Достав из сумочки красивый белый носовой платок, она протянула его мне, посмотрела на меня внимательно, покачала головой и вдруг принялась громко всхлипывать. Теперь платок оказался нужен вдвойне — тётя вытирала им и мои, и свои слезы.

— К счастью, вечер тёплый, а то мы с мокрыми штанами заработали бы воспаление, — заметила тётя, улыбаясь сквозь слёзы.

— Ты ведь на меня не будешь злиться, а? Сама подумай, когда твоя мама вернётся и спросит: «Кто простудил мочевой пузырь моего ребёнка?», что я скажу? Но она вернётся, вот увидишь! Не обращай внимания на то, что я сгоряча наговорила! Давай помиримся, ладно? — И тётя Анне протянула мне руку.

Я взяла её за руку и сказала:

— Мир.

Я очень надеялась, что она не вспомнит о моем обещании насчет глистогона, рыбьего жира и куриной кожицы.

День практичного человека

Тётя Анне была вспыльчивой и резкой, но, к счастью, отходчивой. На следующий день, когда она вешала в стенной шкаф выстиранное вчера вечером и выглаженное утром праздничное платье, в котором была в цирке, она больше не вспоминала о вчерашней неприятности, словно то, что случилось в пирке, было лишь дурным сном, о котором нет смысла вспоминать… Да и утром у тёти было много дел.

— С Анне не соскучишься! — любил повторять, тата. — Она ни минутки не может посидеть спокойно, всё время действует!

Насчет этого тата был, конечно, прав, но действовать вместе с тётей было совсем не так интересно, как с татой — в школе, в магазине, или на рыбалке, или читая книжку, а о том, чтобы пуститься с тётей наперегонки или просто так побеседовать, нечего было и думать. Ей нравилось стоять во всяких длинных очередях, ругать вместе с другими, стоящими в очереди, русский порядок, а вернувшись домой, варить из закупленных продуктов приятно пахнущую еду. Против запахов пищи я ничего не имела, но больше двух-трех полных ложек или вилок я съесть не могла. Даже подаренная дядей Юхо рыба («Смотри, какая красивая! Сама в рот просится!») не разожгла во мне аппетита.

— Ну, скажи, какая еда тебе вообще по вкусу? — сердилась тётя.

— Кубики какао… Хлеб с маргарином… Лимонад — особенно вкусный «Крем-сода», но в магазине в Лайтсе он бывает не всегда, — перечисляла я то, что было мне по вкусу. — Сосиски тоже очень нравятся…

— Сосиски? Тьфу, эти нынешние сосиски — только крахмал, вода и свиная кишка! — сморщила нос тётя Анне. — Вот в эстонское время были сосиски! Их было в магазине пять-шесть сортов, на любой вкус!

Этому я, конечно, не поверила, потому что не может быть у каждой сосиски свой вкус! Сосиски — это сосиски, и всё. Но по поводу еды спорить с тётей не имело никакого смысла. Она разделяла всех женщин мира на два сорта: на хороших хозяек, то есть практичных, умеющих отлично готовить, и на интеллигенток или непрактичных, которые едят что попало. Сама тётя принадлежала, конечно, к группе хороших хозяек, а мою маму она называла интеллигенткой.

— Разумеется, люди должны быть разные, — считала тётя. — Но если ты меня будешь слушать, из тебя выйдет человек практичный. А практичным легче жить в любое время! Сразу утром, как только откроешь глаза, подумай, что надо сделать сегодня. Прежде всего, проветрить комнату, потом застелить постель, потом поставить кофейник на огонь, сварить кашу, вытереть пыль и вымыть пол — тогда во время большой уборки будет легче. Перед завтраком выпей стакан воды, тогда пищеварение будет в порядке…

Так, поучая меня, тётя без устали ловко занималась своими делами в комнате и не обратила внимания на то, что будущий практичный человек, отхлебывая из голубой кружки вкусную «грибную» воду, читает новую книжку «Ветерок на реке». Тётин круглый столик перед диваном был не только покрыт стеклом и поверх него украшенной кружевами салфеткой, но в нём была и полочка, на которой лежало несколько журналов, и туда можно было сунуть раскрытую тонкую детскую книжку. Настроенная на специальном грибе вода была кисловатой, и по вкусу напоминала лимонад, только без шипящих пузырьков. Сам гриб, который был популярен в городских домах, называли чайным грибом, но он не был похож ни на рыжик, ни на сыроежку, ни на боровик… Или немного на светло-коричневую шапку очень старого боровика, которая в марлевом мешочке плавала в банке с водой и придавала воде приятный вкус. Тётя постоянно доливала в банку воду и добавляла чуточку сахара. Похоже, грибу сахар нравился! Время от времени этот чайный гриб надо было мыть, и время от времени он даже размножался! Во всяком случае, у тёти Лийлии стояла на буфете банка с таким грибом, который приходился грибу тёти Анне «сыном».

Отхлебывая маленькими глоточками грибную воду, я слушала поучения тёти Анне вполуха. Читать «Ветерок на реке» было здорово, потому что в этой книжке названия стихов были напечатаны так, словно они взяты из нескольких писем — письменными буквами! А письменные буквы были моим новым увлечением! «Радостно жить!» сообщало первое название. Картинки в книжке не были цветными (пусть подождут, ещё раскрашу), но начало стихотворения было хорошим:

Солнце нам улыбки шлёт,

И пестрит цветами сад,

Очень счастливо живёт

Весь наш дружный детский сад!

Вдруг я почувствовала руку тёти Анне на своём плече.

— Ну, запомнила, что я сказала? — спросила она. — Что такое?.. Ты, оказывается, картинки в книжке рассматриваешь!

— Не рассматриваю, — призналась я честно. — Я читаю. Послушай:

Растёт, как колос золотой,

Ребёнок наш и учится.

Мичуринец страны родной

Пусть из него получится.

Тётя Анне махнула рукой…

— Ну, знаешь, у тебя в одно ухо влетает, в другое вылетает, толку с тебя не будет… Когда ты однажды станешь сама хозяйкой, пожалеешь, что не слушала моих советов, но будет поздно! Ладно, юная мичуринка, одевайся, у меня план дня в аккурат продуман. Прежде всего отнесём вещи ко мне на работу, потом пойдём в поликлинику, а оттуда сходим за копчёным мясом и штемпелевать, а затем в магазин и на почту. Хороший ведь план? Или можешь придумать лучше?

Вещей, которые надо было отнести к тёте Анне на работу, было так много, что казалось невероятным, что что-то осталось в её маленькой комнате! Тётя тащила в обеих руках две здоровенные сумки и не могла держать меня за руку. Я бы с удовольствием просто шла рядом с нею, как большая девочка, но этого она не осмелилась мне дозволить, мол, деревенский ребёнок, поди знай, что может случиться! И мне пришлось, ради спокойствия тёти, держаться за самую большую сумку.

— Эстонская женщина — как сааремааская лошадь, — утверждала тётя Анне, когда мы пришли на трамвайную остановку, и она опустила обе сумки на землю. — А сааремааская лошадь, пока жива, тащит поклажу.

В трамвае было очень много народу, и тётя скомандовала:

— Держись теперь одной рукой за сумку, а другой за подол моей юбки. Чтобы ты не потерялась! И смотри внимательно — ты там, внизу, — чтобы какой-нибудь жулик не разрезал мне сумку. У одной знакомой дамы в трамвае воры так ловко отрезали бритвой ридикюль, что у неё остались только ручки от него, а воры с кошельком и паспортом как в воду канули!

Да, с тётей Анне не соскучишься — с нею чувствуешь, что мир пёстрый, загадочный и очень опасный! Такому миру не подходили ни улыбающееся солнышко, ни сад, не говоря о подрастающих юных мичуринцах.

Хороший врач эстонского времени

План у тёти Анне был действительно продуман до мелочей. На работу к ней мы пришли не только затем, чтобы оставить в её шкафу сумки, но, как выяснилось, там у неё была общая тетрадка, куда она записывала в очередь клиенток, и в тетрадке было множество имен и телефонных номеров, среди которых были и номера телефонов врачей.

— В нынешние времена без знакомств никуда! — утверждала тётя, листая тетрадь. — Как у нас говорят, без знакомства нынче даже и по морде не получишь — разве что в тёмное время и ниже пояса!

Толстая кассирша, перед которой на маленьком столике стоял телефон, смеялась вместе с тётей, хотя, по-моему, нет ничего смешного в том, что кого-то бьют в темноте ниже пояса…

Но это было уже не впервой, когда шутки взрослых меня не смешили. К счастью, я увидела, что моя приятельница, маникюрша Вальве, которую называли Грибочком, сидит в своей кабинке у окна, и я поспешила к ней — поздороваться. Ярко-красный лак на ноготках обеих моих мизинцев не успел просохнуть, а тётя Анне уже пришла за мной.

— Поторопись, через полчаса мы должны быть в поликлинике! Мне удалось записать тебя на прием к хорошему врачу — ещё эстонского времени!

Хорошим врачом эстонского времени оказалась добрая с виду женщина, сидевшая под портретом Ленина. Во всяком случае, страха она у меня не вызвала. Да и самочувствие моё улучшилось, потому что в придачу к двум покрытым лаком ноготкам я могла похвастаться и поездкой в такси. Сидеть в «победе» на мягком шерстяном заднем сиденье и смотреть на мелькающие за окошком машины, дома, витрины магазинов и людей — вот это да!

Врач эстонского времени меня ничем не удивила. Она делала со мной точно то же, что в моей книжке «Малле хочет стать врачом» эта Малле делала с мишками и куклами: прикладывала холодный металлический конец трубки для прослушивания то к моей груди, то к спине. Велела дышать и не дышать, велела сказать «а-а!» и заглянула ко мне в горло. Она действовала серьёзно и быстро, но всё это было совсем не так красиво и празднично, как в книжке, где сообщалось, что Малле живёт и учится, окруженная сталинской заботой, а потом будет трудиться, как все, на благо народа.

Я помнила эти стихи, но тётя-врач не выглядела для меня человеком, которого можно порадовать стихами.

— Похоже, всё в порядке, — сказала она тёте Анне, после того как удовлетворила свою охоту прослушивать и прощупывать меня. И затем обратилась ко мне:

— Косточки у тебя очень тонкие. Ты молоко-то пьёшь?

— А как же, пью! Но только молоко коровы Клары, — уверила я её тоже серьёзно. — Клара — корова тёти Армийде, и она даёт чистые сливки.

— Молодец, корова! — похвалила врачиха, улыбаясь. — Но твоя мама утверждает, что ты совсем не ешь и иногда жалуешься на жуткие боли в животике. Что ты на это скажешь?

Я ничего не могла сказать — ну ни словечка! Мурашки пробежали у меня по спине — ведь докторша сказала ясно «твоя мама». Значит, хорошая врач эстонского времени встретилась с моей мамой, и мама знает всё о моих болях в животе! Значит, она ни в каком не в лагере для заключённых за колючей проволокой, как сказала тётя Анне, а совсем где-то близко! Может, мама всё-таки была вечером в цирке, хотя тётя Анне огрызнулась мне в ответ, будто я видела призрак!

Я почувствовала, что покраснела, а рот растянулся в улыбке до ушей. Если мама знает всё, что я чувствую и делаю, значит, знает и то, что в последнее время я была очень хорошим ребёнком… Ну если и не совсем всё время, то очень часто, а это означает, что мама скоро вернётся! Да, стоило пойти сюда, в поликлинику! Меня вдруг такая радость охватила, что, сидя на белом табурете, я начала болтать ногами. Врач смотрела на меня, склонив голову набок, но похоже, она поняла моё проявление радости по-своему.

— Знаете, иногда дети фантазируют, — обратилась она к тёте Анне. — Когда какой-нибудь приказ или задание им не нравятся, они говорят, что тут болит или там болит, и часто сами начинают верить этим выдумкам.

— Да, у нашей Леэлочки этих фантазий даже чересчур, — подтвердила тётя Анне. — Честно говоря, я иногда думаю: а вдруг она не совсем нормальная. Представляете, она даже своим ногам дала имена! Я никогда в жизни не слыхала, чтобы кто-нибудь называл свои ноги по именам: Нóта и Кóта!

— Нóги и Кóта, — пробормотала я.

Перед тем как войти в кабинет врача, тётя Анне учила меня, что доктору надо говорить а-аб-солютно всё, и тогда болей у меня в животе больше не будет. Я запомнила её поучение, но теперь засомневалась, стоило ли говорить доктору о моих Нóги и Кóта… Теперь мне казалось, что тётя Анне и хороший врач эстонского времени решили вместе поставить под сомнение имена маленьких ног! Ишь, умные выискались: мама — призрак, а боль в животе выдумка… И ногам нельзя давать имена!

Я просеменила к тёте и угрожающе зашептала ей на ухо:

— Я всё расскажу маме! И тате тоже — они тебе тогда покажут. Вот!

У хорошего врача эстонского времени, похоже, был и слух хороший — она вскинула брови и спросила у тёти:

— Извините, но правильно ли я поняла, что ребёнок не ваш?

— К сожалению, — кивнула тётя Анне. — Это дочка моего брата… Мать Леэлочки, к сожалению… в холодном краю….

— Ясно, — сказала доктор. Она обернулась, взглянула на стену позади себя, на улыбающегося Ленина, и повторила: — Ясно. Тогда и отсутствие аппетита, и всё остальное может быть вызвано нервами…

Доктор выдвинула ящик стола, достала оттуда карандаш и лист бумаги и протянула мне.

— Будь умницей и нарисуй мне в зале ожидания красивую картинку. А мы с тётей немного побеседуем, и потом пойдёте вдвоем гулять, ладно? Ты ведь уже большая девочка!

В зале ожидания все стулья были заняты детьми, матерями и отцами, некоторые младенцы сидели на руках у своих матерей, и я хотела было вернуться в кабинет к врачу. Но тут я заметила, что подоконник очень низкий, что вполне можно на нём прекрасно рисовать. Наверное, все смотрели на меня и думали: «Эта славная девочка уже большая. Молодец! Совсем одна стоит у окна и так хорошо рисует!»

Карандаш, который дала мне доктор, не был обычным — один конец у него был красный, а другой — синий. Школьницы научили меня, что если конец цветного карандаша немного послюнявить, картинка получается особенно яркой, и я по очереди лизала оба конца. Рисунок должен был быть таким, каким и следовало быть рисунку большой и славной девочки!

— Пойдём теперь! — вдруг услыхала я немного взволнованный голос тёти Анне. — Ну, идём, опять ты копаешься! — скомандовала тётя, взяв меня за плечо. Я едва успела схватить свой незаконченный рисунок и карандаш, а тётя уже тянула меня за руку на лестницу.

— Идём, идём! — подгоняла она меня. — Нам нечего тянуть время: надо быстро поехать в Кадриорг, чтобы прогуляться по берегу моря! Надо скорее обрести душевное спокойствие, так врач велела!

— Но… — попыталась я взять слово.

— Что но? Никаких но — что врач велит, то и надо делать! — рассердилась тётя Анне. — Думаешь, у меня нет дел поважнее? Господи боже мой, у меня одна работа погоняет другую: надо забрать мясо у коптильщика и отнести проштемпелевать. И приготовить посылку для Эйно, и отнести на почту, и… Но если доктор велит обретать душевное спокойствие, возражать нельзя! Хоть разорвись, а доктора слушаться изволь!

Тётя тараторила безостановочно, и мы уже отошли далеко от поликлиники, когда мне, наконец, удалось вставить:

— Но карандаш доктора остался у меня… и рисунок я ей не отдала!

— Господи! — Тётя остановилась испуганно. — Почему ты сразу не сказала? Теперь доктор подумает, что ты украла её карандаш… Если хочешь знать, она не взяла у меня денег, ни копейки! Что нам теперь делать, пойдём обратно?

— Картинка у меня почти готова, — сказала я и показала тёте рисунок. — Я немножко написала тоже, но буквы получились не очень-то красивые…

— Да сдрасвуит! — прочитала тётя Анне и хмыкнула. — Да здравствует! — поправила она недовольно. Она имела дело с рисунком большой и славной девочки, на котором три красных флага, развевавшиеся между синими облаками, они буквально призывали воскликнуть «Да здравствует!».

— Ладно, — разрешила тётя Анне, сложила мой рисунок пополам и сунула в сумку. — Не станем опять беспокоить доктора этими флагами. А карандаш я ей верну, когда она придёт ко мне на работу делать перманент.

— И рисунок тоже отдашь?

— Ну да… — сказала тётя, помедлив. — Но нам некогда прохлаждаться. Теперь быстренько на трамвай. Поедем на прогулку!

Бег наперегонки после успокаивающей прогулки

После успокаивающей прогулки мы пришли в парикмахерскую на Ратушной площади, и обе сильно устали. Что бы ни говорила мне тётя, в ответ она слышала только одно: «Хочу домой к маме и тате!». Когда тётя Анне, наконец, повысив голос, объявила, что мамы нет дома, и только бог знает, где она вообще, я потребовала плаксиво:

— Хочу к тате!

Сладковатые запахи парикмахерской вдруг сделались приторными, жара в помещении стала удушающей, а от гудения фенов, похожих на большие каски, заложило уши. Тётя Вальве уже ушла из своей маникюрной кабины и в задней комнате поправляла швы на чулках, а сама была в удивительно красивой голубой комбинации, украшенной кружевами.

— Ой, как жаль, что у меня сегодня совсем нет времени, — сказала она мне, наспех погладив по голове, а тётя Анне в это время утверждала, что я упрямая, как незнамо вето, и что она не знает даже, что со мной делать.

— Вообще-то мы могли бы пойти в кафе «Пярл» поесть мороженого, но как раз на сегодня у меня другие планы. Видите, мой жених ждёт у двери с мотоциклом, я обещала поехать с ним в Пирита…

Мне показалось очень обидным то, что моя подруга согласилась поехать в Пирита с каким-то стриженым «под ёжик» оболтусом вместо того, чтобы лакомиться со мной мороженым. И мне совсем не понравилось, что Грибочек вдруг натянула на красивую комбинацию с кружевами мышино-серое, как мешок, платье. Оставила хотя бы кружева выглядывать из-под подола…

— Зачем ты напялила это жуткое платье? — выпалила я. — Такие ужасные рукава, что… что…

Грибочек расхохоталась:

— Рукавов-то нет — это покрой кимоно, миленькая моя! Покрой кимоно нынче в большой моде! Да-да-а!

Подруга-маникюрша послала мне с одного пальца воздушный поцелуй и поспешила к своему жениху-мотоциклисту.

— Ладно. Дадим ногам немного передохнуть, а потом ноги в руки и… — сказала тётя Анне. — Половина плана этого дня ещё не выполнена, но куда денешься! Выпьем чашечку хорошего кофе и потом начнём действовать.

Задняя комната парикмахерской была отделена от зала, где работали, маленькой лесенкой из трёх ступенек и бежевыми гардинами вместо двери. Тут парикмахерши переодевались, жевали в свободные моменты жирные пирожки из слоёного теста и ванильно-сахарные чайные булочки, а спустя какое-то время опять приходили выпить «чашечку хорошего кофе», который, похоже, никогда не кончался в кофейнике, накрытом стёганым чехлом из материи с аляповатыми цветами. С кофе и раньше случалось у меня то же самое, что с куриным супом и тушеной морковкой: запах-то очень нравился, но с первым глотком стало ясно, что запах и вкус — разные вещи. Если дома я недовольно заявляла, что совсем не хочу, то в парикмахерской следовало говорить: «Спасибо, больше не надо!» Жизненный опыт показал, что всё равно, объявляла ли я просто, что не хочу, или говорила «спасибо», резкий выговор от тёти Анне в обоих случаях был обеспечен.

Но на сей раз тётино недовольство вызвала не я, а «беспечные девчонки», опустошившие банку с кофейными зёрнами, но не позаботившиеся о том, чтобы принести из прославленной бакалеи Каарманна новую.

— Ну, я во время своего отпуска других обслуживать не стану, — рассердилась тётя. — Пойдём посмотрим, может, в кафе «Пярл» окажутся свободные места!

— Тётя Грибочек сказала, что там и мороженого можно поесть, — напомнила я, хотя надежда у меня была слабая. Это удивительное лакомство тётя Анне покупала мне лишь пару раз, но после того, как живущая в Нымме тётя Маали предупредила её о смертельной опасности мороженого, говорить на эту тему с тётей Анне было бессмысленно. Тётя Маали, выросшая на хуторе, никогда мороженого даже не пробовала и была убеждена, что это опасное лакомство, недавно она собственными ушами слышала и о том, как одна мамаша сказала своему сыночку, который упрашивал купить ему мороженое: «Я скорее тебе гроб куплю, чем мороженое!»

Похоже, тёте Маали и тёте Анне было лень возиться с покупкой гроба, и почему-то им обеим казалось, что когда моя мама вернётся из тюрьмы домой, она первым делом станет выяснять, давали ли они мне за это время мороженое…

Но, на счастье, оказалось, что тётя Анне забыла о необходимости гроба, потому что сказала:

— Да-да, в такую погоду можно и мороженого поесть. В «Пярле» отличное сливочное мороженое! А то мороженое на палочках, что продают на улицах, — оно для простолюдинов. Дамы на улице не едят, запомни!

Увы! В кафе «Пярл» отведать мороженого «дамам» не удалось. Я своими глазами видела, как многие тётеньки ели чайными ложечками из серебристых маленьких вазочек похожее на крем лакомство — шарики мороженого, немножко облитые вареньем и посыпанные шоколадными крошками. Но ни в одном из трёх залов не было ни одного свободного столика. Пустые стулья были возле нескольких круглых столиков, но сесть туда нам не разрешили. Одна тётенька сказала: «К сожалению, эти два места заняты»> другая грустно развела руками: «Сейчас сюда придёт один человек», третья ответила сердитым голосом, указывая на стул, на спинке которого болталась женская сумочка из рыбьей кожи: «Разве вы не видите, что тут сидят?».

— Подождем немного тут, у двери, — решила тётя Анне. — Отсюда увидим, если какой-нибудь столик освободится.

Я внимательно разглядывала стул, где висела сумочка из рыбьей кожи, но никого сидящего на нём не видела.

Я не малявка какая-нибудь, я читала сказку про человека, у которого была волшебная шляпа — если он надевал её, то тут же становился невидимым. Теперь надо было внимательно следить, чтобы не прозевать момент, когда этот, невидимый, который сидит на стуле, снимет шляпу и станет опять видимым и, может, даже есть мороженое начнёт!

— Что ты уставилась? — недовольно прошипела тётя Анне. — Так людей разглядывать неприлично!

Когда я сказала ей о человеке с волшебной шляпой, она прыснула со смеху.

— И чего ты только не выдумаешь — волшебная шляпа в кафе «Пярл»! Знаешь что, — добавила она деловито, — ты уже большая девочка, стой тут, и, если какой-то столик освободится, беги туда и садись за него. А если кто-нибудь захочет туда сесть, скажешь: «Извините, я жду тётю!» Поняла? А я пока пойду займу очередь в буфете, куплю нам домой несколько пончиков-берлинеров да посмотрю, есть ли песочное печенье — оно не портится, его можно положить в посылку для Эйно.

Не успела я и слова произнести, как тётя поспешила в первый зал. Мне, конечно, казалось, что я уже большая, но иметь дело с совершенно незнакомыми людьми было страшновато.

Бормотать себе под нос: «Извините, я кого-то жду» было проще простого, а вот как сказать это совершенно чужим тётям, у которых дяди с шапками-невидимками…

В кафе пахло кофе со сливками и ванильным мороженым, и я поняла, что проголодалась. С удовольствием бы съела даже сплюснутый пирожок с мясом… или его сочную начинку, но этими своими желаниями порадовать тётю Анне мне не удалось. Ибо, похоже, не было никакой надежды на возможность произнести, как подобает большой девочке: «Извините, я кого-то жду», потому что ни одна из тётенек явно не собиралась скоро уходить.

Вдруг кто-то крепко схватил меня за руку и поволок за собой. Конечно же, это была раскрасневшаяся тётя Анне, это она тащила меня к двери.

— Теперь бегом!

С татой мы часто играли в бег на Олимпийских играх, он в этой игре участвовал под именем Пааво Нурми, а я была Эмиль Затопек, но тётю Анне завлечь на такую пробежку было невозможно. А сейчас она двигала ногами быстрее, чем тренированный Эмиль Затопек! И было здорово, что ей удалось найти, с кем соревноваться: немного позади нас бежал низенький дяденька в зелёной форме и с портфелем!

— Это твой друг? — спросила я на бегу.

— Рот закрой! — шепнула тётя. — Свернём на Сайакяйк.

По этой узенькой улочке мы выбежали на Ратушную площадь и рванули направо. Возле дверей своей парикмахерской тётя на миг притормозила, бросила быстрый взгляд назад через плечо и потащила меня дальше.

