Коноваленко Виктор Сергеевич

Третий период

ОБ УЧИТЕЛЕ И ТОВАРИЩЕ

Знаю Виктора Коноваленко больше двадцати лет. Сначала он был для меня, мальчишки, который играет в хоккей, кумиром, недосягаемым образцом, далеким и притягательным, как свет звезды. Хоть это и несколько банальное сравнение, но оно абсолютно точное – вратарь сборной команды страны видится любому юному хоккеисту не иначе как звездой первой величины. Естественно, я хотел быть таким, как Коноваленко. И не был при этом оригинален – тысячи мальчишек играли тогда, в середине шестидесятых годов, «в Коноваленко». Вот только осуществить свою мечту – встать вровень со своим кумиром – удается далеко не всегда. Мне это удалось: я стал дублером Виктора Коноваленко! Отлично помню нашу первую встречу. Я был длинным, щуплым и не очень складным шестнадцатилетним парнем, когда меня «поставили» поучиться у Виктора Сергеевича. Он к тому времени был шестикратным чемпионом мира, двукратным победителем Олимпиад, имел огромный авторитет. Он оглядел меня неторопливо и основательно (у меня сердце в пятки ушло), а потом как равному пожал руку и произнес: «Ну-ну, не робей!» Больше, по-моему, он мне ничего в тот раз не сказал. Да это и неудивительно: Виктор не очень разговорчив. Но как я был благодарен ему за это мужское рукопожатие и за эти скупые слова.

Он стал моим учителем. Удивительно по-доброму раскрывал мне секреты вратарского мастерства. Прославленный ветеран заботливо поднимал на ноги безусого мальчишку. А ведь к самому Виктору судьба была далеко не так благосклонна. Об этом и рассказывает он с подкупающей искренностью и предельной откровенностью в своей книге «Третий период». Никогда он не проявлял ни тени ревности или пренебрежения к моей молодости и неумелости, замечания его всегда были лаконичны и точны. Я постоянно чувствовал, его стремление не уколоть мое самолюбие, не подорвать мою хрупкую веру в свои силы.

Именно тогда я понял, что мне сильно повезло – на моем пути встретился по-настоящему хороший человек. Ну а как вратарь Виктор был неповторим. Коренастый, плотный, с виду малоподвижный, он мгновенно преображался, стоило ему оказаться в воротах. Флегматичность уступала место молниеносной реакции, невозмутимость обращалась беспримерной отвагой. Виктор обладал прекрасной интуицией, способностью «вычислить» передвижения атакующих на несколько ходов вперед, отчего нередко у наших соперников просто руки опускались – и в этом они сами не раз признавались.

И не только вратарской интуицией он обладал, но и чисто человеческой. Только один пример.

Коноваленко всегда играл под двадцатым номером. Подражая своему кумиру, и я с детства надел свитер с «двадцаткой» на спине. Когда же оказался в сборной, рядом с Виктором, тихо переживал: какой номер дадут – двух-то двадцатых в одной команде быть не может. Как Коноваленко почувствовал мои мучения, невозможно понять! Но, зная, что рано или поздно я заменю его в воротах сборной, он сам предложил мне свой свитер с заветным номером.

Это был очередной урок доброты и великодушия старшего товарища. Гораздо позже я сумел оценить всю глубину и благородство этого поступка.

На мой взгляд, выход в свет «Третьего периода» – тоже в характере Коноваленко: он всегда в конце концов осуществлял задуманное. Кое-кому может показаться, что воспоминания вратаря хоккейной сборной страны шестидесятых годов несколько запоздали. Нет, не согласен! Во-первых, потому, что каждому человеку необходимо время для того, чтобы осмыслить какой-то важный отрезок жизни, прожитый период. А во-вторых... 1986-й – год сорокалетия нашей игры, и мы, читая книгу Виктора Коноваленко, еще раз пережили великолепный период в истории отечественного хоккея!

Не могу не приветствовать и «вратарскую специфику» книжки. Виктор «воскресил» для современного читателя имена выдающихся вратарей советского хоккея: Хария Меллупса, Николая Пучкова и Григория Мкртычана. Это начальные звенья нашей хоккейной вратарской эстафеты, цепочку которой, рассказав подробно и о себе, так своевременно воссоздал Виктор Коноваленко.

Уверен, что читатель будет благодарен Виктору Коноваленко за ту безграничную любовь и бескорыстную преданность горьковскому «Торпедо», всему советскому хоккею, которыми наполнена каждая страница его книжки. Приятно, что спустя многие годы Виктор и тут остался верен себе – именно за это его, как, пожалуй, никого другого, уважали товарищи по сборной.

Владислав ТРЕТЬЯК,

1986 г.

ПРОЛОГ

Первая попытка рассказать о своей спортивной судьбе была сделана мною в 1972 году. Тогда я ушел из большого спорта.

Убедил меня «выступить» в не свойственном мне амплуа мой друг спортивный журналист Михаил Марин. Человек очень увлекающийся, он, если загорался какой-нибудь идеей, умел кого угодно убедить в необходимости ее осуществления.

– У тебя теперь будет время для размышлений, – в который уж раз затевал он разговор на эту тему. Начинал более или менее спокойно, а потом все больше и больше «заводился». – Подумай, напрягись, вспомни, как пришел в хоккей... Да про наше поколение, как мы спорт любили, как людьми становились только благодаря ему, никто толком и не написал! Нас никто не агитировал, не было ни баз, ни тренеров, ни инвентаря. Коньки палками прикручивали к валенкам – об этом же никто не знает! Ведь все своими руками делали! Для твоих же пацанов в спортивной школе знаешь как интересно будет!

У Марина все было с восклицательными знаками и все – интересно.

Потом он мне объяснял, как просто это сделать:

– Берешь магнитофон и записываешь на пленку свой рассказ, потом пленку переписываешь на бумагу – и готово!

Михаил вызвался мне помочь. И верно: «переписал» с пленки на бумагу мой рассказ о военном детстве, о первых конька и вообще – о первых моих жизненных впечатлениях. Эту главу – «Я родился в щитках» – читатель найдет в книжке.

И я понял тогда: «просто» – для каждого свое. Для меня стоять в воротах – шайбы ловить, для него – писать.

– Я так не могу, – сказал я ему, прочитав главу.

Миша, явно довольный, рассмеялся:

– Не морочь мне голову! – это было его любимое выражение. К тому же он действительно считал, что много лет я ему «морочил голову», то есть мало говорил, никак не объяснял свои поступки.

Мы с ним подолгу сидели то у меня, то у него дома. Записывали бесконечные эти разговоры на магнитофон. Миша дотошно расспрашивал обо всех подробностях, растолковывая, чего от меня ждут читатели, что им будет интереснее, какие моменты моей жизни – в хоккее и вне его – необходимо объяснить и осмыслить.

Но работа тренера детско-юношеской спортивной школы закрутила меня не хуже, чем прежние тренировки, сборы, игры, переезды. Дело для меня было новое, а я не люблю плохо работать. Время – все без остатка – уходило на ребят. При каждой нашей встрече Марин напоминал мне про книжку, как, не раздумал еще писать? А я ему в ответ, что не вижу, мол, обещанной помощи от автора идеи.

– Ладно, ладно, – говорил вечно спешащий куда-то, деловой «от и до» Марин, – дай мне зиму отработать, потом делай со мной что хочешь!

На исходе одной из таких горячих для него зим, «отработав» мировой лыжный чемпионат в Лахти, а затем зимнюю Спартакиаду народов СССР в Свердловске, возвратившись после долгого отсутствия домой, в Горький, Михаил скоропостижно скончался.

Нас, его друзей и знакомых, эта смерть потрясла. Брызжущий энергией и оптимизмом, в расцвете сил – ему не было еще сорока восьми, – полный творческих планов, не доделав многочисленных повседневных дел, любимый всеми...

Впрочем, нет – надо быть справедливым. Некоторые горьковские спортивные «деятели», наверное, вздохнули с облегчением: некому стало выносить сор из нашей «спортивной избы». Восемнадцать лет работая собственным корреспондентом газеты «Советский спорт» по Горьковской области и Поволжью регулярно выступая с острой критикой в адрес организаторов спортивной жизни, Марин явно не давал им спокойно жить. Его откровенно побаивались.

Но зато поддержка его была весомой. Меня, в частности, он не раз поддерживал в трудные моменты. И не только печатным словом, но и человеческим участием.

Это, к сожалению, осознаешь слишком поздно...

Как-то сама собой отодвинулась на задний план затея с книгой. Только память о Михаиле Марине да годы, пробежавшие вдруг с непостижимой скоростью, заставили меня вновь взяться за перо. Из всех доводов в пользу книжки мне теперь кажется особенно справедливым один: передать опыт нашего поколения сегодняшнему поколению юношества. Пусть не в практическом смысле – каждый ведь учится на собственных ошибках, но... Если мой откровенный рассказ хоть немного поможет нынешним ребятам ощутить дух той поры, дух нашего спортивного товарищества, я бы считал свою задачу выполненной.

Поскольку я начал с Марина, то расскажу немного об истории нашего знакомства. Лет двадцать писал он обо мне. Могли я думать, что придет время, когда буду писать о нем?..

Мы познакомились летом 1959 года, когда Михаил приехал на сбор «Торпедо», который проходил на Волге, под Васильсурском. Смотрю, появился на базе новый незнакомый человек – невысокий, быстрый, темные, коротко подстриженные волосы.

Смотрит очень внимательно. Когда затягивается сигаретой, чуть-чуть щурится. Разговаривая, все время жестикулирует, как будто руками тоже что-то объясняет. С начальством нашим в основном общается. Потом наш тренер Богинов и с нами его познакомил, корреспондент, говорит. Ну, мы и раньше видали корреспондентов. Думаем, как приехал, так и уедет.

На следующий день собрались на рыбалку. В день отдыха у нас была непременная рыбалка. Смотрим, и корреспондента Богинов берет в нашу лодку. Поплыли вверх по Суре, лазили там с бреднем по старицам, поймали рыбы немного и заторопились назад – дождь сильный начался. Когда причалили к берегу, я взял рюкзак с мокрым бреднем и говорю:

– Ну, я побежал.

Помню, Миша засомневался:

– С таким рюкзаком в эту гору не добежишь!

Гора была длиной метров триста пятьдесят. Ну, я ничего не сказал, подумал, что корреспондентам, конечно, может, и не добежать, а нам, спортсменам, – пустяки. И одним махом взбежал. Он потом и говорит:

– Ну, ты здорово с этим рюкзачищем! Молодец! Силен! – с каким-то простодушным восхищением сказал. И я подумал тогда, что вроде ничего парень, этот корреспондент.

Мне еще много раз приходилось видеть, как Марин, приезжая к нам на сборы или на тренировки, ведет себя так, как будто собирается просто пожить с нами. Как будто никакого дела, тем более срочного, у него нет. По-моему, он больше сам рассказывал, чем спрашивал нас. Во всяком случае не помню, чтобы он вытаскивал блокнот и что-нибудь записывал. Теперь-то я понимаю, что он правильно делал. Хотел сам увидеть и понять команду.

Он постоянно посещал наши игры – и в Горьком, и в Москве. Мы всегда его видели, хотя отчеты об играх не всегда писал он. То есть он приходил не только по обязанности, по служебной своей необходимости, но, как видно, по собственному желанию. И это было приятно. Этим он отличался от некоторых своих коллег. И еще отличался тем, что был, хоть это и не принято у журналистов, болельщиком нашей команды «Торпедо». Думаю, что есть и доля его участия в нашем «серебре» на чемпионате страны 1961 года. Своим пристальным и доброжелательным пером Марин, безусловно, как бы держал команду в определенном необходимом напряжении, не давал ей расслабиться. И когда, еще задолго до нашего триумфа – об этом я расскажу подробно, – он писал, что верит в команду, что уровень ее игры поднимается до самых высоких отметок, нас окрыляли такие слова. Вообще нам нравилось, как он писал о хоккее: честно, ничего не выдумывал. А это с журналистами случается. Им, наверное, кажется, что если что-то придумать, будет интереснее. Но мы над такими выдумками только смеемся. Ну и, конечно, перестаем таким журналистам верить. А если человеку не веришь, то и разговаривать с ним откровенно никогда не станешь. Ошибки – другое дело. Ошибиться может каждый. Как-то Миша написал про меня, что я отбил шайбу коньком из верхнего угла ворот. После я говорю ему, что, мол, так не бывает.

– Как не бывает? Я же видел! – запальчиво отвечает он.

Мы поспорили, каждый остался при своем мнении. Но я-то лучше знаю, как может, а как не может быть! Мы в те времена не ложились под шайбу. Третьяк начал первым ложиться.

Уже гораздо позже, когда мы подружились, я его часто поддразнивал этим «коньком из верхнего угла». «Миш, признайся, что для красного словца написал?» – говорил я ему. Он только отшучивался.

Вообще журналисты, пишущие о хоккее, мало интересуются мнением хоккеистов о той или иной игре. Они пишут о том, что видели сами, иногда предоставляют возможность высказаться тренеру. У полевых игроков, тем более у вратаря, интервью берут редко. Поэтому и я, помнится, считал, что мое дело – в воротах стоять, а для интервью есть тренеры, капитан команды, комсорг. Пусть они отвечают на вопросы журналистов. К тому же я и не очень-то любил распространяться об игре, играть – любил. А Миша, бывало, после игры столько тебе вопросов «накидает» – отвечать замучаешься. Это только в первое время он вопросов не задавал, а потом – годами – засыпал нас вопросами. Почему тут так сыграл? Как оцениваешь игру такого-то? Прав ли был в такой ситуации судья? Видел ли, как развертывалась комбинация? Как относишься к тому, к другому, пятому, десятому? Но ответить на все вопросы сразу после матча нелегко – надо отключиться, подумать, вспомнить все детали.

Нас, кстати, Богинов к этому приучал, чтобы мы после игры осмысливали ее ход, анализировали тактику-стратегию свою и соперника, понимали свои ошибки, ошибки партнеров по команде. Сейчас такую работу помогает вести видеомагнитофон. А тогда приходилось прокручивать игру только в воображении. Это была для нас дополнительная серьезная работа, которая, как я теперь понимаю, принесла хорошие плоды. Но тогда мы относились к ней, как бы получше выразиться... как школьники относятся к дополнительному уроку. Когда тренер заставляет – ладно еще, куда ни шло, проанализируем. Тем более что иной раз мы увлекались и это казавшееся нам порой скучным занятие становилось интересным. Ну а уж когда такой работой приходилось заниматься по воле корреспондента, хоть это был и Миша Марин, – тут мы допускали откровенную халтуру: скорее хотелось домой, отдохнуть от игры, поэтому ответы на вопросы носили, мягко выражаясь, формальный характер. Не знаю уж, кто из нас кого проучил, только однажды появляется в печати интервью Марина с Коноваленко, где почти на все вопросы корреспондента я отвечаю одним словом – «нормально». Помню, очень я на Мишу обиделся и довольно долго продолжал с ним разговаривать односложно. Из-за чего окончательно укрепилось обо мне мнение, что я неразговорчив, не люблю и не умею отвечать на вопросы. «Ладно, – думаю, – пусть будет так, главное для меня все-таки вратарское дело, а не репутация».

Позже, когда стал вратарем сборной команды страны, чемпионом мира и Олимпийских игр, я в полной мере ощутил ответственность за все сказанное мной корреспондентам. Старался, если видел с их стороны стремление меня понять, объяснить толково свое мнение.

Дело в том, что такое стремление – понять человека, – честно говоря, я встречал нечасто. А вот в Марине оно всегда было. Это точно. До смешного порой доходило. Михаил, чтобы лучше меня понять, сам становился, например, во вратарскую стойку и засекал время. Через несколько минут, с трудом разгибая спину и морщась, говорил:

– Черт тебя знает, как ты стоишь двадцать минут! Да ведь трижды по двадцать! Да ведь не только стоишь! Да еще нервное напряжение! Да еще «кирпичи» в тебя летят! Да-а, несладко тебе приходится.

Все это он проделывал не на полном серьезе, а как бы пародируя и меня, и себя. Все смеялись. Неплохо это у нег получалось – входить в чужой образ.

Уже потом, после его смерти, я как-то подумал, что, наверное, каждого своего героя он так же вот «примерял» к себе. И великого Евгения Гришина, в которого он был влюблен и который для меня был и остался образцом спортсмена. И олимпийских чемпионов, наших земляков: неудержимого и бескомпромиссного велогонщика Валерия Лихачева; надежного и преданного командного бойца, одиннадцатикратного чемпиона мира рапириста Германа Свешникова; биатлониста Николая Круглова, скромного и трудолюбивого... Миша мне как-то признался, что пульс у него был за сто пятьдесят, когда на его глазах Свешников вел решающий бой в финале чемпионата мира в Москве с французом Маньяном.

Говорят, что журналист должен быть объективным. Какая же объективность с таким пульсом! Марин, наверное, не умел быть объективным – он был очень субъективным и журналистом, и человеком. Но за это все мы его и любили.

И вот еще за что я уважал его: он был в «сборной» спортивных журналистов страны – газете «Советский спорт», но никогда не изменял родному «клубу» – городу Горькому, его спортивным заботам и спортивным героям. По-моему, человек должен жить и умереть на родной земле.

Со многими журналистами я был знаком, многие обо мне писали, многих я ценю за высокое профессиональное мастерство. Но второго такого, как Марин, больше не встречал. С ним я был откровенен, потому что он понимал меня. Ему первому давал интервью, возвращаясь с чемпионатов мира и Олимпийских игр. Но уж и он всегда встречал меня чуть ли не у трапа самолета с неизменным букетом и распростертыми объятиями.

В этой книжке читатель найдет несколько таких «горячих» – в номер! – наших с ним бесед. Мне кажется, в них хорошо сохранился дух тех волнений, которые тогда нас переполняли.

Два слова о заголовке. Миша как-то написал, что любит смотреть, как я в середине третьего периода еду от одних ворот к другим. Еду спокойно, неторопливо, как будто о чем-то размышляя...

Пусть так и будет. Жизнь ведь тоже можно условно поделить на периоды. Во всяком случае моя делится очень легко: до хоккея, в хоккее и после хоккея. Сейчас я как раз и переживаю этот третий период. Может быть, середину его. И я действительно пытаюсь анализировать два прошедших.

Глава I

Я РОДИЛСЯ В ЩИТКАХ

Как начиналась война, не знаю, помню только, как начинались бомбежки: по радио сирена воет, говорят: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!» – и репродуктор начинает тикать как часы – тик-так, тик-так.

Мать быстренько собирала свои пожитки в котомку, а я бежал во двор, в «щель». Эта «щель» была метрах в десяти от крыльца нашего барака. Если тревогу объявляли поздно вечером, а, по-моему, тревоги всегда объявляли вечерами, то я забирался в «щель» и сразу засыпал. Мать, наверное, не хотела меня будить, так и сидела со мной до утра в «щели», пока я не проснусь.

Много таких ночей провели мы с мамой. Это я хорошо помню.

Моя мама, Анна Алексеевна, родилась в 1900 году, в деревне на Волге, в ста восьмидесяти километрах от Сталинграда, напротив Камышина. Большая была деревня – тысяч на десять жителей.

Была мать красивой. Учиться ей не пришлось – всего два или три класса окончила, но читать умела. Родила восьмерых детей, да только пятеро умерли, а живы остались трое. Старший брат Николай был у матери первенцем. В 1939 году Николай ушел служить в армию, вернулся уже после войны, но ненадолго, уехал на Сахалин. Сестра Катерина в начале войны добровольцем ушла на фронт, воевала всю войну, была радисткой, вернулась домой летом сорок пятого, но жила с нами немного – тоже уехала на Сахалин к брату. Третий – я.

Отец, Сергей Артемьевич, ровесник матери, родился в том же селе на Волге. Поженились они с матерью, когда им было по семнадцать лет. Я весь в отца – и лицом на него похож, и характером. Он был на все руки мастер – и охотник приличный, и рыбак, и столяр, и плотник, и сапожник. Грузчиком был знаменитым – там, в деревне, рассказывали мне, мешки на пристани ворочал десятипудовые, как мячики, и потом, на автозаводе, тоже считался знаменитым грузчиком – за троих, говорят, работал.

В двадцатых годах его призвали в армию, он служил в Средней Азии, воевал с басмачами, да только никогда не любил рассказывать о том, как воевал: он молчаливый и неразговорчивый был мужчина. Тут я тоже в него пошел.

На вид отец казался суровым человеком, но душа у него была добрая: случалось, отлупит меня за проказы, а потом сам плачет. Когда война началась, он работал бригадиром грузчиков в цехе запчастей – тут трудная у грузчиков работа. Отцу выдали бронь – на фронт его не взяли. Бронь тогда давали только очень квалифицированным специалистам – рабочим и инженерам. Но вот отцу – простому грузчику – тоже дали бронь, и сам директор распорядился «не отпускать Коноваленку на фронт», потому что отец действительно один работал за троих – нужный он был на заводе человек. Я понимал это и гордился, что у меня такой сильный отец. Мне нравилось, что он все умеет. Он и для меня сарайку во дворе сколотил, чтобы я там мог столярничать.

Мать трудилась разнорабочей в колесном цехе. Это очень тяжелый цех, для мужчин тяжелый, а уж для женщин и говорить нечего. Там она получила в начале войны травму – то ли придавило ей ноги, то ли еще что-то случилось. Она стала уборщицей в столовой. Конечно, радости в этом мало – трудная работа была. Но тогда и это за счастье считалось. Отец говорил, что всякий труд хорош, главное – дело свое на совесть делать.

После войны, в пятидесятом году, я впервые поехал в деревню, где родились и выросли родители. Там у нас много родственников. Но не только родственники, многие помнили моих родителей, хотя уехали они из деревни давно – в 1932 году, на строительство Горьковского автозавода. Я хотя и мальчишкой попал в деревню, но понял, что там к моим родителям все хорошо относятся, а в деревне нравы строгие – о плохом человеке хорошо говорить не станут, даже если он родня: там за труд людей прежде всего уважают, за крестьянское умение жить, работать и хозяйствовать.

Вот история их отъезда из деревни. Был у отца товарищ, я его помню – дядя Ваня. Он первым из деревни подался в Нижний Новгород, прослышал, что там начинается большое строительство и нужны рабочие. На Волге жили, на берегу – вот и дошел слух. Поехал, устроился работать, а потом приехал в деревню в отпуск и рассказал отцу, что там, в Нижнем, на этой стройке хорошо и работать, и жить, что такие, как отец, работящие люди там во как нужны. А время было тяжелое, в деревне трудно жилось – голод был на Волге. Отец подумал и решил ехать. А еще через шесть лет я родился.

Любили мальчишки из щитков – так назывались бараки, щитковые дома-времянки, которые построили на Автозаводе в самом начале тридцатых годов, но простоявшие потом лет сорок с лишним, – играть в разные игры, спортивные тоже: футбол, хоккей. Какой это был хоккей, и не скажешь: кто на коньках, кто без коньков. Клюшек не было вовсе. Делали их из толстой проволоки. А то ходили в соседний Стригинский лес, искали корень с «крючком» или похожий на клюшку сук, обстругивали эти корни и сучья, и они становились клюшками. Про шайбу тогда еще не знали, мячей для русского хоккея тоже не было. Делали самодельные мячики, тряпичные, или играли мерзлой картофелиной. Картофелина была нашим главным «инвентарем». Но в футбол картошкой играть не станешь, нужен настоящий мяч. Мячей тоже почти не было. А те, что изредка появлялись у кого-нибудь из ребят, из каких-нибудь довоенных «запасов», жили день-два, не больше – рвались.

Но вот однажды кто-то из пацанов принес настоящую футбольную покрышку с камерой. Стали надувать мяч. Но надуть по-настоящему без насоса не смогли: покрышка была толстая, кожаная, жесткая, и, как мы ни дули, как ни тужились, твердым мяч не получался – он, когда щелкали по нему пальцем, не звенел. А мы знали, что настоящие футболисты играют мячами, которые, если их постучишь пальцем, звенят. Не пропадать же настоящей покрышке и настоящей камере! А насоса ни у кого из мальчишек не было. В щитках жили люди небогатые, ни у кого из моих товарищей не было велосипеда, он был тогда несбыточной мечтой. И вот как раз в то время, когда мы мучились с мячом и думали, как его по-настоящему надуть, к нам во двор въехал новый грузовик ГАЗ-51. Эти машины только-только начали выпускать вместо старых полуторок. Мы побежали смотреть на новую машину.

Хозяин ее ушел домой – это был наш сосед, работал он на заводе шофером, перегонщиком машин. Кабина закрыта. Залез я на подножку, гляжу, в кабине, на сиденье, лежит новенький качок – ножной насос. Ну, сам бог послал нам качок. А как получить? Пойти просить у соседа? Вряд ли даст. Решили утащить. Но дверь кабины заперта. Как быть?

Мы тогда из дома без рогаток не выходили. Рогатки были нашим «оружием», у всех мальчишек они были. Тогда я сказал, что надо залезть на крышу сарая и расстрелять из рогаток стекло в дверце кабины, откроем изнутри дверцу – мы были автозаводскими мальчишками и знали, что изнутри дверцу можно открыть и без ключа, – и возьмем качок. Видно, мы были уверены, что нам этот качок куда нужнее, чем соседу-шоферу. Ему новый дадут, а нам кто даст? В общем, сосед-шофер меня поймал. Все, думаю, пропал. Но хорошо помню, что не побоев испугался – все равно уж не убежишь, держит, как клещами, – а обидно было, что без качка мы остались.

Отец отлупил меня, а потом сам плакал в углу – жалко меня ему было, мать тоже плакала, хотя, пока отец со мной расправлялся, слова поперек не сказала, считала, видно, что не за озорство, а за воровство отец меня наказывает и правильно делает. Но они не понимали, что не для себя – для всех и для футбола я хотел украсть качок. Однако объяснять не стал, молчал.

Давно это было – сколько лет прошло, а помню всю эту историю, как будто вчера случилось...

Вот так я впервые пострадал за спорт. Мы тогда за то, чтобы спортом заниматься, чтобы в футбол поиграть настоящим мячом, на любые страдания готовы были пойти.

Но это было уже после войны. А я и войну помню. Году в сорок втором в одну из бомбежек бомба угодила в дом, такой же, как наш, – щитковый. Утром мы пошли с мальчишками смотреть. Дома как не было, одни трубы печные торчат, и все. А в конце двенадцатого квартала ударной волной полдома снесло, как отрезало.

Отца, случалось, по неделям дома не бывало – работали с утра до ночи, прямо в цехе и спали. А летом и осенью бомбили автозавод. И тогда мать собирала пожитки в котомку, мы шли к Оке, на лодке переправлялись на другой, правый берег и шли в соседнюю деревню. Помню, лодка была большая, набивалось в нее народу много – женщины и дети. Лодочник на веслах нас перевозил с одного берега Оки на другой. Потом мы с матерью шли пешком в село Борисово-Покровское. И почти все лето там жили. Мать работала в колхозе, а я жил с деревенскими ребятишками. Мне не очень нравилось жить в деревне, я не понимал, зачем мы ушли из дома, а мать говорила: «Хочешь, чтобы нас разбомбило?» Из всех этих деревенских воспоминаний, очень смутных, одно я хорошо запомнил: как жеребенок лягнул меня прямо в живот, под дых. Это была, наверное, моя первая настоящая боль. Рядом никого не было, потерпел – отпустило. Кажется, тогда понял – если болит, ударился или тебя кто ударил, потерпи немного, и все пройдет. Орать, плакать, жаловаться не надо.

Один раз – днем это было, тревоги не объявляли – мы увидели, как в небе два наших истребителя прижимают немецкий самолет, посадить, наверное, его хотели. Мы стоим – смотрим, трое или четверо нас было. Стояли у дерева, чтобы с самолета нас не видно было. И вдруг шмяк что-то об землю рядышком с одним мальчишкой, тоже Витькой его звали, был он немного старше меня, отчаянный такой пацан. Глядим, а это осколок. Витька растерялся, побледнел – он-то понимал, что такое осколок, еще несколько сантиметров в сторону, и конец был бы Витьке, а может, и мне. Но я тогда еще не понимал, как это можно – убить так вот запросто человека. Поднял осколок, а он горячий, руку жжет... Кажется, в тот день я стал осознавать, что на войне убивают...

Из воспоминаний о войне у меня осталось еще одно: смерть маленького брата. Он меня мало интересовал: лежит в люльке, кричит – какой интерес? Однажды мама взяла меня с собой детскую больницу, куда она понесла братишку. Оказывается, у него было воспаление легких. А дома холодно – топить нечем. Брат долго болел. И вот однажды мы играли во дворе, была зима, вдруг, вижу, из дома выбегает мама и кричит что-то, кричит и плачет. Высыпали во двор соседи, окружили ее, пошли к нам, я тоже пошел.

Братишка лежал в своей люльке, мама рыдала. Я думал, что он заснул, а он умер.

Пришел с завода отец. Он не плакал, а ушел в сарай и меня с собой увел. Там он сколотил гроб. Потом мы хоронили братишку. Поставили гроб на санки и пошли на кладбище. Я вез эти санки, а мама и папа шли сзади. Отец хотел помочь мне, но я не дал – от самого дома и до кладбища вез санки сам.

Братишка был пятым ребенком, которого похоронили мои родители. Отец тогда сказал: «Если бы не война, этот бы жил. Теперь, мать, у нас больше уже ребят не будет. Николай с Катериной на войне... Витьку беречь надо...»

Меня не баловали, но ребенком я был, как сейчас говорят, трудным. И теперь понимаю, что непросто было родителям со мной, но отец не раз говорил: «Не будет дураком – человеком станет».

...Как-то родители взяли меня в кино на «Чапаева», и с того дня ходить в кино для меня стало великим счастьем. Наверное, потому, что именно «Чапаев» был первым фильмом, который я увидел. Потом я смотрел «Чапаева», наверное, раз двадцать, а то и больше, знал всю картину наизусть, но готов был ходить каждый день и смотреть подряд по нескольку сеансов.

Во время войны показывали фильмы все больше про войну, про смелых людей – «Котовский», «Щорс», «Два бойца». Мне эти фильмы очень нравились, и я целыми днями пропадал в нашем, как его называли, киноконцертном зале. Понятно, что денег на билеты у меня не было, да и не разрешали мне каждый день бегать в кино, но тут уж со мной никто ничего не мог поделать – я удирал из дома тайком и мчался в кино. Маленький, шустрый, я довольно легко научился проходить в зал без всяких билетов – прошмыгну мимо контролерши, пройду в зал, притаюсь, а как свет погаснет, сяду на какое-нибудь свободное место, меня и не видно из-за спинки стула, сижу, не шелохнусь. Кричать, как другие ребята, во время сеанса, стрелять из рогаток во врагов на экране, в общем, «болеть» за «наших» я не любил, смотрел молча.

Скоро контролерши меня признали, и я смотрел сеанс за сеансом, пока не приходила мать. Увидев ее, я понимал, что надо идти домой, а то попадет от отца. И бежал во всю прыть, чтобы быть дома раньше, чем придет мать. Она делала вид, что и не знает о том, что я в кино пропадал. Меня такая игра устраивала, да и мама, кажется, была не против моего увлечения. Она, наверное, считала, что пусть лучше уж в кино сидит целыми днями, чем по улице шастает.

Но однажды моей свободе положили конец. Решили отдать меня в детский сад. Мать часто оставалась в ночные смены: завод работал круглыми сутками, заводская столовая – тоже. Оставлять меня одного опасались – мало ли что натворю.

...Швов и шрамов у меня много, решил кто-то сосчитать, но сбился где-то на пятом десятке. Теперь я не помню точно, где, когда, при каких обстоятельствах получил ту или эту травму. Но первую помню. Наверное, потому, что иногда она напоминает о себе.

Была у нас маленькая площадка, где мы играли в разные игры. Можно сказать, что это была спортивная площадка. И вот кто-то насыпал на ней битого стекла.

Случайно, наверное. Стали убирать осколки. Я сгребал их ногами – так мне казалось удобнее и быстрее. И один осколок впился мне в ногу. Больно. Кровь. Что делать? Решил потерпеть, а то, думаю, если уйду, ребята подумают, что от работы отлыниваю. Продолжаю сгребать стекляшки. Очистили мы площадку, сразу начали играть. Отказываться нельзя – я был во всех наших играх заводилой, как же без меня будут играть? Играем. Нога болит, но терплю. Забыл про осколок. Кровь запеклась, не течет, ну и ладно. Но больно, колет что-то в ноге. Терпел день, два, никому не говорил. Привык, что колет. А дело кончилось тем, что осколок так и остался в ноге, до сих пор сидит. Иногда пощупаю – на месте, никуда не делся. Так и живу с этим осколком, он вроде как память о детстве, о первой травме.

Терпеть боль, не бояться крови, драться, стрелять из рогаток – все это у нас, мальчишек, считалось в те военные годы делом обычным. Кто не умел терпеть, драться, стрелять из рогаток, того мы тогда и за человека не считали.

Война – великий воспитатель. Мимо нашего детского сада каждый день шли танки – их делали на нашем автозаводе, шагали солдаты строем, носили «колбасы» – аэростаты воздушного заграждения. Мы знали, что такое бомбежки, мы не только видели войну в кино, не только слышали о ней – мы были детьми войны, читали письма с фронта от отцов и братьев. Мы жили в войну, и она нас по-своему воспитывала. Конечно, не дай бог кому такое воспитание получить, но не от нас это зависело. И хотя война – великая беда и несчастье, но, как говорится, нет худа без добра: она нас экзаменовала строго, по своим законам.

Во второй половине войны, когда гитлеровцев погнали с нашей земли, в Горький привезли пленных немцев. Они строили склады рядом с нашим детсадом, и мы каждый день видели, как медленно, понуро опустив головы и не глядя по сторонам, идут нестройные колонны на работу. Мы знали, что это немцы, что они воевали на фронте, стреляли в наших, – в общем, это враги. И вот враги ходят по нашему автозаводскому поселку, живые и невредимые, и никто в них не стреляет. Мы было сначала в них пуляли из рогаток, но один старший лейтенант сказал, что это только фашисты издеваются над пленными, а мы – благородные люди. Нам не очень было понятно, что значит благородные люди. Однако больше не стреляли в пленных. Только иногда дразнили их всякими обидными словами. Немцы не понимали, что мы их дразним, и улыбались. Дразнить стало неинтересно. Постепенно мы привыкли к ним: пленные делали нам разные безделушки, а мы носили им воду. Наверное, мы их все-таки жалели. Мы были действительно благородными людьми, чувствовали свое превосходство над этими взрослыми мужчинами, понимали, что они вроде как лежачие, а лежачих не бьют. Я хотя и был забиякой и большим любителем подраться, тех, кто слабее, никогда не бил. Может быть, с тех детских времен понял я, что над побежденным противником не нужно смеяться, издеваться. Победить противника – это да, но издеваться над ним после – это плохо. И я никогда не понимал, да и не пойму, наверное, тех, кто после боя все еще гневно дышит и продолжает видеть в сопернике лютого врага. Я имею в виду спортивного соперника. Победитель должен быть благородным человеком. Для того чтобы понять это, надо побывать в шкуре побежденного, а я и в такой шкуре бывал, знаю, как противно чувствовать себя беспомощным, когда все уже кончилось, когда ты проиграл и нечем тебе ответить...

***

Первые коньки я нашел случайно: как-то рылся в сарае, где навалено было разного барахла, и откопал коньки. Это были настоящие коньки, стальные, правда, немного заржавевшие. Они валялись в сарае много лет. Это были коньки старшего брата Николая. Когда у меня спрашивали: «Где конечки взял?» – я гордо отвечал, что это Николай, уходя в армию, мне их подарил, но раньше я на них не катался, потому что был еще маленьким и коньки были мне велики, а вот теперь в самый раз.

Но коньки брата были еще далеко не в самый раз. Правда, меня это не смущало. Я ходил в больших, подшитых отцом валенках, и было удобно прикручивать к ним братовы коньки. Я делал это, как и все ребята: одна веревка спереди, другая сзади. Сначала просовываешь валенок в заднюю петлю и закручиваешь ее в жгут, потом палкой закручиваешь на носке переднюю петлю, тоже в жгут, и конек держится тогда крепко, как привинченный к валенку. Я эту премудрость быстро освоил и, кажется, с того дня, когда нашел в сарае старые братовы коньки, без них на улицу уже не выходил – только на коньках. В детсад – на коньках, в хлебный за хлебом – на коньках, всюду на коньках.

Катков тогда не было, может, и были, но я не знал, что такое каток, а улицы никто не чистил, снег утаптывали, он становился твердым, как лед, и улица была для нас катком.

Но вот однажды случилась беда. Приехал я на коньках в детсад, отвинтил коньки от валенок, положил в свой ящичек, а когда собрался домой уходить, гляжу – коньков моих нет. Украл кто-то. Большего горя у меня еще никогда до этого дня не было. Но потом я нашел своего обидчика и вернул пропажу.

Я сейчас вспоминаю, что первые мои коньки были очень похожи на вратарские – такие же низкие. Понимаю, что это совпадение случайное, могли первыми моими коньками быть и «снегурки», но, может, на роду спортивном мне было написано многие годы простоять на таких вот простеньких, низких коньках, как те, что нашел я когда-то в сарае.

С тех пор без коньков я себя и не помню. Почему я так подробно рассказываю о своем детстве? Потому что это было военное детство. О том времени немало сейчас, спустя сорок лет, написано, но у каждого детство было своим, неповторимым. Я ничего не выдумываю, пишу то, что помню отчетливо. И уверен, что в обстоятельствах и подробностях нашего детства кроется ключ к пониманию наших характеров. Конечно, мы были гораздо взрослее нынешних детей. В этом нет открытия, просто подтверждение его фактами собственной жизни.

Помню, например, как однажды, будучи, наверное, первоклассником, я упал в подпол. Дома никого не было, я устроился в подполе поудобней и стал ждать, пока кто-нибудь придет и вытащит меня оттуда. Я не испугался, не стал кричать – что толку, если вокруг никого. И видно, уснул. Не слышал, как пришли с работы родители, как всполошились, что меня нет, искали, беспокоились... А я так до утра и проспал в подполе. Ни мышей, ни чертей, ни домового я, помнится, не боялся, хотя, конечно, знал об их «существовании» и, по всем законам, должен был все-таки испугаться. Но в том-то и дело, что с самого детства у нас была как бы игра в «стойкость»: мы постоянно испытывали себя – трус или нет. Уж не знаю, хвастался ли я своим «подвигом» перед товарищами, – может, и нет, я вроде бы не отличался этим, но сам собой, наверное, был доволен – просидеть всю ночь в темном подполе! И никто меня не нашел – ведь я «скрывался» там от «фашистов». Я, значит, их перехитрил.

Летом 45-го вернулась с фронта старшая сестра Катерина, старший лейтенант, ей было чуть больше двадцати. Дома переполох поднялся. Прибежали соседи, мама накрыла большой стол. Катерина достала из своего вещмешка буханку хлеба, консервы, куски сахара и... медали. Что было для меня желанней – лакомства или ее настоящие боевые награды, сказать теперь затрудняюсь, но то, что сестрой я очень гордился, – факт!

В сентябре я пошел в школу. Мы учились в автозаводской школе №1, где директором был Петр Сергеевич Прохоров, теперь заслуженный учитель школы РСФСР. Он запомнился мне как образец справедливости, хотя с нами, пацанами, был строг и мы его побаивались. Зато первая учительница, Анастасия Ивановна, фамилию, к сожалению, не помню, была очень доброй, такой, какой и должна быть первая учительница.

Хотя особого прилежания к учению я не проявил, арифметику почему-то полюбил сразу. А в основном из первых лет школьной жизни помнится мне все-таки «неурочное время»: катание с гор на лыжах за автозаводской хирургической больницей – мать одного мальчишки из нашей компании работала на лыжной базе спортклуба «Торпедо» и в будние дни давала нам лыжи с мягкими креплениями. Какое это было удовольствие – кататься на настоящих лыжах! Самодельные катились куда хуже... На коньках мы гонялись в основном по улицам, зацепившись специальными крюками за борт грузовика. Однажды это занятие едва не закончилось катастрофой: меня, несущегося на коньках за грузовиком, сшибла «эмка», – она  вывернулась из-за угла и шибанула меня крылом. Я отлетел в сторону, валенки с коньками с меня слетели... Но первая молниеносная мысль была о коньках – вдруг шофер их отнимет в наказание? Я вскочил, схватил валенки с коньками и шмыгнул в ближайший двор. Так и прибежал домой в носках...

В тот раз все обошлось – синяки я тщательно скрывал от матери, а ноги, онемевшие после пятнадцатиминутного бега по снегу, отошли, отогрелись. Правда, позже я их все-таки отморозил. На катке. Помню, пальцы кололо иголками – ничего не чувствовал. Наутро ноги распухли, ходить было нельзя, и отец повез меня на санках в больницу. Там сказали, что надо отнимать – видно, речь шла о пальцах, – отец меня там не оставил, привез домой, сказал матери, чтобы достала гусиного сала. Вот этим салом, раздобытым с большим трудом, мать меня и выходила. А то не играть бы мне в хоккей.

В общем, как теперь мне представляется, наш досуг с самого раннего детства был вполне спортивным: зимой – лыжи, коньки, летом – плавание. Мы уходили на Оку на целый день. Естественно, что плавать учили друг друга самым варварским способом – бросят тебя подальше, и плыви. Начнешь тонуть – спасут. Со мной поступали точно так же. И, надо сказать, как-то быстро мы обучались плаванию в таких суровых условиях. А потом уже до посинения гонялись на скорость и на дальность.

Слов нет, в современных бассейнах обучаться безопаснее. Но в нашей тогдашней самостоятельности и бесконтрольности, честное слово, были свои преимущества. Мы сами знали, чего хотели, и сами этого добивались. Я понимаю, что время теперь другое. Но нам надо больше, наверное, считаться с мальчишеской психологией: нельзя надоедать им неусыпным контролем, постоянными замечаниями, бесконечными указаниями, что и как делать.

Расскажу еще об одном «виде спорта», характерном для нас, послевоенных мальчишек. Мы часто, если не сказать каждый день, дрались. Кулаками мы разрешали все конфликты. Может, это и не очень хорошо, но это факт нашей биографии, характерная особенность нашего поколения, и мимо этого не пройдешь.

Я, например, постоянно дрался с Сашей Васяевым, которого все звали Вася. Он был с одних щитков – у Моторного переулка, я – с других. Вероятно, мы делили между собой «власть»: решали, кто сильнее – наши щитки или их. В зависимости от того, кто победил сегодня, мальчишки слушались его или меня. Конечно, это был вопрос лидерства. Как же мальчишкам без лидера? Позднее мы с ним подружились. И сейчас изредка встречаемся, вспоминаем с улыбкой то время. Теперь Саша – инженер-строитель, стал недавно заместителем управляющего строительным трестом.

Выходит, вырастают неплохими людьми не только пай-мальчики. Не всегда так уж страшны мальчишеские драки. Все-таки есть в них выход энергии, запасы которой в детском возрасте недооцениваются взрослыми. Другое дело – куда направить эту энергию.

Что же касается школы, уроков... Тут мои эмоции были на постоянном минусе. И чем дальше, тем больше. К четвертому классу я едва досиживал до третьего-четвертого урока. Больше терпения не хватало. Меня убивала скука. А интереса для себя я почему-то не находил, хотя, бывало, и старался. Пытался, как примерные ученики, каждый день учить уроки, но тщетно. Ходил в кружки, в автозаводский Дом пионеров – в авиамодельный, судостроительный. Но и это благое намерение испарилось, как только я сделал себе примитивную хоккейную клюшку. Мы играли тогда в хоккей с мячом, а про хоккей с шайбой и не слыхивали.

Возможно, это непедагогично – рассказывать о своей нерадивости к учению. Но, во-первых, я об этом очень пожалел позже, догоняя упущенное время, что всегда трудно, если не сказать – невозможно. Во-вторых... Так было, и я считаю, что лучше честно сказать об этом.

Современным мальчишкам можно только позавидовать: многочисленные секции, детско-юношеские спортивные школы, спортивные школы-интернаты, где спорт и учеба «равноправны». Но об этом я еще расскажу – судьба восполнила пробел и предоставила мне возможность работать в течение нескольких лет в подобной школе.

А пока – еще об одном, очень продолжительном, детском увлечении.

Однажды на Канавинском базаре я увидел голубей. То есть увидел, как их продают. У нас в щитках у некоторых взрослых ребят были голубятни с ручными голубями, которые всегда возвращались к хозяину. Какой интерес в этом занятии – гонять голубей, – я понял потом, а тогда мне захотелось купить их. Стоили они довольно дорого, поэтому сначала надо было придумать, как раздобыть денег. Через какое-то время такая возможность представилась: я увидел, как возле школы – там был дровяной склад – мужики пилили дрова. План созрел у меня быстро – надо напроситься к ним в помощники и заработать нужную сумму. Дрова пилить я умел, даже любил.

Наверное, это были первые заработанные собственным трудом деньги. Пусть они были потрачены на развлечение, на голубей. Но что характерно? У меня ведь даже мысли не возникло просить деньги у матери.

Перед тем как купить голубей, я сам построил голубятню. Узнал, как нужно ухаживать за голубями, чем их кормить.

Немного позднее это стало повальным увлечением мальчишек, во всяком случае у нас, на Автозаводе. Учителя видели в этом причину всех бед – учится плохо, потому что «голубей гоняет». Но это было явной педагогической ошибкой. Я до сих пор уверен, что содержание голубей – занятие вполне достойное для ребят, во всяком случае оно дает больше уму и сердцу, чем фланирование по улицам или многочасовое сидение у телевизоров.

...Весной и летом я вставал рано, часов в пять, и бежал к сараям, забирался на свою голубятню. Голуби уже ждали меня, урчали довольно, когда я открывал двери и выпускал их. Хорошо было сидеть на крыше солнечным утром, смотреть, как резвятся в голубом небе твои голуби. Поманишь их, они тут же прилетят, поклюют с ладони хлебных крошек, ходят вокруг, «разговаривают»...

Голуби жили у меня много лет. Только когда начал играть в команде мастеров, я отдал их соседским мальчишкам. Для меня началась жизнь в строгом режиме – работа, учеба, спорт. Словом, взрослая жизнь, а голуби остались в детстве.

Эти вот несколько лет между беззаботным детством и тем, когда я сделал выбор в жизни, были для меня годами подхода к спорту и первого с ним знакомства.

К сожалению, знакомство не всегда начиналось с «парадного входа»...

Вот, к примеру, история моей первой хоккейной клюшки.

Мы не имели никакого понятия о том, что такое хоккей с шайбой. Узнали об этом, когда на Автозаводе построили свой стадион. Это было в 1952 году. Мы регулярно приходили на стадион и наблюдали – через забор, разумеется, – тренировки хоккеистов. Как будто бы нам этот хоккей понравился. Надо было попробовать поиграть в него.

Я надеюсь, читателю понятно, что я имею в виду нас, мальчишек, совершенно не организованных ни в дворовые команды, ни в спортивные секции. У нас не было ни тренера, ни воспитателя, который мог бы что-то рассказать, чему-то научить. До всего мы доходили своим умом. Так вот. Прежде всего, как казалось, нам необходима настоящая хоккейная клюшка. Хотя бы одна, для образца. Остальные мы сделаем сами. И однажды, наблюдая за тренировкой, мы увидели, что на воротах лежат запасные клюшки. Я тихонько подкрался со стороны восточной трибуны, цоп клюшку – и бежать. Погоня меня не настигла – я вмиг взбежал наверх и перемахнул через забор.

...У каждого из нас были ледянки – так назывались шайбы, которые делали из срезанных каблуков. А клюшка – одна на все щитки. Сколько она нам служила! Мы играли ею все по очереди, ломали, клеили, плели-переплетали, в общем, очень ее берегли. О том, чтобы у каждого было по клюшке, мы тогда даже не мечтали.

А вот коньки с ботинками – тоже редкость по тем временам – я долго и настойчиво клянчил у родителей. Отец сначала не соглашался покупать такую дорогую вещь. Он приклепал мне старые коньки к изношенным, вовсе не спортивным ботинкам. Это было куда лучше, чем коньки на валенках. Но я от отца не отступался, чувствовал: еще немного нажать, и он сдастся. Я регулярно бегал в большой магазин «Культтовары», который открылся в новом доме, и смотрел, какие размеры ботинок и коньков там продаются. Однажды, в день отцовской получки, я увидел, что в магазине есть ботинки моего размера. Видно, отец понял, насколько для меня это важно. И когда он приклепал коньки к новым ботинкам, я почувствовал себя окрыленным. Позднее появились новые, недоступные нам коньки: так называемые канадские хоккейные, или «канады».

Мы в подражание старательно загибали лезвия своих коньков, стачивали у них зады. При этом иногда безнадежно портили коньки. Эксперимент обходился дорого.

Это были уже последние всплески нашей спортивной самодеятельности. Вскоре мы познакомились с настоящим спортом и... заболели им.

Как оказалось, на всю жизнь.

Впервые на настоящий стадион я попал случайно. Как-то увидел, что народ валом валит на стадион, пошел вместе с толпой. Ни денег, ни билета у меня, конечно, не было. Путь через забор был для меня обычен. На Центральном стадионе в тот день играли команды футболистов-мастеров.

До сих пор я не говорил о футболе, но, по-моему, и так ясно: он был для нас «видом спорта номер один», и с ранней весны до поздней осени мы только и знали, что гонять мяч – пустырей тогда хватало. Как ни странно, но до 52-го года – до четырнадцати лет – я не видел настоящего футбола, не знал имен Боброва, Гринина, Федотова... Слышал только про Ивана Коровина, пацаны говорили, что у него удар страшный: когда он бьет пенальти, вратарь вместе с мячом в сетку влетает. Ну, думал, вот это сила, научиться бы так, как он.

Так вот, проник я впервые на футбольный стадион, и зрелище, которое я увидел, меня потрясло: огромное поле, трибуны, которые мне показались тогда грандиозными, и народу – тьма. Я понял, что мне страшно повезло – попал на большой праздник. Но сама игра и азарт трибун увлекли меня еще больше. После игр заводского чемпионата, которые тоже мне казались образцом футбола, это было какое-то чудо. А вратарь... Казалось немыслимым, какие он брал мячи. Позже я узнал, что это был Николай Пучков.

Мог ли я тогда подумать, что наши судьбы пересекутся?

Я ушел со стадиона ошарашенный. Вот, оказывается, что такое спорт. А мы со своим жалким футболом – это так... Совсем другое... Конечно, я уже видел себя на поле, в форме, при огромном количестве народа... Но то были тайные, почти постыдные мечты, которые можно приравнять к фантастике. Это было совершенно неосуществимо, а потому глупо и смешно.

И вот именно тогда, когда меня поразило видение настоящего спорта, один товарищ мне сказал, что в спортзале стадиона будут записывать в футбольную секцию.

Мы пришли туда задолго до назначенного срока. Казалось, если прийти позже, надежда и мечта уйдут навсегда. Мальчишек набралось довольно много, человек сорок – пятьдесят. Все ждали тренера. Вскоре он пришел. Это был Салаков Геннадий Иванович, он потом преподавал физкультуру в нашей школе, да и в секциях я потом долго с ним занимался. Геннадий Иванович сказал, что возьмет ребят 38-го и 39-го годов рождения, остальные могут быть свободны. Потом бросил мяч и заставил всех по очереди «бить по воротам». Ну, думаю, это для меня пустяк. С правой дал – кое-как получилось.

– Ну а с левой попробуй! – сказал Салаков.

С левой вообще ничего не вышло. Я бы еще раз попробовал, но он уже бросил мяч другому. В секцию меня не взяли. И приятеля моего тоже.

Салаков сказал, что на тренировку надо приходить по вторникам, четвергам и субботам, в шесть часов вечера, пусть, мол, приходят те, кого он отобрал...

На первую тренировку я приехал. Сорок пять минут на трамвае ехал и думал: выгонит или нет? Никого из ребят я не знал, в случае чего и заступиться за меня некому. Но все-таки рискнул. Разделся, встал в строй. Геннадий Иванович начал перекличку по списку. Меня в списке, само собой, не оказалось.

Ну вот, думаю, как он сейчас вспомнит меня да как закричит: «А кто это с левой по мячу не попал?»

Но все обошлось. Видно, не все пришли, группа была небольшая, и тренер оставил меня. Я перевел дух и стал старательно тренироваться – впервые в своей жизни. До этого я и не знал, что такое тренировка.

Сначала была разминка. Потом мы бегали, прыгали и под конец немного поиграли с мячом. Никакого футбола и близко не было. Но мы занимались в зале, где тренировались мастера – футбольная команда «Торпедо» играла тогда в классе «Б», – и сама эта мысль не позволяла даже усомниться в необходимости и правильности именно такой тренировки.

В конце занятия Геннадий Иванович записал меня в свой список и сказал:

– Приходи, но учти, дисциплина строгая, пропустишь два раза – гуляй дальше.

Я не пропустил ни одной тренировки.

Всю зиму мы тренировались в зале. А весной перешли на футбольное поле возле Комсомольской проходной. Здесь уже начался футбол. В общем-то новый для меня футбол, более строгий и осмысленный. И хотя я тренировался очень старательно, почему-то был уверен, что форму мне не дадут – все-таки я был маленьким, думал, и формы-то, наверное, на меня не найдется. Но подобрали мне и бутсы, и майку, и трусы, и гетры. Я был горд. Я был готов прямо в форме по городу бегать на тренировки. И уж, конечно, я в ней ходил на уроки физкультуры. Не знаю, поймут ли меня нынешние мальчишки? Для них простая спортивная форма не имеет никакой цены. Разве вот адидасовская... А в то время одноклассники смотрели на меня, как будто я был отмечен печатью спортивного избранника.

Некоторое время я спокойно носил форму в авоське. Но – вот ведь как быстро растут наши запросы – мне вскоре понадобился специальный чемоданчик, с которыми ходили на тренировку настоящие спортсмены. Весь город я исколесил в поисках такого чемоданчика, всех спрашивал, не знают ли, где можно его купить. Наконец какой-то мужчина мне сказал, что они есть в Сормове, в магазинчике около ресторана «Плес». Это совсем другой конец города. Но отец поехал со мной и купил чемоданчик.

Почти сорок лет прошло с той поры, а я помню такие вот мелочи. Думаю, почему отец, серьезный рабочий человек, не отказывал мне? Ведь мои просьбы должны были ему казаться проявлением пижонства, выражаясь современно. Может, он видел мою искреннюю преданность спорту и уважал это чувство? Или просто считал, что надо поощрять мой интерес к спорту, потому что это лучше, чем бить баклуши. Ведь и хулиганства среди подростков было в нашем поселке немало.

Во всяком случае я всегда с благодарностью думаю о том, как помогли родители – и мать, и отец – своим добрым ко мне отношением, своим доверием. Они могли бы запретить так часто и много заниматься спортом. Многие родители так и поступили. Да и теперь поступают, не понимая, какая огромная притягательная для мальчишек сила заключена в спорте. А конфликт с родителями – я потом, будучи тренером, сталкивался с этим – уносит впустую много мальчишеской энергии, ребята становятся нервными, и это в конечном результате вредит и их характерам, и их судьбам.

Уж не знаю, помогли ли мне атрибуты спортивной экипировки утвердиться в команде, но я вошел в нее, кажется, прочно. Летом уже вовсю играл в основном составе в полузащите вместе со своим новым товарищем и напарником Левкой Остроумовым. Он был постарше, но не отчислять же Левку из команды за это! Для меня же польза от такого партнерства была очевидной: Лев играл сильнее меня, и я, как говорится, из кожи вон лез, чтобы за ним тянуться, чтобы не подвести его. Мы играли в чемпионате города среди мальчиков. Хотя «Кожаный мяч» тогда не проводился и массовость была не такая, как теперь, – азарта в нас хватало! Мы дрались за победу как тигры. И стали чемпионами и обладателями кубка!

Но это было уже чуть поздней – осенью. А в середине лета меня вопреки моему желанию и в ущерб футболу родители отправили к тетке в деревню. Впервые тогда я проплыл на пароходе по Волге от Горького до Камышина. Пока плыл – успокоился, возмущение мое остыло. Волга своими просторами и красотой подействовала на меня примиряюще. Ладно, думал я, все-таки интересно на пароходе поплавать, никто из нашей команды не плавал... К тому же тренироваться можно и в деревне. Конечно, и бутсы, и мяч, и майку с номером я взял с собой – расстаться с ними я не мог.

Мне и впрямь не составило особого труда организовать в Николаевке – так называлась теткина деревня – футбольную команду. Сам я – в форме и в бутсах – был и главным нападающим, и тренером. Одним словом – король. Мальчишки, и деревенские, и приехавшие из разных городов на каникулы, меня слушались, мой авторитет был непререкаем. Он не пошатнулся даже тогда, когда я упал с лошади на виду у всей деревни. Правда, лошадь была без седла. После этого я еще много раз падал, но снова и снова лез на коня. Вот это, наверное, меня и спасло: пацаны увидели, что я вовсе не боюсь падать – и, значит, заслуживаю уважения. Под конец лета я держался на лошади уже прилично.

Словом, лето в Николаевке я провел вполне содержательно.

Как только вернулся домой – помню, была последняя суббота августа, – сразу же к ребятам в футбольную команду. Как наши дела, продолжаются ли игры чемпионата города? Оказалось, что завтра очередная игра. Я, конечно, не думал, что тренер меня поставит на игру, но на всякий случай форму захватил. Геннадий Иванович меня спросил:

– Что делал летом? – Конечно, он имел в виду, тренировался ли я. И когда узнал, что тренировался каждый день, сказал:

– Ну, раздевайся!

Как я был благодарен тренеру за то, что поверил мне и разрешил играть. К тому времени я уж, кажется, понял, что спорт, игра – это моя стихия. Не то что понял и осознал – нет, наверное, просто ощущал это, стремился к игре постоянно, очень увлекался и чувствовал необычную уверенность в себе.

В конце концов, как я уже говорил, мы заняли первое место. Я получил приз – библиотечку из пяти книжек.

Это был мой первый спортивный приз.

Позже, в ноябре, на городском стадионе «Динамо» мы играли на кубок. Было уже довольно холодно, а в середине игры вдруг повалил снег... Футбольный мяч – как снежный ком. Эту игру мы тоже выиграли.

Вот таким триумфальным оказался мой первый спортивный сезон.

За тот год я уже привязался к спорту.

После футбольного сезона тренеры стали набирать хоккейную команду. Тогда считалось естественным, что если ты летом играешь в футбол, то зимой переключаешься на хоккей. Хоккейным тренером был тот же Геннадий Иванович Салаков. Желающих играть в хоккей было много, но мы считали, что нас, как уже зарекомендовавших себя в команде, возьмут «вне конкурса».

К тому времени я уже представлял себе, что такое хоккей с шайбой, даже видел одну игру команды мастеров «Торпедо» с командой московского «Динамо» на Кубок РСФСР. Это была первая игра, на которой я присутствовал, так сказать, как законный зритель, по праву занимающий свое место на трибуне. До этого, как я уже говорил, на стадион проникал в основном через забор. А тут нас, как команду – обладательницу Кубка города, пропустили бесплатно, хотя желающих посмотреть матч было много.

Хоккей мне очень понравился. Опять-таки эта игра не шла ни в какое сравнение с той, в которую мы играли во дворе. Как говорят, лучшее – враг хорошего. О том, чтобы теперь играть в примитивную дворовую игру, не могло быть и речи. Запомнил, что в воротах стоял Сергей Курицын. В стеганых ватных штанах, в фуфайке. Нет, на его место я себя даже мысленно не ставил. Вратарь казался мне статичной фигурой. А я мечтал играть в поле, быть все время в действии.

Эту мечту мне удалось осуществить... когда я оставил большой хоккей: по сей день каждое воскресенье в семь утра мы играем на старом торпедовском поле, и я – левый крайний. В воротах не стою никогда.

Торпедовцы, к нашему большому удовольствию, тот матч выиграли. Все игроки выехали на лед, капитану вручили кубок, а всем остальным – грамоты и призы. Меня потрясло, что в качестве призов хоккеистам подарили охотничьи ружья. Для нас, мальчишек, это был предмет зависти. Вот, думал, как здорово! А может, и я когда-нибудь такой приз завоюю? Дело тут, конечно, не в меркантильности, – именно охотничье ружье было тайной моей мечтой. Я очень любил рыбачить, а об охоте с ружьем мечтал как о чем-то совершенно недоступном.

...Так вот, Салаков стал набирать хоккейную команду. Надо было пробежать «на скорость» на коньках и сделать несколько бросков шайбы – какова точность и сила броска. Видно я уж слишком заважничал от своих спортивных успехов. Думал, умею кататься и шайбу кидать: во дворе-то я выделялся среди своих сверстников. Да и футбольное знакомство с тренером должно было помочь.

Но не помогло. Не взял меня Геннадий Иванович в команду. Видно, совсем плохо у меня получалось. Цепляясь за последнюю надежду попасть в команду, я ему говорю:

– Может, я в воротах попробую?

– Что ж, – говорит, – вставай.

Но и тут ничего у меня не получилось. Из всей нашей футбольной команды Геннадий Иванович взял одного только Левку Остроумова. «Вот так "вне конкурса"!» – подумал я. И решил, что буду ждать еще год. В этот раз не взяли – в следующий возьмут.

На самом деле, как я понял позднее, все объяснялось просто: в хоккейную команду набирались ребята постарше и покрупней. Я же продолжал оставаться даже среди своих сверстников самым маленьким. Оставалось надеяться, что еще подрасту. А пока необходимо продолжать тренировки в футбольной секции.

Но интерес к футболу у меня сильно поубавился. Да и играла наша команда значительно хуже – мы заняли в первенстве города четвертое или пятое место. Правда, меня взяли в сборную города, и я впервые был на спортивном сборе, которым руководил известный тогда тренер Ливерий Андреевич Носков. Год не прошел для меня бесполезно, я уже как-то вошел в спортивный режим. И с большим нетерпением ждал осени, когда придет хоккейная пора.

На этот раз командой занялся тренер Николай Иванович Дунаев. Именно его я считаю своим первым настоящим тренером в хоккее.

А дело было так. Конкурс на полевого игрока я снова не прошел. И, как утопающий хватается за соломинку, я ухватился за последнюю возможность попасть в команду – вновь предложил испытать меня в воротах. Этот шанс был мне предоставлен. Наверное, я очень старательно отбивал шайбы, которые посыпались на меня в тот раз. За прошедшую зиму я кое-чему научился во дворе, то и дело вставал в ворота, правда, без коньков, в валенках. Я уже испытал боль от попадания шайбы. Уже научился немного защищаться от этой боли: запихивал в валенки негодные книжки, получались своеобразные щитки. Но, главное, я понял: в воротах стоять не каждый хочет, потому что когда в тебя бросают шайбой, бывает больно. В общем, тут нужна смелость. И еще – терпение. Терпеть боль я умел, это точно. Я уже много раз себя испытывал.

Не знаю, разгадал ли Николай Иванович мое страстное стремление попасть в команду. Но только с тех пор я вратарь.

С каким торжеством шел я на склад получать по отцовскому паспорту хоккейную – вратарскую – амуницию. Получил коньки, щитки, два «блина» на перчатки. Ловушек тогда не было, играли без них.

На тренировки я ходил аккуратно и тренировался с удовольствием, хотя «стоять» меня не учил никто. Просто били по воротам. Я старался не пропускать игр «Торпедо» и все время смотрел, как стоит Курицын. Но поймать момент, когда он отбивает или ловит шайбу, не всегда удавалось – ведь это не на замедленной видеопленке, поэтому секреты вратарского дела оставались для меня за семью печатями.

Отлично помню первый матч с командой завода «Красная Этна». Мне забили четыре шайбы. Первую пропустил, потому что испугался и поднял клюшку, чтобы защитить лицо. А защищать надо было ворота.

Научиться себя не щадить – вот в чем, наверное, секрет вратарского мастерства. Но это я понял не сразу.

Матч с «Красной Этной» мы выиграли. Дунаев одобрительно отозвался о моей игре. Спросил:

– Ну как, нравится тебе в воротах стоять?

– Нравится, – говорю.

– Значит, будешь вратарем?

– Буду!

В тот первый свой вратарский сезон получил я первую довольно серьезную травму: шайба попала мне в лоб, чуть выше глаза. Прямо со стадиона меня увезли в больницу. Там наложили швы, забинтовали голову и отпустили домой. Говорят, скажи, мол, спасибо, что не в глаз! Мать как увидела меня – заохала, запричитала. А отец как стукнет кулаком по столу:

– В чем дело, говори!

Я рассказал. Мама как будто бы еще сильнее испугалась:

– Ох, убьют тебя этим хоккеем! Не пущу больше!

А отец сразу успокоился:

– Не убьют, – говорит, – дураком если не будет. Пусть играет.

Сколько потом было этих травм. Все лицо штопано-перештопано. Руки-ноги не в счет. Уж чего-чего, а боли я натерпелся. И это заставляло соображать, изобретать себе какие-то приспособления, усовершенствования. Почти сразу же я стал пытаться ловить шайбу крагой, которую надевал на левую руку, – так мне было удобней, в правой я держал клюшку. Тыльная сторона краги от удара все-таки защищена, а ловить ладонью – сильный удар иной раз случается, больно. Я нашил на ладонь фетр – несколько слоев – и прочно, и не так больно. Или ловушки эти. Специально ездил на кожгалантерейную фабрику, и долго мы там с инженером обсуждали, как лучше ее сконструировать, чтобы действительно ловушкой была.

Но это уже было позже, когда стал играть в команде мастеров. Пока же я играл за юношей. Но в команде утвердился прочно. Для меня это было важно – надо было как-то решать вопрос со школой. Дело в том, что для себя я решил пойти на завод.

Начался учебный год. Отец настаивал, чтобы я учился, хотя бы седьмой класс окончил. Я начал было ходить в школу, но, глядя на своих сверстников, которые постоянно прогуливали уроки, и сам стал прогуливать. Удивительное дело – мальчишеская солидарность! Наверное, я мог бы заставить себя сидеть на уроках. Но, как теперь говорят, это было «непрестижно» для нашей компании. Только маменькины сынки и «зубрилы» тихо сидели на уроках и примерно поднимали руку. Зато они пищали от легкой затрещины и бежали жаловаться после каждого щелчка по лбу. За что их уважать? Мы чувствовали себя гораздо взрослее многих своих одноклассников.

В общем, когда отец стал распекать меня за прогулы, я сказал, что в школу больше не пойду, пусть устраивает меня на завод. В то время четырнадцати-пятнадцатилетние ребята работали. И таких было немало, особенно среди тех, у кого на фронте погибли отцы. Семье помогали. У меня такой необходимости не было, отец всегда говорил, мол, прокормлю, одену, обую – учись! Но я слишком стремился к самостоятельности.

К тому же и деньги понадобились. Просить у родителей мне становилось стыдно. Добывать, как некоторые, каким-то мелким обманом, хитростями определенно не хотелось.

Я считал, что лучше зарабатывать – «рабочая косточка» сыграла свою роль. Занятия спортом тоже, безусловно, уберегли меня от участи многих моих сверстников – стать уличным шалопаем, а то и преступником.

Я пообещал отцу, что поступлю в вечернюю школу, и он сдался.

– Хорошо, – говорит, – пойдем в отдел кадров.

Так началась моя трудовая биография.

В отделе кадров было очень много народу. «Все хотят на завод», – подумал я с опасением, что меня не возьмут. Но отец был настроен очень спокойно, здоровался с людьми. Значит, его тут знали и мне нечего опасаться. Действительно, отец скоро вышел из кабинета, куда он отнес мои документы, и сказал:

– Пошли.

Мне подобрали работу по возрасту и оформили рабочий пропуск. Через два дня мы шагали с отцом в инструментально-штамповый корпус.

Завод поразил меня гигантскими размерами. Это целый город, с улицами, перекрестками, со своим транспортом, даже железная дорога тут была. И огромные, бесконечно длинные корпуса. Много газонов, аллей, попадались даже, как в парке, беседки и скамеечки для отдыха.

Ну а уж когда мы пришли в цех, я только и сказал:

– Вот это да!

Мои представления о нашем автозаводе, рядом с которым мы жили, где работали родители, не шли ни в какое сравнение с тем, что я увидел. Ряды станков тянулись до горизонта. Это было грандиозно.

Позднее я увидел и сборочные цехи, и главный конвейер, где плыли автомобили марки «Победа», постепенно обрастая деталями, и, сверкающие, выезжали своим ходом.

Завод навсегда покорил меня своей мощью и четким ритмом. Он был и остался для меня олицетворением человеческого труда. И навсегда, как и для тысяч других рабочих и служащих, заводской коллектив стал родным. Где бы я ни был, я гордился, что принадлежу к славной семье автозаводцев, хотя никогда не говорил об этом. Я всегда чувствовал завод как свой тыл, как свой дом, куда я вернусь отовсюду и где всегда для меня найдется место. Поэтому и не страшны мне были превратности спортивной судьбы. И я рад, что не изменил своему автозаводу, хотя искушения были.

В инструментально-штамповом корпусе работал наш земляк, из-под Камышина, который и сагитировал отца приехать на строительство автозавода, большой мастер, фрезеровщик дядя Ваня. Я уже говорил о нем. Он хотел взять меня в ученики, но опять подвел мой маленький рост: фрезерные станки большие, мне до них не дотянуться! Посоветовались, говорят, давай к строгальному поставим. Но токарный станок мне понравился больше. Тут же выяснилось, что требуется ученик токаря-револьверщика в крепежный цех. Туда меня и определили.

Моим учителем был Сергей, молодой парень, лет двадцати с небольшим. Сначала я только убирал стружку и поливал станок эмульсией. Бегал на склад за резцами. И смотрел подолгу, как Сергей работает. Он показывал мне, как надо закреплять деталь, как держать резец. И наконец доверил точить втулку для штампа. Я вроде все понял, что и как надо делать. С большим старанием сделал несколько штук. Здорово получилось – мне понравилось. Но оказалось, что я их запорол.

Много я тогда деталей и резцов испортил! Хватил со мной горя Сергей: акты составлять, терпеть из-за меня вычеты из зарплаты.

– Да не торопись ты! – твердил он мне. А как не торопиться – хочется сделать побольше, не отстать от учителя. Вроде бы все я делаю так же, как он. Но у него получается и медленно, и много, и хорошо, а у меня – суетливо, мало и плохо. Я тогда впервые задумался: как настоящий мастер умеет работать? В чем его умение заключается? Можно ли этому мастерству научиться? А про себя решил, что научусь обязательно.

Первую свою ученическую получку всю до копейки принес домой, положил на стол. Отец всегда так делал. Мать почему-то грустно сказала:

– Вот и младший уже работником стал...

Месяца через два дали мне свой станок. И хоть не все еще шло гладко – резцы ломались часто, я бегал по цехам в поисках использованных и приносил их Сергею, он мне затачивал, – я постепенно привыкал и к станку, и к работе. Чувствовал, что становлюсь как-то ловчее. Дело пошло легче.

Полгода проходил я в учениках, потом здесь же, в цехе, окончил школу токарей – там нас теоретически подковали, чтобы мы лучше разбирались в станке, в принципах его работы. Должен сказать, что в этой «школе» мне было интересно учиться. Потому что, наверное, видел, куда и как эти знания нужно приложить. И присвоили мне третий разряд. Стал я полноправным рабочим, хотя до шестнадцати лет и работал неполный рабочий день.

Конечно, весь свой досуг я теперь с легким сердцем, как бы на законных основаниях, посвящал спорту. Наш цех крупной штамповки был, кстати, очень спортивным. Достаточно сказать, что отсюда в большой спорт пришли такие известные спортсмены и тренеры, как Лев Халаичев, известные в стране велогонщики Александр Ючков и Федор Тараканов, заслуженный тренер СССР по лыжам Александр Ершов, воспитавший нашу олимпийскую чемпионку Алевтину Олюнину. В корпусе были две хоккейные команды – ИШК-1 и ИШК-2. Я играл во второй. В первенстве мы занимали третье место, а первое – ИШК-1.

На тренировки я теперь ходил почти каждый день. Когда работал в первую смену, спокойно успевал на вечернюю тренировку. А вот когда во вторую – приходилось своевольничать и нарушать трудовую дисциплину. Но не мог же я пропускать целую неделю тренировок. Я делал так: час обеденного перерыва плюс еще два часа – туда и обратно бегом – и около девяти вечера я снова на рабочем месте.

– Где ты был? – сурово спрашивал меня мастер Сметанин. – Смотри, докладную напишу!

Я уговаривал его не писать докладную, заверяя, что отработаю эти два часа после смены. Говорил, что не мог пропустить тренировку, потому что предстоит важная встреча.

– Ладно, – говорил он примирительно, – только смотри отработай – проверю!

Я всегда честно отрабатывал прогулянные часы. Все уже на работу идут в утреннюю смену, а я – с работы. А потом и Сметанин, и сам начальник цеха Лазарев, – хоть и строгими были людьми, но добрыми и справедливыми, – на мои вечерние отлучки для тренировок смотрели с пониманием, не принимали «административных мер».

Все это помогало мне расти как спортсмену: я набирал силу, физически и чувствовал себя увереннее в воротах.

Глава II

КОМАНДА МОЛОДОСТИ НАШЕЙ

«Торпедо»...

Тогда, в середине пятидесятых, все автозаводские мальчишки произносили это слово с благоговением и завистью. И каждый, уверен, в душе мечтал надеть свитер с буквой «Т» на груди. Я тоже мечтал.

Вначале поставил перед собой цель попасть в команду мастеров. Потом, естественно, мечтал нацепить на лацкан пиджака такой почетный по тем временам значок «Мастер спорта». Дальше... Нет, не буду торопиться и торопить время. О сборной я тогда не думал...

Все мы, кто выступал за юношескую команду завода, болели за торпедовцев. А они нас не особенно радовали. Но зато мы увидели на горьковском льду наших самых первых чемпионов мира. Они тогда выступали за ЦСК МО, за московские команды «Динамо» и «Крылья Советов», «Торпедо» же заняло последнюю строку в итоговом протоколе чемпионата СССР 1954-1955 годов. И только счастливое для неудачников решение о расширении числа команд в классе «А» сохранило за горьковчанами место в группе сильнейших. Это же и послужило для них своеобразным стимулом улучшения игры.

Как раз в то время в команде появился новый тренер – Дмитрий Николаевич Богинов. Он приехал из Ленинграда и принялся за работу засучив рукава. Нам известно было, что до этого Богинов тренировал юношескую сборную Ленинграда по хоккею и что за год до его прихода в «Торпедо», на турнире в Горьком, наша юношеская команда обыграла ленинградцев с разгромным счетом – 20:1! Потом, много позже, мы узнали, что этот результат и сыграл чуть ли не решающую роль в решении Богинова приехать именно в Горький, хотя были и другие предложения. Дмитрий Николаевич смог угадать в нас, совсем еще мальчишках, будущих мастеров.

Наверное, в нас действительно было много энергии и задора: в отличие от своих старших собратьев по «Торпедо» мы под руководством Николая Ивановича Дунаева выиграли Кубок города, и нас допустили к розыгрышу Кубка РСФСР. И хотя в этой борьбе команде противостояли соперники более старшего возраста, это не помешало нам пробиться в финал. На пути к нему мы обыграли команды Кирова, Воронежа, Пензы, подмосковного Тушина. Решающий матч с новосибирцами прошел на нейтральном поле – в Омске.

Нелегко нам пришлось. В начале третьего периода проигрывали – 2:4. Но до конца основного времени матча Халаичев и Орлов сравняли счет, а в дополнительное время Сахаровский забросил решающую шайбу. Это была, по сути дела, первая моя большая победа. Моя и моих товарищей, с которыми я потом прожил в хоккее, большом хоккее, без малого двадцать лет.

И первый приз мне запомнился – «Золотая рыбка», авторучка и карандаш в комплекте. Тогда такие наборы были очень модными. Я тайно гордился, что сумел поймать свою «золотую рыбку».

По дороге домой – путь до Горького из Омска неблизкий – мы неожиданно растерялись. Я оказался в Москве без денег и без билета. Счастливый случай свел меня на Курском вокзале с торпедовскими мастерами хоккея. Они возвращались домой после календарной игры. Я упросил взять меня с собой. Определили меня на третьей полке, «зайцем». И чай мне туда подавали, бутерброды какие-то. Так произошло мое первое непосредственное знакомство с Дмитрием Николаевичем Богиновым.

На заводе нашу команду встретили с почетом, особенно в инструментально-штамповом – в команде было много парней оттуда. Когда узнали, что нас допустили к играм на Кубок СССР, а нашим соперником жребий определил горьковское «Торпедо», наша популярность стала расти прямо на глазах.

– Как сыграете с мастерами? – спрашивали нас на каждом шагу.

Ну я и сказал кому-то, наверное, чтобы обнадежить своих болельщиков:

– Я две пропущу, но не больше.

И точно: две пропустил. Мы обыграли «Торпедо» – 3:2. Хотя у них в воротах стоял Сергей Иванович Курицын. Я против него играл. Еще за день до матча для меня это казалось немыслимым.

Публика неистовствовала. Да и мы сами несколько опешили от этой победы. В раздевалку пришел Богинов, поздравил нас. Но от волнения я так и не понял, что он говорил.

Следующая встреча в розыгрыше Кубка была с воскресенским «Химиком». Теперь уж все ожидали, что мы и «Химик» обыграем. Мы повели в первом периоде – 2:0. Но на этом весь наш запал, видно, и вышел, как пар. А мастерства, выносливости не хватило. Мы проиграли – 2:6. К нашему удивлению, нас не пожурили. Кажется, нами даже были довольны. Потому что именно после этой игры мы услышали, что Сахаровского, Халаичева, Орлова и меня берут на сбор в команду мастеров. Ребята и раньше как-то были на сборе с «Торпедо». А я? Я боялся до поры поверить в это – а вдруг не возьмут? Настраивал себя на худшее: у Курицына ведь уже есть дублер – Юра Максимов... Разве он что-нибудь вытворил? Я терпеливо ждал целый месяц. Потом кто-то из ребят мне говорит, ходи, мол, на тренировки «Торпедо».

В свободное время я стал исправно приходить на все тренировки команды мастеров, но ни разу мне никто не предложил переодеться и выйти на лед. А сам я не лез, не в моем характере напрашиваться.

Как-то на одной из тренировок у торпедовцев кончилась изоляционная лента, которой хоккеисты обматывают клюшки. Я и предложил свои услуги – у меня был запас этой ленты. Благо до дома рукой подать. Быстро сбегал, принес. Тут-то меня Богинов и вспомнил.

– А, – говорит, – «заяц»! А ты, собственно, кто?

– Вратарь, – отвечаю.

– А почему с нами не тренируешься?

– Да я с удовольствием! – и вмиг слетал домой за формой.

Первые тренировки с торпедовскими мастерами помогли мне усвоить одно: это уже совсем другой хоккей. Раньше, наблюдая игру лучших команд страны и отдавая себе отчет, что такая игра недостижима, я как-то и не пытался «примерять» этот уровень на себя. Мелькали полуосознанные мысли – «вот бы так научиться...». Но это казалось настолько неосуществимым, что и не задерживалось в голове.

И вот я тренируюсь с командой мастеров! Само это сознание, наверное, мешало мне в первое время воспринимать все вокруг как реальность. Я думал только об одном: надо стараться, чтобы меня и на сбор взяли.

Предсезонный осенний сбор был у «Торпедо» в октябре в пригороде, называемом Зеленый Город. Это действительно город в лесу, состоящий из домов отдыха, санаториев, пионерских лагерей, принадлежащих предприятиям, профсоюзам. В лесном поселке есть и свой автозаводский «дом». Там мы и жили с командой «Торпедо».

Мой первый настоящий сбор. Перед ним Богинов на собрании команды представил нас, меня и Халаичева. Конечно, он не сказал, что окончательно взял нас в команду. Речь шла только об этом сборе. Но мы понимали, что остальное зависит от нас – сумеем ли мы проявить себя, сумеем ли стать необходимыми команде.

И началось мое «боевое крещение». Утром – часовая зарядка. После завтрака – кросс, 10-15 километров. Курицын впереди, мы за ним. Потом десять раз по стометровке, двадцать – по половине стометровки и тридцать ускорений метров по двадцать пять. Такова была задача-минимум. Я уставал до того, что иной раз обед не съедал – выпью несколько стаканов компота – и в кровать. А вечером еще футбол, баскетбол, волейбол... Желание играть с мастерами было настолько велико, что я старался изо всех сил. Мне казалось, из последних. Но я терпел.

Тут еще надо сказать, что дополнительным допингом была для меня поездка тем же летом в Москву, на Спартакиаду, – с юношеской командой мы ездили. Лужники, Дворец спорта, знаменитые спортсмены, толпы нарядно одетого народа – все это произвело на меня такое впечатление, что захватывало дух. Спорт показал мне свою праздничную, красочную сторону, которой я раньше не видел, и это окончательно повлияло на мой выбор. Конечно, я не думал тогда, что буду ходить в этот Дворец, который казался мне чудом! – как к себе домой.

Именно такое отношение к спорту вообще и к Дворцу в Лужниках у меня осталось по сей день.

После сбора команда должна была ехать на первый лед в Челябинск. И вот я с радостью узнаю, что и меня берут с собой.

Впервые я на льду с такой командой. Честно говорю: у меня тряслись поджилки и ничего не получалось. Особенно плохо отбивал шайбу справа. Богинов терпеливо со мной занимался, вставал в ворота, показывал мне, какое надо делать движение. И опять все для меня было в диковинку – раньше-то мне никто ничего не показывал, а тут тренер специально со мной занимается.

Через некоторое время должна была состояться товарищеская встреча с командой трубопрокатного завода, и Богинов решил поставить в ворота меня. Но я-то этого не знал, никак не думал, что мне доверят пост в воротах, и поэтому попал впросак.

А дело было так. Когда Богинов давал установку на игру, я, занятый мыслями о предстоящей разминке с командой на стадионе, до отказа заполненном публикой, прослушал, что он сказал, не сомневался, что все равно придется сидеть на скамейке запасных. А тренер, оказывается, вратарем назвал меня. Мы выехали на лед, размялись, поприветствовали команду-соперника. И я уехал на скамейку. Сижу, смотрю, ворота пустые, и Курицын рядом со мной садится. Богинов мне:

– Ты что сидишь?

Я в недоумении смотрю на Курицына. Наверное, ему адресованы слова тренера? Он тоже с удивлением смотрит на меня.

Богинов, видно, все понял.

– Ну, правильно, правильно, – говорит, – вставай, Сергей Иваныч!

Потом, когда ребята объяснили мне, в чем дело, я очень переживал, страшно себя корил: это надо же суметь пропустить первую игру за команду мастеров! Теперь, думаю, Богинов меня на скамейке запасных сгноит.

Но тренироваться начал еще старательней. Чувствую, коньковая подготовка у меня слабее, чем у других ребят в команде, – стал по вечерам на массовые катанья ходить – отрабатывать скорость, развороты. Ребята в кино идут, а я коньки под мышку – и на каток.

Первая календарная встреча чемпионата страны была в Новосибирске, с местным «Динамо». На площадке во время игры шла какая-то съемка. Юпитеры светили прямо в глаза нашему вратарю Курицыну, он страшно нервничал и пропускал одну шайбу за другой. Богинов мне сказал:

– Разогревайся!

Я ушам не поверил: первый матч в праздник, День Конституции? Разминаюсь, а у самого руки-ноги дрожат. Тут наши забили гол, и торпедовский капитан Саша Ермольцев говорит:

– Пусть Курицын достоит.

Затем у Сергея Ивановича сломалась клюшка, и ему отдали мою. А я свою тонко обстругивал, чтобы легче была. Он и ее сломал, меня заругал. Дали ему какую-то тяжелую. В общем, клюшки меняли, а не вратаря. Так и досидел я эту игру на скамейке, но устал, как будто сам стоял в воротах, – наволновался. Проиграли мы новосибирцам – 5:9. Опять не пришлось мне выйти на лед.

Короче говоря, почти весь свой первый сезон в команде мастеров я только мысленно стоял в воротах. Но, как мне казалось, многое понял за это время.

Однако предстояло понять и постичь еще гораздо больше.

День моей первой игры все-таки наступил. Это было 11 марта 1957 года. День моего рождения. Играли в Горьком против ленинградских армейцев. Такой подарок сделал мне Богинов.

Из той игры в памяти осталось только, что мне впервые бросали буллит. Бросал Бекяшев. Идет, помню, на меня на скорости, делает взмах влево, я – туда. А он переложил клюшку вправо – и в пустой угол ворот влетела шайба. Решающая. Я тогда клял себя: думать надо!

Мы проиграли, но Богинов поставил меня и на другую встречу с этой же командой. Видно, не хотел меня битым оставлять. И я был благодарен ему за это.

Из того первого сезона еще очень важным для меня испытанием стала встреча с ЦСКА в Сокольниках. Чем рисковал тренер, решив поставить меня на эту игру? «Торпедо» занимало последнюю строчку в таблице, и проигрыш ничего не менял. А для меня сыграть против Сологубова, Трегубова, Черепанова была большая честь и ответственный экзамен. Если бы меня сильно «побили» – мог бы я надломиться духом? Думаю, что Богинов верил в меня, потому что, наверное, за сезон уже немного раскусил мой характер. И я – по общей оценке – выстоял. Хотя мы и проиграли – 1:4. Меня поздравляли, даже ребята из ЦСКА говорили: «Здорово стоял ваш новенький!» Сам я об этой игре ничего не помню, стоял как во сне.