— Мы сильно его обогнали, — захотела я приободрить тётю Анне, но она будто и не слышала меня. Мы единым духом примчались на улицу Вооримехе, и тётя толкнула большую, тяжелую, скрипучую дверь парикмахерской. И это место тоже было мне знакомо. Тут рабочие места парикмахеров не были разгорожены стеночками на манер кабинок, как в парикмахерской тёти Анне на Ратушной площади, но блестящие зеркала, белые халаты, сладковатый запах лака для волос и таинственное жужжание фенов, похожих на огромные каски, — всё было точно таким, как на работе у тёти Анне. А здесь трудилась тётя Лийлиа. Кресло, за которым она стояла, было как раз посередине, и в этот момент она делала причёску черноволосой даме с круглым серьёзным лицом. Рядом с ней сидел на низенькой скамеечке для ног кудрявый малыш и смотрел в серебряную трубку, которую он направил на лампу под потолком. Это была трубка моей мечты — калейдоскоп, который обещала купить мне тётя Анне, если я буду хорошим, послушным ребёнком. Похоже, этот мальчик был послушным…

— Тэре! Что должен сказать ребёнок? Пойдём на минутку в заднюю комнату! — протараторила тётя Анне на одном дыхании. Замечание «Что должен сказать ребёнок?» было совсем не к месту, потому что мое Тэре прозвучало одновременно с тётиным.

Тетя Лийлиа, сверкнув очками, взглянула на нас испуганно, и по лицу её было видно, что она хотела бы сказать своей старшей сестре не «Да-да, но только на минутку!», а что-то совсем иное.

Задняя комната парикмахерской на улице Вооримехе была не такой светлой, как на Ратушной площади, но запах кофе был таким же.

— Ты что, не соображаешь? — сердито рявкнула тётя Лийлиа. — Сама видела, я заканчиваю причёску мадам Всевиов — не можешь, что ли, немножко подождать со своим разговором? Случилось что-нибудь? Боже, Феликса забрали?

— Одну минутку, мадам! — крикнула она в зал, и достала из кармана халата пачку сигарет, на которой был пароход, и спички. — Ох, господи!

— Не волнуйся, с Феликсом всё в порядке, — заверила тётя Анне, тяжело дыша. — Насколько мне известно. Но я сама теперь могу угодить в Сибирь… Я сцепилась с энкавэдэшником! Только что, в кафе «Пярл». Иди, взгляни, не пасёт ли снаружи такой кривоногий в зелёном пиджаке.

Озабоченное выражение исчезло с лица тёти Лийлии. Более того, она почему-то не могла сдержать смех, свой особенный смех, про который тата сказал, что это как бренчание горошин в консервной банке.

— Ну что ты ржешь! — рассердилась тётя Анне. — Если меня с чужим ребёнком уведут отсюда в наручниках, что ты тогда скажешь?

— Ой, Анхен, Анхен! — Тётя Лийлиа обняла сердитую сестру.

— Папа верно говорит, что польская кровь в тебе закипает всегда не там, где надо!

Она загасила сигарету в большой стеклянной пепельнице, вынула из кармана халата — до чего вместительный карман! — жёлто-красно-полосатую трубочку с круглыми плоскими конфетками, которые называют дропсами, и протянула мне.

— Вот, пососите эвкалиптовые дропсы и успокойте свои нервы! Я закончу укладку мадам Всевиов, и тогда поговорим подробнее, ладно?

Эвкалиптовый дропс был резкий на вкус, аж язык защипало. Тёте Анне этот вкус почему-то напомнил, что ей надо срочно в туалет.

— Точно как тогда, когда ты боялась эту Макееву? — вспомнила я, как тётя Анне всегда спешила в уборную, если появлялась бывшая невеста дяди Эйно.

— А ты теперь помалкивай! — рявкнула тётя.

Когда она вернулась, её плохое настроение улетучилось.

— Ох ты мой мышонок! — принялась она обнимать меня. — Мой бедный птенчик! Но надо сказать, ножки у тебя резвые!

Вечный партизан

Да, тата был совершенно прав, когда говорил, что с тётей Анне не соскучишься! Кросс по Старому городу был такой, что у меня не осталось и следа недовольства от напрасного ожидания в «Пярле», и даже тоска по дому стала не такой щемящей, как до этого. Конечно, жаль, что мы остались без мороженого, да и живот так подвело, что я бы, пожалуй, добровольно согласилась на жареную курятину с тушёной морковью — знаменитое блюдо тёти Анне, но ведь удирать от преследователя тоже чего-то стоило!

В Руйла, в школьном парке, старшие мальчики частенько играли в разведчиков, выслеживали друг друга. И в тех, кто был понарошке враг, они стреляли из самодельных деревянных ружей, крича «пиф-паф», и обменивались шапками и тужурками, чтобы их было не узнать, и, лазая по деревьям, издавали иной раз знаменитый клич Тарзана. Эти игры были только мальчишескими, и даже девочек постарше не принимали участвовать в них, не говоря о малявках вроде меня.

Самодельного деревянного ружья у тёти Анне не было, и воинственный клич Тарзана она не издавала, но основательным изменением своего вида она занялась: взяла взаймы у тёти Лийлии серый пыльник, который не сошелся у неё на груди, нашла в шкафу задней комнаты чью-то клетчатую шаль и закутала голову так, что только глаза выглядывали да нос торчал.

— Ах, не занимайся глупостями! — укоряла её тётя Лийлиа.

— Тётя Анне похожа на черепаху из книги о дядюшке Римусе! — одобрила я.

— Лучше бояться, чем потом каяться! — признала моя похожая на черепаху практичная тётя и добавила: — На всякий случай, Лийлиа, если со мной что-нибудь случится, — мои кольца и деньги в шкафу, где постельное бельё, в коробке с нитками и иголками, там корабль викингов на крышке.

— Неужто Анне в самом деле сцепилась с энкавэдэшником? — допытывалась у меня тётя Лийлиа, приводя в порядок свой ящик, в котором держала бигуди и щётки-расчёски, и засмеялась своим забавным смехом жестяной баночки. Потом махнула рукой и сказала:

— Ах, Анхен у нас паникёрша известная! Ни в жизнь не поверю, что энкавэдэшник начнет выслеживать женщину по всему городу из-за каких-то булочек… Ну разве скажешь, что Анхен лишена фантазии? Когда твой тата только ухаживал за твоей мамой, он однажды в субботу вечером не вернулся в Йыгисоо. Ясное дело, они же женихались, а мы с Анне были в тот вечер у папы с мамой. И тогда Анне принялась нам всем пилить мозги, что наверняка случилось неладное: или волки загрызли Феликса, или он, чтобы сократить дорогу, переходил по льду речку Йыгисоо, провалился под лёд и утонул…

— Неужели утонул? — испугалась я.

— Как же — утонул. Ты ведь потом родилась! — засмеялась тётя Лийлиа. — Ну, сначала мы посмеивались, но Анне постепенно всем так разбередила душу, что мама приняла валерьянку и не смогла ночью глаз сомкнуть, а наш папа утром всё глядел в окно и курил папиросы одну за другой. Меня тоже страх охватил — Феликс ведь такой отчаянный, а вдруг он и впрямь решил перейти речку по тонкому льду. Наконец папа решил идти в деревню и собирать мужиков с баграми… Ведь началась оттепель, и кое-где лёд действительно подтаял… Деревенские мужики шарили баграми и шестами в ледовой каше, и вдруг услыхали весёлый голос Феликса: «Бог в помощь! Вам помочь?» Ой, до чего же папа рассердился на всех! Самая большая головомойка досталась, конечно, брату. Но и мы с Анне долго не решались показываться в Йыгисоо — всякий раз папа нас попрекал, мол, а багры тоже с собой прихватили? Хотя я-то тут при чём.

— А где я была?

— Тебя тогда на свете не было, — услыхала я знакомый ответ. Конечно, это была наглая ложь, ведь я отлично помнила, что была всё время, но всякий раз, когда я не помнила какого-нибудь случая или места, мне говорили, что меня тогда вообще не было…

— Интересно, куда Анхен теперь запропастилась? — спросила тётя Лийлиа, взглянув на большие круглые настенные часы, и нахмурилась. — Мне домой пора. Отть приходит с работы и хочет есть… Не случилось ли чего?

— Может, тётя Анне теперь сама выслеживает того… в зелёном пиджаке? Он, похоже, хороший бегун… — предположила я.

Когда мальчишки играли в войну, всегда сначала одни с повязками из синей креповой бумаги на рукавах выслеживали тех, у кого были красные повязки, а затем сами удирали и прятались от красных.

— Похоже, ты тоже порядочная паникерша, — усмехнулась тётя Лийлиа. — Но фактически дело, видать, начинает принимать серьёзный оборот — и куда Анне так надолго пропала? Ведь всякое бывает: некоторых хватают прямо на улице и увозят в чёрных воронках… Коммунисты шуток не понимают — будь то женщины, или дети, или беспомощные старики — всех увозят в Сибирь, и ни одна собака не тявкнет.

— Мою бабушку Мари тоже увезли…

Тётя Лийлиа присела и заглянула мне в глаза.

— Ты помнишь это, Леэлочка?

— Мхмм! — хмыкнула я и кивнула, хотя бабушка Мари не возникла в этот момент у меня перед глазами. О ней говорили ведь так часто и признавали, что Мари сильная женщина, коль скоро и в восемьдесят четыре года в состоянии работать в сибирском колхозе, а другая бы даже не вынесла столь долгую дорогу в вагоне для скота… У мамы, когда говорили о бабушке Мари, всегда глаза влажнели. И особенно, когда вспоминали последние слова, которые бабушка сказала мне.

— Бабушка Мари сказала мне, когда её увозили: «Ты смеёшься, а я плачу — кто знает, увидят ли тебя ещё когда-нибудь мои глаза?» — гордо сообщила я тёте Лийлии. Я бы с удовольствием добавила: «А тебя тогда ещё не было», но это можно было приберечь на потом.

— А может, я, действительно, отнеслась к словам Анне слишком несерьёзно? — забеспокоилась тётя Лийлиа. — Я бы и впрямь могла сама сходить взглянуть, не подкарауливает ли тот тип где-то поблизости… Сама подумай, если её теперь вот так увезут, повязанную, как уборщица, клетчатым платком! И был ли у неё при себе паспорт?

Но едва тётя Лийлиа успела закурить очередную сигарету, как Анне ворвалась в дверь.

— Дымишь тут при ребёнке, как паровоз! — сердито крикнула она и стянула с головы чужой платок. — Я обошла площадь и возле «Пярла» тоже проверила — энкавэдэшник исчез. Похоже, опасность миновала!

— Ну я сразу тебе сказала, что всё не так и серьёзно! — усмехнулась тётя Лийлиа.

Однако Анне напомнила, что осторожность никогда не повредит, и сочла, что будет разумнее, если я на сей раз пойду ночевать к тёте Лийлии на улицу Юлазе.

— Никогда не знаешь, что эти энкавэдэшники задумали, — рассуждала она вслух. — А то явятся ночью и уведут меня вместе с ребёнком, что тогда Феликс скажет?

— Хочешь пойти ко мне? — спросила тётя Лийлиа. — У нас, правда, нет ни игрушек, ни детских книжек, но мы что-нибудь придумаем.

— Да почему ей не хотеть, — ответила за меня тётя Анне. — И мне будет легче всё сделать. Надо в посылку Эйно положить копчёное мясо, но его не разрешают посылать просто так, надо сходить в одно место, где на мясо поставят штамп, а там вечная очередь. И в почтовой конторе иной раз приходится стоять несколько часов, ребёнку это скоро надоедает, начинает капризничать.

Известное дело, стояние в очередях было одним из любимых занятий тёти Анне, а по-моему, это было до смерти нудно. Но и с тётей Лийлией не обошлось без стояния в очереди. На углу улиц Юлазе и Тулика, когда мы были совсем близко от её дома, она вдруг вспомнила, что надо хлеба купить. Идти в магазин, где наверняка придется стоять в очереди, мне, конечно, не хотелось. Заметив моё недовольство, тётя Лийлиа таинственно изрекла:

— Ты даже представить себе не можешь, какие замечательные булки в маленьком подвальном магазинчике на Тулика! Мягкие. Как животик у кошки!

«Животик кошки» — это было совсем необычно! За булками «как животик у кошки», конечно, стоило повернуть обратно.

В подвальном магазинчике на улице Тулика было тесно и мрачновато, зато пахло там невероятно вкусно, и очередь была гораздо короче, чем в бакалее Каарманна и других любимых магазинах тёти Анне в центре города. В тех магазинах людей в очереди стояло столько, что каждый упирался животом в спину стоящего перед ним. Так что между ними не поместилась бы и лишняя пуговица. А тут очередь была не такая плотная. И у тёти Маали в магазине на Хаава, стоя за сахаром, тоже никто не упирался в спину стоящего впереди него, но очередь там тянулась далеко на улицу. Когда я рассказала об этом тёте Лийлии, она заметила:

— Ну, наверное, и здесь, и в Нымме больше людей эстонского времени, ведь неприлично напирать, когда знаешь всех в лицо. А в магазин Каарманна ходит много приезжих людей, потому что там товаров больше, привозят несколько раз в день. Ишь, чего ты только ни подмечаешь! Действительно, когда при такой массе напирающих оставишь перед собой хоть сантиметр свободного места, сразу какая-нибудь толстая баба попытается туда втиснуться, да еще и закричит: «Я тут давно стояла!»

В этом магазинчике на Тулика продавали удивительные вещи: пряники, покрытые глазурью, печенье в круглых упаковках, на которых была красивая надпись «Украина» и картинка с танцующей парой — женщиной с венком на голове и мужчиной в широких красных шароварах, а ещё там были похожие на букву «о» баранки и марципановые фигурки — кошечки в цветных платьицах, щенки с сонными тупыми мордочками, целующиеся голуби в корзиночках. Но тётя Анне уже давно объяснила мне, что марципановые фигурки «стоят на вес золота», и поэтому я не смела упрашивать тётю Лийлию купить мне марципан. Просто смотрела, вдыхала запах и думала, какие фигурки я стану покупать своим детям, когда вырасту большая.

И тут случилось чудо: когда, отстояв в очереди, мы подошли к прилавку и тётя Лийлиа уже купила булку и ситник, она вдруг обернулась ко мне и сказала:

— Выбери теперь себе в витрине марципановую фигурку!

Я почувствовала, как зарделась, а рот от большой неожиданности расплылся в улыбке. Но я не засмеялась и не произнесла ни единого словечка. Неужели эта чёрно-бело-полосатая киска в платье и с розовым носиком может стать моей? Или эта забавная собачка! Или вовсе парочка голубей, или разлегшаяся на пятнистой подушке жёлтая кошка!

— Вы там покупаете или просто болтаете! — крикнули из очереди. От этого я жутко занервничала: что взять, что оставить?

— Пожалуйста! — произнесла продавщица в белой шапочке тоном, каким обычно пользуются, начиная спорить. — Прошу, люди ждут!

— Ребёнок не может решить, — объяснила тётя Лийлиа и обратилась ко мне: — Или тебе марципан не по вкусу?

Не ожидая ответа, она поджала губы и щёлкнула серебристыми шариками своего кошелька.

— Вот эту собачку на задних лапках хочу, — прошептала я быстро. — Эту… с большой головой…

Подумать только! Ещё бы миг — и эта собака осталась в витрине смотреть нам вслед.

— Из всех фигурок эта действительно была самая красивая, — признала и тётя Лийлиа, когда мы шагали по улице. — Хочешь съесть её сразу или отнесём домой и покажем дяде Оттю тоже?

— Отнесём домой, — сказала я уверенно, потому что намеревалась показать свою собаку не только дяде Оттю, но и тате, и может… маме тоже, потому что по случаю такого торжественного события, как покупка марципановой собачки, мама могла бы и вернуться!

Пока мы шагали с тётей Лийлией, ничего захватывающего не происходило, не то что с тётей Анне. Но зато компания тёти Лийлии оказалась гораздо приятнее. С тётей Анне не могло быть и речи, чтобы от только что купленной мягкой как кискин животик булки отщипнуть пальцами кусочек. «Настоящая дама никогда не ест на ходу — на улице едят только простолюдины! — презрительно утверждала тётя Анне. — По улицам бродят всякие бациллоносители, там можно схлопотать дизентерию или глистов!».

А тётя Лийлиа и сама с удовольствием жевала булку и не боялась никаких бациллоносителей и глистов. Она только спросила:

— Ну как, вкусно?

Да, это была удивительно вкусная булка, пахнущая марципанами и асфальтом, и мягкая, как животик киски!

Половину «животика киски» мы оставили для дяди Оття.

— Ишь, какая дорогая гостья! — сказал дядя Отть и пожал своей ручищей мои пальцы. Он считал, что лак на моих мизинцах самого что ни на есть модного тона и что марципановая собака выше всяких похвал.

— Может, принесу нож и почищу её тебе? Черт знает, какой состав у этих теперешних пищевых красок…

К счастью, он понял, что собаку ни в коем случае нельзя ни чистить, ни есть, пока тата и мама её не увидят.

— Чем я могу порадовать барышню? — Дядя Отть почесал затылок. — У Лийлии уйдёт какое-то время, пока она приготовит еду, а игрушек у нас нет…

— Можем устроить гонки, — любезно предложила я, но поняла сразу, что соревнование в беге невозможно в такой маленькой комнате, половину которой занимал круглый обеденный стол, а большую часть другой половины — широкая кровать, в изголовье которой большой книжный шкаф, а в другом конце большой шифоньер.

— Я и читать умею! И даже письменные буквы! — объявила я, кивнув в сторону книжного шкафа.

— Ишь ты, как славно! Только у нас нет ни одной детской книжки. Посмотри сама, если не веришь!

Действительно, книжная полка была тесно набита книгами, но картинками они похвалиться не могли. Толстая книга «Война в Махтра» в красивом твердом матерчатом переплёте была с картинками, но такими тёмными и мрачными, что они нагоняли страх. Да и не нравилось мне читать военные истории даже тогда, когда они были с цветными картинками и предназначались для детей. Книги на полках стояли в два ряда. И в заднем ряду я нашла пять совершенно одинакового вида толстых книг в коричневых обложках. Я взяла одну из них, открыла наобум и сразу узнала знакомое лицо.

— Смотрите, Ленин!

Дядя Отть взял у меня книгу и поставил обратно в задний ряд. Похоже, ему не понравилось, что я копалась в его книгах, — он расставил и книги первого ряда по местам, и задвинул закрывавшее полку стекло.

— Я сказал, что это не детские книжки, — произнес он недовольно. — А те, в заднем ряду, особенно. Не обижайся, но будет лучше, если ты не станешь рассказывать другим, что у меня на полке есть эти тома «Общей истории», ладно?

Заметив моё недовольство, он сказал примирительно:

— Знаешь, сейчас эти книги тебе и не интересны, а когда ты вырастешь большая, подарю их тебе все! Тогда, может, и времена наступят получше…

Подумаешь! У меня самой есть «Букварь» с портретом Ленина, да и не нужны мне эти толстые книжищи дяди Оття! Настроение испортилось оттого, что меня сочли какой-то малявкой, которой нельзя давать в руки книги взрослых.

— А знаешь, — прошептал дядя таинственно, — я давеча видел в сумочке тёти одно удивительное существо!

— Булку, что ли?

— Нет — в булке нет ничего удивительного.

Дядя Отть достал из оставленной тётей на стуле сумки что-то похожее на тряпочку, приставил ко рту и стал дуть.

— Перчатка! Резиновая перчатка!

Дядя Отть потряс головой, не выпуская из губ конец перчатки, затем закрутил его, достал из ящика шкафа красную ленточку и завязал ею отверстие перчатки. Теперь надутая перчатка была похожа на большую распухшую руку. Но когда дядя связал вместе все пальцы, кроме большого, перчатка сделалась похожей на лицо с большим торчащим носом — словно это была голова какой-то жуткой женщины с пучком волос на затылке.

— Смешно, а?

Я только хмыкнула.

— Погоди, я нарисую ей рот и глаза, будет ещё смешнее! — пообещал дядя Отть. Он достал из шкафа химический карандаш, обмакнул конец в вазу с полевыми цветами и нарисовал на перчаточном лице круглые глаза и большой растянутый в улыбке рот.

— А ты теперь придумай этой деятельнице имя!

— Кинда-Линда[9], - назвала я первое пришедшее мне в голову имя.

— Мило! А из другой перчатки смастерим Кинда-Калева, — улыбнулся дядя. — Он должен быть большим и сильным, достойным имени Калев.

Калева он надувал, сильно напрягаясь, даже покраснел.

— Может, вы пожалуете ку… — послышалось из кухни приглашение тёти Лийлии, но, не произнеся его до конца, она громко вскрикнула, потому что в комнате раздался сильный хлопок, и вместо Кинда-Калева в руке у дяди Оття болтались клочки резиновой перчатки.

— Господи, что это было? — закричала, вбежав в комнату, тётя Лийлиа в красном переднике в белый горошек. — Кто стрелял? Откуда?

— Успокойся, просто перчатка лопнула. Всего-навсего! — сказал дядя виновато. — Я случайно надул ее слишком сильно…

— Где ты её взял? Из моей сумки? — рассердилась тётя. — Да ты соображаешь? Перчатку для «лесного брата» надул так, что она лопнула!

— Что? Перчатка для «лесного брата»? — дядя испуганно сощурился. — С какими еще «лесными братьями» ты якшаешься?

— Я тебе говорила, что одна дама из соседнего дома просила резиновые перчатки для мужа её сестры, одни я ей уже отнесла, но их надо больше.

— Слушай, у тебя что-то с головой! — разъярился дядя. — С каких это пор «лесные братья» работают в резиновых перчатках?

— Господи! Неужели ты не помнишь? — изумилась тётя Лийлиа. — Ты, кажется, не слушал, когда я тебе рассказывала. Этому мужчине удалось уцелеть, и после леса он жил несколько лет в погребе, а у него теперь болезнь мочевого пузыря, и ему требуется резиновая перчатка в штанах, иначе он не может никуда ни пойти, ни поехать. Раньше он для этого пользовался детской бутылочкой, из таких кормят малышей с соской, но бутылочка разбилась, и где в наши дни такую достанешь… И перчатка гораздо удобнее, ясное дело… Но и резиновых перчаток в магазине не сыщешь, потому она ко мне и пришла — знала, что я парикмахер и человек надёжный.

— Абсурд! — Дядя Отть махнул рукой. — Взяться за такое дело! Да как ты могла? Разве ты не слыхала, что делают с теми, кто связан с «лесными братьями»! Да только за то, что дашь кусок хлеба, можно загреметь в Сибирь! А если обнаружат, что «лесной брат» расхаживает с твоей перчаткой, надетой на… Надо соображать хоть немножко!

— Ничего не обнаружат! — яростно возражала тётя Лийлиа. — У этого человека уже и паспорт есть. Где-то в Печорском районе должен получить работу… И не мое дело, чем он занимается и кто он такой, я его и в глаза не видела. Но что он, бедняга, будет делать, если придётся долго ехать на автобусе или на поезде. Я должна была эти перчатки соседке отнести, а теперь что мне делать? Она ждёт, а ты, как мальчишка, надул перчатку так, что она лопнула!

На лице тёти выступили красные пятна, такие же красные, как её передник. И она смотрела сквозь большие очки грустно и растерянно.

— Смотри, Кинда-Линда ведь цела! — И я протянула ей перчатку с причёской, завязанной красной ленточкой.

Тётя и дядя переглянулись — сначала оба испуганно, словно только теперь меня заметили, затем губы дяди Оття дрогнули и оба захохотали — дядя Отть громко, а тётя Лийлиа своим знаменитым смехом «горошины в консервной банке».

— Кинда-Линда, ха-ха-ха! — И дядя смахнул слёзы. — Кинда-Линда у героя в штанах!

Когда мы втроем ели в кухне минутное мясо с жареной картошкой и свежими огурцами, тётя Лийлиа взяла с меня слово, что не расскажу об этом ни одной живой душе.

— Смотри, детка, никому не проговорись! — предупредила она.

Минутным мясом тётя называла соус, который мама называла соусом из фарша. Но каким бы ни было название, для еды это вполне годилось, тем более что у тёти Лийлии не было манеры тёти Анне считать каждый съеденный кусок.

— Ешьте, ешьте смело всё подчистую, у нас ведь свиньи нет, — сказала она перед тем, как мы начали есть. И эти её слова прямо-таки разожгли аппетит.

— Кто съест всё, что в тарелке, после пойдёт в кино! — пообещал дядя Отть.

— Как это кино называется? — спросила я, выскабливая вилкой тарелку.

— «Партизан», — сказал дядя.