Таков был мой первый спортивный сезон, когда, можно сказать, определилась моя дальнейшая судьба: она была связана с хоккеем, с родным клубом «Торпедо». Я понял, что Богинов – серьезный тренер, и раз он специально со мной занимается, значит, вратарь – особая должность в хоккее и место вратаря в команде – особое.

Не буду столь же подробно описывать последующие сезоны – так или иначе, мне придется вернуться к ним, когда я буду рассказывать о своих товарищах и тренерах. Перейду сразу к той счастливой для нашей команды зиме, когда мы завоевали серебряные медали чемпионата страны.

Сейчас, по прошествии стольких лет – четверть века, – кому-то это событие покажется ничего, в общем-го, не значащим для истории советского хоккея. Но я не соглашусь со скептиками. И вот почему.

Советскому хоккею – 40 лет1. За эти годы наш вид спорта стал не только любим и почитаем у нас в стране, но и завоевал непререкаемый авторитет в мире. Не хочу приводить все выкладки наших побед – они и так известны. Но за все эти сорок лет лишь однажды немосковская команда поднялась на вторую ступень пьедестала почета в чемпионате страны. И эта команда – горьковское «Торпедо».

Не одно поколение игроков сменилось с той поры, многие клубы штурмовали пьедестал почета. Трижды добивался бронзовых медалей воскресенский «Химик», становились «бронзовыми» ленинградские армейцы, «Сокол» из Киева и «Трактор» из Челябинска. Большего никто сделать не мог.

В чем же секрет успеха горьковчан? Случай? Везение? Улыбка фортуны?.. Сильным всегда везет. А мы были сильны тогда. Духом, смелостью, молодостью. Наконец, единством цели и товариществом. Наверное, это одна из самых счастливых страниц моей спортивной жизни. Во всяком случае самая безоблачная.

Как начинался тот «серебряный» сезон?

Как всегда, он начинался в Москве – в других городах в то время не было искусственного льда. Увертюра – приз газеты «Советский спорт». Интереснейший и очень нужный турнир. Именно тут выясняется после летних каникул, кто есть кто.

Мы выиграли тот турнир. Опять-таки первые из немосковских команд. На предварительном этапе в дополнительное время вырвали победу у команды Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта – 4:3, затем на последней минуте забили решающий гол столичным динамовцам – 2:1. Случай? Допустим. А дальше: в полуфинале повержен «Локомотив» – 6:3, в финале перед нами капитулирует «Спартак» – 1:5.

Аркадий Иванович Чернышев, старший тренер динамовцев Москвы, был откровенен: «Мне нравится команда горьковского "Торпедо". И вовсе не потому, что я сам горьковчанин. В этом коллективе подкупает меня энергия, задор, воля к победе. Конечно, всех этих качеств недостаточно для успеха в таком соревновании, как первенство СССР, но нельзя забывать, что нынче торпедовцы подкрепляют свои достоинства опытом, помноженным на растущее мастерство. И та команда, которая не хочет считаться с этим, выходя на лед против "Торпедо", может поплатиться двумя очками».

Если бы мог тогда предположить выдающийся наш специалист хоккея, что через каких-нибудь три месяца именно торпедовцы закроют перед его командой путь в финал чемпионата страны...

Легко представить, какое моральное значение имел успех в розыгрыше приза «Советского спорта» для всех нас. И для наших болельщиков: «хоккейный бум» в Горьком начался еще минувшей зимой, когда «Торпедо» за год шагнуло с девятого на пятое место. Мы получили множество писем и телеграмм. И решили ответить всем сразу через горьковскую молодежную газету «Ленинская смена»: «Все игроки команды, – писали мы, – постараются в начавшемся сезоне выступить так, чтобы оправдать надежды горьковчан».

Первенство страны оспаривали 19 команд, разбитые на две зоны. Для того чтобы продолжить борьбу за медали, нам необходимо было войти в первую тройку. Но это легко сказать, сделать труднее – опередить одну из трех московских команд: либо «Крылья Советов», либо «Спартак», либо «Динамо». Поскольку остальные соперники по зоне заметно уступали в классе игры, надеяться на случайные потери очков москвичей не приходилось.

Первый матч с «Крылышками» – 1:7, во втором туре – ничья со «Спартаком». Начало не ахти. Лишь одержав четыре победы на выезде над командами Новосибирска и Новокузнецка, мы вновь обрели уверенность.

Очень многое решалось в декабрьском матче со «Спартаком». Он проходил накануне отъезда в США молодежной сборной СССР, в которую включили тройку Чистовского и меня. К тому же Дмитрия Николаевича Богинова назначили одним из тренеров молодежной сборной. Понятно, что это накладывало отпечаток на предстоящую встречу: и выиграть необходимо, и «насмерть рубиться» опасно – можно получить травмы.

Когда тренер дал установку на игру и все стали расходиться, он попросил остаться меня и тройку нападающих – Сахаровского, Чистовского и Халаичева.

– Как настроение? – последовал вопрос Богинова.

– Боевое! – ответил кто-то из ребят, по-моему, Сахаровский. – А если честно, обидно получить травму и не поехать.

Все мы об этом думали: предстояла встреча за океаном с олимпийскими чемпионами – командой США. Кто бы из нас мог отказаться от этой заманчивой перспективы помериться силами! Да и Богинову, наверное, хотелось, чтобы у него была опора на «своих».

И вдруг мы услышали:

– Забудьте о поездке. Вы должны сыграть в свою игру, выложиться до конца, показать класс. Дело в том, что до самого последнего момента мне пришлось доказывать, что ваша тройка больше, чем кто-либо, достойна этой чести – представлять советский хоккей в столь ответственном турне.

Это было неожиданно. Но мы верили беспрекословно тренеру.

– Все поняли?

Еще бы! Как можно было не понять... Ситуация в чемпионате страны заставляла идти обе команды ва-банк. Ждали, что все сведется к спору троек нападения – Чистовского и Старшинова. Но в том-то и дело, что «Торпедо» образца 1960-1961-го – это была команда не одной только тройки. Когда что-то не ладилось в главном звене, инициативу брало на себя звено Шичкова. Не получалось у них – вперед шла третья тройка. И я старался изо всех сил. Потом впервые за все годы встретил в печати такое выражение: «Коноваленко стоит как стена». В тот день и спартаковцы выкладывались полностью. Но впервые за всю историю наших встреч красно-белые проиграли «Торпедо».

«Силу горьковчан почувствовали тренеры ведущих команд. Прошлой весной, после сенсационного проигрыша ЦСКА торпедовцам, тренер армейцев А.Тарасов уверял: "Наше поражение – случайность". Нынче во время последнего матча со "Спартаком" он же говорил: "Торпедо" – твердый орешек. Чистовский – определенный кандидат в сборную. Коноваленко тоже хорош. Да и вообще горьковчане – это команда!»

«Советский спорт», 1960, 22 ноября

Короче говоря, мы победили более чем убедительно – 6:0.

Но перед нами стоял еще один очень трудный барьер – матч с московским «Динамо». Матч, решавший, с какой из двух команд продолжать борьбу за медали.

...Позади были пять встреч за океаном, многочасовые перелеты туда и обратно. Уйма впечатлений. О них я расскажу позже, чтобы не отвлекаться от торпедовской темы. Мы не успели толком повидаться с родными и друзьями – сразу в команду, в работу, через несколько дней – игра с «Динамо».

Матч этот проходил в Горьком и транслировался по местному телевидению. По-моему, впервые. И, как мне рассказывали потом, город буквально вымер на эти два часа, пока шла игра.

Не стану описывать ее подробно, хотя помню малейшие детали: как голы забивали, как за минуту до конца удалили Борю Немчинова и динамовцы сняли вратаря... Выиграли мы тот матч. С большим трудом, но выиграли – 2:1.

И лестно было читать после него: «Нынешний сезон оказался для горьковчан сезоном многих трудных экзаменов. Но самым трудным из всех был, несомненно, тот, который команда выдержала позавчера, – писала "Ленинская смена" после той победы. – Это был экзамен, в котором выдержали проверку характер молодого коллектива, его волевые качества, его умение бороться до конца в самых трудных условиях. По существу, это был экзамен называться классной командой, и торпедовцы сдали его на "отлично". А бессменный призер всех доселе чемпионатов страны впервые был лишен возможности бороться за медали».

С тремя очками, взятыми у «Спартака», мы начали финальную часть чемпионата. Каждый матч был для нас теперь решающим. Отчетливо помню и сокрушительное поражение от ЦСКА – 1:12, и очень нелегкие встречи с воскресенским «Химиком», когда наша судьба висела на волоске: после неудачи в одной игре – 0:3 новое поражение лишало нас всяких шансов на медали. И мы, проигрывая по ходу поединка, все же вырвали победу – 5:4.

Не менее сложным был матч и с «Локомотивом». И опять минимальный перевес – 6:5. Теперь уже дорога на пьедестал стала шире. Но только победы в последних трех играх выводили нашу команду в число призеров. В аналогичном положении были накануне выхода на финишную прямую «Локомотив» и «Крылья Советов». Забегая вперед, скажу, что «Торпедо» завоевало в трех турах шесть очков, а обе московские команды – ни одного.

Наконец наступил памятный день 16 февраля, игра с «Крылышками». Решалась судьба серебряных наград. Нетрудно представить, что творилось в тот день в Горьком. Процитирую «Ленинскую смену», чтобы читатель яснее представил себе атмосферу вокруг того матча:

«Если вечером в будни и утром в воскресные дни идут на Автозавод переполненные автобусы и трамваи, значит, играет "Торпедо".

Если около хоккейного стадиона на крышах домов нет свободных мест, значит, играет "Торпедо".

Если "хоккейный вирус" после каждого матча распространяется по городу с молниеносной быстротой, значит, играет "Торпедо".

...Непонятный они народ – эти болельщики. Когда играло Торпедо" с московским "Динамо", когда решался вопрос, быть или не быть автозаводцам в "большой шестерке", они молили своего хоккейного бога: "Помоги "Торпедо" подняться на хоккейный Олимп".

– Пройдут – значит, шестое место обеспечено, – разумно рассуждали болельщики.

И "Торпедо" совершило спортивный подвиг. Горьковчане опустили шлагбаум на пути к медалям перед постоянными призерами чемпионатов – динамовцами Москвы. И тогда болельщики стали поговаривать о четвертом месте.

Но вот на хоккейном горизонте перед "Торпедо" сверкнули бронзовые медали. И теперь болельщики говорят уже о том, что их "Торпедо" может поспорить за "серебро"».

Первое, что бросилось в глаза, когда мы вышли на лед, – категоричный призыв болельщиков, начертанный на плакате аршинными буквами: «"Торпедо"! Серебро – да! Бронза – нет!» Что нам оставалось делать!..

А тут еще метель поднялась, снег повалил не на шутку. Говорили потом, что все вокруг принялись обсуждать, кому на руку такая погода. Нам же было не до погоды. Против нас на льду силища какая: Гурышев, Бычков, Еркин, Пряжников, Гребенников, Цицинов, Кучевский, Карпов... Что ни имя – звезда, неоднократные участники мировых чемпионатов, победители и призеры всесоюзных турниров. Но никакие авторитеты не были для нас преградой: робости перед ними мы не ощущали. Так настроились.

Я потом, повзрослев, часто вспоминал тот матч и думал: почему мы с годами, прибавляя в мастерстве, «убавляем» в отваге? И не в самый момент боя, а до него! Пасуем перед авторитетами? И пришел к убеждению, что воспитание стойкого бесстрашия перед соперником любого ранга должно быть одной из главных целей в работе со спортсменами с самого раннего возраста.

...С первых же минут наши нападающие пошли вперед. Вот уже счет открыт – это Игорь Шичков, пройдя по левому краю, четко выложил шайбу на клюшку Роберту Сахаровскому. Тот бросил с лету – 1:0! Но это только подзадорило москвичей. Они роили у моих ворот невообразимую карусель – сдержать их порыв защитники не могли. Я взмок до нитки. А тут еще снег валит и валит. В общем, протолкнул кто-то из их нападающих шайбу. Как это часто бывает, посчитав дело сделанным, команда, забросившая шайбу, расслабляется. И «Крылышки», пусть ненадолго, но успокоились. Этого было достаточно, чтобы выровнять игру.

«Чем труднее играть, чем больше сил придется затратить хоккеистам в борьбе с непогодой, тем больше шансов на победу у "Торпедо". Горьковчане знали: им по силам выдержать самый бурный темп, независимо от погоды. А вот сумеют ли соперничать с ними в этом "Крылышки"? Вряд ли.

Так рассуждали торпедовцы, так рассуждал их тренер Д.Богинов. И ход матча подтвердил правильность этих рассуждений. Москвичи не смогли в трудных условиях устоять перед молодой командой. В течение всей игры "Торпедо" было быстрей, напористей, энергичней, в течение всей игры оно владело инициативой».

«Советский спорт», 1961, 19 февраля

После двух периодов – 3:1, мы ведем. Но еще играть и играть – все это понимали. В раздевалке – молчание. И тут вошел Дмитрий Николаевич.

– Вы знаете, за что боретесь. Цель, к которой мы так долго шли, теперь ближе, чем час назад. Но сейчас об этом надо забыть. Не смотрите на табло. Нет 3:1, вы должны начать с нуля. И показать все, что умеете, и еще чуть больше. Надо играть так, чтобы нашим соперникам не хватало кислорода в нашей зоне, чтобы они на красной линии уже чувствовали, что дальше путь закрыт.

Сказать-то сказал тренер как надо. А сделать именно так было непросто. И все-таки мы выдюжили – 4:2!

Серебряные медали наши!

Что тут началось! В раздевалку пробиться было невозможно – болельщики прохода не давали. «Качать команду!» – кричали они. Я знал, что у восточной трибуны стоял телевизионный автобус. Прыгнул с трибуны, хотел спрятаться в автобусе – думал, там не найдут. Куда там! Тут же поймали и на руках домой принесли.

Хотя чемпионат еще не кончился, еще должны были играть московские армейцы, но о «золоте» мы уже не помышляли. Как написал один журналист, нам не нужен был золотой журавль в небе, нас вполне устраивала серебряная синица в руках. Да и опередить ЦСК МО мы тогда вряд ли могли.

Вообще победы нашей команды над армейцами столицы – тема особого разговора. На моей памяти их пять – тех, в которых я сам участвовал. И каждая из побед – событие. Ведь у армейцев поражений в чемпионатах страны наберется всего ничего.

Впервые «Торпедо» выиграло у семикратного тогда чемпиона страны 19 марта 1960 года. Встреча открывала финальную часть чемпионата страны, который проходил в тот год по несколько необычной формуле – до двух побед. Жребий выбрал нам в партнеры ЦСК МО. Большинство игроков этой команды только что вернулись из Скво-Вэлли после проигранного олимпийского турнира, в их настроении, понятно, особого энтузиазма не было. К тому же всерьез они нас не воспринимали. Это подтвердил потом в своей книге «Хоккейный репортаж» известный спортивный обозреватель Владимир Дворцов, который приехал с армейцами на ту игру: «Несколько пренебрежительное отношение к противнику у хоккеистов ЦСК МО я уловил еще на Курском вокзале в Москве, когда садились в поезд. О предстоящих матчах почти не говорили, настроение было какое-то легкомысленно-игривое».

Ниже автор приводит короткий диалог с капитаном армейцев Николаем Сологубовым.

«– А будешь отдыхать с дороги? Игра ведь сегодня все-таки! – спросил я Сологубова.

– Да какая игра, – отмахнулся хоккеист, – раздавим их, как орех! Что они нам сделают? "Торпедо" против нас - это как с ножом на паровоз!»

«Мало того, – пишет далее Дворцов, – что армейцы не углядели вовремя поднимающуюся, как на дрожжах, команду, они еще не учли и того, что их ведущие игроки после неудачного выступления в составе сборной на Олимпиаде сильно устали физически и морально».

Добавлю еще, что в Горький тогда не приехал Николай Пучков – лучший вратарь страны: ему тоже дали отдохнуть. Ну а наши ребята летали по льду как на крыльях. Уже к середине третьего периода «Торпедо» выигрывало – 6:3. Правда, под занавес гости провели еще две шайбы, но на этом все и кончилось.

Кто знает, каков был бы результат запланированной на следующий же день повторной встречи... Мне кажется, что, окрыленные первым успехом, мы могли посягнуть и на победный дубль. Но случилось то, чего мы больше всего опасались: весеннее солнце растопило наращенный долгой зимой слой льда. Не совсем, конечно, но играть было бы тяжело. Нас это не пугало. Мы рвались в бой. А вот Анатолий Владимирович Тарасов, тренер москвичей, настаивал на отмене матча и переносе его в Москву. Решающее слово оставалось за судьями. Они предложили перенести начало матча на два часа позже, потом еще на два. Но в конце концов, видно, поддались уговорам Тарасова и отменили матч.

Он прошел спустя десять дней в Москве, в Сокольниках. И счет его – 3:1 – никак не говорит об убедительном превосходстве чемпиона. Лишь в третьем, дополнительном матче они выглядели на голову выше – 8:0.

Ну а следующей победы пришлось ждать более пяти лет.

Осенью 1965 года после реконструкции открылся вновь наш стадион с искусственным льдом, и оттепели теперь не страшили. В первом матче чемпионата страны мы сыграли тогда вничью с «Крыльями Советов», а потом принимали ЦСКА. И, что называется, уперлись. Ничего не могли поделать армейцы ни в нападении, ни в обороне. Победа – 4:2. Но вот на радостях мы потом проиграли подряд пять матчей. Причем менее сильным соперникам.

Выходит, не надо было копья ломать с лидером? Нет, надо. Однако после таких серьезных эмоциональных всплесков важно, просто необходимо найти противоядие быстро воспаляющейся звездной болезни: ай да мы, ай да молодцы – самих чемпионов одолели, теперь нам черт не страшен. И в этот сложный психологический момент всё или почти всё зависит от тренера. От его воли, умения найти индивидуальный подход к каждому игроку и к команде в целом. Богинов умел заставить забыть о только что одержанной победе, всё и всех поставить на место. И Чернышев умел, и Тарасов, и Эпштейн. А вот Костареву, тогдашнему тренеру «Торпедо», это, по-видимому, было не дано. Отсюда и столь ощутимые потери после желанного и долгожданного выигрыша.

Новый сезон – и новая победа над ЦСКА. Но – первая в Москве.

То был трудный для нас сезон – сразу пятеро опытных игроков покинули команду. И первые матчи чемпионата складывались для нас неудачно. Я уж не говорю про поражения от столичных клубов. Армейцам из Ленинграда, например, уступили – 2:6. Но именно после того матча Николай Георгиевич Пучков, тренер СКА, сказал, давая оценку игре:

– «Торпедо» – удивительная команда. Она может у кого угодно выиграть, кому угодно проиграть. Сегодня автозаводцы потерпели поражение от нашей команды, но я ничуть не удивлюсь, если через несколько дней ваши ребята обыграют кого-нибудь из призеров прошлогоднего чемпионата.

Пучков как в воду смотрел. Спустя всего пять дней мы победили ЦСКА. В Москве! Первый период выиграли хозяева. После перерыва Федотов использовал численное преимущество и сравнял счет. Вскоре отличился Чистовский. Но Викулов выровнял положение. В конце встречи опять-таки мы диктовали условия – на две шайбы Рогова армейцы ничем ответить не смогли.

Однако самый запоминающийся выигрыш у чемпионов – в 1968 году. Я считаю ту свою игру лучшей из всех когда-либо проведенных нами против столичных армейцев. В тот период соперники наши были сильны как никогда. Шутка ли, полсостава – олимпийские чемпионы: Рагулин, Кузькин, Фирсов, Ромишевский, Викулов... Они так же, как когда-то их предшественники, не сомневались в победе: наши-то дела в чемпионате были неважнецкие.

А нам удалось первыми открыть счет. В начале матча. Кто бы мог подумать, что эта шайба окажется последней и единственной в той игре! Что только не вытворили на льду армейцы! Чуть ли не на весь стадион раздавались отчаянные указания Тарасова. Каково пришлось мне – словами не передашь: я был весь в мыле. Но какой-то дикий азарт вселился в меня: вот не пропущу ни одной, делайте что хотите, твердил я себе. Если уж игра пошла, забить мне непросто. А тут игра склеилась, все выходило по-моему.

Не вытерпел Фирсов. Подъехал ко мне и говорит:

– Витек, ну хоть шайбочку-то пропусти!

В шутку, конечно, сказал. Я только улыбнулся в ответ. Но улыбки моей из-за маски не видно. Так армейцы и остались с нулем. А когда прозвучала сирена, я подъехал к Толе Фирсову:

– Ты уж не расстраивайся... Вон у вас сколько очков-то!

В конце чемпионата, как выяснилось, им, может быть, этих самых двух очков и не хватило, чтобы вновь занять первое место.

«Играть мне против Коноваленко не пришлось, но насколько велик его авторитет среди спортсменов, насколько огромна вера в его творческие возможности, я знаю особенно хорошо по тем дням, когда тренировал московский "Спартак".

Приведу один пример. Мы готовились у себя на базе, в Тарасовке, к поездке в Горький, Предстояло сыграть два очень важных матча с "Торпедо". От исхода их зависело, будем мы лидером очередного чемпионата страны или нет.

"Торпедо" было тогда не в лучшей форме, в команде велась перестройка линий, и я обо всем этом напомнил ребятам. И, поговорив, в заключение сказал:

– Зазнаваться не надо, но победить можем.

Чтобы придать большую убедительность своим словам, я обратился к Старшинову с просьбой высказать свое мнение.

– Все будет зависеть от того, как сыграет Коноваленко, – ответил центрфорвард нашей ведущей тройки. Наступила напряженная тишина. Чтобы как-то разорвать ее, я обратился к Борису Майорову:

– Ну а ты что думаешь, капитан?

– Что ж, Слава правильно говорит. Если этот чертяка (он произнес это слово очень мягко, с любовью) настроится, ему не скоро забьешь...

Меня удивило такое признание.

Два лучших нападающих страны, два ведущих игрока сборной не ручались за себя и за своих товарищей в предстоящей дуэли с вратарем горьковского "Торпедо".

Несмотря на всю сложность ситуации, я улыбнулся. Боря Майоров, человек, как известно, экспансивный, вспыхнул:

– Зря смеетесь, Всеволод Михайлович. Сыграли бы против него, то же самое говорили бы».

Всеволод Бобров. «Звезды спорта»

Ну а пятая победа над ЦСКА, еще через четыре года, – самая весомая и убедительная. Позже оказалось, что это была моя лебединая песня – последняя красивая игра моей хоккейной жизни.

13 января 1972 года. Почему я так точно обозначаю эту дату? После той игры оставалось всего несколько дней до отъезда сборной страны на Олимпийские игры в Саппоро. Я еще не знал, еду ли я. До этого, на турнире «Приз "Известий"», сыграл не очень удачно, особенно матч со сборной Чехословакии. Допускаю, что тренеры сборной не были уверены во мне на все сто процентов. Я считал, что от моей игры в этом матче с ЦСКА и зависело окончательное решение тренеров, взять ли меня в Саппоро. Я сделал все, что мог. Своей игрой доказал, что вновь обрел форму. Но, как оказалось, все уже было решено...

В том чемпионате команда ЦСКА не знала поражений.

Первые минуты прошли в какой-то нервной обстановке – много потерь шайбы было у обеих команд. А потом вдруг все переменилось – игра пошла. Тон торпедовцам задавал Толя Фролов. Его, вероятно, можно было считать главным «специалистом» по ЦСКА: он когда-то играл в армейском клубе. И доказал в этой встрече, что «стажировка» не пропала даром. В тот вечер Анатолий забросил две шайбы, причем в первом периоде. А еще две провели после его передач.

После первого периода – 3:0. Однако в игре с такой командой, как ЦСКА, даже столь солидный перевес ничего не значил. Когда же сразу после перерыва Волчкову удалось протолкнуть шайбу в мои ворота, показалось, что вот сейчас все для армейцев образуется.

Но счет растет в нашу пользу. Тарасов даже меняет неудачно игравшего Третьяка на Толстикова. То один, то другой нападающий выкатываются ко мне – один на один. Ничего не могут сделать. А когда в начале третьего периода на табло загораются цифры 7:1, всем становится ясно – игра сделана. Окончательный результат – 8:3. Разгром, да и только. Да, с таким счетом армейцы редко кому проигрывали.

«Еще в первые месяцы чемпионата в игре команды наблюдался определенный парадокс: автозаводцы действовали интересно, остро, порой даже красиво, а их очковый багаж был весьма легок. В ряде матчей торпедовцы, имея множество голевых моментов, не могли их использовать.

Восемь шайб в ворота чемпиона в какой-то степени говорят о том, что команда способна избавиться от этой болезни. И в данном случае, думается, не следует делать скидку на вялую игру ЦСКА. Торпедовцы часто и, главное, точно обстреливали ворота с различных дистанций, их атаки развивались на высоких скоростях и выглядели законченными, они не прощали защитникам ЦСКА ошибок. Безусловно, уверенность нападающим придавала надежная игра обороны и Коноваленко».

«Футбол – хоккей», №3, 1972

На Олимпиаду, о которой я мечтал, меня не взяли. Именно тогда я принял решение уйти из хоккея. И ушел. Сыграла тут свою роль и позиция тогдашнего тренера «Торпедо» Прилепского. Он отрицательно отзывался о моей спортивной форме, а это было не так.

Александра Прилепского я знал очень давно, еще когда он выступал за «Крылышки». В 1957 году вместе с ним впервые ездили в составе сборной РСФСР на международные матчи в Англию. Потом он надел нашу торпедовскую форму и помог завоевать команде серебряные медали. Он был хорошим игроком, говорить нечего. Потом всего год поработал тренером в Омске и, вернувшись в Горький, стал торпедовским тренером. Два года потребовалось, чтобы для всех стало очевидным: тренера из него не вышло. Почему? Какие качества необходимы человеку, спортсмену, чтобы успешно работать тренером? Я вернусь к разговору о наставниках в главе, специально посвященной этой теме.

Вообще «Торпедо» после Богинова с тренерами не везло. Это тем более досадно, что в моей родной команде не было недостатка в интересных и ярких личностях. И в хоккейном плане, и в жизненном. О некоторых из них хочется рассказать. С кого же начать? Пожалуй, с Льва Халаичева.

Его я ставлю первым среди моих торпедовских товарищей. Мы работали бок о бок – в инструментально-штамповом корпусе автозавода. Он слесарничал, а я был токарем. Кстати, с легкой руки какого-то журналиста меня нередко тоже называли слесарем. Нет, токарь я по рабочей своей профессии. Я уже говорил об этом.

Лев был неуступчив. Да и у меня характер не слаще. Бывало, не сойдемся на чем-нибудь, тут же чуть не в драку. А через несколько минут – опять водой не разольешь. Но это в самом начале, в юношеские годы. Потом повзрослели, серьезней стали. Он был заводилой во всех наших начинаниях и на льду, и за пределами площадки. В той знаменитой тройке с Сахаровским и Чистовским Лев не последнюю роль играл. Две шайбы, заброшенные в ворота сборной Швеции в декабрьском матче 1961 года, когда тройка горьковских нападающих впервые надела форму сборной СССР, записаны на счет Халаичева. Дважды специалисты включали его в число 33 лучших хоккеистов страны.

Вообще ту горьковскую тройку до сих пор вспоминают как одно из лучших сочетаний в нашем хоккее. И, уверен, играй ребята не в периферийной команде, а в одном из московских клубов, место в главной команде страны им было бы гарантировано. Сегодня это очевидно. Ведь тот же Балдерис, чтобы попасть в сборную, на несколько лет сменил рижское «Динамо» на ЦСКА. Или Сергей Макаров. Не быть бы ему неоднократным чемпионом мира, если бы он остался в своем «Тракторе». То же могу сказать и о Дроздецком, и о Тыжных, и о Касатонове. Да больше чем о половине игроков сборной нынешнего, да и предыдущих созывов. Причем я говорю ведь только о клубах высшей лиги. Не вспоминаю, скажем, Сашу Мальцева, который перебрался в столичное «Динамо» из Кирово-Чепецка, или Сергея Капустина, приехавшего из Ухты. Тут все понятно – уровень хоккея в тех городах, конечно же, не соответствовал международным стандартам. Но ведь в высшей-то лиге соответствует!

Увы, во все времена, во все годы существования нашего хоккея господствовало негласное правило: будешь выступать за московский клуб – в общем-то за любой, но лучше за ЦСКА либо за «Спартак», – будешь в сборной.

Сорок лет нашему хоккею. А посчитайте, сколько немосквичей играло в составе сборных? Если не брать во внимание Валерия Никитина, который хоть и выступал за «Химик», а жил в Москве, то это я, Виктор Пучков из Свердловска и Сергей Мыльников из Челябинска – вратари, Юра Ляпкин из Воскресенска, горьковчанин Юра Федоров и челябинец Николай Макаров – из защитников, двое опять же горьковских нападающих – Саша Скворцов и Володя Ковин. Вот и все. Я рад за Ковина – стал он олимпийским чемпионом, хоть и в тридцать лет! Уверен, будь он москвичом, давным-давно выступал бы в сборной.

Или взять Мишу Варнакова. Одаренный парень. Но он столько лет ходил вокруг да около сборной, постоянно играл во второй команде, постоянно тренеры этой второй сборной рекомендовали его в первую. На этом все и кончалось. Не нравился он Тихонову – и все тут. И ничего ты с этим не поделаешь. На Кубок Канады – пожалуйста, можешь сыграть. А как дело доходит до мирового первенства, места ему в составе не находилось. И все-таки поехал Варнаков на мировое первенство. Но сколько испытаний пришлось ему преодолеть, чтобы занять свое место в главной команде страны.

Тут дело вот в чем: тренеры сборной – это, как правило, одновременно и клубные тренеры. А они не могут быть абсолютно беспристрастны: «свои» хоккеисты им кажутся чуть лучше «чужих», и они делают ставку на них. Нужен более объективный процесс отбора хоккеистов в сборную страны.

Но я отвлекся от рассказа о своих товарищах в «Торпедо».

Игорь Чистовский – имя в хоккее. Игрок от бога. Как только его не называли, с кем только не сравнивали. Даже одно время иначе как «второй Бобров» и не говорили про Гулю. Уж и не припомню, откуда за ним эта кличка закрепилась: Гуля. Может быть, от того, что он буквально летал по площадке? А по характеру был мягок и добр? Не знаю. Но он был грозой для соперников. Даже в конце шестидесятых годов, когда Игорь уже и скорость потерял былую, и времени на площадке проводил меньше обычного, – при каждом его появлении на льду только и слышалось указание тренера соперничающей команды: «Все внимание Чистовскому!»

Да, это была яркая индивидуальность в нашем хоккее. С одной стороны, все он умел, никакие авторитеты его не пугали, любого самого выдающегося защитника мог обхитрить и добиться результата. А с другой стороны... Твердости характера не хватало. А без этого в современном хоккее делать нечего. Попробовали Игоря в сборной, повезли, помню, на матчи в Чехословакию. Он там не очень выделялся, не показал всего, на что способен. Тогда мы проиграли. Чистовского «списали». Он расстроился и даже в клубе какое-то время играл значительно слабее.

Зато на тренерской работе Игорь себя нашел. Любо-дорого было посмотреть, как он с мальчишками возился. Это он отыскал в одной из команд «Золотой шайбы» Ковина со Скворцовым и вырастил их. Да и в команде мастеров он был бы к месту. Жаль, не разглядели этого вовремя.

Сколько лет уже ведется не оправдывающая себя практика – приглашать в «Торпедо» тренеров со стороны. А они так и остаются только «заезжими гастролерами», временщиками, которые больше вреда приносят команде, чем пользы. Но об этом я еще буду говорить отдельно.

Роберт Сахаровский – совсем другой, ни на Халаичева, ни на Чистовского не похожий. А может быть, поэтому так здорово и играла их тройка? Каждый дополнял друг друга. Маленький, быстрый, юркий, Робка всегда оказывался в самый нужный момент в самом нужном месте. И забивал. Больше всех. Был однажды даже самым результативным хоккеистом страны. И еще он, как палочка-выручалочка, всегда забрасывал решающие шайбы. А ведь каких-то особых снайперских данных его не было, мог только мечтать о знаменитом фирсовском щелчке или пушечном ударе Сологубова. Зато он всегда успевал подставить клюшку...

А вот плеяда наших защитников.

Володя Солодов – из тех, кто начинал еще с первыми торпедовцами, которые прокладывали путь команде из класса «Б» в высший класс. Он был первым полпредом горьковского хоккея в сборной СССР, участвовал в ее самой первой поездке за океан в 1957 году. И игрок был надежный, а человек – просто незаменимый в коллективе. Его очень уважали в команде. Однажды мы его чуть было не потеряли...

Осенью 1957 года уже был решен вопрос о его переходе в «Крылья Советов». Эта команда носила высокое звание чемпиона страны. И ее решили укрепить. Не хотел Солодов уходить из «Торпедо», но начальство все же настояло на переходе. Он, грустный, перетащил свою форму из нашей раздевалки в другую, которую занимали «Крылышки». Мы пошли на лед – наше время было тренироваться, – а Володя на трибуну: его новая команда занималась после нас. Я нет-нет да и бросал взгляд на то место, где сидел опечаленный Солодов. Но почему-то верил, что все еще может перемениться.

Каковы же были наше удивление и радость, когда спустя буквально несколько минут после окончания тренировки в нашей раздевалке появился улыбающийся Володя со всей своей поклажей. Мы от радости чуть не задушили нашего товарища. Что же произошло? Оказалось, перед самым началом тренировки в «Крыльях» Солодов подошел к их старшему тренеру Владимиру Кузьмичу Егорову и спросил, как ему быть теперь с учебой, ведь он учился в Горьковском политехническом Институте. А в ответ услышал: «А это не мое дело. Мне хоть совсем не учись, главное – игра».

В «Торпедо» к вопросам учебы относились по-другому. И, кстати, именно Солодов и в этом был для всех нас примером. Он в числе первых из нас окончил высшее учебное заведение, стал инженером. Оставив хоккей, пошел работать на родной автозавод заместителем начальника цеха сборки кузовов. Затем бросили его на отстающий участок – назначили начальником цеха каркасов. Избирался Солодов и депутатом городского Совета народных депутатов. Владимир Сергеевич успешно работал начальником цеха цветной арматуры, занимал высокий пост управляющего производством легковых автомобилей – очень серьезная должность. Не сомневаюсь, если бы он остался в хоккее, то и на тренерском поприще преуспел бы. И сейчас он старается не пропускать ни одной торпедовской игры, каждое воскресенье сам надевает коньки, берет клюшку и выходит на лед.

Знаю, во многих известных клубах есть советы ветеранов. Во многих, да не во всех. В «Торпедо», к слову, нет. А как он необходим! Сколько бесценного личного опыта могут дать молодым такие люди, как Владимир Сергеевич Солодов.

А вот пример другого рода.

В начале шестидесятых годов появился в команде одареннейший защитник Слава Жидков. В первом же сезоне на него обратили внимание тренеры сборной страны. И не могли не обратить: по всем своим данным подходил он главной команде. Его и включали не раз в ее состав, но, правда, на тренировочные и товарищеские встречи. Он должен был ехать и на Олимпиаду в Инсбрук. Но, как я уже говорил, в последний момент наставники сборной предпочли ему динамовца Станислава Петухова. Жидкову объяснили тогда: «Ты еще молодой, ты еще успеешь в сборной наиграться». Но это так подействовало на парня, что он уже никогда не показывал достойную игру даже в клубе, хотя и играл в «Торпедо» еще несколько сезонов.

Оставив хоккей, он пробовал себя в разных профессиях, но ни на чем не остановился. Нет, я ни в коем случае не собираюсь обвинять тренеров, которые отказались призвать под знамена сборной молодое дарование. Не получилось раз – попытайся доказать свое право называться членом сборной страны. Работай, стремись к цели. Мне самому не однажды приходилось это доказывать. И доказывал же! И вновь ехал на мировые чемпионаты. Да, всё, почти всё зависит от самого человека. Надо только иметь определенную силу духа и быть готовым к ударам судьбы.

И наконец о третьем защитнике. Он не коренной автозаводец – Сергей Мошкаров всю жизнь прожил в центральной, верхней части города. Начинал играть в горьковском «Динамо», команде, много сделавшей для становления хоккея в нашем городе, давшей «Торпедо» и того же Чистовского, и Александра Рогова, и Валерия Кормакова – целую плеяду замечательных хоккеистов. Кстати говоря, многократный чемпион мира и Олимпийских игр Валерий Васильев тоже начинал свой путь в большой хоккей в динамовской команде Горького. А теперь ее нет – расформировали лет пятнадцать назад. И не стало в этом районе Горького хоккея. Никакого – ни юношеского, ни молодежного.

К сожалению, нет с нами больше и Сережи Мошкарова. Он ушел из жизни совсем молодым. И не скрывали слез мальчишки из школы-интерната, в которой последние годы работал Сергей Петрович, провожая в последний путь своего учителя и тренера. А ведь он только-только нашел себя, нашел свое место в жизни. Шел к нему непростым путем. Выступал за главную хоккейную команду страны в турнире «Известий» в 1968 году. На этом его карьера в сборной и кончилась. Когда отыграл свое за «Торпедо», пошел было по нисходящей. Но нашел в себе силы встать на ноги. Сильный был парень. И человек замечательный.

В сборной страны в разные годы пробовали силы несколько десятков представителей горьковского хоккея – больше, чем из любой другой немосковской команды. Помню, как по окончании одного из сезонов «Ленинская смена» провела анкетирование среди торпедовцев. Среди прочих фигурировал и такой вопрос: «Кто, по вашему мнению, из нынешнего состава команды может претендовать на место в сборных СССР?» Я тогда назвал четверых – Мошкарова, Сашу Федотова, Володю Сорокина и Лешу Мишина. Эти четверо по самым высоким меркам были в числе лучших.

Игроки хорошие есть, а команда?

В той анкете был и еще один очень интересный вопрос. Он требовал абсолютно честного ответа: «Чего не хватает "Торпедо"?» Я написал: «Силы воли». Среди ответов были и такие: стабильности, собранности, мобилизации на каждый матч, терпения и мужества даже в безнадежных ситуациях. А один из тренеров как бы подытожил все высказывания: «Нет той веры в свои силы, которая позволила бы команде занять более высокое место».

И все-таки иной раз мы показывали отличный хоккей. Не случайно долгие годы именно «Торпедо» предпочитали тренеры сборной в качестве спарринг-партнера перед отъездом на Олимпийские игры и чемпионаты мира. И не только потому, что московские клубы были ослаблены отсутствием игроков, как раз и призванных в сборную. Просто знали все способности горьковской команды сыграть нестандартно.

«Советский спорт», например, писал: «Пожалуй, ни одна из наших лучших команд не разработала так досконально тактику контратаки, как горьковское "Торпедо". И эта тактика служит команде совсем неплохо. Именно она принесла ей превосходную победу над московскими динамовцами в матче на Кубок СССР. Горьковчане и не думают в играх с лидерами нашего хоккея цепляться за территорию. Они словно говорят противнику: приглашаем вас на свою половину, атакуйте, расстреливайте наши ворота, но уж, извините, если зазеваетесь хоть на секунду, пеняйте на себя. В общем-то тактика любопытная, но "Торпедо", пожалуй, единственная команда, которая может играть так, потому что у нее есть Коноваленко».

Прошу не счесть меня нескромным: подобным похвалам я никогда не придавал особого значения.

Между прочим, тактику эту многие сборные использовали, играя против советских хоккеистов.

Говоря о своей команде, не могу не упомянуть о наших болельщиках. Они любили нас такими, какими мы были – со всеми нашими недостатками. И это нас трогало, поддерживало в трудные минуты, прибавляло силы и ответственности в решающий момент.

Разные бывают болельщики...

Одно дело – болельщики на трибуне, совсем другое – когда встречаешься с ними в привычной для них обстановке – прямо в цехе, – на производстве. Помню, как-то пришли на наш завод вместе с армейцами Москвы. Причем попали в цех, в котором я начинал работать еще в 1953 году. Для рабочих – событие. Да и для ребят тоже. Интересный тогда разговор получился с рабочими. Вдруг вроде бы ни с того ни с сего один из них меня спрашивает:

– Интересно бы узнать, сколько ты зарабатываешь?

Чувствую, попался любитель посчитать «доходы» спортсменов. Знаю, бывают такие.

– А я не зарабатываю, – отвечаю. – Я играю в хоккеи! А если намекаешь, что легкий хлеб ем, – давай поменяемся местами. Ты будешь ловить шайбы, а я за станок встану. Я-то смогу на твоем месте, а ты на моем сможешь?

Крыть ему, как говорится, было нечем. Но такие «любители заработка» редкость среди истинных болельщиков. Чаще другие встречаются.

– Вот я проработал больше 30 лет на заводе, – как-то сказал мне на такой же встрече пожилой рабочий. – Спортом не занимался. Даже на хоккей не ходил. А после инфаркта стал помаленьку заниматься, глядя на вас. И чувствую себя здоровым, как никогда.

Я его до сих пор иногда встречаю. Ему уже под восемьдесят, а вид вполне спортивный. Вот это я понимаю – болельщик!

...После «серебряного» взлета у нашей команды и в Москве появилось много поклонников. А может быть, в играх с ЦСКА нас активно поддерживали спартаковские болельщики, а в матчах со «Спартаком» – армейские? Не знаю, да это и не столь важно. Просто приятно было слышать аплодисменты, чувствовать активную поддержку зрителей. Самым же преданным торпедовским болельщиком-москвичом был Александр Иванович Сидоров, кандидат наук, полковник, преподаватель военно-политической академии. Он когда-то окончил в Горьком военное училище. И с тех пор живо интересовался всем, что происходило в городе на Волге, специально выбирал время – ездил в Ленинку почитать горьковскую прессу. Про нас он знал все. Не раз выступал перед командой, рассказывал ребятам много интересного. Часто приезжал на игры с женой и двумя дочерьми.

И еще об одной совершенно особой категории любителей хоккея, пристально наблюдавших за выступлениями нашей команды.

Как-то накануне открытия очередного чемпионата страны на общем собрании команды мы решили включить в свой состав в качестве почетных членов коллектива наиболее уважаемых горьковчан. Список почетных игроков выглядел весьма внушительно: Р.Е.Алексеев, генеральный конструктор судов на подводных крыльях, лауреат Ленинской и Государственной премий, доктор технических наук, мастер спорта; А.В.Гапонов-Грехов, директор Института прикладной физики Академии наук СССР, академик, лауреат Государственной премии; М.В.Колокольцев, доктор медицинских наук, профессор Института травматологии и ортопедии, заслуженный мастер спорта; Б.А.Королев, кардиохирург, академик Академии медицинских наук, профессор Горьковского медицинского института; Г.Ю.Напалков, аспирант Горьковского педагогического института, заслуженный мастер спорта, дважды чемпион мира по прыжкам на лыжах с трамплина; А.М.Сафонов, заместитель генерального директора объединения «АвтоГАЗ», Герой Социалистического Труда; В.С.Солодов, начальник цеха автозавода, почетный мастер спорта.

Все эти люди, добившиеся выдающихся результатов в своих областях, имеют самые дружеские отношения с физкультурой и спортом. Всем им были заданы одни и те же вопросы, ответы на которые затем опубликовала в день открытия чемпионата «Ленинская смена».

Вот один из тех вопросов: «Какому виду спорта вы отдаете предпочтение как болельщик и какому – как спортсмен?» В отношении своей болельщицкой привязанности, понятно, мнение было единым. Академик А.В.Гапонов-Грехов высказался так: «Хоккей – это наиболее динамичный вид спорта. Игра в хоккей, на мой взгляд, как никакая другая, изобилует множеством редко повторяемых ситуаций и таким же множеством неожиданностей».

На вопрос: «Команда "Торпедо" назвала вас своим почетным членом. Какую реальную помощь вы готовы и можете оказать своей команде в чемпионате?» – профессора-хирурги М.В.Колокольцев и Б.А.Королев ответили одинаково. Они оба хотели, чтобы им не пришлось оказывать хоккеистам своей профессиональной помощи... Но если бы такая помощь потребовалась, то теперь в «Торпедо» были два таких медицинских светила, о которых не могла мечтать ни одна команда мира.

На другой вопрос анкеты: «Что вам нравится в игре "Торпедо" и что вас огорчает в игре команды?» – академик А.В.Гапонов-Грехов абсолютно точно подметил: «У команды, по-моему, недостаточно развито чувство ответственности». А главный конструктор Р.Е.Алексеев ответил кратко: «Когда дерутся на поле – потому что это уже не спорт». Понятно, ответ этот можно адресовать не только хоккеистам Горького, но и всем, кто играет в хоккей. А вот ответ Ростислава Евгеньевича на следующий вопрос я адресовал бы всем, кто занимается спортом. Кстати, сам Алексеев рассказал, что занимался многими видами спорта, яхтой, водными и слаломными лыжами. Вопрос формулировался так: «На каком месте вы мечтаете видеть "Торпедо" на финише чемпионата и какое место вы прочите команде, реально взвесив ее возможности?» И вот что ответил Ростислав Евгеньевич: «Настоящий спортсмен может и обязан стремиться только к победе и мечтать только о ней. Всякое планирование каких-то других мест означает подготовку не к борьбе, а к поражению. Я этого никогда не понимал, не пойму и отказываюсь понимать». Мне бы хотелось, чтобы и нынешнее поколение торпедовцев всегда помнило слова своего знаменитого земляка, ныне, к сожалению, ушедшего из жизни, который был максималистом и в работе, и в жизни, и в спорте.

Подводя итог сказанному о своей клубной команде, я должен признаться вот в чем. Если можно говорить о характере команды, то он, наверное, был неуравновешенным. Больше, чем надо, подверженным настроению. В чем-то своевольным, строптивым. Но в иные моменты это была команда настоящих бойцов.

Наверное, я и сам чем-то похож на свою команду, как сын бывает похож на мать...

«Если говорить о Коноваленко, то, вероятно, ни один другой игрок горьковского "Торпедо" за всю историю существования этого коллектива не сделал для него больше, чем он, не отдал ему больше, чем он, не был ему более верен так, как он».

Всеволод Бобров. «Звезды спорта»

Глава III

ТРЕНЕР – ВСЕМУ ГОЛОВА

Тренер – ведущая фигура в спорте. Учитель. Наставник. Всему голова. Поэтому свои наблюдения и размышления на эту тему я решил объединить в отдельную главу.

Я уже упоминал о тех, кто поставил меня в ворота, сделал вратарем. Под их влиянием сформировался мой спортивный характер. На взаимоотношения с некоторыми моими учителями я, уже сам ступив на этот нелегкий путь, несколько пересмотрел свои взгляды, по-иному оценил и свои поступки, и поведение тренеров.

Но начать мне хотелось бы с человека, который не являлся тренером ни по профессии, ни по должности. Однако он всегда был с нами, всегда рядом, и всегда – нужен нам. Уже закончив играть и став тренером юношеской команды, я взял его себе на подмогу, упросил, хотя к тому времени Николай Нестерович Мамулайшвили вышел на пенсию.

Мамулайшвили – администратор нашей торпедовской команды, удивительной доброты и огромной душевной щедрости человек. Сам Анатолий Владимирович Тарасов говорил, выступая в 1969 году во Дворце культуры автозавода на встрече с болельщиками, что в горьковском «Торпедо» немало перспективных игроков, но есть в команде один человек, который ни разу не выходил на лед, не забросил ни одной шайбы, и тем не менее, дай он согласие, Тарасов немедленно взял бы его к себе в ЦСКА.

– Меня многие известные тренеры к себе работать звали, но я не пошел, – признавался после этого тарасовского заявления Николай Нестерович. – Ведь не ушли же из команды ни Виктор Коноваленко, ни Игорь Чистовский, ни Саша Федотов... И я не мог уйти. Я вот порой думаю: если бы все они поддались на уговоры, что бы осталось от «Торпедо»? Не стало бы в Горьком хоккея, как это случилось с футболом.

Футбол – первая любовь Николая Нестеровича. В 1932-м Мамулайшвили приехал из Тбилиси на еще строившийся автогигант на Волге. Работал конструктором и играл за «Торпедо» в футбол. В 1950 году закончил футбольную карьеру. Но с «Торпедо» не расстался – стал начальником команды. Принимал поздравления, когда торпедовцы дважды выходили в высшую лигу, переживал, огорчался, когда они из нее «вылетали». Со многими футболистами пришлось ему повозиться. Многих он вырастил, как хороший садовод выращивает дерево из крохотного саженца. Один из его воспитанников стал известен на весь мир. Это Слава Метревели. Юноша подружился с горьковскими футболистами в своем родном Сочи, где команда была на предсезонном сборе. Да так и уехал с ребятами на Волгу, в незнакомый город. Поиграв немного за «Торпедо», переехал в Москву к одноклубникам. А остальное вам наверняка известно.

Когда же футбольную команду взял под свою «опеку» завод «Красное Сормово», Мамулайшвили, коренной автозаводец, как он любил себя называть, остался в «Торпедо». Только уже в команде хоккеистов. Сколько хорошего он сделал для всех нас – не счесть. И любили его все, и отцом команды прозвали. А он, не без гордости, конечно, любил поправлять:

– Какой же я отец, я уже дедушка. Вон Оля Коноваленко в школу пошла, Димка Чистовский и Сережка Жидков тоже совсем большие стали. Да и другие внучата подрастают...

Пожалуй, и верно – дедушка. Если отец – тренер – олицетворение строгости, жесткости, то Нестерыч всегда был олицетворением мудрости и милосердия. Он знал нас, как своих детей. Всех до единого. По глазам мог определить, какое у кого настроение, случилось что или нет. И если видел, что требуется его помощь, принимал самое деятельное участие. Или находил такие слова, которые действовали на наши «раны», как бальзам. Удивительная была у этого человека способность – успокоить каждого вовремя сказанным словом! Нам казалось, что сам он никогда не волнуется. На самом деле, конечно, было не так. Я уж потом заметил, что ему коробки папирос на игру не хватало. А еще он очень не любил возвращаться в Горький после поражений – как будто вся вина лежала на нем одном. И нам всегда приятно было порадовать Нестерыча победой.

Как-то долго думали, что же подарить ему на день рождения – 28 февраля. Каждый раз этим вопросом задавались. Но всегда что-то изобретали. А тут – ничего придумать не можем. Решили у него самого спросить.

– Выиграли бы в этот день у «Крылышек» – вот был бы мне подарок!

Впрочем, другого ответа нельзя было и ожидать...

Всей стране известно имя замечательного спартаковского тренера Александра Ивановича Игумнова, который открыл в своей спартаковской школе на Ширяевом поле в Москве целую плеяду выдающихся игроков: братьев Майоровых, Вячеслава Старшинова, Александра Якушева, Владимира Шадрина, Виктора Шалимова и многих других.

Нечто подобное сделал для горьковского хоккея Николай Иванович Дунаев, первый мой тренер, о котором я уже упоминал. Он обладал необычайным даром разглядеть в мальчугане характер и по каким-то признакам определить перспективы его физического развития. Все знают, что от этих двух параметров в основном и зависит успешное развитие спортсмена. Но не все умеют точно увидеть эти черты в зародыше.

Дмитрий Николаевич Богинов, роль которого в моей спортивной судьбе одна из главных, признавался, что своими открытиями в Горьком обязан беспристрастному и объективному суждению Дунаева о целом ряде игроков, которые в последующем заняли ключевые позиции в команде. Он имел в виду вратаря Юру Максимова, Гену Крутова с Володей Солодовым, Роберта Сахаровского, Толю Орлова, Гену Крыгина и других ребят. И я был в этом числе. Любопытно, что Николай Иванович не только мог увидеть «хоккейное дарование», но и четко определял его будущее амплуа.

Становление команды мастеров, все ее самые большие победы связаны уже с именем Дмитрия Николаевича Богинова. Он приехал в Горький из Ленинграда. В то время мы мало что знали об этом человеке. Он никогда не козырял тем, что воевал, что у него много боевых наград, а, верно, это помогло бы ему быстрее завоевать авторитет в команде. Но Богинов, видно, с этим и не торопился, считал, что авторитет зарабатывают, а не получают за старые заслуги. Он и нас потом этому учил – уметь быстро «забыть» об успехе и начать все с нуля. В спорте нельзя без этого умения: бешеный темп нашей игры не прощает минутного расслабления.

На первых порах активная деятельность Богинова подвергалась ревизии со стороны людей, ревниво, с недоверием относившихся к его появлению в «Торпедо». Дело доходило до казусов. Как-то ветераны, узнав случайно, что новый тренер в прошлом слесарь-инструментальщик, зазвали его в инструментально-штамповый корпус, где многие из нас работали, и устроили Богинову небольшую проверку. «Нечаянные» вопросы были один хлеще другого: какой зазор должен быть между пуансоном и матрицей на таком-то материале? А если на таком? Каким сверлом надо пользоваться для прохода под резьбу? Как сделать отверстие более подходящее, если оно не отвечает калибру? И так далее. «Экзамен» этот Дмитрий Николаевич выдержал. Убедившись в хорошей профессиональной подготовке нового тренера, торпедовские старожилы его приняли.

В сущности, какое отношение знания слесарного дела имеют к профессии тренера? К чему был этот экзамен? Теперь я понимаю ребят: рабочие люди, они считали спорт развлечением, а профессию тренера – чем-то вроде массовика-затейника. Теперь они признали в нем своего, рабочего человека и стали подчиняться ему.

Ну а для нас, молодых, все, что делал Богинов на тренировках – как руководил игрой, как давал установку, настраивал на матч, – было в диковинку. Хотя мы и понимали, что никогда прежде так серьезно к хоккею никто в Горьком не относился. Именно потому, что все, кто работал с командой до Дмитрия Николаевича, были любителями, а не профессионалами.

Помню предсезонные тренировки в Васильсурске в первые годы работы Дмитрия Николаевича. Все упражнения, да и само построение занятий были в новинку. Нагрузки – непривычно большими. Конечно, их не сравнить с нынешними. Но ведь и требования тогда были иные, и сам хоккей. Мы очень уставали. И тренер придумал – один день в неделю активный отдых с обязательной рыбалкой, ухой у костра. После такого «выходного» мы тренировались с удвоенной энергией.

Мы безоговорочно верили своему тренеру, и он отвечал нам тем же. Так между командой и тренером возник контакт, без которого невозможна результативность совместной деятельности. Благодаря этому Богинов, как никто другой, мог настроить команду на матч, пользуясь разнообразными приемами Например, мог сыграть на самолюбии игроков.

Вот только два интересных эпизода.

Долгое время «Торпедо» никак не могло выиграть у ленинградской команды ОДО. И вот в очередной – для меня это было в первый – приезд на матч в Ленинград Богинов собрал перед игрой участников памятной для него встречи. Я уже рассказывал, как юные горьковчане обыграли молодежную команду Ленинграда на турнире в Горьком со счетом 20:1. Теперь многие из тех ленинградцев выступали за свой Дом офицеров – эта команда представляла город в классе «А».

Так вот, Дмитрий Николаевич и говорит торпедовцам:

– Мужики, я что-то не могу понять: либо тот ваш выигрыш был чистой случайностью и вы на самом-то деле ничего не стоите как бойцы, либо та победа вполне закономерна и вам, значит, вполне по силам обыграть нынешнюю ленинградскую команду. Давайте сегодня решим этот вопрос. Согласны?

В том матче – а мы победили тогда 4:1 – совсем незначительная часть участников молодежной команды склонила чащу весов в нашу пользу. Вот что значит твердый победный настрой группы лидеров.

Второй случай произошел позже, в ходе поездки нашей молодежной сборной в США в 1960 году. Нам, совсем молодым игрокам, доверили тогда представлять советский хоккей за океаном. Причем несколько игр мы должны были сыграть со сборной США, ставшей, как известно, в том году олимпийским чемпионом.

Первый матч проводили в городе Гранд-Форксе против команды местного университета. Университет – американский, наши противники – канадцы. Они учились в Гранд-Форксе, а заодно защищали честь американского хоккея. А может быть, наоборот – защищали честь американского хоккея, а заодно учились в университете? Впрочем, это для нас роли не играло. Важнее было другое: команда, безусловно, классная, флаг ее – силовая игра. Мы устали после перелетов, разница во времени с Москвой – девять часов. Не сразу привыкаешь. Чувствовали себя, как говорят, не в своей тарелке. К тому же многие наши ребята перегорели. Когда очень хочется сыграть хорошо, не всегда получается. Нервничать и играть – трудно. А нервничали все.

Пять матчей мы провели на американском льду. И самым трудным был этот, первый. В начале игры неоправданно робели перед американцами.

В перерыве Богинов обратился вначале к Вале Сенюшкину, Игорю Деконскому и Володе Юрзинову:

– Вот вы трое в своих командах претендуете на роль лидеров. Так?

– Так, – отвечают все трое.

– Так что ж ваньку валяете! Играть надо! Или на скамейке хотите посидеть? Устали? А может, вообще домой отправить? Там выспитесь и оладышков маминых поедите!

Все трое опешили от такого напора, робко пытались что-то возразить, но Богинов продолжал так же энергично:

– Сахаровский!

– Я!

– Чистовский!

– Я!

– Лев! (Халаичеву.)

– Я!

– Сейчас выйдете и забьете две шайбы! Все! Разговор окончен!

Они не забили тогда даже одной. Но зато перевернули игру и повели за собой остальных.

Во втором перерыве очередь дошла до меня.

– Если ты еще гол пропустишь, это будет твой последний матч в этом турне. А когда приедем в Горький, я расскажу ребятам, что ты не смог устоять против заштатной команды студентов из города, в котором живет-то всего 13 тысяч жителей, три из которых учатся в университете! Все понял?

Что я мог возразить? Пробурчал что-то в ответ и, опустив голову, пошел на лед.

Американцы были ошарашены – им казалось, что теперь в той же форме против них играла совсем другая команда.

Мы победили в той встрече. А потом и во всех последующих, в том числе и со сборной США. Все пять встреч я отыграл тогда почти без замены. Видел, тренеры мною довольны. Во всяком случае больше ни Богинов, ни Николай Семенович Эпштейн – он вместе с Богиновым был с нами – никаких серьезных замечаний мне не делали.

Когда летели обратно, решил пообщаться с Дмитрием Николаевичем. Подсел к нему, вспомнил разговор во время первого матча.

– Что же вы мне раньше-то никогда так не говорили? – спрашиваю.

– Я ждал, когда ты поймешь: твой вклад в дела команды может быть очень велик. И ни один даже самый выдающийся хоккеист, ни одна тройка, ни одна пятерка не способны обеспечить успех клубу настолько, насколько это можешь сделать ты... Ты понял это наконец?

Я и раньше знал и чувствовал, что вратарь в команде многое значит. После слов тренера я укрепился в этом и пересмотрел свое отношение к делу. Тренировался я всегда с удовольствием. Не сачковал. А после нашего разговора все чаще просил тренера позаниматься со мной дополнительно, дать мне отдельное задание. И работал, работал...

«С тренера – двойной спрос, – писал в одной из своих книг Анатолий Владимирович Тарасов. – Как с учителя, организатора молодежи – во-первых. И как со специалиста-профессионала – во-вторых».

Богинов был для нас вначале в большей степени педагогом, воспитателем. Он, будучи прекрасным психологом и интересным человеком, сумел увлечь нас не только самой игрой, но и друг другом. И из «команды-середнячка», как он сам говорил, создал боеспособный коллектив, вошедший в число интереснейших команд страны.

Многие из нас обязаны Богинову тем, что окончили учебу. Я, в частности, осилил и среднюю школу, и школу тренеров в Малаховке, и институт физкультуры. Он заставлял нас учиться, как заставляют родители трудных подростков: постоянно контролировал, приходил домой, проверял, чем занимаемся в свободное время. Иногда высмеивал за нашу нерадивость, ставил в пример Солодова. Мы порой обижались, а потом усердно принимались за учебники.

В итоге государственные экзамены я сдал без троек.

Шли годы. Постоянно рядом с нами был тренер. Мы повзрослели, обзавелись семьями, детьми, опытом – не только в хоккее, но и в жизни. Многое стали понимать. Некоторым казалось, что теперь они во всем настолько хорошо разбираются, что никакой тренер им уже не указ.

С одной стороны, процесс естественный: ученики вырастают, и в их отношении к учителю появляется критический оттенок. Уже не безоговорочно принимается каждое слово назидания. Но, с другой стороны, постоянным остается такое понятие, как дисциплина. Некоторые забыли об этом.

В команде назрела конфликтная ситуация. В самый, казалось, неподходящий момент – в начале сезона – конфликт вспыхнул. Мы готовились к сезону в Москве – искусственного льда нигде тогда не было, кроме как в столице. Той осенью 1962 года жили мы на базе ЦСКА. Вроде бы удобно – все под рукой: и питались здесь же, и тренировались. Но однообразие это в конце концов сильно надоело, нам захотелось хоть на пару дней сменить обстановку. А тут как раз случай представился.

Сразу после сбора мы вступили в спор за приз газеты «Советский спорт». Провели два матча и победили. До следующей игры – с  «Крыльями Советов» – целых пять дней. Ну мы и насели на нашего капитана Игоря Шичкова: иди, мол, поговори с Богиновым, скажи, что устала команда, что нужна разрядка. Мы еще после очередной игры не отошли, устали как черти... Возвращается Шичков: Богинов предлагает вызвать сюда, в Москву, жен, детей. На такой вариант мы не согласились – нам во то бы то ни стало самим нужно было сменить обстановку.

В общем, уломали тренера отпустить нас на два дня домой, в Горький. При одном условии: за два дня до матча все как штык должны быть в два часа дня на тренировке...

Они опоздали к назначенному сроку ровно на сутки, пять ведущих игроков: Сахаровский, Чистовский, Халаичев, Дубинин и Немчинов. Совестно было за ребят. Мне во всяком случае. Они же хорохорились. Масла в огонь подлило принципиальное выступление Богинова. Провинившиеся, что называется, закусили удила. Было задето их самолюбие: как, их, лидеров команды, наказывают? Когда приехали все на игру, они решили «отомстить» (кому: команде? тренеру?) и отказались выйти на лед. Даже не разделись. Как ни предупреждал Богинов, что все это плохо кончится, ничего не подействовало.

«Торпедо» выиграло встречу и без лидеров – 3:2. Но уже вокруг такое началось: что, да как, да почему? Все спрашивают. И ничего вразумительного в ответ не скажешь. Между собой решили, что «приговор» вынесет команда. Уже и время собрания назначили. Но неожиданно приехал кто-то из высокого начальства, и все было решено немедленно: Сахаровского с Халаичевым дисквалифицировать и отчислить из команды, для остальных троих условная дисквалификация с лишением звания мастеров спорта.

Так на самом старте сезона команда осталась без лидеров. Нужно было перестраиваться. А это очень непросто. И долгое время коллектив балансировал в середине таблицы. Была даже угроза не попасть в число десяти клубов, которые продолжили бы борьбу за медали. Но на финише предварительных игр после четырех побед подряд мы вошли в финальную часть чемпионата. Здорово начали и решающие игры, даже лидировали одно время, но не выдержали напряжения. В итоге закончили турнир на седьмом месте.

Можно ли Богинова хоть в чем-то упрекнуть в данной ситуации? Теперь-то я знаю – нет. А тогда сомневался...

А Лев Халаичев и Роберт Сахаровский тем временем трудились на заводе. И здорово работали! Постоянно перевыполняли нормы, задавали тон, подавали пример. Они не скрывали, что хотят вернуться в команду. И теперь стремились искупить вину, доказать свое право вновь надеть торпедовскую форму.

Весной мы остались на какое-то время без тренера: Богинов переехал в Киев. Много лет спустя я узнал, что решение Спорткомитета СССР о переводе Богинова не было связано с тем конфликтом. А мы тогда считали его уход следствием происшедшего в команде ЧП. О том, какая это была потеря для нас, мы поняли позже.

На его месте мы видели Игоря Шичкова. Знали его, верили, уважали. Он начал руководить подготовкой еще в предсезонье, в Адлере, перед выходом на лед. Уверен, это был бы лучший вариант: по всем своим данным Шичков подходил нам. И останься он, до сих пор бы, наверное, работал. Но и Богинову такой помощник был нужен – он пригласил его к себе, в Киев.

Вот в это время и появился в команде Александр Прилепский. Я уже писал о нем. Он пришел в «Торпедо» из «Крыльев Советов», когда мы были на подъеме. И с его приходом заметно прибавила наша оборона. По себе заметил. Думаю, что помог он нам завоевать «серебро». Но и тогда мы чувствовали, что характер у него не подарок. Ну а каким он будет тренером, можно было только догадываться. Очень скоро все стало ясно. Команда продолжала выступать неровно, в мастерстве не прибавляла. Погоду по-прежнему делали ветераны, для которых Прилепский авторитетом не был. И он начал постепенно «освобождаться» от них. Под любым предлогом. «Торпедо» скатилось на восьмое место.

Безрезультатно проработав два сезона, Прилепский ушел.

Его сменил у руля команды Виталий Петрович Костарев. Опыта тренерской работы у него было больше. Но и он очень долго не находил общего языка с коллективом. «Торпедо» ведь команда своеобразная. Впрочем, в любой команде есть, наверное, свои традиции, свои порядки, не считаться с которыми нельзя. Трудно теперь сказать, почему не получилось у Костарева как-то изменить игровое положение команды. А ведь по своему составу мы могли тогда рассчитывать на места более высокие, чем шестое-седьмое. Как ни странно, но к этому привыкли. Похоже, это всех устраивало – меньше страстей меньше хлопот. Прежде всего устраивало самого тренера. Не мог он, как это делал в свое время Богинов, убедить игроков, что по силам им занять призовое место, не мог «завести», поддать, как пару, настроения. И тут уж, как я теперь думаю, первую роль сыграла личность тренера, его характер, а не только его профессиональное мастерство. Так все и катилось ни шатко ни валко, само собой. Лично у меня особых претензий к тренеру не было. Но случай один – с непредвиденными последствиями – произошел.

Находились мы тогда в Москве, играли матчи на приз «Советского спорта». Был 1969 год. Выиграли у команды из Казани, но в одной восьмой финала уступили ЦСКА. Через неделю нам предстояла поездка в Финляндию на товарищеские игры. А там не за горами и первые матчи чемпионата страны. Чтобы не мотаться туда-сюда, руководство команды решило последние перед отъездом в Финляндию тренировки провести в Москве.

А мне позарез потребовалось в Горький – дочка должна была в первый класс пойти, хотел сам проводить ее в школу. Это никакая не прихоть. Все знают, какая у нас, хоккеистов, кочевая жизнь. Ведь ни одного праздника толком дома не был, Новый год в кругу семьи забыл, когда встречал. И вот такая возможность – проводить первого сентября дочь в школу.

Пошел и все выложил Костареву. Он мне сразу ничего не ответил. А утром, когда вся команда построилась перед зарядкой, вдруг и говорит:

– Езжай домой, если так тебе нужно, но в команду можешь больше не возвращаться!

Вот это поворот!

Не в моем характере объяснять, что меня неправильно поняли, доказывать очевидное. Не понимает человек – значит, не хочет понять. Спорить не стал. Собрал вещи – и в Горький укатил. Команда – в Финляндию, а я – в Горький.

Зашел в спортклуб, объяснил, в чем дело. И заявление об уходе написал. Тут меня в партком автозавода вызвали. Я и там все рассказал. Мне порекомендовали пока, до приезда команды, с заявлением обождать, готовиться к чемпионату.

Я и сам понимал, что так уходить нельзя. Не Костарев же один в горьковском хоккее. Старался не растерять форму, занимался ежедневно.

Не знаю уж, какой был разговор в парткоме с торпедовским тренером по приезде из Финляндии. Но факт, что в первом матче чемпионата с ленинградскими армейцами я вновь занял место в воротах «Торпедо». Мог отказаться – все-таки почти неделю тренировался в одиночку. Да ребят подводить не хотелось. Так, на опыте, и отыграл всю встречу. Мы победили – 4:2.

После матча подходит Костарев:

– Удивляюсь, как ты смог без тренировки так здорово отыграть? – Тон примирительный.

Я ничего на это не ответил. Не прошла еще обида, что не захотел он войти в мое положение тогда, в Москве.

Очень скоро в команде снова произошла смена тренеров.

Плохо, когда, приглашая нового руководителя в коллектив, не советуются с его членами. Нет, я не призываю выбирать тренера голосованием. Но выслушать мнение ветеранов не помешало бы. Для этой задачи и пригодился бы тот самый совет ветеранов, о котором я уже говорил. Наверняка торпедовские старожилы сказали бы свое категоричное «нет» новому назначению Прилепского.

Но нас не спросили.

Для команды это закончилось тем, что она продолжала благополучно плавать посредине турнирной таблицы – «золотая середина»! – а для меня тем, что я распрощался с хоккеем.

Мог бы еще поиграть. И хотел, честно говоря. Тем более что как раз в то время шли переговоры о проведении матчей с североамериканскими профессионалами. А мне давно хотелось встретиться с ними на льду. Но играть в «Торпедо», которым руководил Прилепский, я не мог. Переходить в другой клуб не имело смысла.

Расскажу все по порядку.

Меня не включили тогда в состав олимпийской сборной, и я не поехал в Саппоро. Не последнюю роль в этом сыграл Прилепский. И хотя, с одной стороны, он говорил, что я по-прежнему нужен команде, что «не сказал еще своего последнего слова», с другой – обвинял только меня во всех неудачах «Торпедо».

И на площадке, и вне ее я ценил превыше всего честность. Поэтому и ушел.

...Когда прихожу сейчас на хоккей, всегда занимаю привычное место за воротами. Здесь я ближе к игре, я – как бы в ней, а не смотрю с трибуны. И вот однажды стою за торпедовскими воротами. Соперники разыграли быструю комбинацию, и нападающий с такой силой бросил, что шайба, коснувшись сетки, отскочила далеко от ворот. Хоккеисты вскинули руки, поздравили товарища. Но красная лампочка за воротами «Торпедо» не загорелась – судья проглядел момент взятия ворот. Начались долгие разборы: был гол – не был. Торпедовцы, естественно, утверждали, что им не забивали, а соперники настаивали на обратном.

Во всей этой ситуации я больше всего удивлялся поведению Гены Шутова, вратаря «Торпедо». Он с пеной у рта доказывал, что шайбы не было. Я не ввязывался – молчал. Но когда подъехал судья и спросил меня, я не задумываясь ответил:

– Был гол.

Гол-то действительно был, и я не мог сказать неправду.

А вот Прилепский, когда приходилось выбирать между честью мундира и честностью, выбирал первое. И тут мы с ним кардинально расходились. До поры до времени я терпел, не высказывался против него – не хотел принижать тренера в глазах торпедовских игроков. Тем более что в команде было много молодежи, для которых каждое слово наставника должно быть законом. Я переживал все молча.

Но однажды сорвался. Это случилось после очередного календарного матча с воскресенским «Химиком». Мы вели по ходу игры – 3:0, но все же проиграли – 3:4. Безусловно, и моя вина была в этом. Расстроенный, выхожу после душа из раздевалки и слышу, как Прилепский – голос у него громкий, глухой – объясняет кому-то, что я специально пропустил четыре шайбы.

Это была последняя капля. После этого тренироваться под его руководством я не мог. И тут же написал заявление об уходе из команды.

Предложения о переходе в тот или иной клуб стали поступать незамедлительно. Самое лестное – от Николая Семеновича Эпштейна.

Я очень уважал его как тренера и как человека. И хотя нам пришлось работать вместе не слишком много, я всегда ценил в нем высокую культуру и удивительное умение находить общий язык с любым подопечным. Да и в чисто хоккейных делах он был корифей. Вызывало уважение и его постоянство – больше двенадцати лет он бессменно руководил воскресенским «Химиком», открыл нашему хоккею прекрасных мастеров. А ведь возможности для этого у него не ахти какие: Воскресенск – город небольшой, здесь особо не развернешься в поисках пополнения в команду мастеров. Но Эпштейн искал и находил замену ведущим хоккеистам, которых забирали то и дело в лучшие московские клубы. И «Химик» жил и живет, продолжая и приумножая традиции уже ушедшего на пенсию замечательного наставника.

Николай Семенович долго со мной беседовал тогда, советовал остаться в хоккее, поиграть еще пару годков. Он и раньше при каждой нашей встрече любил повторять, что, играй я в его команде, она постоянно была бы в тройке призеров. Но даже в создавшейся ситуации я не мог уехать из Горького. Уж если я раньше не уехал...

Предложения перейти в один из московских клубов поступали мне постоянно, все годы. И однажды было и решился уйти в «Спартак». Его возглавил в тот год Всеволод Михайлович Бобров. Мой кумир, да и кумир всех, наверное, хоккеистов моего поколения.

Меня познакомил с ним еще в 1957 году Дмитрий Николаевич Богинов. Первая встреча с великим хоккеистом врезалась мне в память на всю жизнь.

А дело было так. На тренировке в Горьком я получил травму мениска, и мы с тренером поехали в Москву, к знаменитому травматологу Зое Сергеевне Мироновой.

Я поселился в гостинице, а Богинов – по старой дружбе у Боброва. С утра Дмитрий Николаевич заскочил за мной, и мы направились в Сокольники, за Бобровым – он должен был меня Мироновой показать. Вместе с нами был врач Олег Белаковский, с которым нам предстояло долгое знакомство – сколько он потом моих травм лечил, не счесть.

В Сокольниках я немного посмотрел, как Бобров тренировал футболистов – он бил по воротам будто из пушки!

Я, восхищенный, стоял раскрыв рот. Потом, окончив занятие, Всеволод Михайлович подошел, потрепал меня по плечу: ничего, мол, сейчас разберемся с твоей травмой. И мы поехали в Лужники, к Мироновой.

Зоя Сергеевна, спасительница спортсменов, тоже заслуживает хороших слов, но о ней много писали – вряд ли я добавлю что-либо новое. Операцию она мне не порекомендовала, назначила множество процедур, водный массаж, тренаж – помню, я по десять тысяч сжиманий и разжиманий мышцы делал! Ладно, мениск мениском, но я тогда был больше всего занят Бобровым: великий спортсмен сам везет какого-то мальчишку к врачу! А оттуда – прямиком к себе домой, в гости! Я понимал, конечно, что все это не ради меня специально делается, а ради своего старого друга – моего тренера, и я бы нисколько не обиделся, если бы они меня по дороге высадили. Но ведь привез же! Я самому себе не верил. Не ожидал встретить такой простоты и сердечности в своем кумире.

Дом Всеволода Михайловича, обилие в нем спортивных трофеев, самых экзотических, окончательно доконали меня – я даже есть не мог, только сидел за столом и повторял про себя: Бобров, сам Бобров сидит передо мной... Ну и ну...

Когда я приехал в Горький и рассказал ребятам об ужине с Бобровым, мне, естественно, не поверили. Пришлось Богинову подтверждать, что да, так оно и было. Кстати, я только теперь подумал, что эту встречу Богинов, пожалуй, устроил не случайно. Это были «штучки» из его «педагогического арсенала»...

Не менее интересной была и вторая наша встреча – уже на льду, в матче «Торпедо» с ветеранами Москвы в 1958 году.

Я неважно себя чувствовал – накануне, в матче с «Крыльями», простудился, видно, и меня схватил радикулит.

Но Богинов все равно меня поставил. Тоже, думаю, специально, чтобы испытал я на себе силу бобровских бросков! Бобров что хотел, то и делал со мной и в той игре, «раздел» меня, как говорится, – три или четыре шайбы забросил. Но после матча, видя, как я расстроился, подошел ко мне и говорит:

– Не переживай. Будешь вратарем! Все будет у тебя хорошо.

Вот это его умение ободрить человека – очень ценное для тренера качество.

Потом мы с ним не виделись несколько лет, наверное, до чемпионата мира в Любляне. Тогда он похвалил меня за матч со шведами, который мы сыграли вничью – 3:3. После этой его поддержки у меня здорово поднялось настроение – авторитет Боброва был для меня непререкаем.

И вот Всеволод Михайлович становится тренером. И приглашает меня в команду Об этом можно было только мечтать. В общем, написал я заявление на переход в «Спартак». Заявление заявлением, но сомнения не покидали меня ни на минуту. С одной стороны – Бобров. Не «Спартак» и не Москва. Именно Бобров. А с другой – все родное и близкое, к чему прирос корнями: семья, клуб, автозавод, город. Но опять же это невезение с тренерами...

Словом, я решился. Когда мы были в Москве, в Сокольниках, собирался подтвердить свое согласие на переход в присутствии представителей Всесоюзного совета ДСО профсоюзов. Начал было второе заявление писать – так, мне сказали, надо. И здесь, на моих глазах, профсоюзное начальство не по-джентльменски обошлось с нашим уважаемым Мамулайшвили. Николай Нестерович поинтересовался, что это я пишу, – почувствовал, видно, неладное. А его грубо оттолкнули: «Не лезь в чужие дела!» Чтобы при мне так обращались с Нестерычем? Это все равно что отца родного обидели бы, а я промолчал. У меня будто пелена с глаз сошла. Тут же, не раздумывая, я порвал заявление и отказался от перехода.

Конечно, Бобров тут был ни при чем.

Я и потом много размышлял о том, почему мне так хотелось поработать именно с Бобровым. Сожалел, что не пришлось. И понял одно: Бобров, пожалуй, как никто другой из тренеров и спортсменов, был симпатичен мне как человек.

Самая главная черта Всеволода Михайловича – справедливость. Он никогда не оскорбил, не унизил человека резким или неосторожным словом. Он настоящий товарищ: ни в трудной ситуации, ни тем более в беде никогда не оставлял человека. Ни одного слова зря ни про кого не сказал. Терпеливый до беспредельности, спокойный, уравновешенный. Все это лучшие качества для тренера. Зингер мне рассказывал, что, будучи тренером, Бобров все умел не хуже молодых игроков. Вратарей разделывал «от и до». Из пяти буллитов четыре забрасывал ему, Зингеру. Я Виктору верю без оговорок. Действительно, Боброву и как тренеру цены не было.

И еще – он совершенно не зазнавался. Наверное, потому, что никогда не думал о славе, был человеком очень скромным и вместе с тем широкой натуры, как истинно русский.

Я не люблю жалеть о том, чего не было. Единственное, о чем я жалею, что поздно Бобров пришел тренером в сборную. Приди он на год раньше – я бы не ушел из хоккея. Мы бы нашли общий язык, в этом я не сомневаюсь. Обидно, что судьбы наши не перекрестились.

В 1972-м, как раз с приходом в сборную Боброва, я прощался с хоккеем.

Проводы были трогательными. Переполненный Дворец Спорта в Горьком, море цветов, улыбки старых и добрых товарищей по сборной – Фирсова, Кузькина, Рагулина... Ничего, мол, Витек, всех нас ждет то же самое – не сегодня, так завтра.

Много было приветственных адресов, почетных грамот, памятных подарков... Пришла телеграмма от ЦК ВЛКСМ и его решение о награждении знаком комсомола «Спортивная доблесть». Меня она особенно порадовала. И вот почему. Почти все мои друзья по сборной уже были удостоены этой награды со столь прекрасным названием. Не ради славы, не ради орденов и медалей боролись мы за чемпионские звания на ледовых аренах мира. Мы отстаивали честь своей Родины. И все-таки... Две государственные награды есть – ордена Трудового Красного Знамени и «Знак Почета». А награды родного комсомола не было...

«Уважаемый Виктор Сергеевич, ЦК ВЛКСМ сердечно благодарит вас, замечательного спортсмена, за большой вклад в победы советского хоккея на чемпионатах мира, Европы, Олимпийских играх. Верим, что, уйдя из большого спорта, вы приложите свои знания и энергию для воспитания достойной смены ледовых рыцарей. Горячо поздравляем с высокой наградой – знаком ЦК ВЛКСМ "Спортивная доблесть". Желаем крепкого здоровья, счастья, успехов в труде».

...Все шло своим чередом: речи, приветствия. И вдруг неожиданно в зале раздался такой знакомый голос Анатолия Владимировича Тарасова. Он говорил, как всегда, несколько певуче, неторопливо:

– Всем нам сегодня грустно. Очень грустно. Мы провожаем сегодня на тренерскую работу Виктора Сергеевича Коноваленко. Добрейшей души человека. Верного товарища. И великого вратаря!..

Слушал я эти лестные слова своего тренера и вспоминал...

Да, дорогой Анатолий Владимирович, много вы мне дали, чтобы стал я, по вашему же выражению, «великим вратарем». А ведь первой нашей встречи вы не помните. Мне же она врезалась в память.

...В 1957 году Богинов привел меня как-то на тренировку команды ЦСКА. Попросил Тарасова, чтобы пустили меня посмотреть и дали в воротах постоять. Это очень полезно для молодых хоккеистов – потренироваться вместе с мастерами высшего класса. Производит впечатление! Такого рода общение новичка с мастерами всегда было одной из форм учения, и не только в хоккее. Но, мне кажется, мы редко используем этот опыт.

И вот лично сам Тарасов стал мне бросать шайбы. Я, конечно, волновался. Был, помню, такой момент: он сильно замахнулся, а я «нырнул» – вроде как испугался. Тогда еще такие вот инстинктивные движения самосохранения я не изжил, сами собой получались эти «нырки» от шайбы. И Тарасов говорит:

– Никогда из тебя вратаря не получится – шайбы боишься.

А я тогда только-только начал чувствовать какую-то уверенность. Конечно, очень расстроился и думал: «Только бы Богинов ему не поверил!»

Много лет спустя на одном из чемпионатов мира я припомнил Тарасову этот его первый урок. А он и говорит:

– Не могло быть такого.

– Как не могло? – говорю. – Было. Точно помню.

А через три года после этого меня впервые пригласили сборную. Тогда по итогам предыдущего сезона я попал число 33 лучших хоккеистов страны вместе с Солодовым и Сахаровским.

В ноябре 1960 года «Торпедо» выехало на четыре встречи в Новосибирск и Новокузнецк. И вдруг телеграмма – Коноваленко срочно вызывают в Москву на матчи с канадцами. Ну, я и полетел. Добирался долго – погода нелетная была. И на первый матч не успел. Приехал уже после него. А в первой игре за сборную против «Чатам мэрунс» стоял Николай Пучков. Мы проиграли – 3:5.

Первым, кого встретил, был Тарасов. И первое, что услышал от него:

– А что если завтра мы поставим тебя на матч против канадцев? Или, может, отдохнуть хочешь, устал с дороги?

Устать-то я, конечно, устал – не столько от перелета, сколько от долгого ожидания «у моря погоды» в аэропорту. Но разве я мог в этом признаться, когда такая возможность предоставляется – испытать себя против канадцев! Ну и ответил соответствующе:

– Если поставите, буду играть... А чего не сыграть?..

– Ну ладно. Поговорим еще об этом. А пока иди, отдыхай.

Я пошел к себе в номер.

«Меня поразил тон ответа, какое-то необыкновенное спокойствие Коноваленко. Это в общем-то было странно, в то время мы с глубоким опасением относились к канадцам, ибо побеждали тогда лишь в редких случаях, во всяком случае не столь регулярно, как сейчас. Я никак не мог уразуметь, почему Коноваленко так спокоен – то ли это спокойствие напускное, то ли ему кто-то сказал о твердом решении тренеров поставить его на предстоящий матч. Чтобы проверить свои впечатления, я через 15-20 минут направился в комнату, где разместился Виктор.

Он уже... спал.

И тогда я понял, что у нас наконец появился вратарь, которого мы долго ждали, – вратарь с крепкими нервами, бесстрашный. Позже мы все убедились, что Виктор обладает высокими двигательными навыками, что он терпелив, ему как будто никогда не больно, он не унывает из-за ошибок.

Это бесценные качества для вратаря. Хоккейная профессия Виктора Коноваленко исключительно сложна и требует высокого мужества».

Анатолий Тарасов. «Совершеннолетие»

На следующий день я впервые защищал ворота сборной СССР. Это было серьезное боевое крещение. Если бы меня сразу после той игры спросили, что происходило на льду, я бы не смог ответить. А уж сейчас и подавно ничего не помню. Я тогда стоял словно во сне. Счет той игры, конечно, запомнил – 11:2 в нашу пользу!

С разницей в несколько дней я провел еще две встречи против «Чатам мэрунс»: в составе молодежной сборной СССР – 3:1 и за столичный «Спартак» – 3:3.

Мне понравились канадцы, и играть против них понравилось; бросают они часто, а я любил, когда мне много бросают.

«И наконец о вратарях. Их мастерство также прогрессирует. Правда, и раньше они обладали хорошей реакцией, необходимой самоотверженностью, неплохо владели клюшкой. Но вот таким приемом, как ловля шайбы, они почти не пользовались. Теперь же и Пучков, и его молодой коллега Коноваленко научились неплохо ловить шайбу.

Джек Роксбург, президент Канадской

любительской хоккейной ассоциации».