«Партизан»? Это я однажды видела с тётей Лийлией. И это была точно такая история, как в сказке про Белоснежку, но песни там были очень красивые, и гномы очень смешные, и кино называлось «Партизан», как сказала мне тётя Лийлиа. Что значит «партизан», я не знала, и тётя сказала, что это русский, который во время войны нападает из леса. На Белоснежку нападала только злая мачеха, наверное, она и была этим «партизаном»? Так что доесть всё, что было на тарелке, конечно, стоило…

К моему удивлению, на сей раз «Партизан» был не про Белоснежку и гномов, они куда-то делись, а вместо них был пастух, который, играя на свистульке, — тётя Лийлиа сказала, что она называется свирель, — шёл вместе со своими коровами, овцами и свиньями к большому богатому дому, где жила певица с жутким голосом и выщипанными бровями, и у неё была немного напоминающая лицом тётю Лийлию служанка с красивым голосом и светлыми косами. Пастух и красивая служанка пели вместе по-русски песни, которые я уже слышала по радио. Я сидела между тётей и дядей и чувствовала себя вполне храбро, хотя в фильме говорили по-русски, и поначалу это немного пугало. Но я подумала, что эти русские не соскочат с экрана и никого никуда не сошлют, да и все они были очень заняты и пением, и стадом.

— Ну как, понравилось? — спросила тётя Лийлиа, когда мы втроём, взявшись за руки, шли домой. — Забавная история, верно?

— Да, забавная, — согласилась я. — Только мне непонятно, почему в городе все фильмы называются «Партизан». Ведь в этом фильме никто из леса не нападал.

— Ой, не могу, — сказал дядя Отть, когда они с тётей вдоволь насмеялись. — Кажется, я за весь год столько не смеялся, сколько сегодня.

Не пойму, чего было так смеяться. Когда в Руйлаской школе показывали кино, деревенские жители всегда спрашивали у круглолицего загорелого киномеханика: «Какое кино будет сегодня?», и он отвечал с важным видом: «Сегодня кино „Небесный тихоход“!» А городские люди не могут сказать про кино ничего другого, кроме как «Партизан». И когда им верят, только смеются.

Утро на улице Юлазе

Рано утром позвонили в дверной звонок. Жителей улицы Юлазе это не испугало, для них резкий звук дверного звонка был таким же обычным, как стук в дверь. И в Нымме в большинстве домов были дверные звонки, однако тётя Маали хваталась двумя руками за то место, где у неё было сердце, всякий раз, когда кто-то чужой, стоя на крыльце, нажимал кнопку звонка. Правда, такое там случалось совсем редко, потому что тамошние соседи обычно беседовали между собой, стоя по обе стороны невысоких оград участков, а друзья и родственники, приходя в гости, ограничивались стуком в дверь. Свои люди могли и не стучать, а просто приоткрыть дверь и крикнуть: «Эй, есть тут кто-нибудь?» или «Тэре! Можно войти?», а своим были всегда рады.

Тётя Маали не могла забыть тот день, когда люди в военной форме так позвонили, что в доме будто гром разразился. Потому что они пришли искать дядю Эйно, которого тата привел к тёте Маали и дяде Копли, чтобы спрятать. Тётя Маали рассказывала, как солдаты заломили руки дяди Эйно за спину и втолкнули в чёрную машину, а их эстонский начальник угрожал вернуться и отправить в Сибирь тётю Маали и дядю Копли тоже, потому что не поверил, что дядя Эйно случайно оказался у них в гостях. Ведь гостей в погреб не пускают, а дядю схватили именно в погребе между бочками с квашеной капустой и солёными огурцами. Дядя Эйно был младшим братом таты, и во время игр в индейцев ему давали роль колдуна племени. Он был гораздо младше других, и когда он был совсем малышом, у него случился перелом лодыжки, и врач неправильно соединил сломанную кость. И поэтому Эйно стал хромать, а когда играли в военную игру, не поспевал за другими. Зато он здорово рисовал и вообще был толковый — накопил денег, чтобы поехать учиться в университете в Тарту, но тут началась война… Теперь на стене, над кроватью тёти Лийлии и дяди Оття висел рисунок дяди Эйно. На рисунке баянист стоит среди трёх улыбающихся девушек у зеркально-ясного озера на фоне зелёного леса. Эта картинка изображала не нашу семью и не лагерь для заключённых в Мордовии, куда угодил дядя Эйно, — рисовать лагерь для заключённых было запрещено. Но тётя Анне узнала на почте, что в лагерь можно посылать новые журналы, и вот дядя Эйно в свободное время срисовывал с фотографий, напечатанных в журнале «Пильт я Сына». Только в журнале они были черно-белыми, а дяде Эйно разрешали пользоваться цветными карандашами. Иногда он по памяти рисовал дубовую рощу в Сауэ, пейзажи с речкой Йыгисоо и тетеревов, токующих на лесной поляне. А иногда у него появлялось желание нарисовать эстонских людей — не мужчин в ватниках, у которых кожа лица огрубела от мороза и грустные глаза, а девушек в праздничной народной одежде и юношей-музыкантов. Тётя Лийлиа думала, что, наверное, он пытался представить себя веселящимся среди них.

У дяди-парня, как я называла Эйно, не было настоящей невесты, только та Макеева, которую тётя Анне теперь боялась как чёрта. Я Макееву близко не видела, но тётя утверждала, что она очень красивая и хитрая, как лисица. То, что дядю-парня посадили в тюрьму, вероятно, не было делом её рук — десять лет тюрьмы Эйно получил за то, что, работая в волостной конторе, выдал паспорта какому-то Виллу Таммерику и ещё двум друзьям детства, которые вместо того, чтобы пойти на войну, стали «лесными братьями». Но когда Эйно посадили, Макеева начала приходить к тёте Анне и просила то одежду, то деньги, говорила, что у неё есть возможность передать это всё Эйно, и тётя бросилась к маме с папой и принесла от них всю лучшую одежду младшего брата, купила на все деньги, что у нее были, шоколада и сыра, дядя Эйно так любил сыр и шоколад, а Лийлиа и Отть от себя сунули сотню рублей в карман праздничных брюк Эйно… Прошло довольно много времени, пока тётя Анне узнала, что дядя Эйно и во сне не видел ни шоколада, ни сыра, а связанную бабушкой жилетку с оленями на груди видели у Макеевой сохнущей на бельевой верёвке, как и дядины серые брюки от костюма и коричнево-жёлтую полосатую шёлковую пижаму.

И когда тётя Анне, встретив Макееву, стало яростно у неё допытываться обо всём этом, дядина бывшая невеста сделала медово-сладкое лицо и угрожала сослать тётю в Сибирь со всеми родственниками. С тех пор её больше не интересовали ни одежда, ни продукты, а только деньги — каждый раз вроде бы для дяди Эйно, но она больше не просила с сочувственным тоном, а буквально с само собой разумеющейся требовательностью.

То, что у тёти Анне при виде Макеевой издалека случался понос, меня смешило, но на самом деле я сама, даже когда называли эту фамилию, испытывала страшную тревогу, почти так, как когда произносили имя Варрика, который увёз маму…

Конечно, взрослые говорили обо всех этих арестах и энкавэдэшниках только тогда, когда думали, что я не слышу. Но никто не прогонял меня из комнаты, когда тёти и дяди вели разговоры, а я где-то в сторонке сама тихонько читала книжку. И уши ребёнку никто не затыкал! Ведь даже шапку «лётческий шлем» мне не купили, а ею наверняка могли бы немного приглушить разговоры не для моих ушей.

И в самом деле, всё, о чем говорилось в книжке, было гораздо важнее, красивее и праздничнее, чем разговоры взрослых. Например, читаешь, как девочка просит: «Возьми меня, лётчик, с собою, в полёт над Советской страной» и говорит, что не будет бояться летать, потому что уже летала во сне, а сама навостришь уши и слушаешь, что в каком-то магазине продавали сахар, который был весь в комках и вонял кошачьей мочой, что уксус дают только по одной маленькой бутылочке на человека, что иголок для швейных машинок и резинок нигде не достать, что какую-то актрису посадили на десять лет за то, что во время празднования премьеры она повернула портрет Сталина лицом к стене, чтобы он не подслушивал, о чём говорят театральные деятели. Тётя Лийлиа тревожилась, как Хельмес, у которой «такие тонкие косточки», выдержит в лагере, а дядя Отть где-то слыхал, что в каждом учреждении и вообще всюду, где работают, есть два человека, которые обо всем доносят энкавэдэ.

Всё это казалось таким пустяком по сравнению с красивыми цветными картинками. На одной такой картинке белый кораблик плывёт по голубой Москве-реке мимо Кремля! А под картинкой так красиво сказано:

Отсюда, с заоблачной дали,

Хочу закричать на весь свет:

«Да здравствует вождь наш, Сталин,

Отец наших славных побед!»

И сразу становится понятно, что приветствующий Сталина лётчик никогда не чувствует запаха кошачьей мочи, которой пахнет сахар в сахарнице, и ему нет дела до резинок для трусиков и до энкавэдэшников!

Эта чужая женщина, которая утром позвонила в дверь тёти Лийлии и которую тётя зазвала в свою крохотную кухню, умела шептать так тихо, что до меня долетало только «шу-шу-шу», но ни единого слова я разобрать не могла. Пока я вылезала из своей постели, устроенной из двух сдвинутых вместе кресел, дверь квартиры за пришедшей женщиной успела захлопнуться.

Хотя тётя Лийлиа и уверяла, что ранняя гостья была «Ах, просто одна соседка», но я догадалась, что она приходила за моей Кинда-Линдой, чтобы отнести своему «лесному брату». Из этой резиновой перчатки дядя Отть ещё вечером осторожно выпустил воздух, а красная ленточка теперь валялась на столе. Конечно, было бы интересно увидеть эту женщину, но еще интереснее было бы, по-моему, встретиться с самим «лесным братом».

Допытываться у взрослых о «лесных братьях» вообще не стоило, они на это всегда отвечали только «Ах, оставь эти разговоры!» или «Ты не так услышала. Мы говорили о лесовиках!».

Дядя Отть уже ушёл на работу, потому что он был кондитер, а рабочий день у кондитеров начинался гораздо раньше, чем у парикмахеров, и мне с тётей Лийлией было приятно пить кофе вдвоём. Правда, мне она налила просто полную кружку молока, но «ради компании» плеснула в него туда чуть-чуть горячего кофе. Из остатков булки «мягкой, как кошачий животик», она приготовила приятную штуку под названием «бедные рыцари», и блюдо с таким названием невозможно было не попробовать. Это были слегка поджаренные горячие ломтики булки, окруженные сладким омлетом.

— Да, и мама говорит, что готовить я умею, — сказала тётя Лийлиа, когда я похвалила еду. — Мы с Оттем думали открыть свою маленькую кондитерскую, уже и место присмотрели, и деньги собрали, но тут произошла смена власти, и все наши накопленные с таким трудом кроны пропали в банке, как корова слизала!

— Разве у вас рублей не было?

— Рублей? — Тётя сделала большие глаза. — Рублей у нас тогда вообще не было, рубли тогда были только в России, Эстония тогда была свободной страной, и нашими деньгами были кроны и центы… Теперь подумать, так было даже и хорошо, что мы не успели открыть своё заведение… Мама говорит каждый раз, когда случается что-то плохое, что нет худа без добра, что неизвестно, может, для чего-то это и хорошо. Так что если бы у нас с Оттем была тогда своя кондитерская, нас бы тоже сослали… Ах, деньги приходят и уходят… — Тётя махнула рукой. — Начнём теперь потихоньку собираться на работу.

Парикмахерская, где работала тётя Лийлиа, была гораздо меньше той, что на Ратушной площади, и в ней я не могла торчать целый день, но поскольку у тёти Анне продолжался отпуск, она должна была прийти за мной на улицу Вооримехе. И Анне, нахмурив брови, уже ждала нас в начале улицы у газетного киоска.

— Где вы пропадали? — спросила она, даже не поздоровавшись, и сунула свои наручные часы тёте Лийлии под нос. — Уже пять минут девятого! И что за причёску ты сделала ребёнку — мы не в Америке! У ребёнка прическа, как у какой-нибудь Ширли Темпль!

— Слушай, могла бы ты иногда не привередничать! — ответила тётя Лийлиа старшей сестре. — Чем плоха эта причёска? И торопиться тебе некуда, у тебя отпуск!

Но тут оказалось, что заведующая парикмахерской Палоотсаке приходила к тёте Анне домой и просила её выйти на работу, чтобы заменить работавшую в той же кабине, что и Анне, Тыруке, которая заболела.

— И как раз сегодня у неё живая очередь — ну что ты скажешь! — придётся выйти, — пожаловалась тётя Анне, схватив меня за руку. — Постарайся потерпеть хоть один день, делать нечего!

— Ребёнок и без того нервничает, — сказала тётя Лийлиа, покачав головой. — Всю ночь металась, сбрасывала одеяло и звала маму.

Я что-то не помнила, чтобы металась и звала маму. Я вообще не помнила, чтобы что-то во сне видела…

— А что я могу поделать, куда я её дену? Везти в Руйла невозможно, у Феликса там ремонт, и уборка сена, и всякое разное! — пожаловалась тётя Анне. — И вечно всё на мои плечи!

Ремонт и уборка сена! Без меня!

— Хочу домой! — не смогла я сдержаться, чтобы не раскапризничаться. — Хочу в Руйла!

До чего обидно, когда о тебе говорят «Куда я её дену?».

— Наверняка скоро будешь дома, — пообещала тётя Лийлиа.

— Не переживай, тата тебя не бросит!

Мало ли что говорится… Взрослым-то что, они идут или едут, куда хотят, и делают, что им нравится, а ребёнок должен подчиняться тому, что за него решают, где ему быть и что делать.

— Пойдём! — сказала тётя Анне и потянула меня за руку.

Сказка в парикмахерской

В комнате отдыха, на дне одёжного шкафа была небольшая подушечка, сидя на которой я раньше коротала время на крылечке парикмахерской. Но после того как в один прекрасный день, когда я там сидела, свалилась часть вывески парикмахерской и вокруг меня всё оказалось усыпанным осколками стекла и какими-то металлическими закорючками, тётя Анне больше не разрешала мне сидеть на улице перед дверью! Моя подруга, маникюрша Грибочек, пыталась помочь мне уговорить тётю Анне, чтобы та отменила свое решение, мол, «молния дважды в одно место не ударяет!», но Анне осталась неумолимой.

— Не могу позволить себе такой риск. Я должна вернуть ребёнка живым и здоровым, а не каким-то инвалидом! — заявила тётя.

Грибочек развела руками и сказала:

— Ну тогда приходи ко мне, если тебе станет совсем скучно.

В парикмахерской на Ратушной площади почти все парикмахерши называли друг друга по прозвищам, и при этом почему-то использовали только ласкательные прозвища. Не Гриб, а Грибочек, не Энно, а Энночка, маленького росточка голубоглазую уборщицу с морщинистым лицом называли Птичкой. По именам называли только красивую, с прищуренными глазами Ольгу да тётю Анне. Но её почему-то называли Аннушкой. Двух крупных и полных тётенек Сибуль и Ристлаан, это были их фамилии, звали тоже по прозвищам, но не ласкательным, хотя обе были женщинами разговорчивыми и ходили от своего рабочего стола в помещение, где мыли головы, и обратно, забавно шаркая, словно хотели рассмешить других.

Я просеменила следом за тётей Анне из её кабины к головомойке, потом, чтобы занять время, почитала называвшийся «прейскурантом» список цен, висевший позади кассирши, попыталась двумя шагами и одним прыжком спуститься по ступенькам из комнаты отдыха, два раза сходила в уборную и трижды приходила поговорить с Грибочком. По-настоящему Грибочек была тётя Вальве, и она делала не только маникюр, но и то, что женщины называли «накрасить глаза» — красила брови и ресницы, обложенные ватой ресницы делали тётенек, сидевших с закрытыми глазами, похожими на тетеревов. Но, к сожалению, ни одна из них не давала сделать свои ресницы тетеревино-красными. Грибочек обращалась с этими тётеньками как волшебница, используя баночки с вазелином, кисточки, бритву и разные инструменты. Но когда она снимала ватные обкладки, брови клиенток выглядели красивыми дугами, такими, как в кино у Белоснежки.

Никто из парикмахерш не прогонял меня из своей кабины, но смелее всего я чувствовала себя возле рабочего стола тёти Анне в последней кабине. День живой очереди был у каждой парикмахерши раз в неделю, и, похоже, им это не очень нравилось. Разумеется, они в другие дни не мёртвых обслуживали, о нет, они тогда делали завивки, стригли и красили волосы таким тётенькам, которых они давно знали, чьи имена были в их парикмахерских тетрадях, куда они записывали точное время, когда и кто из этих клиенток должен был прийти, и про таких тётя Анне говорила: «моя кунде»[10]. А живая очередь означала, что любая женщина могла зайти прямо с улицы и сесть на стулья, стоявшие под вешалкой, и подождать, пока её пригласят в парикмахерское кресло. Кто приходил раньше всех, ту и обслуживали первой.

По-моему, женщины из живой очереди были гораздо интереснее, чем обычные «кунде», которые в кресле у тёти Анне были похожими одна на другую дамами, и причёски у них были одинаковые — обычно волосы зачёсывали назад, возле щёк прятали за уши и на лбу делали небольшой завиток, такая получёлка — у некоторых справа, у других слева. Этих «кунде» не называли по имени и не говорили им «вы», а тётя Анне говорила о них «она» или «её». Например, спрашивала: «А как поживают её дети?» или «Не пора ли ей сделать новый перманент?».

В живой очереди бывали иногда женщины с седыми волосами по пояс — правда, такие обычно говорили о том, чего хотят, по-русски, и это меня настораживало, но пока им делали причёску, они обычно помалкивали, и тогда было интересно наблюдать, как прямые седые волосы превращались в роскошные рыжие кудри. Бывали и молодые застенчивые девушки, которые приносили вырванные из журналов фотографии артисток, на которых они хотели бы походить. И без всякой жалости они велели срезать свои толстые косы. Из них потом Ристлаан делала интересные штучки, которые называли «шиньонами», их использовали, чтобы сделать дамам нарядные праздничные причёски. Однажды в кресле у тёти Анне даже мужчина сидел. И до чего я удивилась, когда услыхала, как этот широколицый «кунде» со спутанными волосами спросил сдавленным, словно из бочки, голосом: «А паровая завивка меньше портит волосы, чем электрическая?» Другие парикмахерши потом насмехались, что Аннушка завела себе постоянного «кунде» из «голубых», но тётя Анне их насмешек не поддержала, а пожала плечами и заметила:

— Ну, если человек уходит на рыбацкий промысел в море на полгода и хочет, чтобы его причёска была в порядке, что ему остаётся, если без завивки его волосы торчат в разные стороны? В мужской парикмахерской нет аппаратов для завивки.

По-моему, у человека с грубым голосом лицо вовсе не было голубым, а только, может, слегка лиловатым, да и то в самом начале, пока его волосы были цвета картофельных очисток и торчали слипшись, но когда он встал с кресла тёти Анне, лицо моряка порозовело, как у народных танцоров на конфетной коробке, а волосы стали кудрявыми и чёрными, как у Поля Робсона на фотографии в газете. Облако аромата, окутавшее его, казалось неземным — я знала, что запах этот называется «Эллада», и исходил он от одеколона в бутылочке с наклейкой, на которой было красивое женское лицо. К этой бутылочке тётя Анне прикрепила пульверизатор с оранжевым резиновым мячиком. Стоило сжать его, и — бах! — из пульверизатора летели брызги, вся кабина начинала благоухать, как конфетный магазин посреди цветущего сада. Конечно, этого моряка ожидает богатый улов, когда он, пахнущий вот так «Элладой», забросит сети в море!

Живая очередь в этот день полностью оправдывала своё название: когда одна клиентка только готовилась встать с кресла, следующая уже топталась за спиной тёти Анне, так что у тёти между деланием причёсок не было даже маленького перерыва, чтобы выпить чашечку хорошего кофе. Но Грибочек была на сей раз со мной особенно мила, она сняла ваткой, смоченной ацетоном, светло-розовый лак с ногтей на моих мизинцах и накрасила их бордовым. Тон этого лака был необычайно красив — как лепестки пионов, росших в Руйла перед нашим домом! Дуя на ногти, как это делали дамы, я поспешила к кабинке тёти Анне.

— Когда вырасту, подарю тебе платье такого цвета, — сказала я ей, показывая свои ногти неземной красоты.

— Угу, — сказала тётя тупо, даже не взглянув в мою сторону, продолжая вынимать металлические бигуди из волос клиентки.

— Знаешь, мне звонили из Народного дома, дедушка велел сказать, что бабушка тяжело заболела. Нам с Лийлией надо ехать вечером в деревню, а куда мне тебя девать, ума не приложу.

— Я тоже поеду в Йыгисоо, — попросила я, умоляюще глядя на тётю.

— И речи быть не может. Больная старуха в доме — и ты туда же. Как думаешь, возьмёт тебя тётя Маали к себе на пару дней? Она к тебе неплохо относилась?

— Не относилась, она была хорошей. Только я хочу домой к маме и тате… к тате!

У меня к горлу подступили слёзы, и я глянула в зеркало: не стану ли я выглядеть, заплакав, слишком плохим ребёнком?

И тут явилось в зеркале сказочное видение! Я увидела молодую бледнолицую женщину — такую красивую, что у меня дыхание перехватило! Молочно-белая кожа — даже щёки не розовые, как у красавиц на картинках в книжках, а цвета топлёного молока, но именно это и делало красоту дамы особенно неземной… Большие тёмные глаза, маленький узкий нос, тёмные брови, изогнутые красивой дугой, розовые губы, а на маленьких мочках ушей болтались окаймлённые золотом драгоценные красные камушки в форме капли… Она посмотрела из зеркала прямо на меня и улыбнулась так радостно и нежно, словно мы были давно знакомы. Выражение её лица было смелое и свободное, но в этом не было ни малейшего оттенка королевской заносчивости и высокомерия. Её волосы были ещё частично накручены на бигуди, которые всех клиенток тёти Анне делали одинаковыми яйцеголовыми, но красоту этой женщины они не уменьшили ни на волосок.

Ой, до чего же мне захотелось увидеть, какой станет эта сказочная дама, когда тётя расчешет ей волосы!

Я стояла и смотрела в зеркало, забыв обо всём на свете. Исчезла горечь, вызванная словами тёти Анне «куда мне тебя девать» и тревога за бабушку, и даже постоянно щемящая тоска по маме, тате и дому сделалась не такой тяжёлой и непереносимой. Если человек настолько красив, то возле него не может случиться ничего плохого и безобразного!

Для такой красавицы и было выдумано выражение «как картинка», потому что такую красоту можно увидеть только на картинках! Но принцессы на картинках смотрели со страниц книжек совершенно неподвижно, не моргая и не открывая рта, а сидевшая перед зеркалом тёти Анне красавица изучала меня сияющими глазами, она нежно улыбалась и вдруг обратилась ко мне… совершенно непонятными словами! Ох, как же быть! Она говорила… по-русски.

Я в испуге отпрянула — ведь такое невозможно! Неужели и впрямь русская? Столь красивое, милое, сказочное создание ну не могло высылать и сажать!

Но когда красавица опять ко мне обратилась, стало яснее ясного, что она говорит по-русски, сколь ни удручающе это звучало!

— Эта тётя сказала, что ты красивая девочка, и спросила, как тебя зовут, — перевела мне тётя Анне.

Если бы эта красавица на чистейшем эстонском сказала, что я уродливая, как жаба, и что я противный и гадкий ребёнок, всё это меня не испугало бы так, как то, что она говорила по-русски.

— Эта тётя — русская, — послышалось следующее пояснение тёти Анне.

«Русская» — пробормотала я совсем тихо. «Русская» — это звучало как бы мягче и безопаснее, чем «русский».

— Меня зовут Леэло, — произнесла я, набравшись храбрости, громко и ясно, как всегда учила меня мама. А тётю Анне, которая старательно расчёсывала пышные волосы русской, словно хотела после бигудей снова их распрямить, я попросила:

— Скажи ей, что она сама сказочно красивая, честное слово! Скажи, что она вовсе не похожа на русскую! И спроси, как её имя, ладно?

Русская выслушала, что сказала ей тётя Анне, и засмеялась. Переводя её ответ, тётя Анне и сама улыбалась:

— Она сказала, что такого комплимента ей никогда раньше не делали. А её имя Галина — Галина Павловна.

Слова «комплимент» я не знала, но догадалась, что это что-то хорошее. «Галина», — прошептала я себе под нос. Имя тоже чудесное! Галина! Я подумала, что такое имя можно бы дать моей целлулоидной кукле Кати, но только после того, как бабушка хорошенько починит её ступню, которую Плыкс по глупости пытался сгрызть. Нога Галины ни в коем случае не может быть разодранной.

А тётя Анне что-то говорила и говорила Галине, и улыбка на лице русской начала медленно гаснуть. Красавица посерьёзнела, потом погрустнела и наконец, когда она смогла что-то вымолвить, её тёмные глаза рассерженно сверкнули.

— Мадам Галине очень жаль, что твою маму забрали, она говорит, что некоторых её друзей и знакомых тоже посадили, — объяснила тётя Анне, увидев мой вопрошающий взгляд. — Все они были хорошие и талантливые.

— А вдруг они вместе с моей мамой? Вдруг там, в тюрьме, есть такое место, где только хорошие и талантливые люди?

Я не поняла, переводит ли тётя Анне русской моё мнение или говорит о чём-то другом, но разговор между ними шёл как по маслу, словно это была давняя «кунде», а не русская из живой очереди. Русская речь тёти Анне, выученная ещё в царской школе, была такой беглой, что я с трудом различала в потоке её речи отдельные слова.

— Что значит, «портной»? — спросила я, и тётя Анне перевела мне это слово.

Видимо, тётя Анне рассказывала русской, о той постыдной истории, когда она просила в швейной мастерской сделать из своего пальто, которое стало ей тесным, пальто для меня. Именно в тот момент, когда тётя-портниха поставила меня на табурет и начала возиться с лентой, которую назвали сантиметром, в дверь вошёл лысый мужчина в чёрном жилете, через руку у него было перекинуто мужское пальто, прошитое белыми нитками, и он что-то закричал на русском языке и очень громко. Я моментально соскочила с табурета на пол и спряталась, залезла под один низкий стол, откуда меня долго — ни уговорами, ни силой — не могли вытащить. Я обеими руками крепко держалась за ножку стола и не вылезла до тех пор, пока этот русский дядька не ушёл. С тех пор прошло много времени, и бежевое пальто тёти Анне давно у бабушки, которая его распарывает. И чего теперь про это вспоминать, особенно рассказывать красавице Галине?

— А ты не рассказала ей, что я там в штаны напустила?

— Не рассказала, не рассказала, — успокоила меня тётя Анне, усмехаясь.

Хорошо хоть так! Если бы Галина услыхала об этом постыдном моменте, то, встав с парикмахерского кресла, она вряд ли обняла бы меня так крепко. От неё шел таинственный запах — одновременно сладковатый и тревожащий, немного напоминающий запах маминой пудреницы, но в нём не было запаха цветов…

Я ни за что не хотела бы позволить Галине уйти из парикмахерской, но что я могла поделать, если не умела говорить на её языке! Надеясь хоть немного задержать Галину в парикмахерской, я попросила тётю Анне сказать ей, что Грибочек делает хороший маникюр и может покрасить брови, но, видимо, тётя не смогла повлиять на эту русскую.

Как и постоянные «кунде», Галина сунула что-то в карман тётиного халата, а мне протянула большущую конфету. Мило улыбнувшись, она что-то сказала по-русски и, постукивая каблучками, направилась к двери.

— Интеллигентная русская, кажется, артистка из Москвы, — сказала тётя Анне и принялась шваброй сметать в кучку на полу срезанные тёмные волосы. Тётя сказала, что на обертке подаренной мне конфеты картина знаменитого русского художника, и прочитала мне, что там было написано по-русски «Мишка косолапый» и, немного задумавшись, перевела это название на эстонский.

На картинке был ствол сломанного дерева и три медвежонка. Но который из них косолапый, я не поняла. И поделиться конфетой с тётей не согласилась, а решила, пусть останется вместе с марципаном в коробке, где были мои запасы на случай войны. Время от времени можно будет на неё посмотреть и понюхать. А то, может быть, я вскоре и не поверю, что сказочно красивая русская Галина действительно существует…

Как гайки саней бедняка

На улице Вярава, куда я с тётей Анне приехала на сей раз автобусом, всё было по-прежнему. Лисьего цвета Виллу, заметив нас, бросился с лаем к калитке, но сразу узнал меня, опустил свою длинноносую и остроухую мордочку пониже, чтобы виляющий над задницей хвост был лучше виден. Наверняка он помнил, что, когда видел меня с бутербродом или куском пирога с ревенем, то стоило ему лишь разок встать на задние лапки, а передними сделать пару просящих взмахов, половина гостинца, полученного мной, доставалась ему. Виллу был рад моему приходу и, провожая нас до крыльца, потявкивал, издавал горловые собачьи рулады скорее из вежливости, чем предупреждая хозяев об опасности.

Тётя Анне едва не позвонила в дверь, потому что у неё совсем вылетело из головы, что дребезжание дверного звонка вызывало у тёти Маали ужас, и когда я успела напомнить ей об этом, она засмеялась и сказала:

— Ну, моя память, как эмментайльский сыр эстонского времени — такая дырявая! Только смотри, не скажи это тате, он и так шутит, что у меня рыбья память! Ну не знаю, когда он забрасывает спиннинг в воду, наверное, он рыбам вопросы задаёт, иначе откуда ему знать, о чём те помнят и о чём не помнят!

Тётя Анне смеялась и шутила, потому что и ей встреча с прекрасной русской Галиной придала сил и энергии. В конце дня живой очереди она даже смогла проявить небывалую для себя храбрость — не удрала в уборную, когда ненавистная Макеева неожиданно, наугад, зашла в парикмахерскую и в очередной раз попросила у тёти денег, чтобы «отослать братику в лагерь». Правда, сама я этого не видела, потому что была в тот момент в кабинке у Грибочка, рассказывала ей о Галине, но после работы, снимая в комнате отдыха халат, тётя победно объявила, что она этой «бессовестной твари» высказала правду в глаза и пообещала, что, если эта интриганка ещё раз осмелится требовать у неё денег, пойти куда следует и всё доложить. Сибирь большая и просторная, там и для жуликов места хватит.

— Я ей прямо так и сказала: Эйно написал, что не получал от неё ни одежду, ни рубли, а свидетели её вымогательств у меня имеются, и что она ведь не богиня — это государство наказывает и тех, кто именем партии обделывает свои чёрные делишки! — объясняла тётя, стоя перед зеркалом и накрашивая губы. — А эта тварь попыталась сначала угрожать, что, мол, работает в органах, но я ей врезала, что не в органах, а органом, не хочу при ребёнке уточнять каким. Ну, вы понимаете! Тогда она поджала хвост и подалась прочь. Правда, угрожала, что я ещё пожалею, но я не верю, что эта мерзавка посмеет после этого сюда прийти: А если и явится, то какая разница — тут умереть или в Сибири!

— Молодец, Аннушка, — хвалили её другие парикмахерши. — Сколько можно позволять садиться себе на шею! И не может она ничего тебе сделать!

— Да, ничего на этом свете мне даром не достаётся, всё только вкалываю на работе, так почему я должна отдавать заработанное такой прохвостке! — заявила тётя Анне и выпятила грудь. — Это ничего не значит, что она русская! Среди русских и честных предостаточно, а они таких жуликов и негодяев тоже терпеть не могут.

Тётина спина даже будто выпрямилась — она уже ничуть не напоминала ту Анне, которая однажды, завидев красное пальто Макеевой, потащила меня в клозет дома совсем незнакомых людей или, пустившись наутёк из кафе «Пярл» от типа в зелёной форме, побила, наверное, олимпийский мировой рекорд! Она опять стала проворной и практичной, теперь действует целесообразно и согласно плану, быстро и качественно делает причёски людям из живой очереди, отвозит ребёнка в Нымме к родственникам и затем, прихватив из аптеки валерьянку, кальцекс, цитрамон и другие любимые бабушкины лекарства, едет в деревню лечить «мамочку».

Рядом с небольшой и скромной тётей Маали тётя Анне казалась чуть ли не киногероиней. У приехавшей в гости на улицу Вярава тёти Марие, старшей сестры тёти Маали, голос был гораздо грубее, да и взгляд был пронзительным, но и она по сравнению с тётей Анне выглядела скромной деревенской женщиной. А ведь они и выросли на хуторе — Маали, Марие, моя мама и остальные шесть детей бабушки Мари. Всего-то у бабушки Мари в сауне появились на свет четырнадцать детей, и большинство из них — девочки.

В Руйла во время толоки или на днях рождений часто пели свои деревенские песни, и тате нравилось иногда дразнить маму частушкой, в которой говорилось о её семье:

Сколько гаек! Ими бедный

свои санки закреплял,

столько ж Ханс из Аэвярди

нам девчонок нарожал.

На это мама фыркала и говорила:

— Неудачное сравнение, какая разница — это санки бедняка или богатого?

— Так ведь богатый сразу купит новые, если санки начнут разваливаться, — рассуждал тата, — а бедняк починяет свои, пока возможно, он каждый год новую гайку прикручивает. Но мне-то повезло, ведь самая красивая гайка мне досталась! — завершал он свою подначку, обнимая маму.

Рассматривая семейные фото, я считала, что самой красивой «гайкой» была все-таки тётя Элли, у которой было бледное личико и пышные, высоко зачёсанные волосы. Живой я её совсем не помнила, хотя, наверное, видела — Элли увезли в Сибирь вместе с бабушкой Мари. На хутор бабушки Элли вернулась из Таллинна после того, как Таллинн разбомбили русские. Элли была работящей и перед войной, как раз к концу эстонского времени, стала владелицей мясной лавки на Таллиннском рынке.

Всех «гаек» с хутора Аэвярди мне увидеть не довелось, да и мама не застала часть своих братьев и сестёр, потому что была в семье самой младшей, четырнадцатым ребенком, а два мальчика и три девочки умерли в младенчестве, ещё до маминого рождения. Их не было даже на большой, наклеенной на картон семейной фотографии Исраэлей, на которой мама, меньше, чем я теперь, сидела на коленях у бабушки Мари, а дедушка Ханс с большой чёрной бородой и охотничьим ружьём выглядел величаво. Из этого ружья он застрелил медведя, шкуру которого — бурокоричневую и пахнущую немного затхло — иногда выносили проветриваться во двор, мне на радость. На фото рядом с Хансом и Мари и позади них стояло столько детей, что они могли бы составить целый класс в школе, только вот из-за разницы в возрасте они не могли бы учиться в одном классе: Элли, Марие и Маали носили уже длинные платья и причёски у них были пышные, а мальчики и ближайшая по возрасту к моей маме её сестра Луиза, ходили ещё в начальную школу. Вообще-то было хорошо, что умерших детей не было на фотографии, иначе, может, я даже не осмелилась бы рассматривать это старинное фото семейства хутора Аэвярди! Даже фотография похожей на Белоснежку Лейды нагоняла на меня страх, и я выдрала её из альбома и спрятала на полке за толстыми книгами. На том фото белая, как снег, и чёрная, как эбеновое дерево, красивая Лейда лежала в гробу, а в горле у неё был не кусочек отравленного мачехой яблока, а дифтерийный микроб. Такой же микроб свел в могилу и её брата Рууди, и маму Эмилие, полотенца с вышитыми инициалами которой лежали у нас в шкафу, потому что бабушка не могла взять с собой много вещей, когда её увозили в Сибирь, и после её высылки мама перенесла часть на сохранение к нам, потому что на хуторе Аэвярди сразу поселили новое чужоё семейство… Муж Эмилие, отец Лейды и Рууди, был бабушкин старший сын Волли, которого до высылки бабушки Мари расстреляли.

Такие грустные истории были связаны с сестрами и братьями моей мамы. Когда тётя Маали мне их рассказывала, сначала было интересно — ведь с Белоснежкой и Красной Шапочкой в книжках случались вещи и пострашнее, но никого из наших родственников никто не заглотил живьем и целиком! Но тётя Маали, наверное, читала сказки невнимательно, потому что истории про хутор Аэвярди не кончались как положено. Например: «И тогда дифтерия убралась восвояси, тем, кто высылал, набили живот камнями, а Волли жил с женой и умными детьми в своем новом красивом доме счастливо до конца своих дней, пока не умер!». Вместо этого тётя плаксиво прогнусавила: «И от всей семьи и их трудов праведных не осталось на свете и следа — словно их никогда и не было… Кто знает, жива ли ещё наша мамочка, и кто скажет, вернется ли когда-нибудь на родину наш младший брат Рууди? А что станет там, в далеких краях, с твоей мамой? У неё ведь такие тонкие косточки, она не привыкла к тяжкому труду…» Эти дела мы обсуждали с тётей, когда оставались вдвоём, потому что однажды дядя услышал тётины жалобы, рассердился и запретил «нести вздор ребёнку»!

Когда мы с тётей Анне на сей раз вошли в кухню семейства Копли, у нас перехватило дух от сладкого запаха яблочного пирога. Тётя Маали делала из яблок своего сада всё, что только было возможно: из летних сортов она варила яблочный суп, пекла на противне пирог и готовила печёные яблоки, взбивала мусс, а из других сортов варила варенье и компоты, делала яблочное пюре и выжимала сок, который называла сихвтом… Но для меня особым лакомством были приятные вяленые ломтики яблок, которые тётя очищала от кожуры, прежде чем нанизать на веревочку и подвесить над плитой. Красиво закрутившаяся яблочная кожура шла на тёплый противень в духовку — из неё тётя зимой заваривала удивительно вкусный чай.

Тётя Маали и в этот раз угощала свою старшую сестру яблочным пирогом. На блюде высилась целая гора золотистых, нарезанных ромбами бисквитных кусков пирога, а сверкающий никелированный кофейник ждал на краю плиты.

Конечно, тётя Маали была согласна взять меня к себе на несколько дней — похоже было, что на сей раз она даже не сочла нужным спрашивать согласия дяди Копли.

— Мы ведь с Куттем тоже могли бы взять к себе несчастного ребёнка бедной Хельмес, — сказала тётя Марие жалостливо, — но у нас самих нет теперь нормального житья. К нам на улицу Видевику подселили квартирантов. Чумазые мальчишки целыми днями бегают и топают в колидоре, у ихнего отца до полуночи орёт радио, а его жена жарит в кухне так, что постным маслом несёт по всей квартире. А когда я хочу на двух конфорках газовой плиты тоже что-то сварить, так этого ворчания наслушаюсь — сил нет. У Куття-то характер мягкий, он с этим Федей раскуривает на кухне папиросы, а я так даже и «тэре» им не говорю!

Взрослым, конечно, все позволено! Тётя Анне, которая беспрестанно требует, чтобы я говорила «тэре» и «спасибо», поддакивала тёте Марие:

— Оно, конечно, в наши дни лучше рта не раскрывать! Вот, у меня вчера случилось такое дело, что не смогла смолчать, высказала энкавэдэшнику правду в лицо, и он хотел меня забрать… слава тебе господи, что мы с ребёнком смогли убежать. И теперь я в «Пярл» ни ногой — боюсь. Эти пирожки с мясом, что я принесла, я взяла в «Култасе»… Да какой там «Култас» — его владельца тоже посадили, а кафе перекрестили в «Москву».

— Тётя Анне отлично бегает, — похвалила я.

— Ну да, а что мне оставалось? Я стояла в «Пярле» в очереди, как раз подошла к прилавку и попросила берлинеров, ну, вы знаете, такие пожаренные в жире круглые, как шарики, пирожки с вареньем внутри, и продавщица пошутила, что берлинеры запрещены, теперь они называются «пончики», а «венские булочки» называются «московскими». Ну я и попросила четыре пончика и четыре московских булочки, как вдруг откуда ни возьмись какой-то тип лезет без очереди, показывает продавщице какой-то документ и на русском языке просит десяток этих самых пончиков и московских булочек. Глянула я в витрину, а там только и было, что десять берлинеров. А мужчина тычет своим волосатым пальцем в витрину: «Да, да!» Я посмотрела ему в глаза и сказала по-русски, что теперь моя очередь, и я ещё не закончила покупать, и показала, где конец очереди. А он и слушать не желает, размахивает передо мной каким-то серым документом. У меня в глазах потемнело от ярости, я и сказала, пусть заправит рубашку в брюки и плывёт обратно через Чудское озеро есть баранки. Он крикнул мне: «Фасист!», а я ему: «Коммунист!» А он угрожает: «Я тебе милитс вызову!» Тут у меня аж рот раскрылся от удивления. По-русски надо было сказать не «милитс», а «милицию»… и не «фасист», а «фашистка»… и вообще… я заметила, что у него русский язык с сильным акцентом, посильнее моего. У меня волосы встали дыбом, и я напрямик спросила: «А ты, коммунистическая тварь, ещё и эстонец? Сколько сребреников тебе Кремль заплатил?» Тогда этот Иуда зашипел, что, мол, сейчас пойдешь со мной, и схватил меня за рукав, но я не вчера родилась, вырвалась и удрала! Потом аж поджилки тряслись, когда подумала, что вдруг меня бы забрали… и надолго, да ещё с ребёнком…

О том, как, переодевшись уборщицей, она ходила в разведку, тётя Анне почему-то рассказать не захотела.

— Ох, господи! — охнула тётя Маали. — И кто знает, настанет ли когда-нибудь конец этим жутким временам? И от Хельмес нет ни слуху ни духу…

— Татина открытка вернулась из Ленинграда, — вставила я.

— Ну, а как твой тата поживает? — спросила тётя Марие. — Отослал ребёнка с глаз долой… Не знаешь, у него есть новая женщина?

В тёмно-карих глазах тёти Марие словно сверкнул какой-то недобрый огонёк, и это меня разозлило.

— Тата скоро за мной приедет! — объявила я, вскинув голову. — На машине, вот!

— Ох нет, Феликсу никто не нужен! — подтвердила тётя Анне. — У них с Хельмес такая любовь была, что в том доме нет места для другой женщины.

— Может, только для Галины, — высказала я. Пока мы ехали в автобусе, мне пришла в голову неплохая мысль: почему бы не позвать Галину жить у нас? Было бы так здорово показать ей мои книжки и, взяв с собой собак, пойти погулять в парк… На миг наступила гробовая тишина, потом тётя Марие спросила, сверкнув глазами:

— Она русская?

— Да, русская — подтвердила я победно. — Она такая красивая, что… что… Можно, я теперь пойду во двор?

Я увидела в окошко, что живущие на верхнем этаже Сирье и Майе вдвоем толкали к песочнице новую кукольную коляску с синим покрывалом, и выскочила из дому. С кукольной коляской можно играть во много игр: в дочки-матери, и в то, как Белоснежка лежит в гробу, и в катание на автомобиле, или даже в ссылку: «Тра-та-та, тра-та-та, мы везём с собой кота…» Кукольная коляска годилась как вагон для скота лучше, чем татины счёты!

Вообще-то жить у тёти Маали было очень здорово, особенно в дневное время, когдя я могла играть с Сирье и с Майе, приказывать Виллу «служить» на задних лапках, искать вместе с тётей на огуречных грядках под листьями маленькие огурчики и объедаться смородиной и крыжовником прямо с кустов. С Сирье и Майе я устроила соревнование по плеванию шкурками крыжовника — кто же ест целлюлозу! Правда, тётя Тийна, мать Сирье и Майе, почти сразу строго запретила нам этот вид спорта, но меня это не огорчило, потому что Сирье за несколько минут так в совершенстве овладела приёмами плевания, что отвоевать у неё титул чемпиона Нымме по плевкам в длину у нас с Майе не было ни малейшей возможности. Но вечером девочки с верхнего этажа должны были рано ложиться спать, Виллу залезал в свою будку, а тётя Маали рукодельничала: штопала носки, пришивала пуговицы на рубашки дяди Копли, чинила протершиеся воротнички и обтрепанные обшлага рукавов. Сам дядя Копли чаще всего вечером уходил на ночное дежурство, он работал пожарным, как и дядя Херберт, отец Сирье и Майе, только вот ночной дежурный не ходил в такой красивой униформе с золотыми пуговицами, как дядя Херберт, который был настоящим дневным пожарным. Правда, униформа с золотыми пуговицами была и у дяди Копли, но она висела в шкафу, была покрыта белой простыней, и о ней никому нельзя было рассказывать. Никому нельзя было рассказывать и о том, что дядя Копли в свободные от работы вечера слушал какую-то жутко тарахтящую и грохочущую радиостанцию — будто это могло кого-то интересовать! Когда уши дяди Копли уставали от слушания человеческих голосов, пробивавшихся сквозь треск и шум, и он выключал радио, становились слышны такие же звуки, только чуть потише, с верхнего этажа — видимо, и дядя Херберт предпочитал для своих ушей более трудные для слушания передачи, чем бодрые песни о спортсменах на яхтах и колхозной молодежи.

Когда дядя Копли был на дежурстве, тётя Маали, занимаясь рукоделием, бормотала себе под нос старинные песни про пастушку, одетую в шёлк и бархат, про Лиллу, которая сидела в темнице, и про двух зайцев, которые жили в густой траве в дремучем лесу. У всех этих песен были грустные мелодии, а мне нравились бойкие песни, которые легко запоминались и которым я могла подпевать:

Блим-бом, бьют колокола,

Блим-бом, бьют колокола!

Это невеста моя померла,

Это невеста моя померла.

Пусть же брызнет кровь моя,

Пусть же брызнет кровь моя

На могилу невесты моей,

На могилу невесты моей!

Самым замечательным было то, что когда мы доходили до слов «Пусть же брызнет кровь…», глаза тёти Маали начинали радостно сиять, а закончив пение, она смеялась во весь голос. Тогда можно было надеяться, что вместо грустных историй о ссылке в Сибирь и смертях она расскажет какую-нибудь совсем весёлую историю о житье на хуторе, например, как тётя Элли в рождественский вечер, когда в жилой риге было полно гостей, принесла туда с разрешения папы Ханса охапку соломы, но не заметила, что, подхватив солому, высоко задрала свою юбку, и всем были видны её тёмно-серые шерстяные подштанники, и казалось, что у Элли ноги синицы, и все громко засмеялись. Когда Элли, наконец, поняла, что смеются над нею — а она уже была девушкой лет этак пятнадцати-шестнадцати — она погрозила всем кулаком и в запальчивости заявила, что ни за одного местного парня до конца жизни своей замуж не выйдет. «И не вышла-таки! — пожаловалась тётя Маали. — Вообще не вышла замуж, уехала в город работать и сказала, что не выйдет замуж, прежде чем разбогатеет, тогда от женихов отбою не будет. Поди знай, может, теперь найдёт себе там, в деревне Шадрино, какого-нибудь Ваню или Васю, который не видел её ног, как у синицы…»

Но о чем бы тётя Маали не рассказывала, ее мысли снова и снова уносились в Сибирь — жизненный опыт показал, что и забавные истории заканчиваются вытиранием слёз, высмаркиванием и обращением ко мне наигранно бодрым голосом: «Но ты, деточка, не грусти! Бог непременно тебе поможет и скоро вернёт твою мамочку!»

— Расскажи о том, как дядя Рууди хотел стать кузнецом, — попросила я, чтобы вернуть тётю к более весёлым рассказам.

— Ты помнишь и эту историю? — улыбнулась тётя Маали сквозь слезы. — Да, Рууди в детстве был страшным непоседой, всюду совал свой нос. Особо его интересовала работа в кузнице. Нашему папе, когда он строил новый дом, помогал один дальний родственник Каалу, он и был кузнецом, и у него всегда с собой была большая сумка с инструментами. Рууди постоянно рассматривал эти вещи и спрашивал: «А это что? А что этим делают?» Наконец он спросил, не хочет ли Каалу подарить ему какие-нибудь щипцы или молоток. Каалу ответил, что теперь они ему самому нужны, но когда он помрет, оставит всё своё добро Рууди в наследство. Рууди очень обрадовался, и пошёл к дому распевая: «Пусть Каалу поскорей помрёт, ко мне наследство перейдёт!»

— Но Каалу не умер?

— Ох, да что ты! — усмехнулась тётя Маали. — Рууди ведь ничего плохого не хотел, душа у него добрая была, но ведь ребёнок чего только не скажет! Хотя он был мальчик смышлёный, считал в уме так быстро, что школьный учитель ещё не успевал окончить задавать задачку, а у него уже ответ готов. И до чего его мама была рада, когда он в мундире морского офицера в первый раз домой явился! Он был парень видный, стал на острове Найссаар начальником офицерского казино… ну, такого клуба, где собирались офицеры… И дети у них с Норой красивые были. Анне хрупкая, как и Нора, а Кюлли больше как бы аэвярдского рода, кареглазая и круглолицая… Ну кто мог подумать, что счастье Рууди будет таким недолгим. Когда война началась, их всех забрали в Красную армию, но немцы окружили их часть и всех взяли в плен. Еще чудо, что он в немецком концлагере уцелел. Когда Рууди домой вернулся, он был — кожа да кости. Весил сорок семь килограммов. И будто всего, что с ним случилось, было мало: всех, кому удалось вернуться из немецкого плена живыми, русские вскоре арестовали. Рууди схлопотал десять лет за то, что в немецком концлагере выжил, коммуняки это сочли подозрительным… А что плохого русскому государству сделали дети Рууди?