«Советский спорт», 1960, 1 декабря

После тех игр в раздевалку ко мне пришел председатель Всесоюзного спорткомитета Романов и поблагодарил за хорошую игру.

Тогда, вероятно, я и услышал первые добрые слова о своей игре от Анатолия Владимировича. Вообще лестную оценку из его уст было всегда приятно слышать. Только не так часто он ее давал. Не потому, наверное, что я не заслуживал. Просто Тарасов не растрачивал похвал впустую. Отыграл хорошо – так и надо, а как еще могло быть? Только так и не иначе должен стоять вратарь сборной СССР.

Уроки Тарасова...

Их было много. И чисто вратарских. И жизненных тоже. Не всегда он был справедлив. Но кто в жизни не ошибается! Главное, чтобы мог человек ошибки свои признавать и исправлять. А Тарасов это делать умел. В отношении меня во всяком случае.

Первый и самый, наверное, серьезный разговор состоялся у нас в Финляндии в 1965 году. Чемпионат мира проходил тогда в Тампере. По пути в этот город мы играли товарищеский матч с клубом «Саймен паллот» в городе Лаппеенранта под Хельсинки. На открытой площадке проходила встреча. Силы были неравны, и работы у меня никакой не было – 15:2. Я здорово замерз, и как обычно в таких случаях – радикулит.

Никому не говорил, но боль чувствовал постоянно. И в первой встрече чемпионата с командой Финляндии действовал не лучшим образом. Сам это понимал прекрасно. Хотя мы и победили соперников в тот день – 8:4, но пару голов на своей совести я имел, признаюсь. Да еще один Давыдов мне забил.

Кроме меня, неудачно действовал в той игре Костя Локтев. На следующий день нас обоих вызвали «на ковер». Первым на тренерскую экзекуцию пошел Костя; я жду за дверью в коридоре. Выходит Локтев – сам не свой, лица на нем нет. Спрашиваю: в чем дело? Он только отмахнулся:

– Иди. Тебя зовут.

Захожу. Тарасов сидит с Чернышевым. Аркадий Иванович молчит, как воды в рот набрал. А Тарасов начал с места карьер меня отчитывать. Долго говорил. И такие все слова обидные и, главное, незаслуженные. Я поначалу терпел, не реагировал. А потом, чувствую, комок к горлу подступает. В конце концов я не выдержал и взвился:

– Когда отец у меня умер, я не плакал. А вы меня тут ни за что ни про что до истерики доводите!..

Хорошо, что вмешался Чернышев:

– Все! Отправляйся к себе в номер и успокойся! – скомандовал Аркадий Иванович.

– Играть больше не буду. У меня радикулит, я больной. Отправляйте меня домой, – напоследок бросил я и пошел к себе.

Очень скоро меня навестил Чернышев. Я уже поостыл немного, пришел в себя. Рассказал про свои болячки. Он меня понял.

А потом Тарасов пришел с массажистом нашим – Георгием Лавровичем Авсеенко. Повели в баню, отпарили как следует. Боль прошла. И обида тоже. В общем, разошлись полюбовно.

После этого случая Тарасов старался особо меня не ругать. Даже в 1968 году на Олимпийских играх в Гренобле после матча с чехословацкой сборной, в котором я отстоял неудачно.

Уроки Тарасова...

Я их старался усваивать, потому что они были очень содержательными. Тренировки – одно удовольствие: технически сложные, они отличались и высоким темпом, и четким ритмом. Тяжелые? Безусловно. Но и очень интересные. По три-четыре килограмма терял я после некоторых из них. А пользу получал – ни с чем не сравнишь.

Думаю, что мы с ним хорошо понимали друг друга.

Стоило мне во время матча бросить взгляд на скамейку и увидеть жест Тарасова, сразу догадывался, что он мне хотел сказать. По выражению лица тренера я мог разобраться, откуда ветер дует.

Тарасова прекрасно дополнял и, я бы сказал, сглаживал Чернышев. Вообще это был удивительный тренерский альянс – Тарасов и Чернышев. Резкий, вспыльчивый, горячий – один, и мягкий, уравновешенный, рассудительный – другой. Порознь я их сейчас и не представляю. Бывало, загоняет нас вконец на тренировке Тарасов. А следующей Чернышев руководит. И мы знали – теперь будет некоторое послабление. Разрядка-то нужна была.

Но и Аркадий Иванович умел быть и жестким, и требовательным. Все это я испытал на себе уже на первом своем мировом чемпионате в Швейцарии, где Чернышев был старшим тренером. И в то же время, даже чуть повысив голос, он моментально пытался сгладить эту жесткость. Будто пугался, что переборщил в строгости, что его неправильно поймут.

Я сам как-то, каюсь, сгоряча нагрубил Аркадию Ивановичу, когда он указывал на мою несдержанность: во время игры ударил соперника и был наказан двухминутным штрафом. Поняв свою неправоту, после игры пошел к Чернышеву извиниться. Было это в Колорадо-Спрингс, уже знакомом мне американском курорте. Мы участвовали в традиционном новогоднем мемориале Брауна, который собирал сильнейшие любительские сборные мира.

Захожу я в комнату к Чернышеву – он лежит, читает книгу. Я ударился в объяснения, что случайно, мол, сорвался, что не хотел... А он не может понять, о чем я говорю. Оказывается, Аркадии Иванович все давно забыл.

– Иди, разбирайся с Тарасовым, если хочешь, – сказал он.

Оказывается, и здесь у них было «разделение труда». Чернышев вроде беспристрастного судьи или адвоката, а Тарасов – тот «прокурор». Или, может, так: всем известна грамматическая игра – «казнить нельзя помиловать», где от знака препинания кардинально меняется смысл. Так вот, получалось, что Чернышев как бы писал эти три слова, а Тарасов проставлял запятую...

Так однажды произошло и со мной. Но прежде чем рассказать, что же произошло, необходимо объяснить мое «исключительное» положение в команде. Я уже писал о том, что в сборной СССР долгие годы я был единственный немосквич. И вот возвращается ли команда из какой-нибудь поездки или вдруг тренеры решают на денек распустить всех по домам со сборов – они, как правило, тоже в Москве или под Москвой, в Архангельском, проходили – и я оказываюсь неприкаянным. Все ребята к своим семьям поскорее спешат: времени-то отпущено в обрез. А мне куда деваться? Это никого не заботило.

Даже гостиницу мне, если мы из-за границы возвращались, чаще всего заказывать забывали. Чья уж в этом вина – не берусь судить. У тренеров и без того забот полон рот. А администратора в сборной команде тех лет и не было. Это потом уже появился Анатолий Владимирович Сеглин. Самому же мне постоянно напоминать тренеру было неудобно. Вот и получалось, что никого не волновало: есть ли у Коноваленко крыша над головой, нет ли ее? Устраивался где придется. Бывало, и на вокзале ночевал... Не в оправдание случившегося я все это говорю. А для того, чтобы яснее было дальнейшее.

Сборная готовилась к отъезду на чемпионат мира в Стокгольм. 1969 год. До начала турнира оставались считанные дни. И вдруг нам объявляют, что накануне 8 Марта всех отпускают домой. Обрадовались ребята – смогут поздравить с праздником своих близких – жен, матерей. Нечасто такое бывает. Ну а мне не до радости: долго гадал, что же делать. Оставаться в одиночестве в Архангельском? Ехать в Москву? Или, может, махнуть все-таки в Горький? Велик был соблазн увидеть своих, обнять Ольгу Викторовну, (это я так дочь с пеленок называл) и Валентину, побыть с ними хоть немного.

Пусть простят мне читатели, что отвлекаюсь от основной линии рассказа. Но ведь жена спортсмена – это даже не правая рука, как иногда говорят о женах, а гораздо больше. Это его тыл, опора. На ней, верной подруге, держится родной дом, куда приезжаешь передохнуть. К сожалению, мы поздно начинаем понимать и ценить самоотверженность наших жен. Конечно, не все выдерживают этот жизненный марафон. Впрочем, это уже относится не только к спортсменам...

...Познакомился я с Валентиной еще когда работал в инструментально-штамповом. Тогда я уже играл в первой клубной команде завода. Мои товарищи вовсю за девушками ухаживали. Ну и я, конечно, на танцы ходил. Однажды увидел ее там и решил: будет моя. Да, вот так и решил. Потом я узнал, что она учится в десятом классе, а на заводе у них практика была.

После окончания школы Валентина стала работать в центральной заводской лаборатории, и я частенько в обед бегал туда. В общем, в 61-м году мы поженились. К тому времени я уже выступал за сборную страны, и судьба моя, казалось, совершенно определилась. Но кто знал, сколько превратностей ждет меня, как резко – то в сторону успеха, то поражения - будут качаться «весы» моей жизни? Все это нам предстояло пройти уже вместе.

Честно признаюсь, что я не сторонник того, чтобы посвящать женщину во все подробности мужских дел. Да и вообще, такой уж у меня характер: не люблю я объяснять что-то, оправдываться, обсуждать какую-либо сложную ситуацию. Я должен сам хорошенько подумать, решить для себя, кто прав, а кто нет, и поступить по совести. Наверное, для людей близких это качество и не очень удобное – все-таки проще, когда все объяснят. А со мной, получается, надо до всего дойти самому. И надо отдать должное Валентине – она хоть и не сразу, но научилась понимать меня.

Вскоре у нас родилась дочь, Ольга. Теперь, глядя на нее, уже взрослую, окончившую педагогический институт (она преподает в школе математику), я удивляюсь, как незаметно проскочило время. Меня дома-то почти никогда не было, пока дочь подрастала. Хотя я и был очень к ней привязан и всегда радовался, когда удавалось погулять или поиграть с ней. Конечно, для Валентины это время не было таким незаметным. Она работала в лаборатории и одновременно училась в юридическом институте. Потом перешла на должность юрисконсульта в Автозаводский пищеторг. Вот уже почти двадцать лет разрешает она трудовые и производственные конфликты, охраняет социалистическую законность. Она авторитетный человек на своем производстве. Не раз избиралась народным заседателем в судебную коллегию областного суда.

Не могу похвастаться, что много помогал ей в ее многочисленных заботах. Не раз ей говорил, что если, мол, тяжело тебе и работать, и учиться, и семейные заботы совмещать бросай работу, я семью обеспечу. Но она работу не оставляла ни на один год. А еще она всегда успевала ходить на хоккей, когда я играл в Горьком. И в Москву приезжала, когда я долго не был дома или возвращался из длительных поездок. Как-то Валентина даже прислала мне в Женеву, где проходил чемпионат мира, моих любимых слоеных пирожков и черного хлеба, прислала с одним знакомым журналистом, приехавшим на второй круг чемпионата. Знала, что я без ржаного хлеба не могу. Все ее женские заботы я принимал как должное, считал вполне нормальным. И только теперь, спустя многие годы, я могу это по-настоящему оценить.

Что греха таить, разные бывают у нас подруги. Знаю, есть и такие, которые с цветами встречали своих мужей, возвращавшихся с триумфом с чемпионатов мира, с Олимпийских игр, а потом, когда мужья сходили с арены большого спорта и возвращались к скромным своим профессиям, все менялось... Уход из спорта – испытание не только мужского характера, но и женского тоже. Наверное, почет и славу и связанные с ними «радости и трудности» делить все-таки легче и приятнее, чем обыкновенные трудовые будни, в которых ты ничем не выделяешься среди тысяч таких же, как ты сам.

Наверное, такое испытание могут выдержать только люди, имеющие хорошую трудовую закалку и умеющие реально воспринимать жизнь. Я имею в виду способность человека отдавать себе ясный отчет в том, что спортивные успехи – вещь преходящая, что они сопутствуют тебе только в молодости и уйдут вместе с ней. Спортивный триумф нельзя воспринимать как пожизненную ренту. Тогда и не будет трагедии в том, что волны славы уж не плещутся вокруг твоего имени, что о тебе перестали писать газеты, что тебя уже почти не узнают на улице...

Повторяю, что для наших подруг эта «трагедия» бывает даже более ощутимой, чем для нас. Правда, теперь я уже не так, как прежде, уверен, что именно я капитан семейного корабля. Но, надо сказать, и не думаю, что этот вопрос так уж принципиален.

...А мартовским утром того 1969 года я был дома, в кругу семьи. С подарками приехал – не с пустыми руками. В канун женского праздника. Моим дамам неожиданная радость. И мне приятно. После праздничного позднего обеда прилег поспать. Жене наказал, чтобы разбудила к поезду.

То ли забыла она, то ли сама уснула, не помню. Только проснулся я, когда последний поезд Горький – Москва, как говорится, давал прощальный гудок. А до вокзала мне добираться – не близкий свет. Да все равно не успел бы.

Оставался один шанс – вылететь самым ранним самолетом. Только в этом случае я, хоть и впритык, но успевал на тренировку. Но тут, как назло, нелетная погода.

В Москве я появился только вечером назначенного дня. Позвонил Вите Зингеру. Он говорит: плохи твои дела, Витек. Утром, когда пришел на тренировку, в ЦСКА, Тарасова не было. Аркадий Иванович не стал выслушивать мои объяснения. Бери, говорит, вещички и поезжай во Всесоюзный комитет, там разбирайся. С кем, спрашиваю, разбираться? Оказывается, либо с самим Павловым, председателем, либо с его заместителем.

Бесполезность любых моих оправданий понял сразу. Но в комитет все же поехал. Весь день просидел. Только перед самым окончанием работы зампред удосужился со мной побеседовать. Собственно, беседы никакой не было. Мне объявили решение: дисквалификация до конца сезона и еще на год условно.

– Доволен? – спрашивает зампред.

– Доволен, – отвечаю. И вернулся в Горький.

Таким вот «деловым» разговором кончился для меня праздник в семейном кругу. Трудно тогда было смириться с мыслью, что ты, член сборной команды страны, не имеешь права на такую естественную для каждого радость, как короткая встреча с близкими. Но дисциплина в спорте – суровая штука...

А ребята на чемпионат улетели. Трудно он для них сложился. Хорошо еще, что выиграли. Если бы проиграли – не знаю, как бы себя казнил.

По дороге домой все думал, искал оценку тренерскому решению. С одной стороны, правы они были абсолютно. Нарушение было? Факт. Но и выслушать, наверное, меня стоило. Ведь без всякого злого умысла поступил я так. Случай же. Вспомнил, как в начале нашей совместной работы с Чернышевым и Тарасовым я тоже опоздал на сбор. Справку из больницы представил, что был у меня приступ аппендицита, и санкций никаких не было. Возможно, на сей раз сыграло роль то, что до мирового чемпионата считанные дни оставались? Виноват, конечно...

И я твердо решил, что добьюсь возвращения в сборную. Игрой своей докажу, что достоин этого.

«Торпедо» готовилось к новому сезону в доме отдыха «Волга». Это под Лысковом, в Горьковской области. Приехал туда по каким-то делам – с проверкой, что ли, не помню точно – Андрей Васильевич Старовойтов, ответственный секретарь Федерации хоккея СССР. Он меня и подбодрил: давай, мол, готовься как следует, ты, дескать, еще будешь нужен сборной. Я и без того тренировался как никогда.

И действительно, когда чемпионат страны уже шел полным ходом, вдруг приходит мне вызов в Москву.

Приезжаю в назначенный день в Лужники. После игры вызывают меня в свою комнату Тарасов с Чернышевым. И Анатолий Владимирович вдруг вопрос задает, на который я и ответ-то сразу не нашел:

– Ты зачем приехал?

«Вот те раз, – думаю. – А телеграмма из Спорткомитета?»

– Вызвали же меня, – отвечаю.

– Ах, вызвали, так-так... Тогда завтра иди с утра в ЦК ВЛКСМ. А потом посмотрим, как с тобой поступить.

С утра был там. Поговорили по душам с заслуженным мастером спорта, знаменитым борцом Иваницким. Александр Владимирович – большой спортсмен, олимпийский чемпион. И я олимпийский чемпион. Мы поняли друг друга с полуслова.

Из ЦК ВЛКСМ поехал в Спорткомитет. Встретил Старовойтова.

– Ты чего здесь слоняешься? – удивился он. – Тебе давно на тренировке надо быть.

И я, радостный, полетел в Ледовый дворец ЦСКА. Вся команда была на льду. Вел тренировку Тарасов.

– Можно раздеваться, Анатолий Владимирович? – спрашиваю.

– Нет, – слышу в ответ. Тут я опешил. Некоторое время в себя прийти не мог. Ребята сочувственно смотрят на меня с площадки, тоже ничего не понимают. Уж вроде знал я Тарасова: от него можно было ждать чего угодно. Но чтобы так испытывать мое терпение! Это уж слишком!

Я мешок с амуницией в охапку и пошел, сам еще не ведая куда. Почти до трамвайной остановки дошел, распростился со спортом навек. Вдруг слышу, зовут:

– Виктор! Виктор, остановись!

Смотрю, бежит массажист из ЦСКА, старичок такой. Запыхался не на шутку.

– Виктор, тебя Анатолий Владимирович зовет!

– Нет, – говорю, – не пойду. Он же меня прогнал.

– Виктор, но ты же знаешь его! Он хотел, чтобы ты прочувствовал... Если я без тебя вернусь, он мне этого никогда не простит.

Вот каков был Тарасов! Умел балансировать в отношения с нами «на грани фола» и добивался своей педагогической цели: нельзя было лучше прочувствовать наказание – лучше некуда!

Пока раздевался, до конца тренировки осталось минут тридцать - сорок. Но и за это короткое время Тарасов мне такую нагрузку дал, что я едва со льда уполз. А потом в раздевалке минут двадцать сидел без движений. Даже свитер снять был не в состоянии, щитки расстегнуть не мог.

Так состоялось возвращение. Мне еще пришлось пройти не через одно испытание, прежде чем меня назвали в числе тех, кто отправлялся на мировой чемпионат, опять в Швецию.

Я так считаю – это был мой лучший турнир.

«Возьму на себя смелость утверждать, что в 1970 году главным образом он выиграл чемпионат мира, будучи лучшим игроком турнира вообще!

После второго матча между сборными СССР и Чехословакии тренер соперников Питнер сказал на пресс-конференции: "Игра кончилась во втором периоде: мои ребята поняли, что Коноваленко забить невозможно, и у ник опустились клюшки"».

Владимир Дворцов. «Хоккейный репортаж»

Всю команду пригласили тогда, после победы, в наше торгпредство в Стокгольме на праздничный обед. Все радостные, веселые, а мне ни до чего – голова раскалывается: сотрясение мозга заработал. Но не в этом суть. Неожиданно на приеме появились мои земляки – наладчики с Горьковского завода фрезерных станков – работали в Швеции по контракту, и оказался я в центре внимания, чего страшно не любил. Поэтому и вовсе чувствовал себя не в своей тарелке, смутился.

И тут Тарасов мне неожиданно говорит:

– Витюха, у меня к тебе очень большая просьба. Первый матч после приезда ЦСКА проводит в Горьком. Так ты уж, пожалуйста, не становись в ворота, пожалей себя.

Я пообещал, что не буду играть. Не потому что «себя жалел», просто не мог в той обстановке отказать тренеру. Уверен, если бы встал я тогда, отыграл бы.

Честно говоря, я и не собирался сразу же из боя в бой. Вообще после чемпионата мира мне требовался пусть короткий, но отдых. Пресыщаешься хоккеем. Какое-то безразличие наступает. Как ее определить, усталость эту? Психологическая, может быть. Полевым-то игрокам отдых требуется. А уж вратарям и подавно.

Короче, я не собирался стоять в матче с ЦСКА. Но тут приезжает на игру директор автозавода Иван Иванович Киселев. Встречаю его в холле нашего хоккейного стадиона. Он очень удивился, что я не на льду. Что да почему? А я, мол, тут гостей специально привез посмотреть на лучшего вратаря мира. Стал он меня уговаривать встать в ворота, хоть на один период. Я отказался наотрез. Вот ситуация! Понимал, что такое отказать директору завода, обратившемуся ко мне с личной просьбой в первый и последний раз! Но нарушить слово, данное Тарасову, не мог.

Это я к тому, как вовремя умел Тарасов связывать обязательствами, умел видеть наперед. Это тоже уроки Тарасова.

После сборной, после общения с выдающимися тренерами, мне сложно было сразу привыкнуть к обстановке в родной команде: как после перегрузок при приземлении у космонавтов – требовалось время на «акклиматизацию». А его-то как раз и не было.

И этим, как я теперь понимаю, частично обусловлены «неровности» моего характера и моей спортивной карьеры, да и уход мой тоже.

Поэтому, заканчивая важную и трудную для меня главу о спортивных наставниках, я не могу не вернуться к судьбе моей команды «Торпедо», к проблеме ее тренеров. Понятно, высказываю я свое личное мнение, и оно, естественно, субъективно.

...К Валерию Шилову, который сменил Прилепского, вторично не оправдавшего возлагавшихся на него надежд, я не успел присмотреться. Характер у Валерия мягковатый – это было сразу видно. А с такой командой, как «Торпедо», одними увещеваниями не справишься. И когда из крайности в крайность начинает тренер метаться – тоже плохо. А с Шиловым и такое бывало. Судя по результатам, какие показывала команда при нем, продвижения вперед не было.

Тогда пост тренера доверили Игорю Чистовскому. Только вот не дали ему как следует развернуться, проявить себя. Сразу начали дергать, создали вокруг нервную обстановку, работать в которой было просто невозможно. Быстрых результатов тоже нельзя от тренера требовать. Годами разваливали команду – годами ее и собирать надо, терпеливо, по кирпичику. А заводские руководители вновь пустились на поиски очередного тренера со стороны.

И нашли. Николая Ивановича Карпова. И хотя при Карпове «Торпедо» заняло в одном из чемпионатов самое высокое после 1961 года место – четвертое, это было зыбким результатом известного метода «давай-давай!», не подкрепленного серьезной тренировочной и воспитательной работой. Впоследствии это подтвердилось.

В разгар сезона один из ведущих клубов высшей лиги оказался без старшего тренера. В срочном порядке был прикомандирован из Москвы в качестве тренера-консультанта работник Спорткомитета СССР Евгений Зимин. Начал было он находить общий язык с командой, ребята почувствовали вкус к тренировкам – не шаблонным, с выдумкой, заиграли интереснее. Но вот взаимоотношения с заводским руководством у Зимина не сложились, и его вскоре отозвали в Москву.

Потом у руля торпедовской команды стоял Юрий Морозов. Мне кажется, что у него самого было ощущение «временности». А это не могло не передаваться команде, не могло не сказываться на результате работы... Но не стоит думать, с другой стороны, что новый тренер, пусть он будет хоть семи пядей во лбу, сразу же выведет команду в призеры. Тренеру надо помогать, создавать все условия для работы и только после этого требовать от него отдачи.

А между тем в каком плачевном состоянии по сравнению с другими клубами высшей лиги находится база команды! Во многих клубах работают комплексные научные группы специалистов, игроки команд находятся под постоянным контролем. Ведется видеозапись всех матчей, что крайне необходимо при разборе игры, созданы великолепные условия для реабилитации и отдыха. Ничего подобного в «Торпедо» нет и когда будет – неизвестно.

Мне просто обидно за свою команду, в которой всегда были и теперь есть талантливые ребята, способные добыть славу советскому хоккею.

Что касается моего личного тренерского опыта, считаю его весьма скромным. Работать с ребятами в школе-интернате – это ведь совсем другое дело. Порой чувствуешь себя больше нянькой или отцом, чем тренером. Хотя команды моих юношей и добивались дважды успеха всесоюзном первенстве, я не думаю, что об этом надо рассказывать подробно, потому что это рядовая педагогическая работа, которой занимаются многие сотни тренеров в нашей стране. Скажу одно: дети еще больше, чем взрослые, требуют нашего внимания, понимания, справедливости и полной отдачи.

Глава IV

УРОКИ ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ

Уроки, полученные мной в сборной команде страны. Выступления на различных турнирах самого высокого ранга. Это и есть высшая школа большого хоккея.

В первый раз меня включили в сборную РСФСР, которая отправилась на игры с так называемыми полупрофессиональными клубами в Англию. В то время англичане задавали тон в европейском хоккее, их сборная даже владела титулом победителя континента. «Международная биография» отечественного хоккея в 1957 году еще только начиналась. Да и моя хоккейная биография тоже.

Мне, 19-летнему пацану, ничего в общем-то не видевшему до этого, кроме своего Автозавода да хоккейных коробок некоторых других городов, было чрезвычайно лестно играть в одной команде с такими асами советского хоккея, как Альфред Кучевский, Юрий Крылов, Михаил Бычков, уже носившими звание чемпионов мира и Олимпийских игр. Играли тогда и будущие звезды, с кем позже мы бок о бок сражались в сборной страны: Эдуард Иванов и Виктор Якушев. Рядом в той поездке был и мой ближайший друг Лев Халаичев.

Это придавало мне уверенности. Взяли меня запасным вратарем. Я понимал, что взяли авансом, потому что особых заслуг у меня не было. А первым голкипером в той команде считался ленинградец Станислав Литовко.

...И вот – Лондон.

Нас поселили в отеле близ Гайд-парка, куда мы наутро побежали на зарядку.

Первые мои впечатления об Англии настолько яркие, что кажется, как будто это все было вчера. Меня многое удивляло, хотя я не показывал виду. Удивило правостороннее движение. И то, что полицейский, когда мы переходили улицу, перекрыл движение транспорта.

После завтрака мы пошли на знаменитый «Уэмбли» посмотреть коробки, где предстоит играть. Они были узкие, яйцеобразные, непривычные. Но первый матч с «Уэмбли лайонз» мы все равно выиграли – 2:1.

А вскоре я потерял своих ребят и заблудился в Лондоне. Мне стало не по себе: один в чужом мире. Не в чужом городе, а именно в чужом мире! Помню, вышел на знаменитую лондонскую площадь (как потом уже мне объяснили) Пикадилли: куда же я, думаю, попал? И неприятный холодок прошелся по спине... Когда недалеко от отеля встретил своих ребят – отлегло.

Однажды после игры к нам с Литовко (мы со Станиславом и жили в одном номере) привязался какой-то корреспондент, говорил, что Краснов – брат белого генерала Краснова. Все интересовался, почему мы, украинцы, играем за РСФСР. Еле отвязались.

Приходя каждый раз к себе в номер, мы включали приемник и слушали Москву – становилось как-то легче на душе: чужой мир отодвигался от нас, и мы чувствовали себя спокойней, ближе к Родине.

В Англии мы впервые увидели европейских канадцев. Было интересно – их манера игры здорово отличалась от нашей. Во встрече с ними – это была команда «Харрингей рейсерз» – меня поставили на последние десять минут. В последнюю десятиминутку мы сравняли счет, я не пропустил ни одной шайбы, и матч закончился вничью. А игра эта запомнилась мне еще и тем, что один из канадцев так щелкнул по воротам, что пробил мне ловушку. «Вот это удар!» – подумал я тогда с восхищением.

Пять игр сыграла сборная России с пятью различными клубами в Лондоне, Ноттингеме, Брайтоне и Глазго. Три матча мы выиграли, один проиграли и один, как я говорил, свели вничью.

И хотя это была еще не высшая школа, а как бы подготовительный курс, впервые я испытал, какая ответственность ложится на спортсмена, когда он выступает за рубежом. Даже на словах это трудно передать.

Возможно, не было бы у меня такой уверенности в том первом матче с канадцами из «Чатам мэрунс» в Москве, о котором я уже рассказывал, если бы не поездка в Англию. Впрочем, эти события разделяют ровно три года. За это время я уже утвердился на первых ролях в «Торпедо», опыта вратарского набрался в играх с лучшими командами страны.

А если говорить о самом первом уроке в высшей школе, то это была поездка по Соединенным Штатам, открытие хоккейной Америки. Да и Америка-то, по сути, открывала для себя советский хоккей. Понятным было и внимание к нашей молодежной команде со стороны местных газетчиков. Они неотступно следовали за нами, интересовались буквально всем.

Прилетев в Нью-Йорк, мы попали на матч профессиональных команд «Детройт ред уингз» – «Нью-Йорк рейнджерс». Игра нас потрясла. Причем не только откровенной грубостью, хотя мы подобного прежде не видели, но и отточенностью действий, великолепной игрой вратарей. За ними я следил особенно пристрастно. Да и потом долго вспоминал хоккей в исполнении профессионалов. Постепенно, с годами, присмотревшись к ним основательно, я понял, что нам вполне по силам сражаться с ними и даже побеждать. Что и доказали первые же матчи со сборной НХЛ в 1972 году.

Очередной матч проводили в Миннеаполисе, с университетской командой. Тренировал ее в то время известный в прошлом американский хоккеист Джон Мариуччи. В его команде канадцев не было. Но после того, как ребята Мариуччи уступили нам довольно много – 2:10, тренер пошутил с горечью: «Все-таки лучше, когда играют канадцы».

Там, в Миннеаполисе, и встретили Новый год. Впервые так далеко от дома. Собрались в ресторане, тренеры поздравили ребят, а Николай Семенович Эпштейн приготовил нам сюрприз: на огромном подносе принесли что-то завернутое в фольгу. Мы ожидали увидеть нечто необычное, но в фольге оказалась... обыкновенная печеная картошка. Весело было – в бокалах молоко, а на тарелках – печеная картошка... Потом много раз встречал самый домашний и веселый праздник на чужбине, иногда даже в самолете. Но впечатления от той встречи Нового года за океаном запомнились больше всего.

Вручили мне в Миннеаполисе новогодний подарок: вратарскую ловушку. Это было приятно – получить столь необходимый каждому вратарю атрибут, да еще «фирменный», да еще из рук Джона Мариуччи, человека добропорядочного и доброжелательного.

Почему именно ловушку? Тут дело вот в чем. В то время качественного хоккейного инвентаря у нас не хватало даже  для всех команд мастеров. Что уж говорить о молодежных составах, пусть даже молодежной сборной страны. Разумеется, полевые игроки в меньшей степени ощущали недостаток защитной амуниции – они делали щитки из дюралюминия, что-то подкладывали, сшивали, сваривали. В общем, как-то выходили из положения. У нас же, вратарей, дефицитным было все, за что ни возьмись: и перчатки, и ловушки, и клюшки, и ботинки, и щитки... Тогда Богинов и решил приобрести мне настоящую ловушку. Узнал об этом Мариуччи – особого труда для этого не требовалось: слишком живо интересовался советский тренер хоккейным снаряжением в спортивных магазинах. Вот и решил сделать для команды – не для меня персонально – рождественский подарок.

Я гордился им и в следующем матче надел ловушку. Было это уже в Колорадо-Спрингс, а играть предстояло со сборной США.

Накануне покатались с гор – они там чертовски красивые. И узнали, что США – это не только 50 штатов, но и еще одно удельное княжество. Это княжество – курорт Колорадо-Спрингс, князь – мистер Татт, хозяин курорта. Те, кто с деньгами, найдут у мистера Татта все: отель, мотель для автотуристов, бассейны (открытый и закрытый), каток с искусственным льдом, прекрасную лыжную базу с установками искусственного снега, зверинец в горах и даже аэродром. Мистер Татт плохо разбирался в хоккее, но что на хоккее можно сделать неплохой бизнес, понял быстро. Он не только предоставил нам возможность сыграть два товарищеских матча с американской командой, он пригласил в Колорадо-Спрингс мировой чемпионат 1962 года.

Впрочем, дела мистера Татта нас интересовали меньше всего. Волновались за исход предстоящих встреч с хоккеистами США. Но матчи оказались не из трудных, счет говорит сам за себя – 8:3 и 10:1.

Вот только по окончании последней игры в Колорадо-Спрингс, когда подошел поздравить меня мэр города Денвер, нехорошо получилось. Он протягивает правую руку, а я ему левую даю. Американские газеты потом мусолили этот эпизод. Задавались вопросом, почему русский вратарь подал господину мэру левую руку. Что хотел этим подчеркнуть? Возможно, это знак неуважения? А все проще простого было: ловушку с левой руки мне снять было легче, а к правой у меня «блин» был привязан веревкой! Мне неудобно было ее отвязывать. Так что никакого неуважения я не выказывал. В тот довольно сложный период взаимоотношений между нашими странами мы были приятно поражены и теплым приемом, и тем искренним интересом, какой проявили к нашей стране простые американцы. А один известный американский баскетболист пригласил нас домой и устроил в нашу честь прием после последнего матча, кстати, выигранного нами – 6:3.

В хоккейных справочниках фигурирует дата моего первого выступления за сборную в официальном турнире – 2 марта 1961 года. Откуда взялась эта цифра, не знаю. Если уж быть точным, то это 5 марта того же года. Правда, никаких приятных эмоций с этой датой у меня не связано. Скорее, наоборот. Но точность есть точность. В тот день игрался матч 27-го по счету и первого для меня чемпионата мира в Швейцарии между командами СССР и Финляндии.

Меня включили тогда в сборную основным вратарем. А приехал я в Женеву... запасным. Бывает, оказывается, и такое. И всему виной моя слабая игра уже в Швейцарии накануне чемпионата с посредственной командой «Шо-де-Фон». Сам объяснить не могу, что тогда случилось. Отчасти ловушка новая мешала. Та самая, американская, – не успел я к ней привыкнуть, приспособиться. Месяца два-три для этого надо. Дома-то я с ней не играл – берег, предпочитал свою старенькую, испытанную. А вот на чемпионат повез. Корил я себя потом за это. Это была типичная ошибка неопытности: откуда я мог знать, что и такие мелочи могут играть важную роль!

Пропустил я с «Шо-де-Фоном» шесть шайб и перекочевал со льда на скамейку запасных. Вот уж чего никогда терпеть не мог – это сидеть на скамейке. По мне, уж если не играть, так лучше и не раздеваться. Постою за воротами или, на худой конец, на трибуне займу местечко. Но только не на скамейке запасных. Нервничаю я там гораздо больше, чем на площадке. Вижу ошибки своего коллеги, а вот помочь, увы, не в силах. И это меня бесит. И ведь не подскажешь вратарю по ходу игры.

Вместо меня ворота защищал Владимир Чинов, московский динамовец. Тоже дебютант такого турнира. В первых играх неплохо отстоял, ничего не скажу. И этот матч с финнами начал уверенно. После первого периода мы ведем – 5:0. И вдруг Аркадий Иванович Чернышев в перерыве говорит:

– Сейчас выйдешь.

«Вот тебе раз, – думаю, – я уж "пригрелся" на скамеечке-то». Сразу как-то не по себе стало. Привык, что если и меняют вратарей, то большей частью после второго периода.

Наши же игроки, посчитав, что дело сделано, расслабились. Чуть ли не полпериода в численном большинстве провели, а шайбу так и не забросили. Да и в защите «пенок» пускали достаточно. А к концу матча финны агрессивнее заиграли: на три их шайбы ответили двумя. Мы выиграли встречу. Но я был недоволен своим дебютом. Тренеры, судя по всему, тоже. Во всяком случае это было мое первое и последнее появление на швейцарском льду в том чемпионате.

Я сильно переживал неудачу.

Тогда я понял, что нужно уметь быть готовым вступить в игру в любой момент. Ведь полевые игроки умеют это. Но до конца своей спортивной карьеры так этому и не научился. Моему характеру, видно, больше подходит другой принцип: уж если играть, так «от и до»!

Правда, после обидного проигрыша чехословацким хоккеистам хотели тренеры доверить место в воротах мне в следующем матче. Но я сам отказался. Предстоял матч с канадцами. Я их успел уже изучить, наверное, сыграл бы лучше, чем Чинов. Но... Я был, конечно, не прав – самолюбие взыграло, однако тогда решил так: с сильнейшими пусть стоит сильнейший, каким считали тренеры Чинова.

Вручили нам европейское «серебро» и мировую «бронзу». Но медали меня не радовали. Потому что я к ним, как говорится, руки не приложил.

Позже, анализируя выступления сборной СССР в швейцарском чемпионате, специалисты отмечали на редкость слабую игру вратарей. И были абсолютно правы.

«Волнение, неумение обуздать нервы в трудную для команды минуту – все это результат нехватки опыта молодых вратарей советской сборной, – делали заключение газеты. – Оба они имели право претендовать на место в воротах сборной, но только в качестве второго номера. Первым же, конечно, должен был быть наш первый вратарь Николай Пучков».

Но Пучкова не взяли в Швейцарию. Почему? Я об этом расскажу дальше.

Впрочем, нет худа без добра. И если уж не довелось испытать самому силу канадских и чехословацких игроков на ответственнейшем соревновании года, то со стороны нагляделся на них вдосталь. Изучал излюбленные приемы лучших зарубежных мастеров, манеру действий ведущих вратарей мира. Мотал, как говорится, на ус. В общем, по большому счету, там, в Лозанне и в Женеве, мне удалось пройти курс вратарского искусства.

«Дебют Коноваленко на чемпионате мира 1961 года был, мягко скажем, неудачным. Как правило, такие срывы означают пожизненное отлучение от сборной. Никто не любит вратарей-неудачников.

Но именно после швейцарского фиаско волжанин по-настоящему показал свой характер. Увидев на чемпионате мира, какие огромные требования предъявляются к тем, кому доверяется защита ворот национальных сборных, Виктор не струсил, не согласился с ролью отверженного, а поставил перед собой цель подняться в своем мастерстве, вырасти а игрока высокого международного класса.

Мне, говорили ребята из "'Торпедо", что, начиная с весны 1961 года, Виктор резко изменил отношение к тренировкам, вдвое и втрое повысил нагрузки.

В том же самом году Коля Пучков во время одной из наших встреч, весь сиял (он всегда сиял, когда речь шла о хоккее, его успехах, о появлении новых талантов), показал мне письмо, полученное им от Коноваленко. Письмо было очень коротким, без всякой лирики. Без излишних сентенций волжанин просил практических советов.

– Знаешь, из него, наверное, выйдет толк, – радостно говорил Пучков, – он становится таким же фанатиком, как и мы.

Да, Коноваленко стал фанатиком, стал работать, подкреплять огромным трудом свой природный талант. И только это, а не что иное обеспечило ему возвращение в сборную и ту громкую славу, которой он окружен вот уже много лет».

Всеволод Бобров. «Звезды спорта»

Теперь все зависело от меня самого. И я рвался в бой, надеясь вновь занять место в сборной команде уже к следующему первенству мира. Но в 1962 году в знак солидарности с хоккеистами ГДР, которым американские власти отказали во въездных визах, сборные СССР и Чехословакии не поехали в Колорадо-Спрингс. Пришлось ждать еще год...

В ноябре 1962 года меня вновь включили в сборную для поездки на родину хоккея.

Работая над этой книгой, я обнаружил вырезку из газеты «Ленинская смена», в которой делился впечатлениями об этом первом для меня визите в Канаду. Должен сказать, что в то время мы все еще открывали для себя Канаду и канадский хоккей. Поэтому многое из того, что сегодня нам кажется естественным, двадцать с лишним лет назад было в диковинку. Но я хочу, несколько сократив, привести здесь эту статью. Называется она «20 дней на родине хоккея».

«...Наконец настала и моя очередь охранять ворота. Это случилось в матче с печально для нас известным клубом "Китченер датчмен". Когда советские хоккеисты гостили в Канаде в первый раз, эта команда заставила наших ребят мечтать о реванше. И вот он состоялся – через пять лет... Матч был трудным. Мне, хотя и сопутствовала удача, пришлось три раза вынуть шайбу из ворот. Но мы победили – 5:3.

Вы, конечно, ждете рассказа о том, как популярен в этой стране хоккей. Приведу лишь один пример, который скажет о многом. Перед одним из матчей мы посмотрели отличную игру в хоккей канадских мальчишек лет восьми – десяти. Одетые по всей форме, они были миниатюрной копией старших. И уже настоящие канадцы: как и взрослые, они вовсю применяли силовые приемы, а потом, к восторгу зрителей, организовали небольшую потасовку.

Настоящую серьезную драку мы увидели во время матча профессионалов Бостона и Монреаля. Когда игра вдруг прервалась, судьи были оттеснены в один угол, а спорщики, побросав клюшки на лед, сосредоточились на другом. Там, подбадриваемые трибунами, они в течение десяти минут увлеченно махали кулаками.

Вообще канадский хоккей с шайбой отличается от европейского своей жесткостью, обилием силовых элементов. Наша команда тоже обладает всем арсеналом силовых приемов, и это, кстати, обескураживало наших соперников. Игры получались резкими. Словом, скамья оштрафованных не пустовала. Так было во всех встречах, но особенно в матчах с любителями, юниорами клуба "Гамильтон ред уингз", усиленного восемью профессионалами, которые играют во второй лиге. Эта лига похожа на наш класс "Б" – резерв команд высшей лиги. В начале матча я пропустил шайбу. Но нашу команду нелегко вывести из колеи. Итоговый счет – 9:5, а заголовки отчетов о турне сборной СССР в канадских газетах стали крупнее и тревожнее. Нам переводили: "Русские неуязвимы, честь хозяев под угрозой", "Нужна победа".

И то ли наша бдительность была успокоена, то ли мы просто устали (играть приходилось через день), но следующий матч в Виндзоре с местными "бульдогами" мы проиграли – 2:9. Обидно, потому что "бульдоги" не очень сильно кусались, зато мы не показали зубов.

Затем защищал ворота в матче с лучшими молодыми хоккеистами Канады в Торонто. Юниорам явно не хватало скорости и выносливости, а главное – опыта. Об этом говорит счет – 6:0. Зрители, конечно, огорчались, но отлично понимали хоккей и на каждую удачную комбинацию нашей команды восторженно свистели и аплодировали.

И опять мы перебрались в Монреаль. Нас встретили, как знакомых, улыбками, словом "аутогрэф" и... самоотверженной игрой юных хоккеистов клуба "Монреаль канадиенс". Они являются сменой профессионалам, и поэтому их подготовка очень высока. Но мы победили – 5:2.

Предпоследний пункт нашего турне – город Тимминс. Матч с местной командой был интересным и важным, потому что наши соперники – одни из претендентов на участие в "белой" Олимпиаде. Победить канадцев было необходимо, в этом случае мы одержали бы и психологическую победу с далеким прицелом. Ребята постарались: они забросили восемь шайб – в два раза больше, чем пропустили Зайцев и я, игравший последние два периода.

Финалом выступлений в Канаде советской сборной была победа в Виннипеге над местной командой "Марунс". Не раз мне пришлось отбивать атаки опытных хозяев поля, можно сказать, даже "пожилых" хоккеистов. Но все окончилось благополучно – 3:0...

Итак, первая репетиция перед будущими сражениями мирового чемпионата прошла для советской команды успешно: из девяти матчей она выиграла восемь, забросив в ворота канадцев 47 шайб и пропустив 29».

Своим выступлением в турне я остался доволен. Но последнее слово, как известно, всегда за тренерами. Впервые к мировому первенству сборную готовили Чернышев с Тарасовым. До этого каждый из них порознь стоял у руля команды. Теперь же перед двумя лучшими тренерами страны стояла задача – вернуть советскому хоккею лидерство.