Ну вот, опять у тёти в руках большой белый носовой платок с кружевами по краям! Вот так всегда: как бы хорошо ни начинались рассказы тёти Маали, они всегда кончались слезами.

Я пододвинула к ней тарелку с ягодами — красной и чёрной смородиной, а среди них несколько ягод крыжовника и найденные на клубничной грядке последние хилые клубничинки.

«Ешь досыта и мажь маслом!» — так вроде бы говорила им их мама, когда они были маленькими.

— Ешь сама, деточка! — отказалась тётя, покачав головой, и склонилась над штопкой.

— Хочешь, я тебе из книжки что-нибудь вслух почитаю? — предложила я, надеясь, что после этого тётя не заплачет опять, книжка-то со сказками была книжкой Кюлли и Анне, увезённых в Сибирь. — А если хочешь, могу почитать тебе письмо, я ведь умею читать и письменные буквы! — не смогла я удержаться от хвастовства.

— В самом деле? Ты тоже девочка толковая! — похвалила меня тётя Маали, глядя сквозь круглые очочки. — Только боюсь, что у нас тут никаких писем нет. Посмотри сама, у дяди Копли на письменном столе подставка для писем, вдруг в ней что-то осталось.

Между двумя маленькими металлическими рамками торчали всякие бумажки: много каких-то квитанций, две открытки, фото коротко остриженной женщины, у которой были щёки с ямочками, и две нечеткие фотографии больших пароходов. Фото этой женщины я видела и раньше в других местах, это была Анна, первая жена дяди Копли, она давно умерла, а эти пароходы в эстонское время принадлежали дяде Копли и его друзьям. Оказались ли они в конце войны в Швеции, об этом дядя Копли с тётей Маали частенько рассуждали за обеденным столом, но мне, разумеется, было запрещено кому-нибудь об этом рассказывать.

На одной из открыток были незабудки и веточки вербы, на другой — роскошный букет роз, но ни на одной из них читать было нечего, кроме поздравлений и имен незнакомых людей. И вдруг между бумагами и открытками нашлось несколько густо исписанных линованных листков. Они были так сложены, чтобы влезли в конверт.

— Неси сюда! — попросила тётя Маали, когда я помахала этими листочками. Она поправила очки, прочла пару слов и сказала с радостным изумлением: — Ах, вот где оно было! Я давно должна была вернуть его Тамаре, но оно пропало, как в воду кануло. Тамара — сестра Норы, и это первое письмо, которое жена Рууди прислала из Сибири! Я думала, что папа его выбросил, а он сунул его в такое место! Ну, читай, если умеешь, но смотри…

— Не расскажу, конечно, никому не расскажу! — пообещала я, догадавшись, о чем хочет предупредить тётя.

Тётя Нора писала совсем иначе, буквы были мелкие и косые, а не такие стоячие прямо, как у мамы и таты. Но читать его было совсем нетрудно.

Письмо тёти Норы

Сонис, 15 мая 1949.

Сегодня устроили ад для вшей, и меня назначили топить адский котёл, поэтому у меня есть время для писания своего, так сказать, романа. Пишу без даты, поскольку нам не требуются ни календарь, ни часы. Вместо часов у нас солнце, а замену календарю я ещё не изобрела. Из Таллинна мы выехали в какой-то понедельник, вечером в четверг в 8, в скотском вагоне, и было уже темно. Дневной свет нам почему-то показали не раньше, чем мы проехали станцию Кингисёпп. Тогда мы все лезли к этому маленькому окошечку и любовались нашей великой родиной. К сожалению, ничего приятного для глаз не было в местах, через которые мы мчались. Казалось, всё время едем между полями Лиллекюла. На эти окрестности мы смотрели до пресыщения почти 2 недели. За пару дней до прибытия на место стали показываться большие горы, и странным образом все они горели. Зрелище, как в фильме «Бемби» — удивительно красиво, но хотя они были довольно далеко, дым проникал в вагон и портил наш и без того испорченный до невозможности воздух.

Между прочим, в пути для нас было предусмотрено бесплатное питание. За две недели получили это подаяние только четыре раза, но, несмотря ни на что, чувствовали себя хорошо. Ситуацию в вагоне трудно описать, это надо пережить и увидеть. Только представьте себе: 23 человека 2 недели в одном вагоне без проветривания, немытые, и тут же WC, которое опорожняли, когда случайно открывали дверь, иногда через день, а иногда и каждый день. В такой камере ели, пили и всё такое, всё немытыми руками, потому что воду берегли для питья. Моя соседка (из квартиры-люкс в Таллинне) говорила вечером, что у неё такое ощущение, будто она свинья, и только ждёт, когда в нее воткнут вилку и начнут жарить.

Что касается здоровья, то наш вагон выдержал хорошо. Но за день до высадки Кюлли заболела, у неё неожиданно подскочила температура, и это продолжалось ещё и здесь пару недель с перерывами.

Высадили нас на «станции» Сонис. Мы сперва подумали, что это шутка, когда сказали, чтобы собирали вещички и на выход. Поезд стоял на высоком крутом обрыве. Для сравнения могу назвать склон Тоомпеа напротив бывшего магазина Лутса. Мы спросили, как же тут с багажом вниз спуститься, на что нам ответили: «Ничего, спуститесь, времени предостаточно!» Сели мы со своими узлами и стали думать, как спуститься вниз, в долину. Там, в долине нас ждали встречающие с грузовиками. Но здесь, в Сибири, не дают времени, чтобы, как говорится, наладить плуг. Вдруг перед нами возник сердитый милиционер и крикнул: «Скорей!» Мы, люди деревенские, медленно соображающие, пытались выяснить, как и где можно снести вниз наши вещи, но одному узлу наподдали ногой, и он прекрасно покатился вниз, прямо к машине, так что оставалось лишь затащить его в кузов. И так же покатились вниз мешки «кулаков» и зингеровские швейные машинки!

На склоне, конечно, остались «визитные карточки» из крупы и муки. Мешки не выдерживали такого обращения. Я-то думала, что тут их будут так же аккуратно и бережно поднимать и класть. Нет, эта страна жалости не знает!

Я, путешественница со скромным багажом, сама несла свой чемодан. Спускаться вниз было легко, поскольку почва была явно смесью пепла с песком. Очень мягко ступать, ничего другого — только скользи вниз!

Наконец мы со своими пожитками были уже внизу, в долине, и погрузились в грузовики, чтобы начать наш путь на Голгофу. Но едва мы разместились по машинам и проехали всего ничего, как нам скомандовали слезть. Дорога была такая же «длинная», как от Мерепуйестеэ до гаража на улице Инсенери.

Затем в одном дворе устроили ярмарку рабов. Хозяева выбирали себе рабочую силу, записывали имена, рассылали по колхозам. Перед этим обещали дать поесть, потому что мы уже 2 дня ничего не ели, но это осталось только обещанием.

Так мы прибыли в свой колхоз, где нас ожидали холодные, не протопленные комнаты. Уже стемнело, когда мы занесли в дом свои последние пожитки. Как мы, тринадцать душ, вошли в один дом, так и остаемся тут все вместе по сегодняшний день. Ведь хороших овец в один загон много помещается.

Небось думаешь, что в нашем распоряжении помещение, как большой зал Томби. Здесь оказалось так тесно, что я со своим семейством сплю на печи, другого места нет. У детей нет проблемы — они там хорошо помещаются, а мои ноги свисают через край. Что поделаешь, если Бог выкинул дурную шутку и дал мне вырасти такой дылдой.

— А не устала ли ты читать? — спросила тётя Маали, когда я сделала небольшую передышку, чтобы съесть клубничнику.

— Нет, только я не всё хорошо понимаю. Что такое «зал Томби»?

— Ну, я точно не знаю, думаю, это какой-то клуб или такое место, где устраивают торжества, — предположила тётя Маали. — Я никогда в жизни не бывала в таких местах.

— Клуб Томби на улице Пикк, в доме Братства черноголовых, — послышался вдруг резкий голос дяди Копли.

— Папа, ты дома? — испугалась тётя Маали.

— Мы с напарником поменялись, ему надо завтра съездить в Раквере, — объяснил дядя Копли, который оставил шапку и тужурку в прихожей и в тёмно-синей рабочей рубашке стоял в дверях, опираясь на ручку. — Я слышу, ты уже совсем бегло читаешь.

Тёти Маали выглядела слегка виновато — может, мне нельзя было копаться на столе дяди Копли? Но дядя не рассердился, совсем наоборот, он вынул из нагрудного кармана футляр с очками, надел их и стал сам дальше читать письмо. Слушая, мы с тётей Маали занимались каждая своим делом: одна штопала носок, другая клевала по ягодке из тарелки.

В голосе дяди Копли были такие же резкие нотки, как у Виллу, и, слушая дядю, я почувствовала, что тон письма стал гораздо резче, чем был, когда читала я.

Вечером, когда мы прибыли, регистрировать нас приходили 3 раза. В первой регистрации местные не могли разобраться, потому что почерк был неразборчивый. Второй регистратор забыл спросить отчество. Третий, похоже, знал дело досконально. Нам зачитали законы и обязанности, как в бюро регистрации браков. Мы теперь навек обручены с этим колхозом, потому что за побег дают 20 лет. Нам любезно выделили 1 свободный день, чтобы разобрать вещи и сходить в баню. Как и в пути сюда, многие обещания остались только обещаниями, так было и с этим свободным днем. В 6 часов утра один товарищ был уже за дверью и требовал двоих — грузить зерно. Мы, конечно, стали бурно протестовать, но от этого не было никакого толку. Создалось впечатление, что мы единственные трудоспособные в этом колхозе. Теперь, похоже, что местные только бригадиры, потому что работниками являемся мы — вновь прибывшие.

Работа кипит от рассвета до заката. Отпуская на обед, кричат: «Скорей!». А набить собственный желудок требуется время. И если бы вы только знали, какой зверский аппетит у нас у всех. Когда я даю сначала детям поесть и жду своей очереди, остаюсь почти не евши, и набиваю желудок хлебом, который выдают по одному килограмму за каждый рабочий день авансом в счет зарплаты, да еще считают, что это много за нашу плохую работу. На здешний хлеб мы сперва смотрели косо и ворчали, как собаки на кость, а теперь — только давай! Когда он свежий, то темно-серый и основательно «пропесоченный», чтобы желудок работал.

В первый день работы, когда я еще считалась с часами, схлопотала выговор, так как слишком долго задержалась на обеде. Когда шли на обед, нам сказали, что он должен быть один час. Ну я и смотрела на часы, но солнце не идет тут в ногу с часами, и за час оно проделало путь более длинный, чем стрелки часов. Такой порядок казался до сих пор забавным, но теперь, похоже, дело начинает принимать серьезный оборот. Не знаю, как в дальнейшем смогу заботиться о своих «ребьёонках». До сих пор я делала так, что утром кормила их и одевала, а в обед варила им что-нибудь, но теперь, похоже, это не разрешается. Еда тут простая, но требует времени.

Купить тут можно молоко — 3 руб. за литр, простоквашу — 1.5 за литр, яйца — 2–3 руб. пара, картошку — 2 руб. ведро (наша основная еда), в небольшом количестве муку — 5 руб./кг и крупу — 7 руб./кг. Мука тут такого грубого помола, как наш корм для кур. Я отсеиваю самые крупные кусочки, тогда можно сделать как бы кашу с отрубями. Чего тут не знают, так это свинины. Я и не слыхала, чтобы ее можно было достать в нашей деревне. Так же и о масле говорят, как о вещи доисторической. Масло им знакомо, его делают, но сами не употребляют.

Даже магазин у нас есть, со всякой галантереей, но ходовые товары, такие, как сахар и мыло, продают незнамо кому, только не нам. Когда мы сюда прибыли, продавали и нам эти деликатесы, но теперь — стоп!

Возле магазина сыроварня. Однажды продавали бракованный сыр — 16 руб./кг. Мне тогда этот брак еще не был по нутру. Вообще-то с маслобойни продают «пахту» по 75 коп. литр, но это опять-таки только избранным.

Я написала, что тут невозможно достать свинину, но это не значит, что тут нет свиней. Поросята и свиньи расхаживают тут в несметном количестве, но свинину и сало местные не едят. Похоже, что годовалая свинья здесь весит два-три пуда. Говядина опять же ценится дороже, пару раз я даже получала её по 0,5 кг в счет годовой зарплаты.

Местные относятся к нам внешне дружелюбно. Сочувствуют нам и сожалеют, что мы попали в такое захолустье. Но это лишь лицо, которое они нам показывают, а какие они на самом деле, этого я еще не прочувствовала. Мы еще слишком свежие.

Чтобы понять, какие тут пейзажи, советую посмотреть на китайский сервиз. Горы всюду, куда ни глянь. В отношении домов прошу сделать маленькую поправку. Дома такие же, как у нас, в Эстонии, только они поменьше, и очень много домов без крыш. Почему так, выяснить пока не удалось. Может быть, есть налог на крышу? У всего ведь должна быть своя причина.

Пойти в горы пока еще не собралась, но местные говорят, что там растут пионы и розы — дикие, и бог знает что ещё. Из ягод растёт только зелёная земляника. Зимой в горах много волков. И голод гонит их, говорят, даже между домами рыскать. Представляете?

Погода здесь очень переменчивая. Кажется, не было ни дня, чтобы утро, и вечер были похожи. Погода меняется каждый час. Этот проклятый ветер дует постоянно. Такое чувство, будто живем вблизи властелина ветров. Теперь понимаем, почему русские ходят и летом и зимой в шубах и валенках.

По слухам, летом тут +60°, а зимой -60°, но сама этого еще не ощутила, а верить ли рассказам других — не знаю. Соотечественники (теперешние) смеются над нашей зимней одеждой. Без шубы и валенок тут вроде бы делать нечего. Но странно, дома тут не такие, какие должны были бы быть, если ударят суровые зимы. Даже при нынешней погоде в доме сквозит и прохладно.

Поля тут обрабатывают разными способами. Трактор и бык пашут бок о бок. Тягловый скот тут большей частью быки и коровы, реже лошади. Лошадей в нашем колхозе достаточно, но их используют, чтобы возить господ.

Я слышала, что в Сибири возят на быках, увидав тут корову, запряжённую в телегу, мы с Анне поспорили. Анне спросила у меня, разве на коровах тоже возят? Я ответила, что нет. Анне показала — мама смотри, там корова тащит телегу! И я засомневалась, действительно ли это животное, похожее на корову, и в самом деле корова, и возразила, что нет, это все-таки бык. Я была совсем в замешательстве и не знала, как бык выглядит. Спросила у местных, что это за животное, которое везет телегу, и теперь у меня ясная картина. Больше я с Анне не стану спорить.

Между прочим, я тут уже выполняла всевозможную работу. Сначала грузила мешки с зерном, потом ворошила зерно. Пару дней убирала навоз, несколько дней ремонтировала одну хибару. Теперь соорудила ад для вшей, и работаю в нем кочегаром, пока вся деревня не избавится от паразитов.

Валить деревья тоже научилась. Если когда-нибудь случится, что нас выселят из Сибири, смело могу идти с каким-нибудь крепким мужиком в лес валить деревья. Да и колка дров тоже для меня больше труда не составит. Здешние березовые чурбаны не уступают тем, над которыми эстонский мужик сто потов прольёт. Но работа полегче всё-таки для меня более подходяща.

О садоводстве здесь ничего не знают, но поговаривают, что этим начнут и тут заниматься. А вдруг из меня вскоре получится садовник? Женщин с детьми нельзя посылать работать далеко в поле, потому что детский сад еще только «будет».

Однажды вечером мне велели отвезти мусор в двуколке, запряженной огромным быком. Мы с ним долго смотрели друг на друга с недоверием, пока я не начала вести его на цепи, как цепную собаку. Доделать эту работу до конца я не смогла, потому что «господин бык» разревелся жутким образом, завидев стадо, и я с испугу убежала, оставив его реветь. Хозяева смеялись и велели мне довести работу до когда, но я не согласилась.

Вы праздновали майские праздники. Но на жителей Сибири майские праздники не распространяются. Тут вообще не предусмотрено ни одного дня отдыха. Рабочие дни волочатся один за другим, как бесконечная серая верёвка. Удивление вызвало лишь то, что государственный заём касался и нас.

С нами в комнате живёт тут одна женщина с молочного комбината, её фамилия Ванавески, и с ней добровольно поехавшая барышня Урге из журнала «Домашнее рукоделие», и ещё мадам Мыйстлик с сыновьями. Остальных, наверное, наши не знают. Это мадам Лукк из Морского пароходства, мадам Лаури с фабрики «Калев» и Хиндреус из кинотеатра «Гелиос».

Теперь я всё описала очень подробно, уверена, что вам читать наскучило. Мне самой наскучило, и я устала.

Когда дядя Копли замолчал, переворачивая страницу, я тоже почувствовала усталость, словно это длинное письмо на линованной бумаге написала я сама. И живот начал немножко побаливать… Я оперлась на подлокотники кресла и зажмурилась, но тут дядя продолжил:

Между прочим, мы мчались сюда наперегонки с латышами и литовцами.

Мои все здоровы. У троих эстонцев сыпь, в том числе и у младшего сына мадам Мыйстлик из нашей комнаты. Надеемся на то, что они поправятся, и на всё хорошее.

С добрыми пожеланиями вам всем.

Анне, Кюлли и Нора.

P. S. Здешнее коренное население — хакасы. В нашей деревне только приезжие.

Клубника и варёный лук

— Гляди, долгое чтение усыпило ребёнка, — услыхала я голос тёти Маали. Я хотела ей сказать, что ничуть не сплю, как вдруг живот пронзила такая острая боль, что я закричала. Я перегнулась через толстый подлокотник кресла, дрыгала ногами и кричала: «Мама, тата, помогите! Помогите, умираю!»

— Это что значит? — услыхала я голос дяди Копли и увидела его большое лицо над своей головой. — Что с тобой, у тебя что-то болит?

— Живот! Живот! Живот! — вопила я, словно этих животов с болью было у меня несколько.

— Пойду, намешаю тебе воду с вареньем, это успокаивает, — пообещала тётя Маали и заторопилась в кухню, и следом за нею туда сразу поспешил дядя Копли.

— Это может быть от нервов, — услыхала я объяснение тёти Маали. — Сестра Феликса из-за этих болей ходила с девочкой к врачу, и врач сказала, что боли в животе могут быть вызваны тем, что ребёнок испытал шок, оттого, что её мать увезли.

— Весной у неё вроде бы никаких болей не было, — пробурчал дядя Копли. — Может, дать ей полынных капель? Или… а вдруг это аппендицит? На ночь глядя врача взять неоткуда…

Вода с вареньем оказалась приятная на вкус, кисло-сладкая, и сразу боль стала слабеть, но сразу возникла новая и более острая боль, которую невозможно было вытерпеть молча.

— Не остаётся ничего другого, как вызвать «скорую помощь», — озабоченно сказал дядя Копли. — Пойду в детский приют, может, смогу оттуда позвонить.

Я была так измучена болью, что задремала в кресле. Проснулась только тогда, когда мужчина в белой шапке и с носом, похожим на клюв вороны, тронул меня за плечо. И сразу боль в животе решила поприветствовать дядю-врача. То, что врач нажимал на живот посередине, справа и слева, на боль нисколечко не влияло — она возникала, когда хотела. Делала маленькую передышку и затем нападала с новой жуткой силой. Уу-уу!

— Глупости, — сказал носатый врач, когда тётя Маали спросила, не может ли причиной боли быть внезапное нервное заболевание. Расспрашивая тётю Маали о том, что я сегодня ела, врач все время сверлил меня своими чёрными глазами-пуговками.

— Клубника! — вдруг воскликнул он. — Эта сыпь, что у тебя на шее и на ляжках, была она у тебя уже раньше или появилась только теперь? Похоже, мы имеем дело с диатезом.

Бедные клубничники! Мне не понравилось, что их обвиняют и в боли в животе, и в появлении маленьких красных пятнышек на коже. Теперь, когда я заметила эти пятнышки, у меня возникло неодолимое желание сильно их почесать, но врач строго велел потерпеть, если чешется. Клубника? Приятные, вкусные и сочные ягоды — не могли они вызвать такую жуткую боль! Охотнее я подозревала бы картофельный суп, особенно плававшие в нем противные, скользкие кусочки лука. Но после того как доктор то добром, то насильно заставил меня выпить несколько кружек тёплой воды и после этого научил, как надо сунуть пальцы в горло, я изрыгнула одновременно и кусочки лука, и красные кусочки клубники в большой старинный фаянсовый ночной горшок, который дядя Копли назвал забавным словом «утенсиль». Вид этой отвратительной блевотины был столь гадок, что меня вырвало два-три раза подряд.

Дяденька-врач дал тёте Маали коробочку с лекарством и велел дать мне утром полтаблетки димедрола, если сыпь к утру не пройдёт. А мне он сказал, подняв двумя пальцами за подбородок мою голову:

— Бабушка с дедушкой уже знают, что клубнику давать тебе больше нельзя, но ты ведь и сама молодец и будешь это помнить, ладно?

Я молча кивнула, хотя сразу, как только боль прошла, стала обвинять мысленно вместо клубники те противные кусочки лука в супе…

— Да, у еврея башка варит! Сразу сказал, что клубничный диатез! — услыхала я голос дяди Копли из кухни. — А ты бубнила: нервный шок, нервный шок!

Засыпая, я пыталась припомнить, не слышала ли подобного разговора раньше… Ну да, конечно, слыхала! Когда тата говорил об освобождении мамы, он тоже сказал что-то вроде того, что евреи мудрые и всё знают! Почему тётя Маали и дядя Копли сразу мне не сказали, что дяденька-врач еврей. Я бы тогда сама смогла у него спросить, где мама сейчас и когда она вернётся домой! А теперь этот дяденька-врач уехал, и никто не догадался спросить у него самое важное…

Глаза сами так и слипались. Я сунула руки под правую щёку, как нравилось тате, и тут с испугом заметила, что с ноготка мизинца на правой руке исчез лак — только малюсенькая тёмно-красная полосочка осталась посреди ногтя… Конечно, лак для ногтей предназначается для утончённых дам, и уж они-то пальцы в горло не суют. Или, если суют, то, наверное, только мизинец, как тогда, когда элегантно выковыривают мизинцем козявки из носа. Мне было очень жалко, что лак исчез с моего мизинца. Проклятый диатез от супового лука!

Не всем детям нравится тащить и толкать

Утром у меня больше не было никаких красных пятнышек ни на ногах, ни на животе, ни на шее, и боль исчезла, словно её и не было. Зато мы с Сирье и Майе стали играть в «скорую помощь». Соседи сверху наблюдали вечером из окна за прибытием врачебной машины, и Майе прекрасно научилась подражать сирене «скорой помощи». Я, имевшая ближе всех дело с врачом, взяла на себя роль доктора, а Сирье досталась роль больного ребёнка, который должен был пить кружками воду и совать пальцы в горло, а когда ей надоело играть в больную, я принялась лечить целлулоидную куклу Лайлу, у которой болтались руки и ноги, а также резиновую овцу, у неё на брюхе была дырочка, через которую овца раньше пищала, и бабочку на колесиках. Такую жестяную бабочку, которую надо было за палочку или везти за собой, или толкать впереди себя, привезла тётя Анне мне в Руйла, но я ею не очень-то занималась. Мне самой таскать ту бабочку по дороге казалось глупым и бессмысленным занятием, хотя взрослым очень нравилось, чтобы дети ходили и, за здорово живёшь, что-то возили за собой — будь то жестяная бабочка со скрипящими крыльями, лошадки на колёсиках или дребезжащие деревянные грузовички.

«Какая счастливая семья!» — восхищалась тётя Маали всякий раз, когда по вечерам мимо нашей калитки прогуливалось одно семейство: папаша в клетчатой кепке, мамаша в коротком платье с накладными почти до ушей плечами и маленький мальчик в матросской бескозырке, тащивший за собой на верёвке дребезжащий грузовичок с красным кузовом. Малыши, что-нибудь волочащие за собой или толкающие впереди себя, казались взрослым милее, чем просто идущие или подпрыгивающие на ходу ребятишки. Я и подумала, что когда мама вернётся, нам с нею и татой, втроём, на радость тёти Маали надо будет раза два пройтись мимо калитки по улице Вярава с той жестяной бабочкой с дребезжащими крыльями… Но захочет ли тата вот так брести по песчаному тротуару? Да и сама я, по правде говоря, чувствовала бы себя гораздо счастливее, сидя у бегущего таты на закорках, хотя это, по мнению других, не было столь привлекательным зрелищем, как таскание за собой бабочки с жестяными крыльями.