Памятуя о неудаче в Швейцарии, Чернышев с Тарасовым до последнего момента решали, кому доверить место в воротах сборной. На тренировочный сбор они пригласили всех сильнейших, по их мнению, хоккеистов. В том числе и Николая Пучкова. В глубине души я считал, что уже почти ни в чем не уступаю прославленному ветерану. Но одно дело, как думаю я...

Провели товарищеский матч между двумя составами сборной. Ворота команды А охраняли я и динамовец Борис Зайцев, а команды Б – Пучков и Евгений Палеев из «Локомотива». Первый состав оказался гораздо сильнее – 9:2. Чаша весов начала склоняться в мою сторону, но все же решили еще раз предоставить Пучкову возможность проявить себя. Теперь уже во встрече со сборной США в Москве. В первом матче с американцами 8 февраля играл я, а на следующий день – Пучков. Не буду подробно останавливаться на разборе встреч – это не столь важно. Назову счет – 12:0 и 12:3. Это все и решило.

«...Пучков почти не утратил силу и сноровку и мог еще довольно хорошо играть во внутреннем календаре, во всяком случае он желал играть.

Однако в сборной страны были свои требования, и мы, естественно опасались, что Николай, поддавшись пессимизму, не сможет принести пользу нашей команде, которую мы начинали формировать на принципиально новой основе: приглашались люди молодые, не испорченные славой, готовые принять спартанские условия жизни, хотя, разумеется, оставляли мы и ветеранов.

Пучков, выслушав наши соображения, сказал, что мы совершаем непоправимую ошибку, что сегодня нет более сильного, нежели он, вратаря. Николай отчасти был, пожалуй, прав: по технико-тактическому мастерству равных ему действительно не было. Но в то время уже появились талантливые молодые вратари, в том числе и Виктор Коноваленко, в которого мы особенно верили. Тренеры сборной знали, что нашим защитникам с ним проще.

Более часа убеждали мы тогда своего опытного вратаря, что решение наше продиктовано не капризом, а интересами дела».

Анатолий Тарасов. «Путь к себе»

В Стокгольм поехали я и Зайцев. С Борисом мы общий язык нашли быстро. Он нравился мне своей простотой, скромностью. И на сборах мы были не разлей вода, да и в Стокгольме нас поселили вместе.

Все участники чемпионата остановились в одном отеле. И организаторы, дабы уберечь хоккеистов от излишних и нежелательных контактов с болельщиками, представителями прессы, ввели жесточайший режим: в 11 часов вечера входные двери «задраивались», и пройти в гостиницу, даже если ты там жил, было невозможно. Лишь для советских игроков двухметровый гигант-швейцар почему-то делал исключение. Правда, мы особо не злоупотребляли его снисходительностью к нам. Но бывало, что чуть-чуть опаздывали со своих традиционных прогулок перед сном. А с другими швейцар был строг. Особенно с американцами. Они очень неудачно проводили все игры чемпионата, больше половины встреч проиграли с двузначным счетом. И совсем «отбились от рук» – на замечания тренеров внимания не обращали, нарушали режим. В один из вечеров, точнее, в одну из ночей, заявился в совершенно непотребном виде один из лучших нападающих команды США, Джонсон, известный нам еще по чемпионату мира 1961 года. Швейцар, понятно, преградил дорогу и... оказался в нокауте – он никак не ожидал, что американец набросится на него с кулаками. Но и хулигану все это с рук не сошло: на следующий же день он был отправлен в США.

А вспомнилась мне эта неприглядная история с американским игроком вот в какой связи. Это был наглядный пример, как команда, некогда один из лидеров мирового хоккея, олимпийский чемпион 1960 года, столкнувшись с возросшей конкуренцией со стороны европейских сборных, утрачивала из года в год свои позиции, теряла престиж. И, несмотря на то, что по своему составу американцы мало в чем уступали остальным командам, как коллектив, единое целое они ничего собой не представляли. Потом на протяжении десяти лет сборная США так и не сумела создать настоящую сборную и составить конкуренцию ведущим командам мира. Отсутствие игровой дисциплины в хоккее, как цепная реакция, влечет за собой и нарушение дисциплины за пределами ледового прямоугольника.

Свой первый матч в чемпионате мы играли против команды Финляндии. Невольно вспомнился мой неудачный дебют двухлетней давности. Но это лишь еще больше разозлило и подзадорило меня. Отыграл я тогда нормально. Со счетом 6:1 победила наша команда. Тогда мы еще не знали, что результат этот сыграет не последнюю роль при распределении высших наград. Ну а пока нас ждали испытания посерьезнее первого.

На следующий же день мы играли со шведами. «Тре Крунур» вышла на матч в звании чемпиона мира. Этот титул был завоеван на первенстве в Колорадо-Спрингс, в котором, как я уже говорил, не участвовали ни советские, ни чехословацкие хоккеисты. Понятно, нынешние хозяева чемпионата хотели во что бы то ни стало на глазах у своих зрителей доказать неслучайность прошлогодней победы.

Мы предполагали, что будет нелегко. Но наш соперник провел игру на таком подъеме, что «спокойной жизни» у меня вообще не было. Плохо еще, что бросков по воротам было не так уж и много. Опасных моментов? Да, хватало. Но бросками они завершались нечасто. А это для меня – сплошная нервотрепка. Объясню почему. Каждый бросок по воротам – это завершенность действия, какой-то результат и значит, разрядка – не физическая, а психологическая. А когда броска нет – напряженность беспрерывно возрастает, усиливается, и от этого устаешь быстрее.

Даже после того, как в середине первого периода Старшинов открыл счет, характер матча не изменился. Затем шведы сравняли счет. И вдруг... Наши ребята увлеклись атакой, покатили в чужую зону и защитники. А Нильс Нильссон, реактивный Нильссон, признанный на Олимпиаде-60 лучшим нападающим турнира, на какое-то мгновение оказался без своего опекуна Кузькина. Потеря шайбы – молниеносная передача на выход шведскому нападающему, – и вот, словно исполняя буллит, Нильссон беспрепятственно двигается на ворота. Черт меня дернул выкатиться ему навстречу и попытаться в падении своей клюшкой выбить шайбу у шведа. Какие-то сантиметры не рассчитал – не дотянулся до шайбы самую малость. Наказание последовало незамедлительно – Нильс хладнокровно закатил шайбу в пустые ворота...

Больше двадцати лет прошло с тех пор, а я все нет-нет да прокручиваю в памяти каждое свое движение. Ошибся – факт. Если бы не сдвинулся с места, не бросился навстречу, еще неизвестно, как бы закончился наш поединок с глазу на глаз. Но задним умом все мы сильны.

Утром на разборе проигранного матча все получили свое. Тарасов и Чернышев не искали какого-то одного виноватого, разобрали допущенные всеми ошибки. Но смысл разговора сводился к главному – мы не только можем, но и обязаны бороться за победу. Несмотря на неудачу. Уверенность тренеров передалась всем нам. Остальные матчи команда провела на подъеме и все выиграла, в том числе и у сборной ЧССР – 3:1. Однако вопрос о победителе не был ясен буквально до финальной сирены заключительного матча.

Многое, если не все, зависело от результата матча Чехословакия – Швеция. Хозяева до этого последнего матча шли без поражений, и их вполне устраивала даже ничья. Но они ее не добились – 2:3. И хотя тренеры наложили строжайший запрет – ни в коем случае не смотреть эту встречу, – разве можно было удержаться и не поинтересоваться, как же все для нас складывалось!.. В общем, мы ехали в «Юханнесхоф» на решающий матч с канадцами, четко зная, что нас устраивает либо победа со счетом 1:0, либо выигрыш с преимуществом в две шайбы.

Что это была за игра! Я уже говорил, что за несколько месяцев до чемпионата мы провели полезное турне по Канаде. И закончили его – впервые! – с прекрасным балансом в нашу пользу. Короче, никакой боязни, никакого «канадского» комплекса никто из наших ребят не испытывал. Мы ошеломили соперника с самого начала. К середине матча счет уже был 4:0. Но когда время матча уже было на исходе – оставалась минута, всего минута, отделявшая нас от таких долгожданных золотых медалей! – ребята успокоились, забыв, что канадцы, даже проигрывая с большим счетом, продолжают борьбу до финальной сирены. И за 43 секунды счет становится 4:1.

Что тут началось! Шведские болельщики и без того неистовствовали весь матч, поддерживая канадцев, а теперь за гулом трибун не слышно было судейских свистков. Только по жестам арбитров можно было догадываться, что игра остановлена... Удаляется вначале Иванов, а затем Старшинов. Соперники снимают своего голкипера Мартина: шестеро канадцев против троих обороняющихся и вратаря. Секунды ведь, считанные секунды остаются до конца! Но они-то как раз и стоят порой целого матча, даже всего турнира... 4:2!

Теперь нас четверо. Ребята успокаивают меня, я не смотрю на табло – четыре секунды. В тот момент не думал даже, что канадцам и ничья ничего не давала – впервые за всю историю чемпионатов мира они остаются без наград. Но борются так, словно каждая заброшенная шайба делает их чемпионами мира. Вот это характер! Вот это по-спортивному!

«Есть нервы и у него, но он умеет действовать внешне так спокойно, что кажется, будто их нет. Есть у него и свои слабости, но он умеет их скрывать или делать незаметными.

Много, очень много написано о невозмутимости и спокойствии Виктора. Но нигде я не встречал достойного описания того, что составляет существо этого человека – его необыкновенное искусство перевоплощения в игре.

Посмотрите, вот он стоит в своей обычной стойке, когда атака катится в чужую зону. Он стоит спокойно, не шелохнувшись, не делая ни одного сколько-нибудь заметного жеста, ни одного движения.

– Ну, прямо чемпион флегматичности, – охарактеризовал его Евгений Бабич.

– Похоже, – согласился бы любой.

Но вот соперник пересек наши границы, бой разгорелся в нашей зоне. Атака слева, атака справа. Карусель за воротами. Бросок. Еще бросок...

Вы следите в эти мгновения за шайбой, за форвардами. Но посмотрите на Коноваленко. Куда девалась его статичность! Перед нами человек, резкости которого, быстроте и точности движений, скорости мысли и скорости действий может позавидовать любой боксер. Да, в эти мгновения он напоминает мне великих мастеров ринга. Вот нырок к правой штанге, мгновенное перемещение к другой. Вот он отражает сильнейший удар, произведенный с дистанции нескольких метров, тут же парирует второй, третий...

Боксер? Нет, боксеру легче. Перед ним на ринге всего один соперник, вратаря пытается "нокаутировать" вся команда соперников. Но Виктор из тех, кто умеет увидеть направление каждого удара даже тогда, когда их множество, и не только увидеть, но и отпарировать, отвести их от своих ворот».

Всеволод Бобров. «Звезды, спорта»

Те четыре секунды показались больше иного часа. Но мы выстояли. Я увидел радостные лица товарищей, тренеров, и до сознания стало доходить: мы – чемпионы мира!

Через семь лет мы вернули себе титул сильнейших хоккеистов мира. До 1972 года не уступали мы его... А тогда, стоя на пьедестале, слушая гимн Советского Союза, я впервые почувствовал свою причастность к победе и законную гордость за советский флаг, поднимающийся по флагштоку, за советский спорт...

По итогам сезона меня признали лучшим вратарем страны. Потом еще шесть раз я удостаивался этого почетного звания. Но для меня еще более знаменательным было то, что после того проигрыша шведам – 8 марта 1963 года – на протяжении пяти лет сборная СССР не знала поражений на чемпионатах мира и Олимпийских играх.

На Олимпиаду в Инсбрук мы отправлялись фаворитами. А для меня это был олимпийский дебют. Теперь уже от нас ждали победы, и мы не имели права отступить даже на шаг. И хотя не такими уж легкими были те турниры для нас – соперники выходили теперь играть не просто против сборной СССР, а против чемпионов мира, – осечек мы не допускали Это если судить по общим результатам. Но в отдельных матчах игра все же не складывалась.

Самыми неудобными соперниками лично для меня теперь стали чехословацкие хоккеисты. Даже затрудняюсь, чем это объяснить. В том же Инсбруке я пропустил в матче с этой командой пять шайб – такого прежде не бывало. Да и в дальнейшем, на всех прочих чемпионатах, в которых участвовал, такое число голов пропускал только от тех же чехословаков. Мы выиграли на Олимпиаде-64 у команды ЧССР – 7:5, но я был очень собой недоволен.

А решалось все в заключительный день турнира. И опять же в игре с канадцами. Но это была уже совсем другая команда – не та, что выступала в 1963 году в Стокгольме. Впервые за многие годы на Олимпиаду приехала сборная этой страны, возглавляемая патером Дэйвом Бауэром, протестантским священником. В ней были собраны все лучшие игроки канадского любительского хоккея. Выглядели они впечатляюще, да и в тонкостях игры разбирались досконально. Перед каждым матчем канадцы проделывали один и тот же ритуал: они отправлялись по настоянию своего тренера в церковь и молились в надежде, что всевышний ниспошлет им свое благословение и поможет одержать победу. Но на хоккейной площадке действуют свои законы: канадцы опять оказались только четвертыми. Хотя последний матч был для них не из легких: победа делала чемпионами соперников, проигрыш отбрасывал канадцев с первого места за черту призеров.

По ходу игры наша команда все время отыгрывалась. Но решающее слово было все же за нами. Мы победили с весьма скромным счетом – 3:2. Но ведь победили же! И стали олимпийскими чемпионами.

«Виктор Коноваленко не просто хороший вратарь, но и хороший человек, он умеет по-настоящему радоваться успеху товарищей, для него высшая радость в спорте – не личный успех, а победа команды».

Анатолий Тарасов. «Совершеннолетие»

В Инсбруке я еще больше осознал свою роль в коллективе. Не только в хоккейной команде – в сборной страны вообще. Олимпиады – соревнования, ни с чем не сравнимые. Впервые я встретился в одном доме, под одной крышей с представителями всех зимних спортивных дисциплин, принимал участие в объединенном партийно-комсомольском собрании всей советской делегации. В свободное время, хотя его было не так уж и много, мы переживали вместе со всеми, наблюдая за блистательным выступлением Лидии Скобликовой на конькобежной дорожке, поддерживали наших лыжников и биатлонистов, радовались первым победам фигуристов. Открывали для себя доселе незнакомые виды спорта. Такие, как бобслей, например.

Чувство локтя, ощущение поддержки друзей просто необходимы в ответственных соревнованиях. А уж на Олимпиадах и подавно. Мне вообще-то грех жаловаться на отсутствие товарищей. Хоккей – игра коллективная. И даже если вратарь по сути своей специальности и одинок, это не значит, что он один. И замыкаться, уходить в себя не имеет права. Он – член команды. Такой же, как защитники, как нападающие.

В хоккее давно заведено разделение на пары защитников, ТРОЙКИ нападающих, пятерки полевых игроков. Им иной раз присваивается нумерация – «первая», «вторая» либо за отдельными звеньями закрепляются буквы – А, Б и т. д. Вратарь же должен ощущать себя полноправным членом каждого из звеньев.  Только в этом случае он способен сыграть именно так, как того требует ситуация на площадке. И тогда ты чувствуешь себя сопричастным к забитому твоими товарищами голу, также как и они разделяют ответственность за пропущенную шайбу.

Для этого надо быть не просто единым коллективом на льду, но и вне его. Тренеры сборной команды должны обладать способностями дирижера, чтобы заставить оркестр играть в унисон. А также даром педагога, воспитателя и в большей степени психолога, чтобы объединить представителей различных клубов, которые еще вчера соперничали между собой. И если случались прежде взаимные обиды, мы оставляли их в прошлом, забывали. Надев свитеры с буквами «СССР» на груди, мы обретали единую цель – победа советского спорта.

У каждого из нас тем не менее имелись свои симпатии. Мне, например, всегда были ближе ребята из ЦСКА. Они казались мне проще, с ними я быстрее сходился. И с теми, с кем довелось играть в одном-двух турнирах, и с кем прожил долгие десять лет в сборной.

Я, например, всегда высоко ценил Ивана Трегубова. И не столько за игровые качества – за человеческие. А ведь с ним, с этим великим защитником, мне выпало сыграть совсем немного в том печальной памяти швейцарском чемпионате 1961 года. Я был новобранцем, совсем еще необстрелянным юнцом. Трегубов же в то время слыл уже одним из лучших защитников мирового хоккея, его называли «Иваном Грозным». Но ни менторского тона, ни демонстрации своего превосходства он себе не позволял. Наоборот, тактично и рассудительно указывал на ошибки, подсказывал. А со мной он занимался чаще других. И мне было приятно «брать уроки», как говорят фехтовальщики, у маститого спортсмена.

Да и своим партнерам на площадке Трегубов никогда не указывал на ошибки по ходу игры. Потом – другое дело. Да и то в дружеской беседе, без каких-либо претензий.

Жаль, что мало довелось с ним играть. Зато с его преемниками – Александром Рагулиным, Эдуардом Ивановым, Виктором Кузькиным – не один пуд соли съели.

С Рагулиным жил в одном номере на чемпионате 1961 года. Он видел все мои мучения, сочувствовал, старался поддержать. С ним я только и делился тогда своими мыслями. Большой, сильный, словно созданный для хоккея, Саша был в то же время искренен и добр. В жизни добр. В игре этого про него не скажешь. Да и можно ли в современном хоккее с его жесткой, силовой основой вообще быть «добрым»! Нет, конечно. А уж защитнику-то и подавно. Но за рагулинской спиной я чувствовал себя спокойно, как за каменной стеной: огромной «разрушительной» силой обладал Саша. Соперники, как правило, старались избегать столкновений с Рагулиным. Но и обвести его было непросто. А еще владел он высокой точностью паса. Что такое пас в хоккее – известно, но важность самого первого паса не идет в сравнение с прочими. Первый пас – начало атаки.

В 1966 году Александра Рагулина признали лучшим защитником чемпионата мира. По праву. А двумя годами раньше такой титул получил Эдик Иванов. Правда, при не совсем обычных обстоятельствах.

Директораты хоккейных чемпионатов мира начали определять лучших игроков турниров с 1954 года. Тогда лауреатом назвали Всеволода Боброва. Но вот в 1968 году, когда после долгого перерыва наша сборная вновь стала сильнейшей в мире, организаторы не смогли назвать в числе лучших ни одного из советских игроков. Это вызвало естественное недоумение специалистов. Последовал ответ: в команде СССР все настолько хорошо играют, что выделить кого-либо одного трудно. Спустя год, в Инсбруке, члены директората олимпийского турнира пошли по пути наименьшего сопротивления, объявив лучшим вратарем канадца Сета Мартина, а защитником – Франтишека Тикала из сборной ЧССР. Они решили передать третий приз для вручения одному из советских игроков – на усмотрение команды. Получал награду капитан сборной Борис Майоров, и кое-кто из журналистов поспешил передать, что именно он лучший нападающий Олимпиады. Однако на собрании команды было решено отдать награду Эдуарду Иванову. Таким образом, в одном чемпионате сразу два защитника оказались лауреатами.

Вообще в сборной всегда преобладали армейцы. И каждый игрок был по-своему неповторим. Я рад, что мне пришлось выступать в одной команде с Константином Локтевым, Александром Альметовым, Вениамином Александровым, Анатолием Фирсовым, Владимиром Викуловым, Виктором Полупановым. При мне начали свое стремительное восхождение на хоккейный Олимп Валерий Харламов, Борис Михайлов, Владимир Петров.

Ближе всех в сборной тех лет мне был Виктор Якушев. Может, еще и потому, что он долгие годы в единственном числе представлял в сборной команде столичный «Локомотив», так же как я один – горьковское «Торпедо». Мы были с ним чем-то похожи: складом характера, молчаливостью, привязанностью к своему клубу.

Долгое время в сборной бытовало правило приглашать в состав уже хорошо сыгранные клубные звенья. Ну а Якушев был как бы на подхвате: кто-то травму получил, кого-то по другим причинам не взяли в сборную. И Виктор, словно палочка-выручалочка, играл на разных чемпионатах с разными партнерами. Но как играл! Он был настолько талантлив, настолько понимал игру, что ему было достаточно провести в новом сочетании несколько тренировок, чтобы не выпадать из ансамбля. И ни разу никто из его новых партнеров по звену не жаловался, что не понимает Якушева. Он был бесценным игроком для сборной. А в «Локомотиве» Виктор отметил на льду свое сорокалетие...

Хоккеисты московского «Спартака» появились в сборной одновременно со мной. До 1961 года на мировых чемпионатах этот клуб никто не представлял. И вот в команде появилась целая тройка интересных нападающих – братья Борис и Евгений Майоровы и Вячеслав Старшинов. Талантливые ребята? Безусловно. Но с непростым характером. Особенно братья. В чем в чем, а в активности, в отдаче им отказать было нельзя.

Вячеслав Старшинов был в сборной больше своих первых партнеров. Да и в клубе тоже. Он был талантлив, факт. Хоккеист от бога. На площадке – таран, сомнет всех и вся. И если сам не забьет, то уж пас-то отдаст точно. В конце своей спортивной карьеры он не поспевал, как в шестидесятые годы, за молодыми партнерами. Зато снабжал их такими передачами, после которых стыдно было не забить гол.

Борис Майоров долго носил капитанскую повязку в сборной. Причем мы всегда единогласно выбирали на эту почетную и ответственную должность столь принципиального хоккеиста. Знали, что он, если потребуется, если это будет необходимо команде, пойдет и у тренеров оспаривать какое-то, на наш взгляд, неверное решение.

Евгений же чем-то напоминал мне Роберта Сахаровского из нашей торпедовской команды. Хитрющий, место всегда правильно выберет, чтобы завершить атаку партнеров, часто решающие шайбы забивал.

Вспоминается случай в Колорадо-Спрингс, где мы играли в мемориале Брауна в канун чемпионата мира в Тампере, в 1965 году. Перед решающим матчем с канадцами я почувствовал недомогание. Сказал об этом на собрании – тренеры не поверили. И Женя Майоров говорит, что плохо себя чувствует. Определить наше состояние мог бы врач, но в той поездке его обязанности выполнял наш массажист – Авсеенко, Лаврыч. Но что он мог сказать? Дал градусник. Измерил я температуру – 37,8. Значит, дела мои плохи. Ведь у меня почти никогда температуры не бывает при простуде.

А раз поднялась, пусть и немного, – значит, точно болен. Дали градусник Майорову. У него температура была ниже, и он наотрез отказался играть.

Распустили нас по номерам. Через некоторое время ко мне целая делегация нагрянула. Надо, мол, Витя, сыграть против канадцев. Очень важная встреча. Раз ребята просили, я не мог отказать. Выиграли мы тогда тот матч. А Евгений уже больше никогда не выходил на лед в составе сборной – на чемпионат мира его не взяли.

Много лет спустя в книге Бориса Майорова я прочитал, что у Евгения тогда болело плечо – у него, как и у многих спортсменов, был так называемый «привычный вывих». Он не любил играть не в полную силу, но объяснить это команде не захотел.

Два последующих чемпионата мира свелись к принципиальному спору советских и чехословацких хоккеистов. Менялись города: в 1965 году турнир проходил в Тампере, в 1966-м – в Любляне. Разными были ситуации по ходу первенств: в одном случае нас устраивала ничья в главном матче, в другом требовалось обязательно победить команду ЧССР. Но мы неизменно выигрывали золотые медали, вновь подтверждая свою силу. Новый чемпионат должен был пройти весной 1967 года в Вене.

Мое будущее казалось безоблачным. К сезону готовился, как всегда, в составе «Торпедо». Нога побаливала, но я продолжал заниматься. И все же, судя по отзывам прессы, не очень-то впечатляла моя игра в начавшемся чемпионате страны. Причин тому было много. Как итог – меня не берут в сборную на матчи с хоккеистами Чехословакии и Швеции. И хотя игры были тренировочные, традиционные, обидно было, не скрою.

«– Почему ты не в сборной?

– Мне кажется, потому, что мой тренер Костарев был мной недоволен. Всем говорил, что я мало тренируюсь, что зазнался я... Но это уж зря...

– А насчет плохих тренировок – не зря? Было такое?

– Быть-то было, но надо же и спросить, почему было, правда?

– Хорошо. Почему было?

– Ну, начал я тренироваться, как всегда, в июле. Провел две тренировки на льду. Чувствую – нормально. А потом начались тренировки в лесу, в нашем лагере, и чувствую – не могу: нога болит страшно. Мениск. На льду еще не так, а по земле бежать совсем не могу. И сейчас не могу, честное слово.

– Так надо было лечиться летом и осенью.

– Пробовал. В Москву ездил. Лангет гипсовый там мне накладывали на две недели. Не помогает. Потом врачи говорят: "Тебе надо привыкнуть к этой боли ". Ну, я теперь и привыкаю, уже привык.

– А как сейчас себя чувствуешь?

– Вроде нормально, играю.

– Если бы тебе самому доверили поставить оценки за свои последние игры, то?..

– То была бы тройка.

– А случалось ли, что ты мог себе поставить за игру пятерку?

– Нет, всегда была тройка. Это только в газетах – или двойка, или пятерка.

– Выходит, что сейчас ты в нормальной форме?

– Выходит, что так.

– В таком случае правы ли были Чернышев и Тарасов, когда не поставили тебя играть с Чехословакией и Швецией?

– Конечно, я сам знал, что меня не поставят.

– Откуда такой пессимизм?

– Так Чернышев с Тарасовым тоже газеты читают.

– А когда все-таки окончательно ты узнал, что не будешь играть в матчах с Чехословакией и Швецией?

– Перед самой нашей игрой с динамовцами. Собирался на разминку, а мне говорят, что в сборную не берут. Ребята потом говорили, что это, наверное, мои нервы испытывают.

– И как, выдержали нервы?

– В "Советском спорте" писали, что вроде бы выдержали.

– В том матче с московским "Динамо" действительно выдержали. А вообще-то не дрогнул?

– Конечно, переживал. Особенно во время второго матча с чехословацкой командой.

– Ну вот, а говорят, что Коноваленко никогда не волнуется...

– Так это в воротах я не волнуюсь. А игру я смотрел по телевизору, дома. Вижу, Чинов растерялся. Конечно, переживал – еще ни разу мы столько от них не пропускали. А в игре что волноваться? Это игра, тут волноваться нельзя, "бабочек" напускаешь.

– Считаешь ли ты, что это было наказанием, когда тебя не взяли в сборную?

– Конечно, наказали.

– Говорят, что осенью и режим, случалось, нарушил?

– Было два раза. С досады это. И сразу на меня все шишки – и не тренируется, и режим нарушает. Я даже тогда решил вообще из спорта уходить. Чего, думаю, ждать, когда прогонят...

– А сейчас?

– А сейчас думаю - играть надо.

– И готов играть?

– Игры покажут, готов или нет. Надо бы провериться в большом деле, если, конечно, допустят.

– А если допустят, как думаешь сыграть?

– Гарантий никто не дает. Мне надо сыграть на две головы выше, чем всегда.

– Почему сразу на две?

– Защита сборной послабее стала – это раз, а потом... В общем, оправдывать надо, если доверят. Как раньше играл, теперь мало.

– Значит, урок впрок?

– Нормальный урок».

М.Марин. «Коноваленко говорит начистоту».

«Советский спорт», 1966, 15 декабря

В сборную меня взяли. Не знаю уж, мои ли откровенные ответы на вопросы Михаила Марина, опубликованные в «Советском спорте», произвели впечатление или сама игра.

Мы поехали в Вену на очередное первенство мира. Я уже был там три года назад. Только проездом, когда советская сборная направлялась на зимнюю Олимпиаду в Инсбрук. Но когда приезжаешь на турниры такого ранга, как чемпионаты мира и Европы, обычно не замечаешь достопримечательностей. Все мысли сосредоточены на предстоящем испытании. А турнир обещал быть не менее трудным, чем все предыдущие. Даже, наверное, потруднее. Да еще газеты разжигали страсти.

После долгого перерыва в очень сильном составе прибыли в Вену канадцы. Они призвали на помощь Карла Бревера и Джека Боуэна, экс-профессионалов – защитников экстра-класса! После некоторого перерыва ворота вновь защищал непревзойденный Сет Мартин.

Мы без особых усилий (внешних, разумеется, потому что каждая игра – пусть и со слабым противником – отнимает массу не столько физической, сколько нервной энергии) переиграли финнов, американцев, сборные ГДР и ФРГ. Даже со всегда неудобными для нас шведами теперь «рассчитались» за все предшествующие неприятности – 9:1! Канадцы выигрывали менее убедительно. А с чехословацкой командой сыграли вничью – 1:1.

Чтобы не думать о предстоящем поединке, немного отвлечься, тренеры с помощью сотрудников советского посольства устроили нам рыбалку. Я всегда любил ловить рыбу. Отдых что надо! Забываешь обо всем на свете, перед глазами лишь маленький поплавок на голубом фоне реки. Я не уронил репутацию заядлого рыболова и поймал довольно приличную щуку, не считая рыбешек поменьше. Неплохо «ассистировал» мне и в этом деле мой дублер – Виктор Зингер. Да и остальные ребята вполне справились с «заданием» – на уху хватило.

Вообще разрядки, подобные этой, в ответственных турнирах просто необходимы. И шутки, и товарищеские розыгрыши тоже всегда помогают снять стресс, нервное напряжение. И в нашей команде всегда царила веселая атмосфера.

«Коноваленко любит рассказывать веселые, не всегда правдоподобные истории. С удовольствием и вкусом, но и с неизменным добродушием разыгрывает тех, кто поддается на розыгрыш. Однажды в Стокгольме он поселился в одном номере с Виктором Толмачевым. Толмачев был в Швеции впервые и не знал, что в приемник, стоящий в их номере, вмонтирован будильник со звонком. И вот чуть ли не в первый вечер (вратари уже улеглись в свои постели) Толмачев начал было делиться первыми впечатлениями о шведской столице... Зазвонил звонок...

– Что это? – спросил армеец.

– Телефон... – невозмутимо заявил Коноваленко и, сняв трубку, протянул ее Толмачеву. – Наверное, у тебя хотят взять интервью... Узнали что приехал, и забеспокоились...

Толмачев нерешительно взял трубку. Долго еще в номере вратарей слышалось толмачевское "алло!!!". Видимо, молодому вратарю впрямь очень хотелось дать интервью.

Утром Коноваленко рассказывал эту историю несколько раз, каждый раз прибавляя забавные подробности. А Толмачев только покачивал головой.

– Разыграл!..»

Вячеслав Старшинов. «Я – центрфорвард»

Но вот настал день главного матча. Мы были уверены, что канадцы будут действовать жестко, и решили противопоставить им напор и скоростной маневр.

Тяжелее всего было в первом периоде, пока у канадцев не пропала свежесть. А тут еще судьи одного за другим наших ребят штрафуют – и по делу, и без дела. И вот когда мы были в меньшинстве, я среагировал на бросок – отбил шайбу, но Хакк все же подхватил ее и послал в ворота.

И ведь не скажу, что канадцы имели преимущество какое-то. Скорее, наоборот, мы атаковали чаще. Но результата не добивались. И тут счастливый случай помог. Мы заперли соперника в его зоне – это в середине второго периода, – шайбой Владели наши. Толя Фирсов бросил ее от самой синей линии в сторону ворот и тут же поехал меняться, не глядя даже, куда шайба полетела. Мы потом несколько раз смотрели этот эпизод в повторе. Меня спрашивали, почему Мартин на колени сел. Но я не мог объяснить его действия – канадские вратари вообще чаще, чем нужно, опускаются на лед. Короче, шайба, посланная навесом, скользнув по спине вратаря, опустилась в сетку. А счастливый автор долго не понимал, в чем же дело. Ведь это не бросок был, не передача, а такой неопределенный пас, чтобы выиграть время, успеть смениться.

Но гол есть гол – 1:1! Теперь уже канадцам было несладко. Но они защищались так самоотверженно, что, казалось, ворота защищает не один Мартин, а несколько вратарей сразу.

В перерыве решил про себя, что если не пропущу гол в первые десять минут последнего периода, то после смены ворот это сделает Мартин. Загадал: две первые шайбы влетели в правые от скамеек с игроками ворота, и третья должна в них же попасть.

Я и не пропустил, выстояли мы первые десять минут. А как только поменялись воротами, Майоров со Старшиновым ворвались в зону канадцев. Бросок капитана вратарь отбил, но Старшинов тут как тут – и своего шанса не упустил.

Что только не делали соперники в конце игры, чтобы отыграться! Но я же загадал, что левые ворота останутся невзятыми... Матч так и закончился с минимальным перевесом. Но какая разница – 2:1 или 5:0. Главное, что мы в пятый раз подряд стали чемпионами мира!

Последний матч – с командой Чехословакии – уже ничего не изменял. Но и его мы провели с подъемом и выиграли – 4:2. Впервые наша победа в чемпионате была столь безоговорочной.

«Мне немного обидно, что Международная федерация хоккея никак не может набраться прозорливости и наградить нашего стража ворот призом лучшего. А ведь он пятикратный чемпион мира! Да, действительно, внешне, так, чтобы заметили все зрители, Виктору проявить себя очень трудно, ведь он играет в сильнейшей команде. Но специалисты хоккея должны же отличаться от зрителей, должны уметь оценивать подлинный класс, суметь уйти от вкусовых, субъективных ощущений!»

Анатолий Тарасов. «Совершеннолетие»

Впервые и я был более или менее удовлетворен своей игрой. И тренеры тоже, и все ребята. А то, что не назвали меня тогда в числе лучших игроков турнира, не беда. Не могли же организаторы раздавать все призы только советским игрокам. И без того лучшим защитником был признан Виталий Давыдов, а приз лучшего форварда получил Толя Фирсов. Мы победили – это было важнее всего.

Новый сезон был олимпийским. И я готовился к предстоящим играм тщательнее обычного. Серьезной проверкой явился для нас впервые организованный в Москве международный турнир на призы Федерации хоккея СССР. Теперь он называется «Приз "Известий"».

В конце концов тренеры сделали свой выбор. На мой взгляд, он был не совсем правильным. Как ни пытался Анатолий Владимирович Тарасов объяснить и преподнести достоинства своего изобретения, так называемой цээсковской «системы» – тройки Ионова и защитников Ромишевского с Зайцевым, – ввод их в состав был ошибкой, которую потом все признали. Ничуть не умаляю и своей вины в том обидном проигрыше на Олимпиаде сборной Чехословакии...

Скандинавскую команду мы одолели не без труда – 3:2. Видно было, что у нас не клеилась игра. Но на встречу с чехословацкой командой ребята настроились как всегда, забыв про все прошедшие успехи. Но ведь и соперники готовились. И еще как! Отступать чехословацким хоккеистам было некуда – в пассиве уже значилось поражение от канадцев. Им нужна была только победа!

В боевом настроении приехали мы в ледовый дворец. Но перед самым выходом на лед оказалось, что кое у кого из ребят отсутствуют предохранительные пластмассовые наконечники. Пока утрясали этот вопрос, пока то да се, прошло больше двадцати минут. И я «перегорел».

Фальстарт! У спортсменов «настрой» перед игрой рассчитан очень точно, и двадцатиминутная задержка существенно влияет на состояние. Так получилось и со мной. Я, уже было разогревшись, поостыл. И никак не мог войти потом в игру. А может, это был специальный тактический ход? Прием, чтобы вывести соперника из формы? Кто теперь рассудит...

И хотя мы первыми открыли счет, первый период закончился в пользу сборной Чехословакии – 3:1. Причем дважды наши друзья-соперники использовали численное преимущество, а третий гол забили перед самым концом периода. Уж если не везет, то не везет!

«Две ударные пятерки основательно измотаны, играя в меньшинстве и подолгу оставаясь на льду в минуты численного преимущества. Перед перерывом тренеры выпускают на поле "систему" Мишаков – Ионов – Моисеев, Ромишевский – Зайцев. Но эти хоккеисты явно уступали по пониманию и умению вести игру и своим товарищам по команде, и большинству соперников.

Несколько раз систему выручает Коноваленко, но на девятнадцатой минуте пропускает отнюдь не "смертельный" бросок Хавела. Накопилась усталость у вратаря и дала себя знать в самый неподходящий для команды момент.

Забегая вперед, скажу, что непредвиденная задержка начала матча более всего повлияла на Коноваленко. Сыграл волжанин хорошо, по все-таки пропустил четыре шайбы, как говорят в таких случаях, "не выручил". Такого с ним не случалось после Олимпиады в Инсбруке ни разу».

Владимир Дворцов. «Хоккейный репортаж»

Игорь Ромишевский – самоотверженный парень, этого не отнимешь. Готов лечь под любой бросок. Но делал он это в описываемом матче как-то неудачно, постоянно закрывал мне видимость. А если ты не видишь момент броска метров с пяти, то среагировать на него практически невозможно. И ведь говорил же Игорю не раз: «Рем, не садись ты перед самым моим носом!» Не специально, разумеется, желая помочь, он делал все наоборот.

Мы проиграли и уже не надеялись вновь выйти победителями. Нам предстояла встреча с канадцами, а хоккеистам ЧССР – со шведами. Сомнений в том, что чехословацкие спортсмены одолеют команду Швеции, почти не было. Они на подъеме. До олимпийских медалей им один шаг. Даже не шаг, как мы считали, а шажок: очень слабо провели весь турнир скандинавы.

Наслушался я в свой адрес после проигранной игры много нелестных слов. Представлял себе, что напишут обо всем этом.

«Неверно было бы свое поражение относить лишь на счет неудачной игры нашей команды в обороне, слабой игры отдельных звеньев или волевого спада вратаря Виктора Коноваленко. Почти всегда, если одна команда играет здорово и побеждает, то другая – по единственной справедливой шкале оценок – играет слабо и проигрывает. Здесь победитель всегда заставляет побежденного чувствовать себя не в своей тарелке, не позволяет полностью раскрыть свои сильные стороны, наоборот, обнажает слабые места и умело ими пользуется. В победе чехословацкой сборной следует видеть не только наши слабости; скорее, следует быстро и верно оценить достоинства противника».

Анатолий Тарасов. «Хоккей грядущего»

Но перед матчем с чехословаками нас успокаивали шведские хоккеисты: не расстраивайтесь, мы не проиграем, вот увидите. Со шведами мы всегда ладили. И они действительно не проиграли: встреча завершилась вничью – 2:2. Узнав результат, решил, что играть надо мне – Зингер мог переволноваться, не выдержать. Пошел к тренерам.

– Играть хочешь? – переспросил Тарасов.

– Хочу...

Ждал, что сразу скажут мне, буду стоять или нет. Но после минутного молчания Чернышев произнес:

– Ты же знаешь, мы такой вопрос сами решить не вправе. Надо посоветоваться с ребятами.

О том, что все-таки мне доверено охранять ворота, я узнал только в раздевалке перед разминкой. Обрадовался, не скрою.

Это был «наш» матч! Да и счет встречи сам говорит об этом – 5:0. Вновь победа! Но меня она не особенно вдохновила. До самой Москвы не прошло недовольство собой.

В Шереметьеве меня встречали Валентина с дочерью, Миша Марин и наш горьковский фотокорреспондент Иосиф Соборовер. Тогда, по горячим следам, и появилось мое интервью в «Ленинской смене».

«Первый вопрос обычно: как настроение? Но задал я его неспроста. Думаю, если ответит "нормально", разговора не получится.

Виктор впервые, пожалуй, за долгие годы нашего знакомства на этот обычный вопрос не ответил своим обычным "нормально". Он сказал: "неважное".

– Почему же?

– Устал, и настроение плохое.

– Ну, давай поговорим подробнее. Как ты оцениваешь победу нашей команды?

– Победа трудная. Но не должна была быть трудной. За шесть лет я не видел турнира слабее, чем в Гренобле: и канадцы слабее, чем всегда, и шведы, и чехословаки.

– Ну а наша команда?

– И наша команда самая слабая за все годы, которые я провел в сборной.

– В чем же слабость нашей команды?

– Тройка Ионова – не тройка. Она играла плохо. За весь турнир забила всего одну шайбу – в последнем матче с канадцами. Наша тройка – торпедовская – сыграла бы лучше.

– Но вратарь больше связан с защитными линиями.

– И защитники играли хуже, чем всегда. Только Рагулин с Блиновым еще ничего. Ну и Кузькин в конце... А остальные плохо играли.

– А как играл вратарь?

– Тоже плохо.

– Виктор, в матче с чехословацкой сборной ты пропустил пять шайб. Тут были споры, сколько из этих пяти на твоем счету. Мы все думаем, что третья и четвертая.

– Нет, все пять на моем счету. Я сыграл плохо.

– А чем объяснить твою плохую игру?

– Этого я и сам не понимаю. Я всегда очень настраивался на все матчи. Говорят, что я никогда не волнуюсь, но я волнуюсь перед игрой каждый раз. А тут я был очень спокоен и очень уверен в себе. Чувствовал себя хорошо. Но почти 30 минут мы ждали начала игры. Ждать надоело. Задор весь пропал, и поэтому, я думаю, играл плохо. И после игры мне все сказали, что я проиграл этот матч. Тренеры меня ругали, ребята со мной не разговаривали, газеты, говорят, обо мне написали плохо. Настроение было неважное. Решили меня на матч с канадцами не ставить. Это я теперь уже узнал, что там было. Тренеры собрали капитана Майорова, его ассистентов Александрова, Зайцева, Фирсова. Спросили у них: кого ставить на матч с канадцами – Зингера или меня? Но я об этом их решении до начала игры не знал. Мне самому хотелось играть с канадцами.

– А не пугала ответственность?

– Канадцы – моя команда. Нам говорили, что мы не должны смотреть матч чехословаков со шведами, боялись что мы перегорим. Но, я думаю, мы перегорели бы еще больше, если бы этот матч не видели. Я смотрел его по телевизору. И когда узнал, что ничья, решил, что мне надо играть.

– В прессе промелькнуло сообщение о том, что ты просил тренера поставить тебя на этот матч, а сам чуть ли не плакал.

– Я плакал в жизни всего один раз. А тут я не плакал. Сказал, что сыграю хорошо. Не пропущу. И меня поставили.

– Как ты оцениваешь игру в матче с канадцами?

– Нормально.

...Я взял еще два коротких интервью. Первое – у старшего тренера сборной СССР Аркадия Чернышева. Чернышев сказал: "Коноваленко сыграл хорошо, но матч с Чехословакией он проиграл".

Второе интервью – у специального корреспондента "Советского спорта": "Коноваленко сыграл в этом турнире хорошо. Но что значит хорошо? Вся наша команда играла хуже, чем всегда, и Коноваленко сыграл, может быть, хуже, чем год или два назад. Но на фоне игры команды он был едва ли не лучшим игроком. Ругать его нет никаких основании, что я и не сделал, передавая репортаж из Гренобля о матче СССР – Чехословакия"».