Но тата совсем обо мне забыл! Я-то всё время о нём помнила: каждый раз, стоило калитке скрипнуть, сердце у меня замирало, и я готова была выскочить из гамака или прервать какую угодно захватывающую игру, чтобы броситься ему навстречу. Вечерами, пока совсем не стемнело, я сторожила, сидя возле кухонного окна на столике швейной машинки тёти Маали, и в последние дни брала с собой туда книжку «Завихрения ветра». Я решила, что, прочитав страницу, могу опять какое-то время смотреть на улицу. Но от этого толку не было, и тогда я установила иной срок: тата приедет, когда прочту всю сказку. Но он не появился даже тогда, когда я в очередной раз одолела всю книжку…

Отвечать на мои тревожные вопросы тётя Маали не хотела, только начинала вытирать уголком фартука глаза, так что я больше и не осмеливалась вслух рассуждать: забыл ли меня тата совсем или люди в мундирах увели и его тоже.

Чтобы доставить удовольствие тёте Маали и Виллу, я принесла в дом свою жестяную бабочку и несколько раз возила её взад-вперед по полу кухни. Виллу нравилось следить, как я её возила, и он наскакивал на нее то с одной, то с другой стороны.

— Ты у меня прямо-таки Бабочка-Юссь! — смеялась тётя Маали сквозь слёзы. Она сидела, пригнувшись, на низенькой скамеечке, чистила картошку и выглядела совсем маленькой.

— А ты Коряжка-Яссь! — дала я тёте новое имя, которое, похоже, ей понравилось. Во всяком случае, мы с тех пор начали называть друг друга Бабочка-Юссь и Коряжка-Яссь.

Под таким именем тётя была для меня более своя, а как тётя Маали она была ближе дяде Копли. Как тётя Маали она должна была сразу накрывать на стол, когда дядя Копли приходил домой, а как Коряжку-Яссь я могла упрашивать её оставаться ученицей в игре в школу, пока я не закончу урок, и пусть дядя Копли пока звякает крышками кастрюль, как ударник в оркестре. Тётя Маали не хотела крутить ручки радио дяди Копли, а как Коряжка-Яссь она иногда утром искала мне на радость передачу Почтальона Карла и давала мне вместе с детским хором Дворца пионеров спеть азербайджанскую народную песню «Цып-цып-цып, мои цыплятки!»

О своем детстве Коряжка-Яссь вспоминала и рассказывала как близкая подружка. Она улыбалась, а её серые глаза посверкивали, как вода в речке Руйла в солнечный день, когда она рассказывала о том, как бабушка Мари в канун Рождества нарезала ломтями целую буханку хлеба и пошла вместе с детьми в хлев, служивший и коровником, и конюшней, чтобы отнести скотине угощение. Хлев ночью был каким-то особенно праздничным и таинственным, а у коров и лошадей был такой вид, словно прервался некий разговор, который они вели между собой. Коряжка-Яссь, как ей казалось, видела тогда в маленькой паутине на окне бычьего колдунчика, и старшие сестры Элли и Марие потом из-за этого долго над нею подшучивали.

— А лошади такие же умные, как собаки? — спросила я.

— Да. Иная лошадь, может, и поумнее собаки будет! Наш старый Юку был особенно сообразительным, он привёз бабушку из-под Вазалемма домой сам, своим умом. Это случилось, когда арестовали нашего брата Волли. Ему удалось сообщить маме, что он в Вазалемма, в лагере для заключенных, и просил шерстяных вещей, и немножко хлеба и мяса. Мама сразу запрягла Юку в сани и набила едой два больших мешка, ведь кто знает, как долго Волли должен там быть. Но между Лайтсе и Вазалемма в лесу, на повороте, где конь замедлил бег, два русских солдата, оба с палками, схватили коня под уздцы и сразу набросились на сани. Мама умоляла, чтобы они оставили один мешок, но она русский язык как следует не знала, лишь столько, сколько помнила с уроков в сельской школе. Один солдат схватил мешки, а другой так огрел маму палкой по голове, что она выпустила из рук вожжи и свалилась в сани. Ну, она тогда потеряла сознание и не помнила больше ничего, кроме того, что Юку заржал и понесся… Когда она очнулась, Юку проделал долгий путь, они уже были около горы Аллика. Конь, получается, сам повернул обратно, иначе как бы они оказались на Лихуласком шоссе. Такой был умный, понял, что от грабителей надо удирать, иначе они, может, оставили бы мамочку замерзать там в лесу!

— А где Юку теперь? — спросила я, не подозревая ничего дурного.

Могла бы я догадаться, что своим вопросом спугну подругу Коряжку-Яссь, которая сразу превратилась в несчастную заплаканную тётю Маали.

— Этого я тебе сказать не могу, — произнесла она грустно. — Его ведь увели в колхоз, как и коров, и овец… Элли была тогда уже в Аэвярди, и велела маме пойти в замок Лайтсе, там вроде бы находилась эта воинская часть. — Может, узнает грабителей, пожалуется их начальнику и ей вещи вернут. Мама помнила, что у одного солдата была толстая красная рожа, а у другого были раскосые глаза, но жаловаться она так и не решилась. И правильно сделала: все они разбойники — и эти солдаты, и их начальники. Ворон ворону глаз не выклюет. И подумать только: через несколько месяцев один русский солдат принёс матери семейства Люлльмаа носки штопать, и даже клубок ниток для этого. И вот когда нитки кончились, осталась свернутая бумажка, на которую они были намотаны. Ольга расправила бумажку и — представь себе! — это было письмо от Хельмес матери! Видно, мама не нашла, на что намотать нитки, и взяла где-то в ящике стола это письмо! Этот, кто принес носки штопать, и был тот самый краснорожий, захвативший продукты, которые мама везла Волли…

Эта история закончилась получше: справедливость всё-таки победила! В книгах плохие всегда получали по заслугам, а хорошие жили счастливо, пока не умерли. Семейство Люлльмаа я знала, у них была такого же возраста, как и я, дочка Хилья, она умела мастерить из бумаги цветы мака. Когда мы с мамой и татой ходили в лес Лайтсе собирать землянику, то зашли к Люлльмаа попить воды, и Хилья показала мне эти бумажные цветы… Стало быть, они — Хилья и её папа с мамой — и поймали грабителей.

— А солдат посадили в темницу?

Горько усмехнувшись, тётя Маали отмахнулась обеими руками.

— Да где там! Кто осмелится жаловаться на русских — сам окажешься в лагере! Твой отец хотел было поехать в воинскую часть объясняться, но, к счастью, послушался умных людей. Иначе он наверняка был бы в лагере…

Ой, до чего мне не нравится такой тон, полный грусти, горечи и бессилия! Кажется, будто где-то тут вздыхает бабушка Мари: «Ой, детка, увидят ли тебя ещё мои глаза?» Почему истории нашей семьи не могут быть похожи на сказку «Дикие лебеди», в которой хотя Элиза и сидела в заключении под крапивным куполом, но всё закончилось радостным праздником? Злая королева и плохой жрец из сказки сильно напоминали энкавэдэшников, но Элиза их не боялась. Она-то велела бы схватить солдат и посадить в темницу!

— Коряжка-Яссь, а ты не хочешь почитать мне книжку?

— Опять разговор пошёл о грустных делах, — вздохнула Коряжка-Яссь. — Не принимай близко к сердцу, Отец Небесный однажды восстановит справедливость! Читать ты, Бабочка-Юссь, умеешь лучше меня, могла бы сама почитать мне вслух, тогда мне было бы веселее лущить горох.

— Письма не хочу! — выпалила я и выскочила на веранду, взять книжку со сказками.

Но не успела я дочитать до золотой дощечки Элизы и алмазных грифелей её братьев, как вдруг в дверь постучали и вошёл… тата! Маленькая сумрачная кухня вдруг стала огромной и светлой, словно именно здесь было то место, где дети короля выполняли свои сияющие школьные задания. Той, которая соскочила со столика швейной машинки, взлетела и прыгнула в объятия короля, была не я, и даже не Бабочка-Юссь, а вовсе королевская дочка Элиза, горестные дни её на сей раз не наступили. Вместо того, чтобы заблудиться в лесу, идти ночью по кладбищу и в тюремном заточении из крапивы вязать рубашки, Элиза на сей раз влезла вместе с татой в карету под названием «москвич», чтобы отправиться в Руйла!

Столько изменений!

Друг таты Рай Реомар, который вёз нас в Руйла на своём «москвиче», был плотный дядя с большими глазами, большим ртом, большим носом и с большими зубами, которые становились видны, когда он широко улыбался, только машина у него была маленькая, и обычно мощный, громкий его голос, когда он смеялся, становился тихим и забавно пыхтящим. Если бы зайцы смеялись, то у них изо рта мог бы раздаваться такой смех: пуп-пуп-пуп-кых-кыхх!

Раньше дядя Рай гостил у нас часто, ему нравилось, как и тате, охотиться на зайцев и забрасывать в воду спиннинг, и если везло, он оставался у нас ночевать и за ужином рассказывал анекдоты, и каждый раз я с нетерпением ждала конца анекдота, хотя не очень-то понимала, что смешного в том, что если с площади Победы ехать по бульвару Свободы, то попадаешь прямо в Лаагри[11], или что Сталину в ад звонить легче, чем какому-то Черчиллю, потому что в Советском Союзе это местный разговор и не надо заказывать международный, но забавный смех дяди Рая в конце анекдота вызывал смех и у меня. Когда Рай Реомар слышал какую-нибудь шутку, он не просто смеялся, а вся его большая фигура начинала колыхаться, а из его больших круглых глаз текли по большим розовым щекам большие слезинки смеха. Ой, до чего мне нравились хохочущие люди — когда находишься с ними рядом, исчезает весь зуд страха и из головы, и из живота!

Дяде Раю нравилось играть со мной в магазин. Когда-то давно я сама предложила ему это, и с тех пор он называл меня барышней-купцом, и мне не оставалось ничего другого, как всякий раз продавать ему немного простого песка, будто это сахарный песок, а под видом колбасы — кусочки дерева…

Распахнув дверцу своей машины, дядя Рай и теперь крикнул: «Тэре, барышня-купец! Карета подана!», но, похоже, настроения смеяться у него в это момент не было.

— Куда барышня ехать прикажет?

— Домой, в Руйла! — быстро выкрикнула я, меня испугала мысль, что вдруг у дяди Рая совсем другие планы.

— Ваше желание для меня закон, барышня-купец! Надеюсь, общество попутчицы вас устраивает?

Общество? Попутчицы? Ой, попутчица действительно лежала на заднем сиденье, там подняла голову свернувшаяся на старом драном одеяле Сирка! «Тра-та-та, тра-та-та…» Гончая радостно вильнула хвостом и положила свою скромную гладкую морду мне на колени.

— Мы с Сиркой возвращаемся с выставки собак, — пояснил тата. — Она у нас почти чемпион — завоевала серебряную медаль! А осенью, когда будут испытания на местности и эксперты увидят, как хорошо Сирка работает, то в следующий раз ей дадут золотую!

— Конечно, — подтвердил дядя Рай. — Сиркин нос достоин золота!

Достойный золота нос был на ощупь сухим и горячим.

— Сирка, кажется, больна, — объявила я. Меня очень обидело, что тата ездил на выставку собак без меня.

— Возможно, она устала, — предположил тата. — Целый день на стадионе под палящим солнцем, а вокруг лай чужих собак, ведь для деревенской псины это испытание!

Глянув через плечо на меня и Сирку, он пообещал в утешение:

— В следующий раз поедем на выставку собак вместе, честное слово! Для меня самого эта сегодняшняя поездка оказалась неожиданной. Рано утром Юхо — помнишь, тот дядя, который нас на своей «победе» вёз в город? — приехал и сообщил, что на стадионе «Динамо» собачья выставка, суй собаку в машину и поехали! Никогда бы не поверил, что нам так повезет… И не дуйся, смотри, даже Ленин рукой показывает, что теперь надо ехать домой!

У белой статуи, мелькнувшей за окном машины, действительно рука была вытянута вперед.

— По-моему, Ильич всё-таки показывает в сторону Лаагри, — заметил дядя Рай. — Всюду понаставили этих гипсовых оленей, пионеров и доярок с подойниками. Понять не могу, кто считает, что это красиво?

Чего скрывать, я была тем человеком, который считал, что стоящие вдоль дороги гипсовые фигуры — настоящее искусство! И я недоумевала, как взрослые не понимают, до чего здорово видеть сверкающие между деревьями серебристые оленьи рога и какое праздничное чувство возникает, когда замечаешь на развилке Пярнуского и Лихулаского шоссе покрашенного белой краской фанфариста! Так и кажется, что белоснежный пионер вынет сейчас из губ трубу и бодро запоет: «Эх, хорошо в стране советской жить, эх, хорошо в стране любимым быть» или «Дети разных народов, мы мечтою о мире живём, в эти грозные годы, мы за счастье бороться идём…»

Но вместо того, чтобы восхищаться гипсовым пионером и помянуть добрым словом песню о хорошей советской жизни, дядя Рай добавил газу и возмутился: «Тьфу, вот чучело огородное!», и тата, пожав плечами, добавил; «Ну, к счастью, погода быстро обработает это искусство!»

Когда мы приехали домой, мне показалось, что я отсутствовала бесконечно долго, — так много всего тут изменилось. Плыкс сильно вырос, но, к счастью, меня он не забыл: так хвостом вилял, что чудо, что хвост не оторвался от его маленькой коричневой задницы. Когда мы с ним сблизились носами, я ощутила, что у Плыкса прежний щенячий запах, хотя вонь краски забивала все другие запахи.

— Тата, а двадцать пять плюс пять лет уже прошли? — спросила я, разглядывая кухню, стены которой были перекрашены. Раньше кухня вся была бежевая, а теперь словно была одета в блузку и юбку: блузкой была верхняя белая часть стен, а юбкой — нижняя, тёмно-зелёная.

Тата вздохнул и переглянулся с дядей Раем, прежде чем ответил:

— К сожалению, нет… или к счастью… не могу сказать, хорошо это или плохо. Двадцать пять плюс пять — это немножко дольше, чем две недели… Но если ты подумала, что стены кухни позеленели от времени, то это не так, просто другой краски достать не удалось. Весь нижний этаж здания школы такой же… цвета детской неожиданности, ремонтники сделали на белой штукатурке стен «красоты ради» узор, напоминающий капустные секачи. Стоп! Не открывай эти дверки! — и он отдернул мою руку от большой, украшенной завитушками коричневой буфетной дверцы. — Это не наш буфет! Нам в холодную комнату подселили новую учительницу!

Новой учительницы дома не было, и мы осторожно взглянули на её жильё. В комнате стояла кровать с красивыми серебряными шариками, одежный шкаф с волной, письменный стол, покрытый зелёной бумагой, на которой красовались пресс с промокашками и гарнитур из двух чернильниц. Там, где раньше были полки, на которых находились наши банки с мёдом и вареньем, а также бутылки с соками и лимонным квасом, теперь стоял на подставке из тонких белых металлических трубок таз для умывания, и рядом с ним два ведра с крышками, одно коричневое, другое зелёное. На карнизе висела белая кружевная штора и бежевые с поблескивающим узором шерстяные плотные гардины.

— Сразу видно, женщина, — заметил дядя Рай — Жизнь у вас станет повеселее!

— Молодая или старая? — спросила я.

— Выглядит совсем молоденькой, математичка, Малле. Если будешь хорошим ребёнком, может, научит тебя считать, — заметил тата. — Цифры ты уже более-менее знаешь.

Цифры-то я знала, но при чтении их не происходило ничего особенного: ни шуток, ни захватывающих историй со счастливым концом. Цифры были, видимо, нужны, но они очень скучные! И от этой новой учительницы ждать чего-то особенного не приходилось… Но… По-моему, новый человек в доме, и новые люди и гости, остававшиеся иногда ночевать, делали жизнь немножко иной. Холодная комната превратилась в чьё-то жилье, это приятная неожиданность, не говоря о том, что запахи и вещи в комнате совсем другие, чем в наших комнатах. Для чего нужны некоторые вещи, очень даже трудно понять. Например, для чего нужна огромная синевато-серая железная бочка, на которой была маленькая четырехугольная дверца с красивой ручкой?

— Это печка-буржуйка, — объяснил тата. — Очень быстро нагревается. Но обои… — Тата показал рукой на стены с венками из голубых цветов. — Обои, к сожалению, такие, как у нас в большой комнате, — что поделаешь, в магазине никакого выбора. Но как бы там ни было, всё-таки почище, чем старые…

Тата в большой комнате сменил обои, а фанерные листы на потолке покрыл лаком. И в спальне тоже. И когда я легла в постель, то сначала не нашла на фанерах потолка своих старых знакомых. Но вот улыбающееся лицо девушки в большой шляпе проглянуло между всякими завитушками на фанере, и стоящие в тумане негры тоже высунули головы. А того зло ухмыляющегося рогатого типа, который время от времени неожиданно появлялся, этим вечером не было видно. Может, за мое долгое отсутствие ему наскучило, что не на кого нагонять страх, и он перебрался на какой-нибудь другой потолок?

Но хотя многое изменилось, тата не забыл, что надо очень плотно задергивать гардины, и без сказки перед сном укладываться спать совсем не дело. Я положила рядом свою Кати с поврежденной ногой — тата, конечно, забыл отнести куклу к бабушке на лечение — и принялась слушать самую любимую сказку из татиного детства, которую местами я даже помнила наизусть: «Мать-медведица сказала своему маленькому сыну-медвежонку: „Оставайся здесь, а я пойду в другое место…“».

Утром выяснилось, что за время моего отсутствия изменения произошли не только в нашей квартире, а во всём доме и даже во всей деревне! Но никого, к счастью, не увезли, а в нашем доме прибавилось жителей. До сих пор в старом доме для батраков жили только мы втроём — мама, тата и я, а теперь поселилась на одном коридоре с нами семья Петофри, потому что на нижнем этаже школы, где они жили до сих пор, потребовалось к осени устроить интернат для школьников, приезжающих издалека.

Тётя Армийде немного походила на тётю Маали тем, что, когда она говорила со мной, у неё глаза становились влажными. Но, к счастью, она всегда спешила, потому что была не только уборщицей в школе, но и ухаживала за школьным садом, занималась своей коровой Кларой и своими курами, да время от времени ходила помогать в колхозном коровнике… Так что медленно передвигающейся её я никогда не видела, она чуть не бегала между домом и школой или садилась на ждавший её у стены велосипед и начинала крутить педали… У дяди Артура времени было побольше, он всегда утверждал, что жизнь надо принимать с удовольствием, и даже от его одежды исходили приятные запахи. Когда на лесопилке пилили доски, шестиугольная, с блестящим чёрным козырьком фуражка дяди Артура и его выцветшая серая куртка пахли тёплыми опилками, а когда сушили или мололи зерно, то вокруг него был булочный запах. Кроме того, он был самым знаменитым в деревне пивоваром. Он любил хвалиться: «Видишь, это хорошо, что я не жадный!», и в знак своей доброты частенько приносил и мне тоже в маленьком бидончике сусло, про которое тата сказал, что это как мальтоза домашнего приготовления, его используют, когда готовят самодельное пиво. Ой, сусло было вкусным, гораздо вкуснее, чем пиво, которое я разок тайком попробовала, но этого глоточка мне хватило, чтобы решить, что пива я больше в рот не возьму! Сусло по вкусу слегка напоминало знаменитую, настроенную на чайном грибе воду тёти Анне, но было гораздо слаще, гуще и заманчивее. По-моему, делать из хорошего сладкого сусла пиво — глупость и расточительство, и в этом была со мной солидарна дочь дяди Артура Хельви, одна из тех немногих старших девочек, которые соглашались играть с малявками вроде меня. Очень мне повезло, что Хельви переселилась в наш дом! Старший брат Хельви Валдур был совсем другим, он учился в городе в ремесленном училище, и когда приезжал в деревню, даже не замечал тех, кто меньше него.

Благодаря Хельви вокруг нашего дома в конце лета собиралось много девочек постарше, на которых я с восхищением смотрела снизу вверх. Когда играли в кустах сирени в дочки-матери и нужен был отец семейства, Хельви умела завлекать в компанию и мальчиков. Даже Лембит и Яан Альясте, которые считали себя вполне парнями и по понедельникам на утренних линейках постоянно получали от директорши выговоры за то, что играли в Тарзана, иной раз соглашались играть с нами и быть в роли отцов. Особенно, когда играли в день рождения или в концерт с буфетом, и каждый приносил из дома настоящую еду. Подававшееся на листьях лопухов угощение казалось особенно вкусным, даже тоненькое копченое сало с серыми прожилками и чёрный хлеб, который обычно называли кексом для свиней! Мне больше всего нравилась сахариновая вода, которая была лучше других напитков, даже лимонада. Я в жизни не пила ничего лучшего, чем зачерпнутая ковшиком из ведра речная вода, в которой растворяли крохотные таблетки сахарина! Их приносил из дома Аска, тоже переселившийся в наш дом. Настоящее имя Аски было Георг, но так его называла только его бабушка, маленькая розовощёкая старушка в очках. Она говорила «Георг!» только тогда, когда обнаруживалась какая-нибудь из проделок Аски. Кроме бабушки у Аски были старший брат Аллан и мать Лола, высокая и стройная тёмноволосая женщина, которая работала в колхозном коровнике.

Аллан и Аска отправлялись в коровник к матери в большинстве случаев тогда, когда нам для игры требовался лёд. А он требовался часто — то для компрессов, когда играли в семью, то для охлаждения напитков, когда играли в день рождения. А взять лёд в летний день можно было только из кучи, которая высилась под вековыми липами рядом с коровником. Зимой туда привозили здоровенные толстые льдины с реки, укладывали под деревья и прикрывали слоем еловых веток. Между кусками такого льда доярки охлаждали и хранили молоко с давних времен, когда в Руйла была господская усадьба, и на том же месте продолжали хранить лёд в колхозное время, и вряд ли кто мог бы заметить пропажу двух-трех небольших кусков. Но даже когда кто-нибудь из доярок и замечал, что детишки откалывают лед из-под еловых веток, большого шума из-за этого не поднимали.

«От них не убудет», — так говорили, когда все деревенские дети ходили лакомиться ягодами в бывший помещичий сад. Усадьба давно стала школой, а о самих помещиках остались лишь воспоминания и игра господских детей «мозаика», хранившаяся в шкафу у школьной нянечки Анни, но, по мнению деревенских жителей, старое выражение о бесконечно волочащейся верёвке больше подходило колхозному времени, чем помещичьему. Кусты смородины и крыжовника, яблони, алыча и сливовые деревья когда-то принадлежали семейству Сыерде, которое жило в нашем доме ещё до того, как начались высылки. Но все они исчезли из деревни неизвестно куда, так что сад принадлежал теперь колхозу «Новая жизнь» и охранять урожай фруктов и ягод поставили Асту по прозвищу «Штаны», от которой детям приходилось улепётывать. Но кроме этой опасной Асты-Штаны, которая кричала: «Эй, ворюги, убирайтесь отсюда!», а сама совала в рот чёрную смородину покрупнее, а, кроме удирающих от неё ребятишек, ягоды и фрукты интересовали лишь соек да дроздов, ведь в колхозе не было предусмотрено ни собирание ягод, ни их продажа, ни изготовление соков и варенья.

Неожиданное появление сторожихи Асты-Штаны придавало набегам детей на сад за ягодами и яблоками дополнительную увлекательность. Ради увлекательности или, как сказал старший мальчик Лембит, конспирации, когда шли поесть смородины, обменивались иной раз шапками, свитерами и рубахами, как при игре в разбойников, в которой можно было «освободиться», если вместо твоего имени называли чьё-то другое. Таких случаев, чтобы Аста-Штаны пошла жаловаться на кого-нибудь к нему домой, известно не было, но было так здорово под шелест кустов и шуршание травы удирать всей компанией в лес, когда вслед неслись громкие крики: «Ну погодите, негодники, вот я вас! Я всех вас узнала! Чёртовы воришки, ну получите у меня!»

С игрой в дочки-матери дело было так, что мальчики охотно участвовали до тех пор, пока надо было из школьного сарая таскать кирпичи, чтобы сложить плиту для игры, сделать из обрезков досок полки и обеденный стол, а из веток ивы сплести кроватки. Когда всё это было сделано и все участники поделены считалкой на две команды, настроение мальчишек менялось, и иной, глядя на скомбинированную из лопухов и цветов флоксов шляпу матери игрового семейства, говорил, про свою игровую жену: «Как жаба под лопухом, бэк!». Или когда жаловались понарошку, что надо вызвать врача ребенку, потому что он сегодня очень плохо выглядит, то мальчишка, который был в роли отца, мог съехидничать: «Да, жопа у него красная, как у макаки», хотя ничего подобного не было ни у меня, ни у Юри, с которым мы вместе играли…

Если девочки на это не очень сильно сердились, то начинали вместо игры в дочки-матери какую-нибудь другую игру, например, в «штандер», палочки-выручалочки или еще какую-нибудь. Но иной раз отношения так портились, что мальчишки убирались восвояси, а девочки собирались на крыльце и, сидя на лавочке, ругали мальчишек и обсуждали свои дела. Иногда, правда, случалось и такое, что мальчики делали себе из репейников погоны на рубахах, набивали карманы репьями и объявляли девчонкам войну — тогда девочки объявляли, дрожа от злости, что никогда в жизни не будут играть с такими хулиганами, потому что выдирать репьи из длинных волос было и впрямь очень больно, а особенно из кос. И было, как объявляли: вечная ненависть и вражда длились до следующего дня — до тех пор, пока жилищам между кустов сирени не требовались ловкие руки мальчишек.

Старшие девочки сидели на лавочке на крыльце, болтали ногами и поедали белый налив так ловко, что от сердцевины яблок оставались лишь жалкие огрызки. При этом каждое откусывание сопровождал восхитительный хруст — у меня это не получалось, как бы старательно я ни вгрызалась в яблоко.

— У тебя молочные зубки, ими невозможно откусить от яблока порядочный кусок, — сказала Хельви, когда я рассказала ей о своей неудаче.

— Когда какой-нибудь зуб начнёт шататься, надо, выдирая его, сказать: «На тебе, мышка, молочный, дай коренной!», — поучала двоюродная сестра Хельви Хелле Аавик.

Глядя на её острые белые клыки, я бы с удовольствием использовала все средства. Много раз я и тихо, и громко произносила заклинания, но глядя на свои зубы, вынуждена была с грустью признать, что ни один из них не послушался и не зашатался.

— Не знаете, что помогает от бородавок? — спросила Элья Плоомпуу, показывая другим свой указательный палец.

— Сахарная бумага, — знала Хелле. — Только при этом надо прочесть заклинание.

— Не верю, — сомневалась Хельви. — Другое тут не поможет, только нож! Но с бородавками можно пойти к врачу, а вот против веснушек ничего не помогает…

— Перекись водорода помогает! И уксусом их можно постепенно вывести, — поучала Элья.

— А ты не пробовала мыть лягушачьей икрой? — спросила Хелле. — Попробуй весной, это вроде бы должно помочь!

— Бёк, как противно! — сморщила нос Хельви и достала из кармана кофточки новое яблоко. Кракс! Хруст, с которым она откусила, был достоин зависти… Достойны зависти были и проблемы старших девочек — бородавки, веснушки!

Когда тата вечером тёр мочалкой мои ноги в тазу, я спросила:

— Тата, отчего бывают бородавки?

— Леший его знает… — пожал он плечами, и добавил поговорку: — Беда приспела — наперёд не сказалась!

— А если очень-очень пожелать, то бородавка не появится?

— Боже упаси! — тата засмеялся. — Неужели ты хочешь заполучить бородавку?

— Угу, — с серьезным видом пробурчала я. — И веснушки… А то ведь другие девочки всё время озабочены своими проблемами, а мне сказать не о чем.

Тата взял меня на руки и стал вытирать мне ноги. Похоже было, он о чём-то раздумывает.

— Так. Теперь натянешь ночную рубашку — и в постель.

— Но…

— Никаких но! — объявил он серьёзно. — Сегодня вечером сказки на ночку не будет! Тогда завтра и у тебя будет что обсуждать с другими девочками!

Так и вышло — не было ни сказки, ни рассказа про медведя Яунари Яурамита! Маленькая заноза обиды во мне застряла, но я не была уверена: стоит ли это завтра обсуждать с большими девочками… Что такое — одна оставшаяся не рассказанной сказка по сравнению с бородавками и веснушками! Я подумала, что мама наверняка бы поняла, как важно, чтобы можно было обсуждать с другими девочками настоящие проблемы. Вряд ли оставила бы нерассказанной сказку ребёнку, который озабочен отсутствием бородавок и веснушек! Потому что, насколько я помню, и мама не могла веснушками похвастаться…

Детская радость

Тата сказал, что нашёл для меня в Лайтсе няню — симпатичную опрятную пожилую женщину, которая будет мною заниматься, когда он на работе.

— Боюсь, что к осени мама вернуться не успеет, а в школу я тебя с собой брать не могу. Новый директор, похоже, очень строгий.

— Строже, чем тётя Людмила? Он уже вызвал рожателей в школу? — допытывалась я.

Тата рассмеялся.

— Гляди-ка, и всё-то ты помнишь! Ну нет, рожателей теперь вроде оставили в покое, у дяди Хельмута самого маленький ребёнок, а его жена тоже учительница. Но ты и сама увидишь, нас пригласили к ним сегодня в гости на кофе.

То, что новый директор пригласил и меня пить кофе, сразу улучшило мое впечатление о нём… Вот только когда мы пришли в гости, у меня возникло такое странное ощущение: ведь перед тем как переселиться в дом для батраков, мама, тата и я жили в этой самой квартире, где теперь мы с татой были гостями и сидели за круглым кухонным столом. Стол был точно такой же, как был у нас, только клеёнка на нем другая — с цветами в зелёных клетках. Дядя Хельмут был гораздо ниже таты и, кажется, моложе. У него были волнистые волосы и милая ямочка на подбородке. По-моему он слегка смахивал на Тарзана.

— Тёща и тесть тоже живут с нами, — знакомил директор тату со своим семейством. — Лейда скоро придёт, она пошла в парк погулять с ребёнком.

Тесть директора был высокий и седой и смотрел на нас недобро, но тёща приветливо улыбалась, предлагала нам бутерброды с килькой и обещала скоро вынуть из духовки яблочный пирог.

— Это хорошая плита, — похвалил тата.

— Просто фантастическая! Но откуда вы знаете? — удивилась тёща директора.

— Хм, — буркнул дядя Хельмут, — я тебе говорил…

— Ой, извините. Конечно. Извините, я не хотела вас задеть. У вас с этой квартирой связаны свои воспоминания, понимаю, это так естественно, — щебетала она. — Берите, берите бутерброд, я могу ещё сделать! Девочке кофе или чай? У меня и молоко есть…

— Кто из вас охотник? — спросил тата, указав на стоявший в углу футляр с ружьем.

— Я, конечно, я, — утвердительно кивнул директор и спросил: — А в здешних местах зайцы-то водятся?

— И зайцы, и косули, — подтвердил тата. — Вблизи Лайтсе много тетеревов, а у озера полно уток. А в округе Яасмяэ даже волков видели.

— Ого! — просиял директор. — Если я правильно понял, вы и сами охотник?

— Есть немного, — сознался тата и тихонько обратился ко мне: — Будь добра, не болтай так ногами, ладно?

— Девочке скучно, — заметила директорская тёща. — Пирог скоро поспеет. А хочешь, я найду тебе какую-нибудь книжку, посмотришь картинки.

— Я и читать умею, — отозвалась я деловито. — Могу читать и письменные буквы!

— Ах, в самом деле? Такая маленькая, а уже читательница! Погоди, я посмотрю!

Меня отвели в комнату и усадили в глубокое коричневое кресло. Из сидящих в кухне мне был виден в открытую дверь только тата, и по тому, как он с удовольствием закурил папиросу, я поняла, что разговором об охоте директор пришёлся ему по нраву.

— А ты «Ласте рыым»[12] читала? — спросила тёща директора и протянула мне тоненькую книжонку. На обложке была чёрно-белая картинка — мальчик в штанах до колен сидел на земле и читал маленькой улыбающейся девочке вслух тонкую книжку, надпись на обложке которой была видна не вся, а только — «Детская ость». Но поскольку под картинкой было написано большими красными буквами «Детская радость», можно было догадаться, что и книжка в руках мальчика имеет такое же название.

— Это был любимый журнал моих детей, когда они ещё маленькими были, — объяснила тёща директора. — Некоторые листочки оторвались, но это ничего, правда? Ну, докажи мне, что ты действительно уже читательница!

Я раскрыла журнал и увидела на первой странице заглавие «Февраль», а под ним довольно длинное стихотворение. Печатные буквы были немного другими, чем в моих книжках, больше похожие на письменные. Но ведь читать письменные буквы я умела, что за вопрос!

Я постаралась читать очень громко и чётко, чтобы все слышали, как я хорошо читаю.

Праздник День Свободы,

Там-там-тат!

Марширует четко строй солдат,

И труба зовёт всех: та-ра-рат,

Потому что нынче там большой парад.

Я приготовилась читать дальше, как вдруг в комнату ворвался дядя Хельмут и выхватил у меня журнал.

— Это не самое подходяще чтение для ребёнка, — сказал он недовольно и засунул «Детскую радость» на самый верх книжной полки. — Нет-нет! — сказал он, с улыбкой поглядывая на меня. — Насчёт твоего чтения нет никаких сомнений, но этот журнал давно устарел.

— Но там не было ничего такого… — испуганно забормотала тёща директора. — Там вообще не сказано, когда был этот парад и…

— Оставь, — сказал дядя Хельмут, похлопав её по плечу. — А не подгорел ли твой яблочный пирог?

— Сейчас посмотрю, — заторопилась тёща в кухню. И мы с дядей Хельмутом последовали за ней. Я была немного расстроена, что у меня отобрали журнал, хотя и было сказано, что по поводу моего чтения нет никаких замечаний.

Тата закурил новую папиросу и, прищурившись, смотрел на нас сквозь облачко дыма. Так он щурился, когда ему что-нибудь не нравилось. Предложив дяде Хельмуту папиросу из своего портсигара, он спросил:

— В нынешние времена, кажется, беспартийных директорами не назначают?

Какой-то холодный проблеск мелькнул в кухне — то ли от стекол директорских очков, то ли от лезвия ножа тёщи, нарезавшей пирог, кто знает.

— Берите пирог, он хорош пока тёплый! — радостно предлагала тёща директора, словно она только что не получила выговора. — Я слышу шаги в коридоре, наверное, Лейда с ребёнком с прогулки вернулась.

Она открыла дверь кухни и впустила женщину, державшую ребёнка, завернутого в одеяло. Женщина была очень похожа на тёщу — с таким же носом кнопочкой и каштановыми локонами, только гораздо моложе.

— Здравствуйте все, — сказала она тихо. — Я — Лейда, Хельмутова половина. Не удивляйтесь, что я шепчу, Индрек только что заснул, но со мной пришёл какой-то джентльмен, которому сказали, что товарищ Тунгал у нас…

Мне сразу вспомнился тип, который называл тату «товарищ господин Тунгал» и подарил нам кусок мыла за то, что его жалили пчелы. Может, он опять нуждался в пчелиных жалах? Но из-за спины жены директора выглянул вовсе не тот пчелиный дяденька, а дядя Юхо.

— Юхо! — воскликнули тата и директор одновременно. Но краснощёкое улыбающееся лицо Юхо мигом посерьёзнело. И казалось, что дядю Хельмута появление Юхо по-настоящему испугало. Однако он протянул ему руку и спросил странным тоном: — Живой?

— Живой! — подтвердил дядя Юхо. — Хотя, как говорится, разве это жизнь!

— Может, чашечку кофе? — любезно предложила жена директора. — Я отнесу ребёнка в комнату, сразу вернусь и организую…

— Благодарю, сударыня, — Юхо церемонно поклонился. — Как-нибудь в другой раз… Мы с вашим мужем в некотором смысле, как говорится, товарищи по несчастью… Но сейчас я пришёл похитить вашего гостя. Охотники ждут!

— Выходит, что и Хельмут тоже из породы охотников, — сказал тата, но было видно, что он с удовольствием бы ушёл из гостей.

— Вот чёрт! — пробормотал Юхо себе под нос, когда мы торопливо спускались с каменного крыльца школы. Тата поджал губы и надолго замолчал. Не произнёс ни словечка. Но когда, наконец, открыл, рот, то не ответил взволнованному Юхо, который сообщил: «Кажется, дождь начинается», а взглянув на меня, сказал, покрепче сжав мне руку:

— Прибавим ходу, дочка!

Увидав стоявшую под берёзой возле нашего дома большую чёрную машину, тата остановился на развилке дороги возле кустов акации, кивнул в сторону машины и спросил:

— Там тоже твои… товарищи по несчастью?

Вопрос явно предназначался Юхо. Голос таты стал непривычно для меня строгим, когда он спросил с горькой усмешкой:

— Сколько времени вы мне дадите, чтобы собрать вещи? Мне… или нам?

Юхо хватал ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба.

— Феликс! — наконец выдохнул он. — Да ты что — стукачом меня считаешь? Знаешь, за это… Подумай, что ты несёшь!

Тата отмахнулся.

— Ах, фактически всё равно конец всему. Но в любом случае я не дамся забрать меня как овечку, будь, что будет!

— Тата, ты чего? — дёрнула я его за руку. — Мы — это мы, они — это они, сам говорил!

Но тата посмотрел на меня таким пустым взглядом, как тогда, когда чёрная машина увезла маму, и не произнёс ни слова.

— Ладно. Скажу тебе, где мы с Хельмутом познакомились. В Финляндии. Мы там были в эстонском батальоне, воевали на стороне финнов. Но запомни: ни слова! Ни одной живой душе! — прошептал Юхо.

Тата пожал плечами.

— Только что твой друг Хельмут сказал, что он коммунист.

— А-а-а! — Юхо махнул рукой. — Редиска и есть редиска! Красный снаружи… Каждый жить хочет! А я помню, как он клялся бороться против «рюсся» до последней капли крови. Но это давно было… да я и сам клялся. Ладно, верь — не верь, но стукачом меня не сделать! И я не верю, что Хельмут пойдёт на меня доносить, для этого он слишком разумен. И, между прочим, его тесть бывший владелец большого магазина, и если это обнаружится, тогда… Пойдём теперь, мужики ждут!

Мужчины, которые ждали нас, сидя на крыльце, были русские, но я, как могла, крепилась и никуда не пыталась спрятаться. Более того, постаралась, чтобы порадовать тату, сделать весёлое и приветливое лицо и выпрямила спину.

В довершение к тому, что я превозмогла себя, я вспомнила русские слова, которым научила меня тётя Анне на тот случай, если встречусь со сказочно красивой Галиной. И я решила попробовать применить их первым делом к друзьям Юхо:

— Здравствуйте, товаристси!

И я увидела, как тата, наконец, рассмеялся вместе со всеми, и мне сразу полегчало.

Разные люди

Люди разные! Оказалось, что русские друзья Юхо интересовались не столько татой, сколько нашей Сиркой. Действительно, это очень здорово, когда взрослые едут так далеко, чтобы измерить специальной лентой — сантиметром — чёрную спину Сирки, осмотреть её коричневые бархатистые уши и белую морду! Тата сказал, что хотя эстонская гончая фактически выведена уже давно, официально она пока не существует, потому что важные учёные-собаководы до сих пор не занесли эту породу в документы, и теперь Сирке может выпасть честь стать одной их первых эстонских гончих. Какая разница между фактическим и официальным существованием, тата мне объяснить не сумел, да этим я не очень-то и интересовалась.

Емельянова, у которого была военная прическа и громкий суровый голос, я боялась больше, чем Смелькоффа, фамилию которого и Юхо, и тата произносили с длинным «ф» на конце. Это был маленького роста худенький дядя с красивой густой сединой и весёлыми глазами. Юхо сказал, что на самом деле Смелькофф из аристократов, потомок графов, но об это нельзя особо распространяться. А тата велел мне не рассказывать о том, что кривоногий Плыкс сын Сирки, потому что гончим не разрешено родниться с таксами. Но и без татиного предупреждения у меня не было шансов выболтать этот секрет русским дядечкам, потому что два русских слова «Здравствуйте, товаристси» не давали возможности рассказывать о наших собаках, но на всякий случай я держалась от мужчин подальше, даже тогда, когда они уселись с бутылкой за стол на кухне, чтобы отметить размеры Сирки. Похоже, несмотря на это, Смелькоффу я понравилась. Прежде чем уйти и сесть в машину, он вошёл в комнату, где я читала сказку про соловья, и положил мне на ладошку конфету, на обёртке которой летали ласточки с лиловыми крыльями. И странное дело — ведь тётя Анне учила меня, как по-русски «спасибо», и я ясно помнила, что это гораздо короче и легче, чем «Здравствуйте, товаристси», но это слово вдруг вылетело у меня из головы. Я почувствовала, как лицо мое вспыхнуло и покраснело, и раскрыть рот не смогла. Низенький дядя сказал несколько раз что-то одно и то же — сначала быстро, а потом медленно и ясно произнося слова, а после этого стал говорить, картавя.

Тата смотрел на нас, улыбаясь, и затем произнёс слова, которые становились уже часто повторяемыми: «Что должен сказать ребёнок?», и когда на это я автоматически сказала на чистом родном языке «айтэ», Смелькофф рассмеялся, погладил меня по голове и от двери помахал рукой.

— Пусть он хотя и графского рода и много путешествовал, — усмехнулся тата, — но всё-таки удивительно, что представители больших народов никак не могут уразуметь, что не везде в мире понимают их язык! В конце он говорил с тобой по-французски, ну что ты скажешь!

Вдруг распахнулась дверь холодной комнаты, и в кухню вошла учительница математики Малле. Она явно всё время была дома, но не хотела присоединяться к компании. Я смотрела на эту полную с короткой завивкой женщину и думала, что очень молодой она быть не может, но поговорить со старшими девочками ей есть о чем, потому что у неё была бородавка, прямо рядом с ноздрей. Что касается веснушек, то издалека я не могла разглядеть, однако заметила у неё на щеках пару родинок.

Тётя взяла мою ладошку в свою руку и сказала:

— Тэре! Познакомимся. Ты, наверное, маленькая Леэло?

Ну что на это скажешь! Имя было правильное, и раз маленькая, так маленькая, что мне оставалось, кроме как вежливо кивнуть и произнести: «Угу». Я бы с удовольствием сказала, что на самом-то деле я товарищ ребёнок, но чего хвастаться чужому человеку.

— А я мать Малле, — объявила женщина, улыбаясь. — Малле вернётся из города вечерним автобусом. Моя дочка будет жить тут, и мне придётся время от времени приезжать сюда. Контролировать, не обижаете ли вы её… Скажи, а вы ведь не станете дразнить Малле? — обратилась мать Малле ко мне, но краем глаза поглядывала на тату.

— Угу, — я помотала головой. По-моему, я никого не дразнила, и именно тата был тем, кто всегда заступался в школе за Велло, над которым другие мальчики иногда насмехались из-за того, что он однажды надел сапоги не на ту ногу. Тата не разрешал обзывать немецком щенком Харри, отцом которого был по слухам пленный немец и бабушка которого постоянно заявляла другим женщинам в деревне, что Сталин действительно бессмертен. Честно говоря, и я тоже, обижаясь на Харри, обзывала его немецким щенком. Он был таким ребёнком, что, если ему в руку попадало хоть три песчинки, он должен был сыпануть их кому-нибудь в лицо. Когда играли в дочки-матери, песок часто требовался вместо сахара или муки, но, играя в семью, можно было держать Харри от песка подальше, зато когда шли всей компанией на площадку для прыжков строить песчаные замки, это быстро кончалось диким криком и неприятностями. Харри поворачивался к остальным спиной, расставлял ноги и начинал двумя руками, гребя песок, швырять его между ног в других. Наверное, немецкие собаки так делали, а иначе почему Харри обзывали немецким щенком? Обычно в таком случае кто-нибудь из мальчиков постарше брал Харри за шиворот, давал ему ногой пинок под зад и велел немецкому щенку бежать домой ябедничать. Похоже, приказ парней был для Харри законом: немного погодя в стоящем по другую сторону дороги доме хлопала дверь и показывалась старуха в чёрном пальто и в платке, торопливо спускавшаяся следом за Харри с высокого крыльца. Хотя мы и знали, что Харрина бабушка передвигается довольно шустро, успевали украсить башню песчаного замка одуванчиками или колокольчиком, прежде чем пуститься наутёк, а нам вслед долго летели проклятия: «Вот я вас поймаю, негодяи и мерзавцы! Я вам покажу, как младших обижать. Всех в колонию отправлю!»

Никто не принимал угрозы Харриной бабушки всерьез, но когда я рассказала об этом тате, он рассердился и заметил, что некрасиво дразнить тех, кто слабее тебя, и чтобы я представила себе, что чувствуешь, когда все другие против тебя. Обзывать его немецким щенком тата запретил и мне, и старшим детям. Но от этого Харри не перестал кидаться песком!

Когда мать Малле спросила, не буду ли я обижать её дочку, у меня затеплилась надежда, что, может, Малле ещё ребёнок, потому что ведь взрослым не требуется, чтобы их защищала мать. Было бы так славно, чтобы в нашей квартире жила девочка моего возраста! Конечно, я защищала бы Малле, если бы кто-нибудь пытался её дразнить — только тогда пришлось бы взять с неё честное слово, что она не будет швыряться в других песком.

Но тата сказал:

— Конечно, для Малле была бы компания, если бы и моя супруга тоже была дома, но, похоже, в этом учебном году она ещё не вернётся.

— Я знаю, — сказала мать Малле серьёзно. — Отец Малле отправлен туда же, куда и ваша жена. Только у меня нет больше причины его ждать. Вот такие дела. Но при ребёнке мы о таких вещах говорить не будем.

— Да, конечно, — подтвердил тата. Я это ощутила буквально как предательство: разве мало было такого, о чём я знала и никому не проболталась ни словечком — начиная со спортивных медалей таты, которые бабушка выбросила в речку Йыгисоо, и кончая тем, что Плыкс-Поэнг — сын Сирки. Но тата сделал вид, будто я какой-то младенец, который без конца болтает глупости, и отправил меня в комнату, играть со «своими вещами»! Со своими вещами! Будто он не знал, что нога моей Кати по-прежнему поломана, у медведя болтается голова, половина кубиков пропала, а бабочку на колесиках я терпеть не могу! Недочитанную сказку про соловья я тоже не хотела брать в руки, ведь было немного страшно раскрыть книгу там, где я её закрыла, — оттуда на меня смотрела стоящая в головах у императора Смерть.

Я решила, чтобы убить время, проверить свои запасы на случай войны, коробки из-под мармелада с народными танцорами на крышках. В первой — добро для таты и для меня, в другой — сладости для негритянского певца Поля Робсона. Я о них давно не вспоминала. Открыла дверку тумбочки, взяла первую коробку, глянула и закричала:

— На помощь! Тата, на помощь!

Но тата разговаривал с матерью Малле и, надо думать, меня не слышал. Он пришёл в комнату лишь тогда, когда я закричала:

— Здесь побывало энкавэдэ!

Кубики сахара из коробки исчезли вообще, от пакетиков с какао остались лишь крошки серебристой бумаги, а баранка для Поля Робсона была почти съедена!

— Весь сахар и какао съедены! — Я протянула тате коробку, в крышке которой зияла дыра с неровными краями. — Кто другой, конечно, энкавэдэшники!

У таты совсем вылетело из памяти поучение, которое он повторял мне постоянно: над несчастьем другого смеяться некрасиво! То, как он расхохотался над моей бедой, меня очень обидело. И мать Малле, стоя в дверях, смотрела на меня и смеялась так, что у неё живот трясся.

— А если война? — попыталась я призвать тату к порядку. — Если бы только сахар и какао, но концы твоих папирос тоже раскрошены!

— Ну, тогда действительно дело плохо, — продолжал смеяться тата, выглядело, что даже угроза недостатком курева в случае войны не заставила его посерьёзнеть. — Это значит, что в доме завелись мыши, и надо взять кошку.

Кошку! О-о, это была неплохая идея.

— Да, поверь мне, эту баранку энкавэдэ не оставило бы недоеденной. Так что это явно работа мышей, — подтвердил тата.

— Принесу я тебе из магазина в Лайтсе новые пакетики какао и баранки и, может, даже сахар раздобудем. И котёнок в деревне тоже найдётся…

Тата столько всего наобещал, что мне даже не было жалко, когда он бросил в печку обе коробки со всем, что в них осталось.

— Кроме того, у меня есть такая хорошая новость, что к нам скоро придут гости! Яан-Наездник переселяется из Руйла, и по этому поводу мы устроим у нас небольшую посиделку, — объявил тата и выглянул в окно, где опять начал накрапывать дождь. — Мы вначале хотели было отправиться на остров, но, похоже, дождь не перестанет, так что, если новым соседям это сильно не помешает, посидим у нас.

Новая соседка, мать Малле, сказала, что не хочет нарушать распорядок нашей жизни, и, продолжая улыбаться, ушла к себе в комнату.

Прощание Яана-Наездника

Тата достал из буфета пивные кружки, которые он сам называл «шоппенами», нарезал хлеба и копчёного сыра и открыл консервную банку салаки в томатном соусе. Раньше Яана-Наездника успел прийти дядя Артур, которому теперь требовалось для этого сделать лишь десяток шагов, и принёс в небольшом бидончике пиво, полную миску варёных яиц и здоровый кусок копчёного мяса.