М. Марин. «Коноваленко говорит по существу»

«Ленинская смена», 1968, 25 февраля

Сгоряча, обозлившись на столь категоричную оценку моей игры, я даже заявил тогда, что играть в сборной команде больше не буду. За «Торпедо» постою еще год-другой, а за сборную – нет. Но, как всегда, наступил перерыв в чемпионате, потом стартовал новый хоккейный сезон. И все, казалось, пошло по давно заведенному распорядку: игры за свою горьковскую команду, вызов на сборы главной команды страны. Время прошло, обиды тоже. Да и на кого мне было обижаться? На самого себя?

Все шло своим чередом. До мирового первенства оставалось совсем немного времени... А потом произошла та накладка. Я уже рассказывал. И как был отчислен из команды, и про возвращение в сборную, в самый канун нового чемпионата мира.

«Положиться на него можно было всегда. Выходя на трудный матч, мы могли сказать про Виктора, как и друг про друга: "Не подведет".

Я до сих пор не могу понять, как это он все-таки подвел однажды сборную. За несколько дней перед отъездом на первенство мира 1969 года не явился на сбор. Отчислили его из команды правильно. Но уверен, если бы взяли, он бы там чудеса творил, чтобы свой грех искупить.

Впрочем, спустя год Коноваленко все-таки попал в Стокгольм, на чемпионат мира. Попал, и это был его лучший чемпионат. Преклоняюсь перед такой стойкостью и мужеством: ведь Виктор – мой ровесник».

Майоров. «Я смотрю хоккей»

Не упомянул я лишь об одной детали, о которой сам-то узнал совершенно случайно и много позже случившегося. Оказалось, что моя жена Валентина написала письмо Чернышеву, где брала всю вину на себя за мое опоздание на сбор. Мне она об этом ничего не сказала. Да и Аркадий Иванович признался уже спустя большой срок.

***

И вновь Стокгольм. Знакомые улицы, уютный «Юханнесхоф». Только живем мы в другом отеле – «Фламинго».

У меня новый дублер – Владик Третьяк. А может, я у него? Такая мысль и в голову не приходила. Мальчишка же совсем, хотя и молодец, умница. Поселились мы с Владиком вместе. Он от меня – ни на шаг. Внимателен и все на лету схватывает.

Давно он мне приглянулся, еще когда за молодежную команду ЦСКА играл. Данные хорошие. Дело за характером. Но и тут он оказался на высоте. Это я уже понял, поближе познакомившись со своим напарником. Невольно вспоминал и свой дебют в сборной. Эх, был бы тогда в Швейцарии рядом со мной Пучков, наверное, иначе бы мы тогда выступили, да и я быстрее уму-разуму поднабрался. Владик учился прямо по ходу игр. Выспрашивал, если что-то недопонимал. Я помогал, чем мог. Мы были на «ты». Хотя остальные молодые с тем же Рагулиным – Александр Павлович, не иначе. А я ведь был самый «старый» в тот год в сборной, а Третьяк – самый молодой. Он меня «батяней» называл.

«Из игроков сборной СССР моим первым наставником был замечательный советский спортсмен Виктор Коноваленко... В свои тридцать один авторитет он имел огромный.

...У него была прекрасная интуиция. И никогда его не покидало хладнокровие – вот что особенно важно. Только по какому-то обидному недоразумению Виктора ни разу не признавали лучшим голкипером мировых первенств. Ни один страж ворот в любительском хоккее не имел столько побед, сколько было у него.

Не помню, чтобы ребята в нашей сборной кого-нибудь уважали больше, чем Коноваленко. Его уважали за верность родному клубу. Его уважали за справедливость, за мужество и стойкость.

О скромности этого человека ходили легенды. Он никогда и ничего не просил, ни на что не жаловался, старался всегда и везде быть незаметным».

Владислав Третьяк. «Когда льду жарко...»

На удивление трудно сложился наш первый матч с финнами.

Для меня это была вообще первая международная встреча после почти годового перерыва. Но я со своей стороны делал все, что мог. А вот что счет игры необычный – 2:1 – в большей степени вина полевых игроков. Не случайно тренеры после этого перекроили звенья. «Зубастые» оказались финны. Правда, надолго их не хватило.

Во втором матче – с командой ГДР – дебютировал Третьяк. Но матч не был трудным для нас, и счет это подтверждает – 12:1. Впереди нас ждала встреча с чехословацкой командой. У меня с ними «старые счеты» еще по Греноблю. Да и у всей нашей команды – на предыдущем чемпионате в Стокгольме сборная СССР уступила чехословакам обе встречи. Теперь требовалось доказать, что мы лишены всякого комплекса, что нам вполне по силам побеждать эту команду.

Накануне матча Владик устроил мне целый допрос: как играют чехи, сильно ли бросают, верхом или низом больше. Отвечать мне не хотелось – нужно было выспаться перед столь важной игрой. Важной для меня сверх меры. Поэтому завалились спать пораньше.

Поработать мне пришлось не на шутку, но игра как-то сразу сложилась по нашему сценарию. Соперники много переняли из тактики игры нашей сборной, поэтому мне не составило особого труда в большинстве случаев рассчитывать варианты их действий. Подробно об этом – в другой главе. А чехословацких хоккеистов мы победили – 3:1.

А потом был тот злополучный матч со шведами в «Юханнесхоф».

Опять мы первыми открываем счет. Потом проводим еще шайбу, но судьи ее не засчитывают, а с арбитрами не поспоришь. В первом периоде результат равный. А затем защитник Карлссон забрасывает вторую шайбу. Мы проигрываем, но это еще ни о чем не говорит – до конца еще достаточно времени. Игра у наших, как говорят, идет. И тут выкатывается на ворота шведский нападающий, не помню кто, я ложусь, отбиваю шайбу, но... получаю резкий и сильный удар по маске.

Очнулся, когда надо мной «колдовали» наш врач Олег Маркович Белаковский и целая команда медиков, как я потом узнал, из госпиталя святого Серафима. Уже в раздевалке это было. Боли особой не чувствовал – за долгие годы в хоккее привык к ней. Но понимал, что произошло нечто серьезное. И все же решил попросить у доктора разрешения вновь встать в ворота. Тот только заулыбался в ответ. На санитарном автомобиле меня отправили в госпиталь.

Там целый консилиум собрали, крутили-вертели так и этак. 37 рентгеновских снимков сделали! Потом начали шпильки вставлять – множественный перелом переносицы оказался. Швед на всей скорости врезался коньком. Врачи прописали постельный режим, но я настаивал, чтобы мы вернулись в отель. Шведские медики пожали плечами и сдали меня на руки Белаковскому.

После всех переживаний и экзекуций я уснул как убитый. Успел, правда, узнать счет: оказалось, проиграли мы – 2:4. Уверен, сказалось на игре ребят мое отсутствие – они это сами потом подтвердили.

В тот вечер, когда я уже спал, во «Фламинго» раздался неожиданный телефонный звонок из Горького. Земляки внимательно следили за всеми матчами по телевизору, видели, что произошло со мной, и решили узнать про здоровье. Звонил первый секретарь обкома партии Николай Иванович Масленников. Чернышев с Тарасовым успокоили, заверили его, что уже в следующем матче вновь буду стоять в воротах.

Чувствовал я себя на следующий день не очень хорошо, но упросил тренеров дать мне потренироваться со всеми. Правда, щитки не надевал – лишь катался в свое удовольствие. И потихоньку мысль вкралась: почему бы не сыграть в матче с финнами завтра? Последнее слово было за доктором Белаковским. Поймал Олега Марковича после тренировки:

– Доктор, можно вопрос задать?

– Говори, Виктор.

– С Финляндией-то надо бы постоять...

Белаковский недоуменно посмотрел на меня.

– И не знаю, что мне с вами делать. Первые дни все Фирсов приставал – пусти да пусти на лед, а у самого температура за 39... Теперь вот ты не можешь угомониться.

– Ну, пусть не весь матч – хоть период, хоть того меньше. Дома-то волнуются. Увидят в воротах – успокоятся. Да и соперникам показать не мешает – с вратарями у нас порядок.

Получил я докторское «добро». Мы вышли на матч, стремясь доказать, что минимальный выигрыш в первом круге – не более чем издержки старта. И еще как доказали – 16:1.

«Вечером... Коноваленко занял привычное место в воротах... Изумлению шведов не было предела. Еще через день газеты сообщили: "Персонал больницы потрясен мужеством русского вратаря..."

...В московском аэропорту Шереметьево нас встречали сотни людей – родственники, друзья, любители хоккея. Нас всех быстро растащили в разные стороны. Ко мне  подошел радиорепортер:

– Какие уроки вы извлекли для себя а Стокгольме?

– Уроки? Благодаря Виктору Коноваленко я знаю теперь, что такое настоящее мужество».

Владислав Третьяк. «Когда льду жарко...»

После двух периодов счет уже был крупным. А в третьем – специально или невзначай – кто-то из финнов вновь бьет меня по маске. И опять смещение, опять эти проклятые шпильки... Когда Белаковский вновь сделал все, что требовалось по медицинской части, даже не стал его спрашивать, можно ли мне играть. Решил – и все тут: буду стоять. Главные-то матчи были впереди.

У чехословацкой команды выиграли еще увереннее, чем за несколько дней до этого, – 5:1. Но предстоял теперь главный матч – с хозяевами чемпионата.

Перед игрой приходили тренер шведской сборной Арне Стремберг и их врач, интересовались, как я себя чувствую. Похоже, искренне обо всем спрашивали. Во всяком случае весь решающий матч соперники провели очень корректно. Не из-за того, конечно, что увидели вновь меня в воротах. Просто в том первенстве мы часто наказывали соперников, добивались успеха, играя в большинстве. Вот и решили шведы, что, нарушая правила, нас не одолеть.

Как ни пытались они сбить темп – Холмквист то и дело ездил поправлять амуницию, смену составов производили медленнее обычного, – ничего у них не вышло. Лед «Юханнесхофа» вновь оказался для нас счастливым...

«Виктор Коноваленко, кстати сказать, самый старший среди нас по возрасту, семикратный чемпион мира. Мне довелось играть с ним на всех мировых чемпионатах, в которых он участвовал. Заявляю, что никогда наш вратарь не играл так сильно, как в этот раз в Стокгольме. С годами пришли мудрость и спокойствие. Как и я, и Рагулин, и Давыдов, убежден, что вратарь Коноваленко на стокгольмском льду как бы родился заново. И будь на то моя воля, я бы признал его лучшим вратарем чемпионата».

«Десятая высота», сборник.

Вячеслав Старшинов. «Капитан о своих товарищах»

Журналисты, аккредитованные на хоккейных чемпионатах мира – а их бывает обычно много, несколько сотен, – с 1965 года определяют тайным голосованием шестерку лучших игроков турнира. Мне было приятно, что на этот раз в шестерку включили меня, а также еще двух советских хоккеистов – Александра Мальцева и Анатолия Фирсова.

«Если бы игроков символической сборной мира или хоккеистов сборной СССР выстроить по ранжиру, место Коноваленко было бы на левом фланге. Да и в шеренге вратарей не стоять бы ему первым –ростом Коноваленко, пожалуй, не вышел. Однако журналисты абсолютным большинством голосов поставили его на правый фланг, причем поставили задолго до окончания чемпионата.

Еще после первого круга мы попросили некоторых журналистов назвать символическую сборную мира. И ни один из них не колебался в выборе лучшего вратаря. Вот что, например, заявил Владимир Малец (Братислава, ЧССР):

– Безусловно, лучший вратарь – Коноваленко. Я бы никогда не подумал, что игрок, не выступавший год в составе сборной, может играть так блестяще. Он стабилен. Да и с нервами у Коноваленко лучше, чем у других.

Ф.Люзингер (Цюрих, Швейцария):

– И Коноваленко, и Холмквист выступают достаточно уверенно.

Однако после недолгого колебания Ф.Люзингер все же отдал предпочтение вратарю сборной СССР:

– Холмквист где-то актер. Он играет иногда на публику. Коноваленко же ни о чем, кроме игры, не думает.

Сам-то Коноваленко лучшим вратарем турнира назвал Холмквиста. Почему? Не знаем. Хотя Холмквист, безусловно, классный вратарь. Только вот правильно подметил швейцарский журналист – актер он: то публике помашет, то вдруг начнет что-то картинно объяснять арбитру. Да и нервы Холмквиста порой подводят: в конце трудных встреч нередко поднимал он голову, поглядывая на часы, – мол, скоро ли все это кончится? А Коноваленко как встал на первой минуте матча, так уж и до конца ни о чем, кроме шайбы, не думал.

Хоккей – спорт мужественных. И говорить о том, что хоккеист имеет мужской характер, отнюдь не значит одаривать его комплиментами. И вот одна деталь. Ни у кого не повернется язык сказать, что Стернер – не боец, не мужественный хоккеист. Но после матча Швеция – ЧССР Стернера уносили на носилках. Каких только разговоров не было об этом в пресс-центре! Что чуть ли сломаны у Стернера все ребра, что вообще не играть ему в хоккей больше. Однако на следующий день знаменитый шведский нападающий уже выступал по телевидению как ни в чем не бывало. И про носилки не вспоминал. А ведь и для Коноваленко выносили на лед "Юханнесхофа" носилки – в матче первого круга со шведами. Травма у нашего вратаря, как потом выяснилось, была довольно серьезная – после таких не сразу в себя приходят. И мог бы он так же, как и Стернер, лежать себе на носилках. Только, очнувшись, убежал Коноваленко от санитаров. А на следующий день рвался провести полную вратарскую тренировку. Едва врачи сборной да тренеры его удержали. И после второй игры, с финнами, когда исход встречи был ясен уже во втором периоде, получив снова удар в переносицу, Коноваленко мог бы со спокойной совестью покинуть свое место. Но хотя кровь залила ему под маской лицо, никто об этом до конца матча так и не узнал – не подъехал Виктор к борту, не оказывали ему медицинской помощи, хотя, повторяю, судьба-то матча была уже решена».

«Десятая высота», сборник.

Александр Колодный, Дмитрий Рыжков. «Все звезды»

В тот раз я действительно удостоился самых больших почестей за все время выступления в сборной. Неужто стал лучше действовать в воротах? Опыта и до этого у меня было предостаточно. Возможно, произвело эффект, что выступал я после годичного перерыва? Не знаю. Но после того чемпионата впервые, наверное, задумался я о том, чтобы выступить на своей третьей Олимпиаде. Верил, что это вполне мне по силам. (И было ведь по силам!) Правда, вслух о своем желании говорил только очень близким людям. А Миша Марин к моему интервью в «Ленинской смене» придумал заголовок: «Может, в Саппоро встретимся...»

«–  Никогда еще так поздно не приходил я в сборную перед чемпионатом мира.

– А верил, что придешь?

– Верить не верил, но мечтал, надеялся.

– Но я-то знаю, что, когда отчислили тебя из сборной в прошлом году, то хотел бросить хоккей.

– Были такие мысли.

– А когда прогнал их?

– Перед началом этого сезона.

– Совсем прогнал? И уже не думал, что бросишь хоккей?

– Нет, думал... Мы играли в Свердловске, с "Автомобилистом". Получил "Советский спорт", а там написано, что в московском турнире будут играть три вратаря за нашу сборную – Зингер, Третьяк и Шеповалов. Вот тогда и понял, что на первенство мира не поеду, и снова подумал: а не бросить ли мне играть? Диплом тренера у меня есть, может, тренер из меня получится, если вратарь не вышел.

– Вот ты был в сборной, стоял в воротах на стокгольмском льду. И мои коллеги-журналисты считают, что это был твой лучший чемпионат мира, что сыграл ты в Стокгольме так, как никогда!

– Нет, я считаю, что лучше всего сыграл в Вене и Гренобле, а в Стокгольме – это третий мой чемпионат по качеству работы. Своей игрой я не совсем удовлетворен. Не понравилось мне, как играл в двух матчах со шведами. А вот матч, который мы выиграли у чехов – 3:1, был самым счастливым для меня матчем во всех чемпионатах мира. Тут я сыграл нормально.

– Тебе, конечно, лучше знать, где и как ты сыграл. Но повторяю, что мои коллеги-журналисты считают стокгольмский чемпионат лучшим в твоей вратарской жизни. Однако хочу тебя спросить вот о чем: чемпионат в Стокгольме был первым чемпионатом мира, к которому ты не готовился в составе сборной страны, – не ездил в канадское турне, не участвовал в московском международном турнире. Как же ты готовился к этому чемпионату и почему сумел так хорошо сыграть? Кто был твоим тренером?

– Тренером моим была жизнь и прошлогодний урок. Я был очень хорошо готов физически.

– А морально?

– Тут просто не скажешь. Когда не взяли в сборную, ни в Канаду, на московский турнир, обидно было. А когда узнал, что взяли, –это знаешь какой был допинг!

– Ноя слышал, что в Стокгольм тебя взяли формально вторым вратарем, первым-то поехал Третьяк.

– Вот об этом я не знал. Если бы знал, то это было бы две дозы допинга. Когда меня взяли, я ни о чем не думал, кроме одного, – должен доказать, что умею играть в хоккей.

– И все-таки трудно, наверное, готовиться к первенству мира без единой международной встречи?

– Если играешь в горьковском "Торпедо", то нетрудно. В "Торпедо" каждый матч – большая работа.

– Третьяку легче жить в ЦСКА?

– И легче, и труднее. Я считаю, что Третьяк после нас, старичков, – меня, Зингера и Зайцева, – самый лучший вратарь в сборной страны.

– И он будет хорошим вратарем?

– Он будет отличным вратарем. У него для этого все данные: хорошая реакция, канадская манера игры, и парень он смелый.

– А как у него с нервишками?

– По-моему, у него хорошие нервы. Только вот в решающую минуту он волнуется больше, чем надо. Зато спит отлично».

М. Марин. «Может, в Саппоро встретимся...»

«Ленинская смена», 1970, 5 апреля

Спустя десять лет мне представилась возможность реабилитировать себя перед женевским зрителем. Чемпионат мира 1971 года проходил в Швейцарии. А может быть, больше не зритель местный меня волновал, а собственное самолюбие? Это вернее. К тому же десять лет – довольно круглая дата.

До отъезда на мировое первенство – ставшие традиционными турнир «Приз "Известий"» и товарищеские матчи с ведущими хоккейными сборными Европы и мира. На известинском турнире вновь осечка в матче с чехословацкой сборной. Прямо напасть какая-то. Не успокаивали меня и газетные выступления, будто защитники наши сыграли слабо и что, мол, чехословацкие нападающие имели из-за этого столько возможностей остаться один на один с Коноваленко, сколько у них не было во всех предыдущих матчах турнира.

Пришлось проходить через дополнительные испытания. Причем вопрос о поездке Третьяка уже не поднимался: он молодой, ему надо расти, набираться опыта. А вот кто будет «дядькой» приставлен к юному дарованию, должны были показать последние репетиции в Финляндии и Швеции. Туда направились я с Виктором Зингером. Мы с тезкой стояли поочередно. Но он, на мой взгляд, излишне нервничал, и это мешало ему показать даже свою игру, не то что превзойти себя. Все четыре встречи закончились нашей победой, теперь тренеры должны были сделать выбор. Но я уже чувствовал, что со мной все в порядке.

«Мы брали с собой в турне двух опытных вратарей – Зингера и Коноваленко. Кроме того, у нас есть Третьяк. Он молод, но, безусловно, вратарь с будущим, нам кажется, что уже скоро он должен стать основным вратарем сборной. Поэтому из двух ветеранов мы решили выбрать лучшего. В этом сезоне и тот, и другой играли неровно. Матчи со шведами и финнами показали, что Коноваленко сейчас в хорошей форме, и поэтому предпочтение отдали ему. Третьяка же берем в Швейцарию для того, чтобы этот молодой игрок набрался опыта, и поэтому будем давать ему возможность играть почаще».

А.Чернышев «Присядем, друзья, перед дальней дорогой»

«Советский спорт», 1971, 19 марта

Многое мне поначалу напоминало события десятилетней давности. И даже тренировочный матч в Шо-де-Фоне состоялся – как по заказу! Вот только сам я был уже не тот – за десять лет столько воды утекло! Да и стартовали мы не в Лозанне, как в 1961-м, а в Берне. Еще одно отличие состояло в отсутствии второй год подряд на чемпионатах канадцев – они, разобидевшись на ЛИХГ за запрет на участие в этих турнирах профессионалов, вообще решили игнорировать мировые первенства. Конечно, стало поскучнее. К тому же я всегда очень любил играть именно с канадцами.

Но и без них интрига чемпионата оказалась любопытной.

В первом круге мы вновь без потерь сыграли со сборными Финляндии, ФРГ и США. И опять (в который раз!) споткнулись на команде ЧССР. Нет, не проиграли – матч закончился вничью – 3:3, но по ходу игры все время «догоняли». В раздевалке не выдержал, что со мной бывает нечасто, и сказал вслух:

– Не выручил я сегодня.

Тренеры, почувствовав мое состояние, попытались успокоить:

– Но ведь и не подвел. Это тоже важно...

В последнем матче в Берне играли со шведами. Тут у меня все получалось как нельзя лучше. Да и вся команда сыграла на подъеме – 8:0.

«Оборона наша была надежна. Но все-таки лучшим был Виктор Коноваленко. Он сыграл с блеском, без единой ошибки».

Анатолий Фирсов. «Рекорд мастерства и мужества»

В Женеве, куда переехал чемпионат, все шло размеренным шагом. Даже неожиданно упорное сопротивление американцев только подогрело самолюбие ребят. Но предстоял второй матч с чехословацкими хоккеистами. Они уже успели растерять очки, проиграв шведам и американцам. Однако победа над нашей командой сохраняла шансы команды Чехословакии на первенство. И она выиграла игру.

О поражениях всегда не хочется говорить. Но в том матче мы действительно уступили более сильному. Повторяю, именно в том матче. Не скажу, что наши постоянные друзья-соперники вообще были сильнее в том чемпионате. Это будет неправильно. И чемпионами мы стали по праву. Но вот женевский лед во второй раз за десятилетие был для нас в играх с чехословацкими хоккеистами несчастливым. Два умело использованных удаления наших игроков дорого обошлись команде.

Все решала игра со шведами. И надо же такому случиться, что опять случай вмешался в ход встречи. Я даже вспомнил Гренобль и ту непредвиденную задержку. Здесь же заминка произошла в самом конце первого периода при счете 2:1 в нашу пользу. Вдруг не выдержал пластиковый борт катка «Вернэ» – треснул. Да, да, в отличие от общепринятых повсюду деревянных бортов коробки там были сделаны из прозрачного пластика.

Пока заменяли поврежденный блок, перерыв затянулся, и заметно уставшие шведы получили дополнительный отдых.

После неожиданно долгого и непривычного антракта наши ребята непростительно медленно втягивались в игру, и шведы провели две шайбы в ворота Третьяка. Только в третьем периоде все решилось в нашу пользу. Отличилась тройка Михайлов – Петров – Харламов: каждый забросил по шайбе. А последнюю точку в матче поставил Лутченко.

Мы – чемпионы мира в девятый раз кряду! Но вот с другим титулом пришлось расстаться – Кубок чемпионов континента на сей раз вручили чехословацкой команде. И так, оказывается, бывает: первые в мире – вторые в Европе.

Когда играли гимн Советского Союза, я еще не думал, что в последний раз слышу его в честь победы на мировых чемпионатах, стоя на льду в форме сборной СССР...

«Как горькую пилюлю, проглотил Коноваленко еще одну незаслуженную обиду. Кормчие олимпийской сборной предпочли ему Пашкова – вратаря, по выражению самого Тарасова, "опытного, но капризного", не отличавшегося высоким индивидуальным мастерством. Спортивный девиз: пусть играет сильнейший – на сей раз не восторжествовал. Верх взяли интересы ведомственные. Пашков, это понимали все, даже в дни мимолетных удач не играл сильнее волжанина.

Moжет, тренеры заглядывали в будущее и вместе с Третьяком ставили вратаря перспективного? Ничего подобного. На следующий сезон Пашков был списан с большого хоккейного корабля. Да и в своем «Динамо» он появлялся на льду чрезвычайно редко. Да и то сказать, роль динамовца в играх на Олимпиаде свелась к тривиальному сидению на скамейке запасных. Он стоял лишь в одном проходном матче с несильной командой Польши и, кстати, стоял неудачно, пропустил три гола, четвертую часть всех шайб в турнире. Такое с успехом мог сделать каждый. Разница заключалась в том, что Коноваленко получил бы высокую награду по праву».

Вячеслав Чингузов. «Мое сердце на льду».

Документальная повесть.

Но, даже не поехав в Японию, я еще некоторое время на что-то надеялся. Ну, не состоялась третья Олимпиада, так, может, удастся сыграть с настоящими профессионалами – об этом тогда велось много разговоров. Это было бы уже не высшей школой, а целой академией. Так я тогда думал. Впоследствии выяснилось, что не такие уж они «академики» во всех отношениях.

Жизнь расценила по-своему. Так и остался я без «академического» образования. Зато мои последователи разобрались с профессионалами и расставили все по местам. И рад я за них, что вышли из трудного испытания – и Третьяк, и Мышкин – со щитом, а не на щите. И если в бытность мою стражем ворот довольно часто приходилось слышать, что после Пучкова в советском хоккее не было хороших голкиперов – меня некоторое время всерьез не принимали, – то сам факт утверждения на первых ролях в мире Третьяка да, пожалуй, и Мышкина опровергает все утверждения скептиков. Не знаю, состоялся бы Пучков, не будь в нашем хоккее Хария Меллупса. Смог бы я стать, кем стал, не будь Пучкова. То же могу сказать и о Третьяке, и о тех, кто последует за ним.

Глава V

ТРУДНАЯ ДОЛЖНОСТЬ

На чемпионате мира 1971 года в Швейцарии было всего трое из той команды, которая играла здесь десять лет назад: Александр Рагулин, Вячеслав Старшинов и я. Защитник, нападающий и вратарь. Помню, как по окончании первенства подошел ко мне спортивный обозреватель ТАСС Владимир Дворцов и попросил оценить игру вратарей. С позиций, так сказать, старейшины «цеха». Если бы кто-нибудь другой попросил меня об этом, наверное, отказался бы. А Дворцов – один из немногих журналистов, которые меня понимали и которых я признавал. Он, что интересно, начинал активно приобщаться к нашему виду тоже в 1961 году, на том же мировом первенстве в Швейцарии, что и я.

Ну, я тогда и высказал всё и про всех. Начал, разумеется, с себя, с самокритики. Свои собственные действия я всегда оценивал по самому строгому счету. С этих позиций рассматривал игру и всех других вратарей. Вывод тогда получился суровый для нашего брата. Похвалил только Третьяка.

...Заняв в свое время ответственный вратарский пост, я стал живо интересоваться игрой стражей ворот. Прежде всего торпедовских – они были ближе, доступнее. Следил за игрой Сергея Ивановича Курицына, пытался подражать ему, копировал движения.

А когда в Горький стали приезжать столичные клубы, во все глаза смотрел, как играют Николай Пучков, Григорий Мкртычан, Борис Запрягаев и другие корифеи. Любой нюанс подмечал, каждый штришок. А потом на тренировке пытался копировать увиденное.

Самым серьезным вратарским уроком был для меня первый и единственный предсезонный сбор вратарей в 1957 году. В Москве собралось около сорока хоккеистов из всех команд высшей лиги.

Я попал в группу Мкртычана. Не пропускал мимо ушей ни одного слова, исправно выполнял на тренировках все задания...

Уверен, именно после того сбора я только и почувствовал себя настоящим вратарем.

«В предсезонный период немного времени для тренировок. Практически тренер может уделять каждому хоккеисту, в том числе и вратарю, не более шести минут в день. А чтобы научить вратаря мыслить на поле, ориентироваться в любой ситуации, мгновенно принимать единственно верное решение, нужно не шесть минут, а в двадцать раз больше.

Где же выход? Выход один: вратарям необходимы свои предсезонные сборы. Здесь под руководством таких опытных мастеров, как Пучков, Мкртычан, Запрягаев, они смогут обучаться сложному вратарскому искусству. Мне кажется, что именно это путь к созданию у нас собственной "школы вратарей".

Не думайте, что, говоря о вратарских сборах, я открываю Америку. Ничего подобного. Такие сборы, точнее, такой сбор был у нас в 1957 году. И он дал превосходные плоды. Там наши тренеры "открыли" Коноваленко и Зайцева, Чинова и Бубенца. А если бы тот сбор был не единственным, если бы они повторялись ежегодно? Думаю, что тогда у нас уже сейчас появились бы новые Пучковы».

Д.Богинов. «Размышления в антракте»

«Советский спорт», 1961, 25 апреля

Там, на первых вратарских сборах, я впервые услышал некоторые подробности об игре Хария Меллупса, выступавшего в первых международных встречах советских хоккеистов с сильнейшим чехословацким клубом ЛТЦ в феврале 1948 года. Говорили тогда об одном очень ценном качестве этого вратаря из Риги: он никогда не терялся после пропущенного гола, анализировал свои действия и делал правильные выводы. А еще он всегда спокойно выслушивал замечания и критику товарищей, что в нашем деле тоже немаловажно.

Он был первым, кто вместе с Григорием Мкртычаном закладывал основу отечественной школы вратарей хоккея. Услышал я тогда и о замечательном чехословацком мастере Богумиле Модром, который делился секретами игры с советскими голкиперами. Пользу от его советов трудно переоценить: хоккей с шайбой в нашей стране только зарождался, черпать знания было неоткуда.

Лично для меня кумиром по сей день остался Николай Пучков. Это настоящий энтузиаст хоккея. Сам видел, как тренируется Пучков, – без устали, до седьмого пота. И вместе со всеми, и самостоятельно. А знаменитый пучковский шпагат – любо-дорого посмотреть, как он его исполнял. Сколько же труда было вложено, чтобы довести до совершенства этот прием. Меня поражала и его вратарская интуиция – словно телепат, предугадывал он ходы соперников.

Вспоминаю забавный эпизод из первых наших совместных тренировок в составе сборной страны перед матчами с канадцами. Выхожу утром вместе со всеми ребятами на зарядку, а Пучков, оказывается, уже давно бегает по снегу... босиком. Удивился. Спрашиваю:

– Что это с ним?

– Таким образом Коля нервы успокаивает, закаляется, – услышал в ответ. – Он всегда к встречам с канадцами так себя готовит...

А вот как описывает Тарасов первую игру Пучкова в составе сборной СССР против команды Чехословакии в 1953 году:

«Он стоял блестяще. И этот матч решил судьбу Николая. С этого дня на протяжении многих лет он бессменно владел свитером с цветами сборной страны, свитером, на котором стояла большая единица.

А если бы Пучков дебютировал в игре со слабыми соперниками, то вопрос о его участии в составе сборной еще долго решался бы. И хорошо, что он играл не во втором, а именно в первом матче, ибо второй в таких случаях часто носит экспериментальный характер и не является уже столь строгим испытанием.

Проверка в большом и ответственном матче дает спортсмену уверенность в своей силе. И хотя такой дебют и связан с определенным риском, риск этот, на мой взгляд, оправдан: решается судьба человека. Решается не на один матч, а на долгие годы».

Этим своим тренерским принципом Анатолий Владимирович воспользовался еще раз, поставив меня сразу на матч с канадцами из Чатама. Оказывается, вон еще когда моя хоккейная судьба решилась. После той выигранной встречи. А я и не знал.

К той поре я был уже основным вратарем в «Торпедо». Теперь и у меня появлялись дублеры. Первым был, пожалуй, Борис Чихирев. Старательный парень, исполнительный. На тренировках у него вроде все получалось, а вот в игре...

Как-то встречались мы с ЦСКА осенью 1958 года. Но на тренировке меня мениск подвел – играть не могу. Поставили Чихирева – 1:12 проиграли. Богинов мне и сказал в тот раз: «Не знаю я никакого мениска. Ссылки ни на что не признаю. Отныне всегда стоять в воротах будешь ты».

Ну, Чихирев и уехал в Ленинград. Пробовали еще в нашем составе способного паренька Евгения Картавищенко. Он был даже признан лучшим вратарем юношеского чемпионата РСФСР. Тоже долго не задержался – уехал в Ригу и хорошо, говорят, там играл.

А вот Владимир Фуфаев остался – и на долгие годы – моим дублером. Впрочем, уверен, играй он в любой другой команде, а не за моей спиной, вместе с ним и за сборную выступали бы. Он отличный был вратарь. Характер вот только у него не кремень. Но, с другой стороны, посиди по полсезона на скамеечке, не поиграй – откуда характеру-то выработаться? А Фуфаев если и играл, то только в мое отсутствие. И хорошо играл. И так же, как и я, не ушел из «Торпедо», хотя приглашения перейти в другие сильные клубы ему поступали. Уже на исходе своей спортивной карьеры он все-таки подался в какую-то заштатную команду класса «Б» на Дальнем Востоке. Можно было его понять. А вот почему Володя вовремя не ушел, объяснить не берусь – его спросите. Видимо, есть какая-то притягательная сила в торпедовской команде и в нашем городе на Волге.

Я патриот своего города. И этим горжусь. Я могу понять челябинских, саратовских, ижевских и многих еще ребят, играющих в московских клубах. Но вот сердцем принять – никак не получается. Неужели у них руки не опускаются, когда они выходят на лед в родном городе играть против родной команды? Вроде несентиментальный я человек. А болит душа за всех, кто бросил свой клуб, уехал из своего города. Не знаю, нашел ли кто «журавля» на стороне. Вряд ли.

Недаром говорит народная мудрость: дом – корень, а сторона – похвальба.

Но вернемся к вратарям. Когда я уходил с площадки, из сборной, покидал большой спорт, никто даже не задавался вопросом: кто заменит Коноваленко? Знали – Третьяк. Смена караула произошла естественно, сама собой. Владик уже был готов к тому, чтобы стать вратарем номер один в советском хоккее. Талантом своим, трудолюбием и уже поднакопившимся опытом заслужил он свой пост. Четырнадцать лет практически бессменно занимал он его. Но вот решил оставить! И что началось? То и дело слышалось отовсюду: кто? кто же заменит незаменимого Третьяка? Мышкин? Тыжных? Белошейкин? Или другой такой же, как Третьяк, вдруг, откуда ни возьмись, обнаружится?

Почему подобное произошло? Ведь когда-то должно было случиться – не всю же жизнь Третьяку в воротах стоять. Я и без того удивляюсь его вратарскому долголетию. И никакие возражения, что, мол, в профессиональном хоккее вратари до сорока лет амуницию надевают и выходят на лед, не признаю. Нет, не выходят, а выходили в мои годы. Потому что хоккей был тогда другим, совсем другим. И тот же Плант защищал ворота «до пенсионного» возраста. А сегодня не смог бы. Уверен в этом.

Что ж, Володя Мышкин достойно заменил Третьяка на Кубке Канады осенью 1984 года. Но надолго ли он стал первым номером в сборной? Ненадолго – ему уже за 30 лет. А потом кто заменит Мышкина? Скоро Александру Тыжных будет под тридцать. Значит, опять новый клич бросать?

Я благодарен всем своим тренерам за то, что не находился без дела ни в «Торпедо», ни в сборной. Кроме самого первого мирового первенства в Швейцарии. Вратарь без работы, вне игры – все равно что капитан без корабля. Единственное, что вынес полезного из того швейцарского чемпионата, – увидел в деле сразу многих вратарей из разных команд, присмотрелся к их игре. Был там и канадец Мартин, и чехословацкий голкипер Миколаш, и американец Юркович. И каждый имел свое лицо, владел «фирменными» приемами.

Но только на чемпионате мира 1963 года я в полной мере почувствовал себя вратарем сборной, отстояв без смены практически весь турнир.

«В мировом хоккее мы почерпнули много интересного и полезного. Нас поразило мастерство вратарей. Мы не увидели слабых стражей ворот. Как правило, самый сильный игрок команды – вратарь, все специалисты придают большое значение мастерству и опытности вратаря. На этом фоне мы выглядели чуть ли не новичками. На мой взгляд, наш лучший вратарь Виктор Коноваленко проигрывал в то время своим зарубежным коллегам пять-шесть шайб. Ясно, что мы просто обязаны были задуматься над путями ликвидации этого отставания. Советские тренеры сумели научить вратарей нужным техническим приемам и воспитать высокий уровень атлетизма, но упустили одну очень важную сторону подготовки – воспитание игровой интуиции. Однако в этом нас, тренеров, и винить было трудно. Мы лишь семнадцать лет развивали хоккей, а канадцы – около ста, и многое мы просто не успели осмыслить.

После Стокгольма я понял, что умение вратаря предвидеть ход событий, предугадать действия противника, реагировать на шайбу с некоторым опережением – качество всех качеств. Воспитание такого навыка – задача серьезной теоретической работы».

Анатолий Тарасов. «Путь к себе»

Все то же самое понял я, став основным вратарем «Торпедо». На практике сам пришел к выводу, что нужно опережать мысль соперника, быстро просчитывать все возможные варианты его действий. В то время, если полевой игрок выходил один на один с вратарем, – это был стопроцентный гол. Особенно запомнился мне почему-то один из лучших наших хоккейных бомбардиров пятидесятых годов Беляй Бекяшев. Наверное, потому, что больше других меня обманывал. Но он-то и заставил меня впервые задуматься, как бы в следующий раз не пропустить при ситуации «один на один».

И вот в 1958 году играем против ЦСКА. С глазу на глаз со мной выскочил Веня Александров, но я его обыграл. Тут и почувствовал уверенность, поняв, что не всегда вратаря можно перехитрить, что даже в этой почти безнадежной ситуации можно постоять за себя. Чутье в тот раз меня не обмануло. Теперь уже я начал присматриваться, как накатывается на ворота нападающий, на какой скорости, как собирается бросать. Вратарь обязан знать все нюансы, любимые приемы каждого отдельного игрока.

Впоследствии я и в международных встречах не раз, бывало, выигрывал дуэли с нападающими. Как-то играли в Виннипеге против сборной Канады, и судьи назначили буллит в наши ворота. Пробивал его один из лучших нападающих соперников, Хакк. Я выехал ему навстречу и отбил шайбу. Но... судьи назначили повторный штрафной бросок: оказалось, что по канадским правилам вратарь не имеет права в этом случае выезжать за вратарскую площадку. У нас-то в правилах такого пункта нет. Со второй попытки канадец перехитрил меня.

Я пришел к выводу, что уровень и класс игры вратаря можно определить его умением выигрывать хоккейные дуэли. Не раз после тренировок специально оставался с кем-нибудь из полевых игроков – и в «Торпедо», и в сборной, – и на спор они пробивали мне буллиты. Даже уже когда закончил играть, как-то поспорил с Сашей Федотовым, торпедовским нападающим. Он утверждал, что забьет мне пять штрафных бросков из пяти, а я пропустил только три. А ведь к тому моменту прошло уже три года, как я не выходил на лед, не стоял в воротах. Но навык, выработанный годами, остался.

С годами, с опытом приобретаются и другие необходимые хоккейному вратарю качества. В первую очередь отношу к ним умение кататься на коньках. Когда читаю, что тот или иной парнишка встал в ворота только потому, что катался хуже других, могу это понять. Потому что и со мной так же было. Но если он сразу не ликвидировал этот пробел, настоящего вратаря из него не получится. Что-что, а коньковую подготовку я всегда ценил и продолжаю ценить и в каждом полевом игроке, и во вратаре. Без хорошего катания не стать хорошим хоккеистом – это прописная истина нашей игры.

...После того как ушел Фуфаев, с вратарями «Торпедо» опять началась чехарда. Из всех последующих голкиперов могу выделить одного Минеева. Он старался во всем меня копировать. Не только на льду, даже походкой пытался подражать.

И я по-отечески с ним обходился. Еще родители его меня просили быть как бы наставником у парня. Ну я и был. А когда прощался с хоккеем, подарил ему свою ловушку и «блин», как бы эстафету передал. Но и он ушел из «Торпедо» сразу после меня. Так с тех пор в Горьком и не вырастили ни одного достойного стража ворот. Я сам одно время, когда привлекали к работе с командой мастеров, серьезно занимался с вратарями. Но растить классного голкипера надо с детства. Когда игрок уже сформировался, когда он считает себя вполне на уровне такой команды, как, скажем, «Торпедо», он и на тренировках полностью не выкладывается.

А я любил тренироваться, хотя сам считаю себя человеком настроения. Просто, когда настроение было, выкладывался на занятиях «от и до». Не было настроя – выполнял все, но не на сто процентов. Правда, позволял я себе подобное, когда уже чего-то достиг в спорте, когда изучил себя и свой организм и зачастую знал не хуже тренеров (торпедовских, разумеется), как мне лучше подготовиться к сезону – предсезонные занятия имею в виду. А уж если чувствую себя не очень хорошо, то меня и не заставишь «пахать».

В сборной же – совсем другое. Другой уровень, другие требования. Тренировки в сборной гораздо интереснее и интенсивнее. Особенно когда Тарасов отдельно с вратарями занимался. Только благодаря им, этим тарасовским тренировкам, я, наверное, и достиг вершин в спорте. А заодно и прочувствовал в полной мере, что доля наша вратарская – несладкая.

«Мы, тренеры, редко говорим в адрес вратарей добрые слова. Команда выиграла матч – имя вратаря забыто, проиграла – виноват, конечно, вратарь. Это не создает в коллективе дружеского отношения к вратарю, не приносит самим вратарям высокого чувства удовлетворения. "Как ни старайся, все равно лучшим или в числе лучших не будешь" – примерно так мы приучили рассуждать вратарей.

Но это лишь полбеды. Отношение к вратарям переносится и на тренировку. Если тренировка хоккеиста направлена на то, чтобы развить его достоинства или исправить недостатки, то вратарю в этом смысле не повезло: шайбу ему бросают, как хотят, когда хотят и куда хотят. В тренировке отсутствует главное – культура подготовки вратарей. Бывает и так: вратарь только что встал в ворота, а в него уже летит град шайб, причем сильные броски следуют часто с близкого расстояния, что сразу сбивает охоту в тренировке, подчас вызывая боль и страх».

Анатолий Тарасов. «Совершеннолетие».

Сейчас почти все тренеры это понимают. А в мое время понимали немногие. В «Торпедо» – только Богинов. Но что из того, что понимают: делать-то ничего не делают, как надо. Посмотрел как-то, как занимался с вратарями Карпов перед сезоном в пансионате на Горьковском водохранилище. Не тренировки – образец, как не надо делать. А чаще всего занятия вообще пускались на самотек. Тюляпкин, второй торпедовский вратарь, тренировал первого – Воробьева. Вот так: просто и незатейливо... Чего можно было ждать от подобных тренировок.