— Пища богов! — одобрил тата, глядя на стол. — За такой стол можно пригласить даже короля Швеции!

Однако король Швеции на сей раз в Руйла не прибыл, но зато прибыла тётя Анне. Она приехала вечерним автобусом, как и Малле, которая оказалась вовсе не девочкой, на что я так надеялась, а весьма приятной внешности жизнерадостной молодой женщиной, и сразу мне понравилась. Она была в модном светло-сером костюме с узкой юбкой, а правое плечо и бок жакета, намокшие под дождём, выглядели темнее, чем другая половина. У тёти Анне наоборот намок левый бок, потому что по дороге от шоссе они шли под одним зонтиком — маленьким клетчатым зонтиком Малле. Всегда предусмотрительная тётя Анне на сей раз поверила прогнозу погоды по радио и была уверена, что тата на мотоцикле приедет к автобусной остановке встретить её. И, конечно, тётя не замедлила всем объявить, какой бессердечный эгоист и позор эстонского народа её брат, который преспокойненько потягивает в тёплой комнате пиво, в то время как старшая сестра, намокая под дождем, вынуждена от самого автобуса плестись пешком, да при этом тащить в обеих руках тяжёлые сумки.

— Откуда мне было знать, что ты приедешь именно сегодня и именно этим автобусом! Я не ясновидец, — оправдывался тата. — И насколько я знаю, ты должна быть в Москве, в турне ударников труда!

— В турне, в турне, — передразнила тётя. — Вчера вечером, как вылезла в Таллинне из вагона, сразу отправила тебе телеграмму! То есть, как не получил? Я послала срочную телеграмму, честное слово! У меня и квитанция в кошельке! Разве я могла задерживаться — привезла ребёнку бананы, они могут испортиться! Видишь, некоторые местами побурели! Если горькие, выплевывай сразу! — поучала она меня, протягивая наполовину очищенный банан.

Ой, до чего вкусно это было! Горечи совсем не чувствовалось, даже в тех местах, которые были склизкими и бурыми. Кроме бананов тётя привезла мне музыкальный инструмент под названием балалайка. Треугольный, немножко похожий на гитару. Но у инструмента была маленькая изогнутая ручка, и если её крутить, раздавалось «тинь-тиди-ри, трим-тим-тим…» У этой балалайки была, как у гитары, длинная шея и струны, но струны были из лески, как у татиного спиннинга, и если эти струны дергать пальцами, то никаких музыкальных звуков они не издавали. Да и не надо. Музыка, которая звучала, когда крутили ручку, была такой бравурной и громкой, что немного погодя тата пообещал мне десять копеек, если я перестану играть на балалайке или буду делать это, сидя на крыльце. Я немножко и посидела с балалайкой на крыльце, но когда пришёл мой друг Яан-Наездник, я пошла с ним в кухню и дала тате положить балалайку на сервант, на самый верх. Полученные за это десять копеек я решила отложить на случай войны — когда тата раздобудет мне новую мармеладную коробку. И, конечно, собиралась вскоре напомнить ему обещание принести нам котёнка.

Пока я сидела на крыльце, тётя Анне успела основательно изменить татину «пищу богов». На столе появились песочное печенье, подовой хлеб, свежий огурец и ломтики помидоров, и ещё кое-что съедобное. Но главной, всем на удивление, в самом центре стола оказалась колбаса, привезенная из Москвы: с виду обычная розовая варёная колбаса, но посередине розового колбасного мяса был рыжевато-красный силуэт, и сколько бы ломтиков ни отрезали, на всех посередке был знакомый профиль Ленина.

— Что я вижу! — Яан-Наездник выпучил голубые глаза. — Сам Ильич украшает нашу скромную трапезу!

— Прямо из Москвы доставлено! Там все едят плоть Ильича и пьют его кровь! Сколько колбасу ни нарезай — всё равно в середине любимый профиль! — сказал, усмехаясь, тата.

— Да за это какой-нибудь колбасник мог бы получить Сталинскую премию! — восхищался дядя Артур.

— Ну кто может не восхищаться сталинской мудростью! — рассуждал Яан. — Ведь смотрите, если бы это были Маркс и Энгельс, то в колбасе было бы полно волос. А этот — мужик гладкий! И в меру пряный тоже!

Мужчины, посмеиваясь, жевали колбасу и запивали пивом.

— Ну, давай, рассказывай, Аннушка, как там было в этой столице столиц? — попросил тата.

— Да чего там, как гласит поговорка — на чужой каравай… — заметила Анне. — В магазинах — товара от пола до потолка, но и очереди такие, что, как говорится, начинаются при отцах и продолжаются при сыновьях! В одном парфюмерном магазине тем, кто стоял в очереди, писали номера на руке химическим карандашом, — так что, если не доживешь, можешь оставить внукам в наследство свою очередь за мылом.

— Какой номер был у тебя? — не смогла я удержаться, чтобы не спросить.

— Что, хочешь стать богатой наследницей? — усмехнулся Яан-Наездник.

Тётя Анне разглядывала тыльную сторону своей ладони…

— Видишь ли, наконец-то он стёрся, а вчера маленько был виден… кажется, семьдесят шестой… или семьдесят девятый… Я и вам привезла кусок туалетного мыла.

— Мужики, не будем забывать о главном, — провозгласил дядя Артур и вылил из бидончика в кружки и стаканы остатки пива. Женщины пива не пили, им Яан-Наездник налил в рюмки красного вина.

— Ну, а как там это прославленное метро? — допытывался Яан-Наездник. — Говорят, под каждой шпалой этой стройки коммунизма лежит по политзаключённому.

— Метро и впрямь роскошное, чисто мрамор и гранит, и бог знает, какие ещё драгоценные камни! Мрамор километрами, но… ни одного сортира! — рассказывала тётя Анне. — То же самое было и в гостинице — она находилась там же, на территории ВСХВ, куда привезли нас. До чего русские любят всякие сокращения, так что, насколько я знаю, ВСХВ — это Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. Нас с Палоотсаке поселили в комнате на шесть персон, и всё там роскошно — высокие потолки, хрустальные люстры, похожие на виноградные гроздья, в коридоре — картины колхозниц во весь рост, на лестницах — красные плюшевые дорожки… А вот сортира… нет! Одна единственная уборная — «туалет» — на целый «этаж», да к тому же общая для женщин и мужчин. Когда я впервые пошла туда, опешила — там вначале умывальники, и над раковиной умывальника фыркал толстый усатый мужик, голый по пояс, грудь волосатая и сиськи большие, как у женщины. Потом я привыкла, нужда заставила! К счастью, на дверях кабинок были задвижки, но вместо унитаза дырка в полу, а по бокам большие чугунные глазурованные следы человеческих ног. Ну, там со мной случилось такое… стыдно рассказывать, да к тому же за столом… Нет, не стану…

— Расскажи всё-таки! — клянчила я.

— Чего тут стыдиться — мы все здесь граждане величайшего и богатейшего государства! — подначивал Яан-Наездник.

— Ну, ладно… В нашей комнате жила одна русская, которая предупредила, что по Москве шныряет много иностранцев — всяких империалистов, которые хотят завербовать советских людей в шпионы и суют людям в руки листовки. И там, в гостинице «Золотой колос», в сортире я увидела, что листовки — целая кучка — валяются на полу. Это была уборная не на нашем этаже. Когда я вышла из автобуса, мне так приспичило, что я сразу побежала в уборную на первом этаже. У меня, конечно, были с собой бумажные салфетки, потому что туалетной бумаги я не нашла ни в одном сортире. Ну да ладно, справила нужду, сразу полегчало, и тут возник интерес, что в этих листовках написано. Я только хотела было рассмотреть одну, как кто-то затарабанил в дверку и закричал «Товарищ! Товарищ!».

— По-эстонски это «сельтсимеэс»! — гордо перевела я.

— Молодец! — похвалила меня тётя Анне. — Ну да, не стала я ожидать, когда эта, стучащая в дверь, со мной поздоровается, поди знай, вдруг она из энкавэдэ. Я быстро сунула несколько листовок в сумку, задернула на ней «молнию» и вышла из кабинки. И затем… — Тётя Анне давилась от смеха и разобрать её слова было трудно. Все терпеливо ждали, и, отсмеявшись, Анне призналась: — Затем я поднялась на наш этаж в роскошном лифте со старушкой-лифтершей в униформе. И я обрадовалась, что в нашей комнате кроме Палоотсаке никого больше не было, все остальные соседки по комнате были ещё в городе. А Палоотсаке ведь получила порядочное гимназическое образование, знает несколько языков. Я и дала листовки ей, пусть переведёт, что там в них пишут империалисты, но она… она закричала: «Фу-у!» и бросила всю пачку на пол. Оказалось, это никакие не листовки, а нарезанные газеты, в Москве ими подтираются вместо туалетной бумаги. И ещё там такой обычай, что после подтирки бумажки бросают не в унитаз, а на пол — ну разве не замечательная история!

Смешливое настроение тёти Анне охватило и других.

— Так ты что, хочешь сказать, что сунула себе в сумку использованные для подтирки бумажки? — спросил тата, вытирая слёзы смеха.

— Ну да, — тётя кивнула. — Самое противное было, как их отнести обратно. В сумку засранные бумажки второй раз не сунешь, да их и в руки взять противно… К счастью, у Палоотсаке нашлась газета «Правда», она её купила, потому что в одном магазине продавали печенье только тем, у кого было во что завернуть. Но она купила печенья немного, так что большая часть газеты осталась неиспользованной. Она и свернула из неё большой кулёк. А я кончиками пальцев брала эти «листовки» и брезгливо кидала их в этот кулёк. Когда я с этим кульком шла к уборной, мне навстречу попался один военный и посмотрел на меня с таким подозрением, что я даже подумала, может, это всё-таки были листовки… Перед тем, как войти в дверь уборной, я посмотрела по сторонам, как какая-нибудь Мата Хари, не следит ли кто за мной. Но на сей раз всё обошлось, бросила эти бумажки-какашки на пол, как у них полагается… Но Палоотсаке до самого конца поездки мне выговаривала, спрашивала, не нашла ли я в вагонном сортире какую-нибудь империалистическую листовку.

— Ой, у храбрых советских военных на сей счет неистощимая фантазия! — подтвердил Яан-Наездник. — У одного моего знакомого на хуторе в конце войны неделю стояли русские военные, и посему на это время хозяев выселили из дома, а потом, когда войска ушли дальше, пришлось во всех каморках из углов вычищать замечательный товар лопатой. Все места были по нескольку раз проверены и вымыты, но в кухне всё равно воняло.

— Тыквы? — спросил дядя Артур с хитрой усмешкой.

— Нет, не тыквы, — мотнул головой Яан-Наездник. — Подгнившая тыква ведь говном не воняет.

— Конечно, не воняет, — согласился дядя Артур и пояснил: — Тут, неподалеку, в наших местах, на одном хуторе тоже стояли русские военные, так они взяли со шкафа тыквы, вычистили их середину и туда насрали, а потом поставили тыквы опять на шкаф. Когда хозяева вернулись в дом, они несколько дней искали и не могли понять, откуда в комнате вонь, как в сортире. Ну, всё-таки нашли. Но надо было придумать такое!

— Ого! — изумился Яан. — Такого я раньше не слыхал! Но там, в Ляэнемаа, там было так, что все махнули на эту вонь рукой, но когда мать семейства решила испечь хлеб, источник вони обнаружился.

— Что? Насрали в печь, где хлеб пекут? — дядя Артур засмеялся. — Вот это фокус! Искусство!

— Особым искусством было то, что все «колбаски» стояли у задней стенки в печи торчком, как зубья бороны! Думаешь, невозможно? Ну, те хозяева тоже долго ломали голову, мол, как это удалось. Но потом хозяйский сын придумал, что, наверное, они нагадили на снятую на пол заслонку печи, а потом сильным толчком закрыли печь заслонкой, всё и полетело к задней стенке и там прилипло. И затем следующий солдат проделал то же самое. Вот это и есть советское стахановское мышление!

Мать Малле считала, что это разговор не для детских ушей, хотя и она сама, и тётя Анне очень смеялись над этим стахановским мышлением, но обе единогласно решили, что мне пора идти спать. Ну, разве не обидно? Именно тогда, когда разговор становится самым интересным, на долю ребёнка выпадает остаться всеми покинутой и лежать одиноко в тёмной комнате, в кровати в обнимку с медведем, у которого болтается голова, и куклой с прокусанной ногой!..

Заметив, что губы мои плаксиво искривились, Яан-Наездник сказал:

— Ладно, пусть ребёнок ещё немного побудет с нами, потому что, кто знает, когда я снова смогу встретить мою храбрую всадницу. Лучше перестанем рассказывать непотребные истории и немножко споём! Тогда и ребёнок крепче заснёт, верно? Надеюсь, наша ударница парикмахерского труда нас не осудит?

«Ударница парикмахерского труда» отмахнулась.

— Что я-то могу сделать, ведь отец отвечает за своего ребёнка.

Тата принёс гитару и настроил её. Я бы с удовольствием позволила ему снять со шкафа и мою балалайку, да жалко было возвращать полученные мною десять копеек. Ну да чего уж там — ведь если крутить ручку балалайки, петь было бы трудно, потому что эта балалайка не признавала никаких других мелодий, а только «тин-тиди-ри, тим-тимма-тим…»

Тогда мы спели «Сулико», «Ты лети, моя голубка», «Там, в Сибири, за Байкалом» — эти песни хорошо знала вся компания.

— Какие-то грустные нынче песни, — заключил Яан-Наездник, щёки его раскраснелись, то ли от пива, то ли от песен. — Спели бы что-нибудь повеселее, например, какую-нибудь студенческую песню. Кто знает «Князь Бибеску»?

Малле призналась, что слыхала эту песню, но слов не помнит.

— А этого и не требуется! — воскликнул Яан. — Мы проявим к словам песни стахановский творческий подход! Старомодный, буржуазный вариант звучит так:

В замке, что звался Градеску,

там где город Темешвар,

жил отважный князь Бибеску

седой сербский господарь.

Мелодия была весёлой и простой, и я её запомнила сразу. Тате песня показалась тоже знакомой.

Когда мы спели про Бибеску ещё раз все вместе, Яан-Наездник поднял указательный палец:

— Тсс! Теперь — советский вариант в стиле знаменитой сказительницы народности сету Анне Вабарна:

Ой ты, Сталин — мужик крепкий,

Ой, Иосиф — мужик смелый!

Лучший человек на свете

Главный человек на свете,

Ой ты, Сталин — мужик сильный,

Ой, Иосиф — мужик смелый!

Главный человек на свете

Самый главный на всём свете!

Ай тиралла, ай тиралла, ай тиралла-лаллалалла

Ай тиралла, ай тиралла, ай тиралла-лаллалалла.

Мать Малле недовольно раскрыла рот, и по её взгляду, брошенному в мою сторону, я поняла, что моим детским ушам угрожает верная отправка на подушку. Но, к счастью, Яан опять поднял указательный палец, приложил к губам, шепнул «Тсс!» и продолжал:

Лежит Ленин в мавзолее

Дорогой покойник наш,

Дорогой покойник наш…

Мне уже раньше почудилось, что кто-то тихонько стучит в дверь, но теперь в дверь колотили как следует. Сирка, поднявшая ещё раньше голову, теперь яростно залаяла вместе с Плыксом.

— Чёрт! — тихо сказал Яан-Наездник. — Кажется, я слишком разошёлся…

— В чём дело! — рассердился тата.

А дядя Артур пробасил:

— Уже и петь больше нельзя, что ли? Но кто может прийти так поздно… Уж не моя ли старуха?

Прежде чем тата успел подойти к двери, она распахнулась настежь и ворвался Почта-Юссь.

— Здравствуйте, весь народ! Кхраа! — крикнул похожий на ворону мужичонка. — Видать, у магазина в Лайтсе правду говорили: Артур опять пива наварил!

— Юссь! Чертяка! — крикнул Яан, рассмеявшись. — Напугал нас до усёру!

— Припёрся ночью, чтобы принести газету «Советский учитель», что ли? — спросил тата с усмешкой.

— Сам ты советский учитель, кхраа! Я по делу! — бахвалился Юссь. — Распишись — тебе телеграмма!

— Но послушайте, господин почтальон, — возмутилась тётя Анне, взглянув через плечо таты на телеграмму. — Эта телеграмма должна была быть здесь вчера вечером, я её послала из почтамта на улице Вене вчера до полудня!

— Должна была, должна была, — передразнил её Почта-Юссь. — Сама подумай, где главпочтамт на улице Вене и где отделение связи Лайтсе! Кхраа! У меня должность государственной важности, не могу я из-за каждой телеграммки бегать взад-вперед, задравши хвост! Вот сегодня у меня несколько дел — и все попутно. Всё в аккуратнейшем порядке! Телеграмму получил! Вот и «Рахва Хяэль» — бери и читай. И в придачу маленькое письмецо из России…

— От Хельмес? — воскликнула тётя Анне.

Тата выхватил из руки Почты-Юсся синий конверт и воскликнул:

— Так и есть! Коми АССР, Кожвинский район… Это то самое место, где сначала был Эйно!

Тата вскрыл конверт и вынул из него такой синий листок. Было видно, что он хочет уединиться в комнату, чтобы прочитать письмо.

— Дай, я прочту! — крикнула я ему. Ну разве не здорово, что я научилась читать письменные буквы!

Судя по всему, тате не хотелось отдавать мне письмо.

— Ребёнок так ждал, — вступилась за меня тётя Анне. — Пусть она немного почитает, письму ведь от этого ничего не сделается!

— Ну, тогда читай, — согласился тата и протянул мне синий листок, покрытый знакомыми мамиными кругловатыми буквами.

Я начала с разгона:

— Ихма. Мон гопорне!

— Что ты несёшь? — рассердился тата. — Что за Ихма? Что за гопорне?

— Мон гопорне — смотри сам! — Я протянула ему письмо, а к горлу в это время подступали слёзы. Может, какая-то злая колдунья вдруг заколдовала меня так, что умение читать пропало неизвестно куда?

— Не огорчайся, — утешала меня Малле. — Ты ещё успеешь научиться читать, ты ведь ещё маленькая!

— Я УМЕЛА читать, честное слово!

Тата смотрел на письмо с грустной усмешкой.

— Успокойся, ты и не смогла бы прочесть это, потому что письмо написано по-русски! Не «мон гопорне», а «мои дорогие». Многие русские буквы выглядят, как эстонские, но произносятся совсем иначе, — объяснил мне тата.

Значит, мама теперь сделалась русской? Но такого жуткого страха перед русскими, как раньше, у меня уже не было, и мне не раз говорили, что и среди русских тоже есть разные — и плохие, и хорошие… Но неужели хороших среди них так мало, что и маме пришлось заделаться русской?

— Кхраа! — вдруг каркнул Почта-Юссь. — В старину принесшему письмо подавали глоток…

Тата читал письмо и не обращал на него ни малейшего внимания, но дядя Артур протянул Юссю свою пивную кружку.

— Пей, с толком и расстановкой — на сей раз пиво получилось… с ног валит.

— Обо мне не беспокойтесь, кхраа! — объявил почтальон и, запрокинув голову, осушил кружку. — Мужчина знает, что делает.

— А мама скоро вернётся? — спросила я, дергая тату за рукав.

— Мхмм! — хмыкнул он. — Мама жива!

Конечно, жива — это мы знали давно! Иначе и быть не могло!

— Но когда она домой вернётся?

— Ладно, — вдруг сказал Яан-Наездник, — дело ясное, что время позднее… Как говорится: всякая зверюшка — в свою норушку! Завтра я исчезну, и духу моего здесь не останется.

— Так ли тебе надо уезжать? — спросил тата, все ещё не отрывая глаз от письма.

— Надо, надо! Человек вроде меня не должен нынче долго задерживаться на одном месте, а то тебе вскоре придётся читать и мои письма, написанные по-русски! — Яан засмеялся и добавил: — Но времена меняются! Будьте здоровы! И ты тоже, маленькая отважная всадница!

Когда мужчины ушли, уведя с собой почти насильно и Почту-Юсся, ушла в бывшую холодную комнату и Малле со своей матерью.

— Мама пишет, что она жива и здорова, и не голодает. Скучает по нам и по вечерам смотрит на звезды в небе. Там, в Коми, холодно, и мама вместе с другими ходит работать под открытым небом. Просит прислать ей шерстяные носки, и перчатки, и тёплую шаль… — пересказывал мне письмо тата.

— А съедобного ничего не просит? — поинтересовалась тётя Анне. — Копчёного мяса, или сыра, или… Ах, ладно, я позже прочту письмо сама.

— Напишем сразу маме и спросим! — предложила я и бросилась в комнату, чтобы принести бумагу и карандаш.

— Погоди, дочка, — остановил меня тата. — Мама просит писать ей только по-русски, получать письма на эстонском языке там не разрешается. И мы можем писать ей хоть каждый день, но она имеет право послать нам следующее письмо только через полгода.

— Ох, господи! Через полгода! — охнула тётя Анне, домывая посуду. — Но ничего не поделаешь — жить-то надо! Слушайте, а вы не хотите доесть бутерброды, а то эта варёная колбаса к завтрашнему дню может испортиться.

— Не хочу! — гаркнул тата. — Ешь сама, если хочешь!

— Хорошее мясо, да ещё и с начинкой, — соблазняла нас тётя.

— Собакам отдай, — велел тата.

Иллюстрации

Гундобин У. С Великим праздником Октября!

Клуцис Г. «Кадры решают всё!»

Г. Зотов К. (Без названия).

Завьялов Я. Весь мир будет наш.

Говорков Виктор. За радостное цветущее детство! За счастливую крепкую семью!

Серебряков В. Всесоюзный комитет по делам физкультуры и спорта при СНК СССР.

Иванов В.

Согретые сталинским солнцем

Идем мы, отвагой полны.

Дорогу весёлым питомцам

Великой Советской страны!

Ватолина Н., Денисов Н., Правдин В., Рыхлова-Правдина З. Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство!

Говорков В. Спасибо любимому Сталину — за счастливое детство!

Ладягин В.

Всюду светлые, красивые

Мы сады откроем детские,

Чтоб весёлая, счастливая

Детвора росла советская!

Корецкий В. Честь и слава советскому учителю!

Низовая С. У меня друзья повсюду.

Нестерова-Берзина М. Будь физкультурницей!

Бри-Бейн М. Слава нашей любимой Родине!

Фотографии из личного архива автора

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Примечания

1

Густав Эрнесакс — композитор, организатор и дирижер знаменитого Академического мужского хора Эстонии.

2

«Рахва Хяэль», «Ныукогуде Ыпетая», «Большевистлик Сына» — газеты, изд. в Эстонии в советские годы, «Голос народа», «Советский учитель», «Большевистское слово» (пер. с эст.).

3

Лесные братья — неофициальное наименование вооружённых групп, действовавших на территории Эстонии и выступавших за восстановление государственной независимости, утраченной в 1940 году в результате аннексии по секретному протоколу к пакту Молотова — Риббентропа.

4

Карл Отс — оперный певец, отец знаменитого эстонского певца Георга Отса.

5

Мустъялаские юбки — полосатые шерстяные юбки, часть народного костюма уместности Мустъяла.

6

Виктор Гурьев и Вера Неэлус — популярные в пятидесятые годы эстонские певцы.

7

«Дочери Родины» — скаутская патриотическая организация девочек в довоенной Эстонии.

8

Отть Раукас — популярный в те годы певец, солист Академического театра оперы и балета «Эстония».

9

Кинда — перчаточная(ый), из перчатки. Линда и Калев — герои эст. эпоса. Калев — богатырь, Линда — жена богатыря.

10

Кунде — клиент (с нем.).

11

Laagri — эст. Лагерный. Название посёлка, где во время Первой мировой войны был расположен тюремный лагерь.

12

«Ласте рыым» / «Laste rõõm» (эст.) — «Детская радость». Журнал для дошкольников, издававшийся в Эстонии до 1940 года.

Content

Леэло Тунгал
Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы

Сладкая жизнь

Гуляние на свежем воздухе и прошение о помиловании

Негритянская колыбельная

На закорках

Товарищ ребёнок и летние каникулы

За столом во время еды не разговаривают

Детский рот — не щель в стене

Рыбий жир и весёлый вагон для скота

Письменные буквы

Во сне и наяву

В путь с тётей

Попутка

Лёгкие и печёнка

Бархат и опилки

День практичного человека

Хороший врач эстонского времени

Бег наперегонки после успокаивающей прогулки

Вечный партизан

Утро на улице Юлазе

Сказка в парикмахерской

Как гайки саней бедняка

Письмо тёти Норы

Клубника и варёный лук

Не всем детям нравится тащить и толкать

Столько изменений!

Детская радость

Разные люди

Прощание Яана-Наездника

Иллюстрации

Примечания