Знаю, что некоторых тренеров заносит в другую крайность: теперь вратари должны пробегать стометровку за 11,2. К чему? Это не оттачивает реакции, это не прибавляет ни физической выносливости, ни вратарской интуиции. А именно эти качества и необходимо тренировать и шлифовать.

Да, стоять в воротах не каждому дано. Вспоминаю по этому поводу слова известного канадского профессионального нападающего Бобби Халла: «Я бы сказал, что всякий вратарь – играет он в высококлассной команде или в команде начинающих – сделан из особого теста. Даже при моей любви к хоккею я рад, что мне ни разу не пришлось испытывать свое мужество игрой в воротах. Каждый тренер ценит хорошего защитника и хорошего нападающего на вес золота, но хорошему вратарю вообще цены нет».

Вот ответ на вопрос, почему в Канаде вратарский век долог. Потому что отношение к нашему брату совсем иное, чем у нас. И в Чехословакии вратарей всегда высоко ценили, и в Швеции. Да повсюду. Только не у нас. В этом горько признаваться, но это так. Долгое время мы покорно соглашались с чуждой нам версией, будто в советском хоккее нет хороших вратарей. Точнее, не было в шестидесятые годы, до того, как взошел на пьедестал Третьяк.

А ведь это было не так.

В каждой команде высшей лиги играли вполне надежные, хорошие стражи ворот. Не говоря уже о тех, кого тренеры привлекали в сборную команду. Да разве позволил бы себе Анатолий Владимирович Тарасов, чтобы в его родном ЦСКА был слабый вратарь? Нет, конечно. Вот и Виктор Толмачев, несколько лет защищавший ворота армейского клуба, обладал всеми необходимыми качествами. Другое дело, что за спинами блестящих защитников ЦСКА он был хорошо прикрыт и потому незаметен в сравнении с вратарями из других команд. Поэтому ему очень трудно было перестраиваться, играя против сильных соперников в составе сборной СССР. У того же Виктора Зингера или Бориса Зайцева – один представлял «Спартак», другой московское «Динамо» – такая спокойная жизнь исключалась даже в своих клубах. Поэтому и в сложных ситуациях, выступая за сборную, они ориентировались лучше Толмачева.

Мне могут возразить, что тот же Третьяк всю жизнь играл в ЦСКА, но тем не менее с блеском защищал и ворота сборной. Но Владик – это действительно исключение, редкий талант. Приплюсуйте сюда и трудолюбие, и высокий интеллект, и осознанную дисциплинированность. Все это вместе и сделало из него непревзойденного мастера. А до него, повторяю, советских вратарей в расчет не принимали. Да и как тогда было не сложиться ошибочному мнению о советских хоккейных голкиперах, если изо дня в день всем внушали, что наши вратари уступают в классе зарубежным коллегам. И еще одно обстоятельство давало повод для этих утверждений. За десять лет, что провел я в составе сборной, выступая на различных турнирах, в командах наших постоянных конкурентов вратари менялись чуть ли не ежегодно. В той же команде Чехословакии мне довелось видеть и Иозефа Миколаша, и Владимира Надрхала, и Владо Дзуриллу, и Иржи Холечека, и Мирослава Лацки. История последнего довольно любопытна. У себя в стране специалисты его всерьез не принимали, ни разу не включали даже кандидатом в сборную. Но в олимпийский сезон 1967-1968 годов в чемпионате Чехословакии журналисты решили определять трех лучших игроков в каждом календарном матче. Так вот, имя Лацки участники опроса упомянули 16 раз, в то время как Дзурилла назывался лучшим всего три раза, Надрхал – четыре. После этого тренеры чехословацкой сборной включили Лацки в состав одной из сборных команд (тогда выступали две) на первый Московский международный турнир и не ошиблись в нем – парень отработал тогда отлично. Если бы вручали на том турнире приз лучшему вратарю, Лацки был бы одним из главных претендентов на него.

Но продолжу свою мысль. Итак, в сборных других стран вратари менялись чаще, чем у нас. Собственно, Витя Зингер только раз и поехал на чемпионат мира первым номером, когда меня вывели из сборной в 1969 году. У канадцев же в эти годы чаще других защищали ворота Сет Мартин и Кен Бродерик, у шведов – Челль Свенсон и Лейф Холмквист, у финнов вообще, за редким исключением, одни и те же вратари на два чемпионата не выезжали. Так все и думали долго, что в советском хоккее кроме Коноваленко, и стоять-то в воротах некому. Да и о моей игре почему-то предвзятое мнение складывалось: чего, мол, с него взять, если он лучший из посредственных...

«У знаменитого Владо Дзуриллы спросили:

– Скажите, Владо, каково ваше мнение о советских вратарях?

– У вас почему-то принято считать, что советские вратари уступают, ну, скажем, нашим или шведским. Я твердо убежден, что Коноваленко ничем не хуже. Это игрок высокого международного класса. Его реакции может позавидовать любой вратарь. А причина ошибочного мнения, на мой взгляд, в своеобразном, внешне неэффектном стиле. Манера Коноваленко отличается от классической манеры игры, которую мы привыкли видеть у лучших вратарей. Но ведь это только внешняя сторона мастерства».

«Советский спорт», 1966, 4 марта

Откуда вообще все это пошло, трудно сказать. Может быть, после неудачной игры на чемпионате в Швейцарии? Или после моей единственной грубой ошибки в матче со шведами на чемпионате-63? Не знаю. Но, скорее, оттого, что в те годы мы больше всего заглядывались на канадцев, на то, что происходило у родоначальников хоккея, сравнивали, сопоставляли. И выходило, что ни в чем мы им не уступаем, кроме вратарской игры.

Наверное, так оно и было, не стану спорить. Но в таком случае возникал естественный вопрос: почему? Только поближе присмотревшись к заокеанскому хоккею, мы поняли, что вратари в Канаде – привилегированный клан, что им и на тренировках, и в матчах создается обстановка, так сказать, наибольшего благоприятствования. Вратарь в любой канадской команде – игрок номер один, под каким бы номером он ни выступал, ему все внимание, в обиду его никогда не дадут. Вспомните приведенное выше высказывание Бобби Халла.

Да, канадские вратари в большинстве своем отличные мастера. Что их прежде всего отличало? Высокая техника владения клюшкой, хладнокровие, своевременные выходы из ворот. Я был потрясен виртуозностью великого Жака Планта, своеобразного первооткрывателя современной игры хоккейного голкипера. Трудно сказать, как и с чего он начинал в молодости, но когда мы увидели его действия в солидном по хоккейным меркам возрасте, то были поражены. Казалось, он умел делать в воротах всё. Казалось, шайба, словно завороженная, летела исключительно в него, а не в ворота. Так он умел реагировать на любые броски.

Однажды наша сборная играла против команды, ворота которой охранял Плант. Это были юниоры известного профессионального клуба «Монреаль канадиенс», не самые сильные для нас соперники. Однако для усиления они призвали на помощь великого голкипера, и, имея огромное преимущество на протяжении всего матча, мы тем не менее проиграли – 1:2. Исход игры, конечно же, определили безупречные действия Планта.

Долгое время образцом для нас служила и игра канадского вратаря Сета Мартина. Он на нескольких мировых первенствах выступал за сборную своей страны, четыре раза признавался лучшим на этих турнирах. Первое мое знакомство с Мартином произошло в Москве 10 февраля 1961 года. В этот день канадская команда «Трейл смоук итерс», направляясь на чемпионат мира в Швейцарию, сделала остановку в Москве для контрольных встреч с советскими клубами. Я выступал в составе «Крыльев Советов», и матч завершился вничью – 3:3. Первое впечатление от канадского вратаря – внешне неуклюж, спокоен, я бы даже сказал, флегматичен, но действовал в самых, кажется, безвыходных ситуациях абсолютно хладнокровно и безошибочно.

Сколько потом мы встречались с Сетом, сосчитать не берусь. Много. И на чемпионатах мира, и на матчах в Канаде и США. Успели подружиться, даже переписывались. У Мартина я учился хладнокровию и выдержке. Кредо канадца: классный вратарь тот, кто не пропускает легких шайб. Все верно. И нашим нападающим не так-то просто было забить ему гол. Так, он стал подлинным героем встречи в Женеве в 1961 году. А как он играл в Вене в 1967-м! И счет 2:1 в нашу пользу – это в большой степени заслуга Мартина. Наши ребята после каждого периода в раздевалке сокрушались: «Как Мартин выручил?!», «Как Мартин в углу достал шайбу ногой, ума не приложу!..» Сильный был мастер и товарищ настоящий.

Я побывал у него дома, в Трейле. Было это в конце 1964 года. Наша сборная, совершая турне по Канаде, последний матч проводила в этом городе со старыми знакомыми из «Трейл смоук итерс». Как раз на этом матче чествовали Мартина. Мы тоже присоединились к общим поздравлениям и подарили Сету клюшку с автографами игроков и тренеров сборной СССР. Правда, потом нам пришлось огорчить именинника, забросив в его ворота девять шайб. Но после матча он сказал, что не в обиде на нас. «Это виноваты не ваши, а наши нападающие, – пошутил Мартин. – Они забросили вам семь шайб, и вам просто ничего другого не оставалось, как забросить мне девять».

В знак нашей дружбы Сет Мартин решил подарить мне вратарскую маску. В начале 60-х годов они были еще большой редкостью. Не только у нас в стране, но и в мире вообще. Хотя, если верить спортивным историкам, к этому времени маска существовала уже три десятилетия: ее вроде изобрели в 1933 году в Японии, а была она из металла. Только много лет спустя уже знакомый нам Жак Плант создал легкую маску из стекловолокна, но она не выдержала испытания и была заменена на более прочную из фибергласса.

В нашу страну первую маску привез Николай Пучков также после поездки в Канаду. Но она ему не понравилась – привыкнуть к ней непросто. Сам испытал это. И все-таки эффективность вратарского «забрала» была очевидной, хочешь не хочешь, а рано или поздно пришлось бы ее надеть. Так лучше раньше.

И вот на чемпионате мира 1963 года Сет Мартин предложил мне снять слепок, а затем изготовил в Канаде специально для меня первую мою вратарскую маску. Через несколько месяцев я получил из Канады посылку с маской и пожеланиями успешной игры. Она была действительно очень удобной. Я лишь чуть-чуть побольше вырезал отверстия для глаз, обточил все как положено. Видимость стала подходящей, и я несколько лет не расставался с подарком Мартина.

По такому образцу начали изготовлять маски и другие наши вратари. Брали воск, другие необходимые материалы. Растапливали его, затем делали слепок с лица. Полученную форму заливали гипсом, обрабатывали эпоксидкой, прокладывали пленкой в несколько слоев. После этого вырезали отверстия, какие необходимы, чтобы видеть и дышать удобнее было. Затем раскрашивали кто во что горазд. Целое произведение искусства получалось. Так долгое время и пользовались самоделками. Фирменные маски появились позднее. В том числе и железные, решетчатые. В какой Третьяк стоял, да и почти все сегодняшние вратари играют. А я к такой не привык, до последних дней проиграл в пластиковой маске. Хотел сохранить себе на память – она у меня вся разбитая, в трещинах, клепаная-переклепаная. Но тут приехали из нашего областного исторического музея и попросили ее выставить в виде экспоната. Отказать я не мог. Так и оказалась моя боевая «подруга» на всеобщем обозрении. Но это не та маска, которую мне Сет Мартин подарил. Ту у меня украли.

Для меня, да и для команды это был очень памятный день. Поэтому расскажу о нем. Почти три сезона играл я в маске Мартина – очень дорожил ею. Но однажды подарок исчез при довольно странных обстоятельствах. Перед матчем со «Спартаком» в Москве мы тренировались в Сокольниках, а игра должна была проходить во Дворце спорта в Лужниках. Когда в день матча перевозили форму с одной ледовой арены на другую, маска испарилась. Возможно, какой-то хоккейный болельщик «позаимствовал». Но мне от этого было не легче.

Вышел на игру без маски, хотя по правилам всем вратарям уже в обязательном порядке предписывалось выступать в них. Судьи то ли не заметили поначалу, то ли просто забыли про только что введенный пункт хоккейных правил. Во всяком случае минуты две-три простоял, как в прежние годы. Пока спартаковские игроки не напомнили арбитрам о новых правилах – конечно, не специально, – мне то и дело в лицо бросали. Наказание последовало незамедлительно – меня удалили. Мы тогда проиграли – 2:8.

«Советский спорт» писал на другой день: «Кстати, начал встречу со "Спартаком" не Фуфаев, а Коноваленко. Однако вратарь сборной СССР вышел на лед без защитной маски. Судьи, заметив это, потребовали, чтобы Коноваленко надел маску. Но ее-то у горьковчанина не оказалось. И тогда – в точном соответствии с правилами хоккея – Коноваленко был удален с площадки, а горьковчане наказаны двухминутным штрафом за задержку времени».

Вот как бывает, формально все правильно написано, а по существу – несправедливость: не заслужил я обвинения в недисциплинированности. Это лишний раз подчеркивает, какая ответственность – печатное слово.

И еще о Мартине. В последний раз он защищал ворота любительской сборной Канады на чемпионате мира 1967 года в Вене. А потом, как известно, перешел в профессионалы. Но, как ни странно, в профессиональном хоккее он не добился большого успеха, и довольно скоро имя канадца вообще исчезло со спортивных страниц канадских изданий. Про других вратарей, которые выступали в составе любительских команд на крупнейших турнирах, писали больше – они выделялись среди своих коллег, став игроками в профессиональных командах. И Кен Бродерик, и Уэйн Стивенсон, и Кен Драйден. А последний вообще стал чуть ли не первым вратарем профессионального хоккея. Хотя на меня он не производил впечатления ни когда выступал в любительской сборной, ни когда играл в сборной НХЛ и в «Монреаль канадиенс».

Я уже писал, что очень нравилось мне играть именно против канадцев: с ними не «замерзнешь», они никому не дают расслабиться. В шестидесятые годы мы неоднократно предлагали профессионалам сыграть с нами. Канадцы не то чтобы побаивались, но не очень охотно шли на контакт. А когда однажды дали согласие встретиться на льду, Международная лига хоккея заняла двойственную позицию – принципиальных возражении против матча не было, но была такая оговорка: участники встречи не смогут выступить в мировом первенстве. На это мы не пошли. Страсти только подогрелись, и недостатка в прогнозах – как может закончиться такой матч, кто сильнее – не было. Особо ценили мнение самих канадцев, в частности тренеров любительской сборной.

«Совершенно справедливо и Бауэр, и Маклеод отдают предпочтение канадским вратарям. Это самое слабое место любительского хоккея. Будем надеяться, что у Виктора Коноваленко появятся достойные преемники, а наш неизменный страж ворот сохранит свою форму до первых встреч с профессионалами».

Анатолий Тарасов. «Хоккей грядущего»

Разговоры разговорами, но ответ, кто сильнее, канадские вратари или советские, мог быть дан только в очном споре. И он состоялся. Преемник у меня действительно к тому времени появился. Достойный. Сам же я стал наблюдателем этих памятных матчей, внимательным и беспристрастным.

И что же? Ничего сверхъестественного канадские вратари не продемонстрировали. Но вместе с тем встречи с нашей командой выявили явные недостатки в манере игры их голкиперов. У себя в Канаде они привыкли к стандартной тактике, используемой всеми без исключения полевыми игроками. Профессиональный нападающий, оказавшись на позиции, с которой можно нанести удар по воротам, не станет искать партнера, не отдаст ему шайбу, даже если тот расположился еще удобнее и ближе к воротам. Он без раздумий пробьет сам. И другое правило без исключений: совершив бросок, и сам форвард, и его партнеры делают рывок к воротам, чтобы добить шайбу, если она отскочит от вратаря.

Эти-то несколько однообразные приемы и диктуют манеру игры канадских вратарей. Их стойка стабильна, они почти не маневрируют вдоль линии ворот – только навстречу броску. Но против наших нападающих играть надо более гибко и разнообразно. Неожиданные паузы, имитация броска, за которой следуют передача, комбинационные действия в непосредственной близости от ворот – все это явилось откровением для вратарей сборной НХЛ. Здесь обычными стандартными действиями не обойдешься. Необходимо просчитывать варианты, внимательно следить за перемещением советских хоккеистов, держать в поле зрения всю площадку. В первых матчах наши ребята застали канадских вратарей врасплох. Однако надо отдать им должное – в Москве их игра стала более разнообразной, они перестроились, приноровились к действиям советской команды и хоккеистов. И первым это сделал Тони Эспозито.

Это интересный, думающий вратарь. Он умел сыграть и на перехвате, четко ориентироваться в путях развития атаки. Короче, Эспозито смотрелся. Особенно в тактическом плане.

А вот хваленый Кен Драйден откровенно разочаровал. Я уже говорил, что он и прежде не отличался разнообразием действий. В матчах же с советской сборной это проявилось в большей мере. Почти все шайбы он пропускал «низом», а это непростительно для вратаря такого класса, к какому причисляют Драйдена.

Наш Владик Третьяк на этом фоне выглядел просто молодцом. И хотя он защищал ворота бессменно во всех играх, то есть выдержал колоссальную нагрузку – и физическую, и нервную, – претензий к нему никаких. Игра нашего вратаря была более совершенной, поскольку в ней сочетались лучшие черты как советской, так и канадской школы. Он в равной степени четко действовал как на выходах, так и на линии ворот, отлично владел клюшкой и, что отличало его от лучших канадских вратарей прежде всего, часто ловил шайбу после самого сильного броска, а не отбивал.

После первой серии матчей с профессионалами на некоторое время прекратились разговоры о непревзойденности канадских голкиперов и их колоссальном превосходстве над всеми остальными вратарями в мире. Встречи наглядно продемонстрировали, кто же на самом деле сильнее. О блестящей игре Третьяка взахлеб писали все ведущие канадские обозреватели. Так было и через два года, когда против советских хоккеистов выступала сборная ВХА, и через четыре – после «суперсерии-76» в играх с ведущими клубами НХЛ, и после так называемого «Кубка вызова» в 1979 году. Правда, к этому моменту к Третьяку уже «привыкли». Его мастерство по-прежнему ценилось очень высоко, но теперь изменился тон выступлений: мол, кроме Третьяка, в советском хоккее вратарей больше нет. И тут на решающий матч «Кубка вызова» тренеры поставили не Третьяка, а его дублера Мышкина. И Володя вообще не пропустил ни одной шайбы от «всех звезд» профессионального хоккея. Вновь канадские газеты занялись самобичеванием. «Торонто стар» писала: «Год назад мы отмечали, что советский хоккей отстает рот североамериканского в производстве классных вратарей. Берем свои слова обратно». Правда, по одной только игре нельзя было судить о классе нашего дублера. Я и сам, признаться, не особо был склонен тогда двумя руками голосовать за Мышкина. Но самый последний розыгрыш «Кубка Канады» расставил все точки над i: наш вратарь доказал, что его надежная игра в том матче пятилетней данности не была случайной.

И вообще я уверен, что европейские вратари давно уже достигли высочайшего класса. Возможно, если б встречи с канадскими профессионалами состоялись еще в шестидесятые годы, то уже тогда прекратились бы пересуды на этот счет. В той же чехословацкой команде выступали в то время замечательные мастера. Скажем, Йозеф Миколаш, которого я увидел на первом своем чемпионате мира в 1961 году. Все говорили тогда: «Мартин, Мартин», а я считаю, что вратарь сборной ЧССР сыграл не хуже. Может быть, не так эффектно, но зато надежно. Кстати говоря, и результат матча Канада – Чехословакия на том первенстве – 1:1 – свидетельствует, что и между голкиперами можно было поставить знак приблизительного равенства.

Потом долгие годы блистал в команде ЧССР Владо Дзурилла. А его бенефисом я считаю печальный для меня матч на Олимпиаде в Гренобле: именно его безупречная игра повлияла на окончательный итог встречи в пользу чехословацкой команды.

И все же наибольшую славу принес чехословацкому хоккею Иржи Холечек, начинавший еще при мне, а потом четыре раза признававшийся лучшим на чемпионатах мира. На одном из первенств в 1973 году, в Москве, я сам вручил Холечеку приз, учрежденный горьковской молодежной газетой «Ленинская смена». Иржи, безусловно, талантливый мастер, и одно очень ценное качество в его игре должен выделить – взаимоотношения с полевыми игроками. Холечек настолько четко играл со своими защитниками, а те, в свою очередь, так прислушивались к его подсказкам и замечаниям, что меня, глядя на это, брала искренняя зависть.

В моей родной команде я чаще всего сам приходил на помощь, успокаивал партнеров. Вспоминаю, как в одном из матчей, по-моему, «Торпедо» – «Спартак», когда судьба игры висела на волоске, наш защитник Володя Кудряшов, не удержав шайбу, неожиданно отправил ее в мои ворота. Парень очень возбудимый, он схватился за голову и в отчаянии повалился на лед. А тут еще тогдашний торпедовский капитан Игорь Шичков масла в огонь подлил: подъехал к защитнику и стал ему выговаривать. Пришлось урезонить капитана, а отчаявшегося неудачника поддержать: всякое, мол, бывает, не расстраивайся, ничего страшного не произошло.

Да, вратарь должен быть в какой-то степени психологом. Обязан знать, кому из партнеров можно сделать замечание, когда и в какой форме, а некоторые ведь никаких подсказок вообще не приемлют. Это тоже надо учитывать вратарю. Кроме того, он должен четко ориентироваться в игре защитников, предвидеть, кто и какую может совершить ошибку. Это необходимо, чтобы вовремя – так или иначе – прийти на помощь, выручить товарища. В том же «Торпедо» мне, например, гораздо легче дышалось, если я видел перед собой, скажем, Мошкарова с Жидковым. Я верил в их надежность, в их способность преграждать путь сопернику. Да и на мои замечания ребята реагировали спокойно, с пониманием. И совсем другое дело, скажем, Кормаков, когда уже заканчивал, правда, играть. Он вообще считал, что не ошибается. Любую вину с себя снимал и перекладывал либо на тренера, либо на вратаря.

«Виктор Коноваленко волею судьбы и своей собственной волей всю свою жизнь оставался, да простят мне горьковчане, в средней команде. Отсюда идет все. И задачи, которые она себе ставит на сезон. И мера требовательности. И мера нагрузок. Витя – очень хороший вратарь. Но окажись он, скажем, в ЦСКА, по моему твердому убеждению, сумел бы стать вратарем непревзойденным».

Всеволод Бобров. «Звезды спорта»

В сборной жизнь в этом смысле легче. Видно, сама ответственность заставляла нас забывать о самолюбии, наступать на горло собственной песне.

Поэтому и между вратарями в сборной всегда было взаимопонимание. А как же иначе! Вместе на тренировках, вместе – вне льда. И заботы одни. После игры иной раз часами обсуждали все острые эпизоды. И с Зингером, и с Третьяком.

С Виктором мы часто спорили, как следовало сыграть в той или иной ситуации, – он уже был опытный мастер. Владик, который только начинал свои выступления за сборную, больше слушал и спрашивал. Мне всегда было приятно, что ребята с уважением относятся к моему мнению, к моему опыту. От этого у меня вырастало чувство ответственности за молодых коллег.

« — Как вы считаете, в команде должен быть один или два классных вратаря?

— Мне као/сется, что всегда должен быть первый номер, а за ним второй. Очень трудно играть, если ты знаешь, что при любой самой незначительной ошибке тебя может заменить кто-то другой. Твои нервы напряжены до предела, и ты начинаешь заниматься самоуговари-ванием: дескать, не волнуйся, все будет в порядке. А на самом деле вратарям надо быть обязательно в товарищеских отношениях. Ведь это твой коллега, а не конкурент».

«Советский спорт», 26 августа 1971 года. «Впечатление — отличное!» Интервью с Иржи Холечеком.

...Вспоминая заново те времена, я испытываю удовлетворение и радость оттого, что не ошибся в Третьяке. Он прочно обосновался в главной команде страны, в течение пятнадцати лет достойно представлял советский хоккей во всех нелегких испытаниях и добыл безоговорочное международное признание искусству наших голкиперов.

Но вот «ушел в отставку» лучший наш вратарь, покинули лед другие ведущие мастера – Александр Мальцев, Владимир Петров, Борис Михайлов, Валерий Васильев. И... хоккей стал иным. Игра изменилась. К сожалению, не в лучшую сторону. Предвижу возражения, что, дескать, перемены – явление естественное, сменяются поколения игроков, правила совершенствуются. Но ведь и прежние годы нет-нет да вносили поправки в хоккейные каноны, а сам хоккей от этого не становился менее зрелищным, менее привлекательным. И народ валом валил на стадионы, и лишний билетик купить было непросто – даже нам, игрокам, выделяли строго по одному-единственному, для «близкого родственника»... Сегодня же все чаще приходится видеть полупустые трибуны.

Что же произошло, почему зритель предпочитает любое другое развлечение некогда неповторимому хоккейному зрелищу? Сейчас все больше специалисты задумываются над происшедшим переворотом в сознании болельщика. Даже социологов, говорят, призвали разобраться в этом феномене. Но стоит ли так глубоко копать, когда проблема видна невооруженным глазом, на поверхности она.

Скорости возросли? Факт. Силовую борьбу разрешили по всей площадке? Ну и что, к этому наши полевые игроки всегда были готовы. Кое-кто из руководителей нашего хоккейного хозяйства придумал даже объяснение – игра, мол, наша стала как никогда «контактной», а потому и поубавилось звезд в составах команд мастеров. Ну что на это скажешь... Глупость ведь очевидная. И многие наши ведущие специалисты не приняли этот довод, справедливо раскритиковали его на страницах центральных газет. Ну как, например, не согласиться с уважаемым Николаем Семеновичем Эпштейном, который писал на страницах «Советской России»: «Я лично сомневаюсь в том, что, скажем, Всеволод Бобров затерялся бы сегодня среди мельтешащих, словно челноки, нынешних хоккеистов». Более того, отмечал заслуженный тренер, окажись Бобров в любых, даже самых «контактных» ситуациях, он все равно нашел бы свой неповторимый ход и забил бы свой гол. И не только ведь Бобров способен был тогда на сольный номер. А кого назвать сейчас? Первую пятерку ЦСКА да еще несколько приличных исполнителей. Почему же поуменьшилось – и значительно – число самобытных игроков в командах мастеров?

Этот вопрос в принципе следовало бы адресовать клубам и клубным тренерам, которые в первую очередь ответственны за подготовку хоккеистов. Спрос с них особый. Но, прежде чем спрашивать, нужно, наверное, обеспечить участникам высшей лиги более-менее сходные условия комплектования. А то ведь что получается – в канун каждого сезона отдельные команды недосчитываются одного-двух, а то и целой дюжины игроков, как воскресенский «Химик», к примеру, перед чемпионатом 1985-1986 годов. Вот и воспитывай после этого высококлассных мастеров. По себе знаю, по своему пусть я не столь многолетнему тренерскому опыту, как непросто наставнику молодых хоккеистов, воспитавшему смену в свою команду мастеров, расставаться с учениками, которые, возможно, и не вернутся никогда в клуб после службы в армии. Не говорю уж при этом, что многие игровые навыки они растеряют за годы, проведенные в третьестепенной армейской команде. Только единицам суждено надеть форму столичных ЦСКА и «Динамо». А кто сказал, что к 18 годам – времени призыва на армейскую службу – и раскрывается талант хоккеиста? Чаще это происходит позднее, в более зрелом возрасте. Но, увы, растраченного зачастую не вернешь.

Это одна сторона вопроса, но есть и другая, связанная с проблемой звезд. Вот уже десять лет подряд чемпионами страны становятся армейцы Москвы. Удивляться этому не приходится: в клубе, которым к тому же руководит старший тренер сборной страны, собраны все лучшие силы нашего отечественного хоккея, за небольшим исключением. Это без всяких оговорок высококлассная команда, равной которой нет не только в стране, но и в мире. Об этом свидетельствуют розыгрыши Кубка европейских чемпионов и матчи с ведущими клубами Национальной хоккейной лиги. Но столь явное превосходство одного клуба над другими в общем-то мешает нашему хоккею. Еще до начала очередного чемпионата страны любой, даже неискушенный в игре человек без труда предскажет будущего победителя. За много туров до окончания можно вручать золотые медали. Причем двузначными цифрами исчисляется отрыв первой команды от следующих за ней. О каком уж тут зрительском интересе вести речь.

И здесь на первый план встает вопрос об изменении формулы чемпионата, которая только тормозит развитие хоккея. Похоже, не только в нашей стране пропал интерес к хоккею, но и в Чехословакии, и в Швеции, и в Финляндии. Там, однако, смогли вовремя перестроиться, изменив систему розыгрыша, сделав ее по образцу Кубка Стэнли.

Все это общие замечания. Но есть и частные.

Хоккей – игра коллективная. И коллективу необходим лидер. Или группа лидеров. Лидер же – это всегда личность, характер, способный повести за собой других. Я уже говорил об этом, но хочу еще раз подчеркнуть свою мысль.

Тут два момента. Первый: несомненным лидером команды должен быть тренер. К сожалению, даже в высшей лиге не всегда придерживаются этой аксиомы. Вот тут и сказать бы свое слово организаторам спорта.

Другой момент – лидер в самой команде, авторитет среди товарищей, сверстников, лидер, за которым идут, как говорится, в огонь и в воду. Но и он за любого костьми ляжет. Много ли у нас таких? Откуда брать их? Можно ли вырастить? Вот вопросы, от ответа на которые во многом зависит дальнейшее развитие нашей игры.

Хоккей – спорт мужественных. Он был и должен остаться таким. Законы мужского товарищества, дружбы должны быть главными в команде. Приглашенный в команду человек со стороны – а это случается сплошь и рядом – редко становится лидером. Во всяком случае для этого требуются годы. Вот та «печка», от которой необходимо плясать, чтобы сознательно, целенаправленно готовить, «выращивать» лидера в команде. Этот процесс должен быть естественным. Нужно терпение, а не суетная торопливость, с которой мы хотим подчас добиться результата. Характеры должны закаляться в горниле честной спортивной борьбы, упорной тренировочной работы до седьмого – а может, и десятого! – пота, в умении и стремлении терпеливо и хладнокровно переносить и боль травм, и горечь поражений, и несправедливые обиды. Спорт – это жизнь, а в жизни без этого не обойтись.

Еще мне кажется важным, чтобы хоккеисты любили игру в хоккей и стремились к спортивным победам, а не к тем моральным и материальным наградам, призам, титулам, славе, которые только сопутствуют этим победам.

...Как-то в газете «Правда» я увидел репродукцию картины «Вратари советского хоккея», демонстрировавшейся на выставке «Спорт в изобразительном искусстве». Картина тронула меня до глубины души тем, что художнику В.Людвику удалось выразить удивительно справедливую мысль о единстве и крепкой взаимосвязанности поколений в спорте. Пучков, Третьяк, Коноваленко. Да, мы изображены вместе, рядом, в хоккейной амуниции, на льду. Причем Третьяк в центре, он как бы главная фигура картины. И все мы – в расцвете своей молодости, вроде бы одного возраста. В жизни так не может быть. Но в этом глубокий смысл произведения искусства: время спрессовано в картине до одного мгновения. Действительно, каждый из нас троих прожил в хоккее значительную часть жизни, молодость. Каждый внес свой вклад в развитие советского хоккея, в упрочение его авторитета на международной арене. Каждый с душевной болью расстался со спортом и в то же время продолжает жить в нем – в памяти тех, кто любит спорт, в традициях, в найденных каждым из нас приемах игры в хоккей. А теперь, неизбежно уйдя в прошлое, наш спортивный опыт превратился в страничку истории...

ЭПИЛОГ

Хотел было поставить точку – все уже сказано. Но тут попались мне многочисленные вырезки из различных газет, сохранившиеся в домашнем архиве. И под всеми подпись: Михаил Марин. Часть материалов была мною использована. Но это в основном диалоги, интервью. А вот еще статьи, где Миша высказывает свою точку зрения на игру вратаря. Поэтому я решил: пусть он как профессионал немного дополнит мое любительское повествование...

«По весне, когда тает истерзанный и многострадальный хоккейный лед и – клюшки в землю! – референдумы журналистов и специалистов называют лучших рыцарей хоккейных битв: лучшего нападающего, лучшего защитника и лучшего вратаря. В бюллетенях для тайного голосования набирается добрая дюжина (если не больше) имен кандидатов: Фирсов, Старшинов, Майоров, Зимин, Александров, Полупанов, Викулов, Рагулин, Зайцев, Давыдов, Кузькин... И только одно вратарское имя – Коноваленко. Тут и голосовать нечего. Но почему? Не потому же, что вратарей меньше, чем нападающих и защитников. Вратарей тоже много. И если бы критерием, определяющим лучшего вратаря, было число пропущенных вратарем шайб, Коноваленко никогда бы не назвали лучшим – за сезон он пропускает в свои ворота шайб куда больше, чем, скажем, Зингер или Толмачев. И тут дело не только не в том, что Коноваленко за сезон проводит намного больше игр, чем его коллеги. Не будем даже считать международные матчи. Все равно Коноваленко пропускает шайб больше в свои торпедовские ворота, чем вратари других команд.

В чем же дело? Почему он, и только он, вот уже много сезонов подряд единогласно признается всеми журналистскими и хоккейными авторитетами лучшим вратарем страны?

Видно, не всегда все знает статистика. Когда речь идет об игре Коноваленко, статистика нам не помощница. Потому что его игру надо видеть. А читать о ней и высчитывать на электронных счетных машинках эффективность его игры – бесполезное занятие: ничего не узнаешь. Вот если бы велась такая статистика: сколько шайб, брошенных в его ворота, не пропустил он, тогда другой разговор.

Его спросили: "Много раз вам бросают за игру?" "Не считал, – говорит, – некогда считать. Но раз семьдесят в хорошей игре, наверное, бросают".

Тут подсчеты просты: раз семьдесят – значит, каждую минуту больше чем по шайбе...

Он, если вы обратили внимание, лучше, сильнее играет против сильных команд и наоборот – слабее против слабых. Спрашивают его: почему так? А я, говорит, не люблю против слабых команд играть, вот и не получается. А против сильных люблю, потому что провериться можно.

Бывает, что в отчетах пишут: "Если за первые две пропущенные шайбы Коноваленко винить нельзя, то третью он должен был брать".

А Коноваленко смеется: "Все должен брать. Неберущихся шайб не бывает. Не взял – значит, ошибся. Только об этом писать не надо. У меня и без вас прокуроров хватает".

Как-то я ему рассказал, что однажды болельщики-физики после матча подсчитали: будто бы даже теоретически он какую-то шайбу взять не мог, а взял. Они – физики – брали расстояние, скорость, что-то множили, высчитывали, и получалось, что мысль не могла успеть за шайбой. Но каким-то чудом успела.

Коноваленко сказал: "Бывает это. Сам не пойму, как взял. Это иногда бывает. А у профессионалов это не иногда, а всегда бывает".

Он без всякого пижонства и кокетства (это всё качества, которые к нему вообще никакого отношения не имеют) признался, что больше тройки сам себе ни за одну игру не поставил.

Неудовлетворенность – чувство, присущее только большому мастеру в любом деле, в хоккее тоже. Неудовлетворенность – еще и стимул для прогресса в своем деле. На мой взгляд, Коноваленко год от года играет все лучше, и если по его мерке судить – всё меньше ошибается. И тут парадокс: каждая его ошибка с годами все прибавляет и прибавляет в удельном, так сказать, весе.

Вратарю ничего не прощается. Чем лучше вратарь, тем строже о нем судят.

Я долго допытывался у Виктора: в чем же все-таки он видит прелесть вратарской жизни?

– А в том и прелесть, – сказал Коноваленко, – что трудная это жизнь.

...Люблю смотреть на Виктора Коноваленко, когда он в середине третьего периода вразвалочку, не торопясь, как бы размышляя о чем-то своем, едет от ворот до ворот. Вот доехал, по-хозяйски посмотрел, что тут и как, примерился, расчистил клюшкой снег в своих крохотных вратарских владениях, и все: и нет уже больше на льду усталого квадратного человека – есть хоккейный вратарь, которому еще десять минут не будет ни секунды покоя. У всех еще будут минуты отдыха, только у него одного их не будет, потому что он – часовой.

На посту у него всякое случается: хорошо сыграет, вроде бы так и надо; если уж только очень хорошо сыграет, то похлопают ему на трибунах. А вот если ошибется – освищут. Нападающий не забьет – трибуны горестно вздохнут, но простят. А вратарю ошибок не прощают – права ошибаться ему не дано.

Но подождем пока говорить об игре вратаря. Посмотрите еще раз, как он едет от ворот до ворот во время короткого хоккейного перекура в третьем периоде. Лица его не видно – оно скрыто под маской. Но мне почему-то всегда кажется, что он устало закрыл глаза и пот ручьями бежит по его исполосованному шрамами лицу, а ему даже смахнуть пот и то нельзя. Я видел однажды, как после матча Коноваленко сорвал с себя маску и выплеснул из нее пот, как воду из недопитой кружки. Никогда я не видел, чтобы так выплескивали пот – как воду...

Знаете, на кого он похож во время этой короткой передышки в третьем периоде? На старого мастерового человека, который решил в конце смены устроить себе небольшой перекур и идет сейчас от станка в курилку. Идет медленно, не смотрит по сторонам, и никто в эти минуты не смеет приставать к нему с вопросами – старый мастер ушел, как говорится, в себя, он думает о чем-то, и нельзя ему мешать

Не знаю, откуда у меня эти ассоциации, но всегда, когда вижу Коноваленко, шагающего от ворот до ворот, думаю о нем как о самом главном человеке в хоккейной бригаде. Может, потому, что очень уж он похож на немногословных, знающих себе цену старых мастеровых. Впрочем, почему похож – он и есть тот самый мастеровой человек, разве только что не старый.

Простить себе не могу, что не сумел понять Коноваленко за те многие годы, которые мы с ним знакомы. Теперь-то вспоминаю, как тогдашний тренер "Торпедо" Дмитрий Николаевич Богинов говорил мне: "Самый интересный и самый сложный человек в команде – Коноваленко". Но тогда я думал, что Богинов просто голову мне морочит. Знал, что у Коноваленко на все один ответ: "нормально", что говорить с ним скучно и лучше не начинать: все равно ничего от него не узнаешь и не добьешься. Да только не обращал я тогда внимания на то, как он говорит это свое "нормально". Теперь знаю: с хитрецой говорит, а сам внимательно изучает собеседника – ну, мол, что еще спросишь? Не формальный ли у тебя интерес?

Я его сравнивал со старым мастером. А главный закон старых мастеровых – дело свое знать назубок и самому своим умом до всего дойти.

Вот он такой. Своим умом до всего дойти любит. Его за эту несовременную позицию и ругали не раз. Но упрямый как черт, и трудно его переделать. Он послушает, помолчит – вроде бы и согласился. Ан нет – все равно по-своему сделает.

Он и страдал за это свое упрямство и непослушание. Осенью 66-го года, например. Вконец он тогда рассорился со своим торпедовским тренером Виталием Костаревым. Тот ему велел ОФП заниматься – бегать, прыгать и т.д. А Коноваленко ни в какую. Вот на льду он согласен тренироваться хоть сутками, а это самое ОФП ему, изволите видеть, ни к чему. Всем к чему, а ему нет. Сам, говорит, знаю, что делать.

Поди разберись, кто тут прав, кто виноват – тренер или Коноваленко?

Словом, дело дошло до того, что вообще хотел было бросить Коноваленко хоккей, потому что за эту его строптивость Виктора не взяли тогда на первые матчи сборной, когда та играла с Чехословакией и Швецией в Москве. Сделано это было, как мне кажется, с педагогическими целями. Просто горьковский тренер сказал Чернышеву и Тарасову, что зазнался, мол, Коноваленко и не мешает его поостудить.

Мы с Виктором потом долго говорили на эту тему. Со всем он соглашался, но только не с тем, что зазнался. Никогда, говорит, я не зазнавался и не буду. Но ты, говорит, рассуди, кому нужна моя форма, мне или тренеру? Кто лучше знает, как мне в форму войти и когда, – я или он?

Была у него тем летом травма – в гипс ногу заковали. Болела страшно, но он тренировался. Ему сказали, что ничего поделать нельзя – надо просто привыкнуть к боли (ничего себе совет).

И он стал привыкать. Она у него болела и в Вене, на чемпионате мира. Но вы видели ту его игру. Так разве кто-нибудь мог подумать, что он стоял в воротах с больной ногой?

Потом сказал:

– Привык к боли. Велели же привыкать, вот и привык.

...Когда "Торпедо" играет на своем автозаводском стадионе, вратари команды отдыхают в короткие минуты хоккейных антрактов в своей отдельной маленькой комнатушке, вход в которую посторонним лицам строго-настрого запрещен. Такой порядок когда-то завел Дмитрий Богинов, и, думаю, неспроста он это сделал. Так, наверное, и должно быть: на поле, в игре вратарь один, пусть и отдыхает он тоже один, чтобы уж не менять привычной обстановки одиночества.

Коноваленко любит эту свою комнатушку. Он вообще человек не очень общительный и довольно замкнутый, неразговорчивый, и не только с репортерами. И может быть, поэтому отношение его к людям, товарищам, к команде сразу не поймешь – не выпукло оно, не на поверхности лежит, а где-то глубоко спрятано...

Ну да ладно... Все это я ведь вот к чему говорю. Любят у нас Коноваленко? Да. Любят, спору нет. А я хочу, чтобы его не только любили – чтобы уважали! Он того заслуживает. То, что делает Коноваленко, называется "один за всех", а короче – хоккейный вратарь.

Не буду говорить о том, что вратарь – это половина команды. Не считал: половина или три четверти.

...И вот впервые назвали его лучшим хоккеистом сезона. Но Коноваленко, узнав об этом, сказал:

– И все-таки слабо...

– Что слабо, Витя? Ты недоволен? – Я не понимал, о чем он говорит, может, надеялся больше собрать журналистских голосов?

– Слабо сыграл я в сезоне...

Много лет мы с ним дружим, знаю, что кокетничать Коноваленко не умеет, разглагольствовать – тоже.

Трудная у него хоккейная профессия. Он на каждый матч уходит из дома, как шахтер в забой. И жена уходит с ним на стадион, и дочка, хотя час и поздний. Но, прежде чем уйти из дома, Валентина – эта милая, удивительно скромная женщина – накрывает стол, как к семейному празднику, хотя и не знает, выиграет сегодня "Торпедо" или проиграет. Она другое знает. Знает, что натрудится, намучается ее Виктор Сергеевич, что страшно устанет он. Вот и заботится, чтобы было ему хорошо, когда домой вернется после трудной хоккейной смены.

Каково же ей было видеть, как стряслась в Стокгольме с ее мужем беда в матче со шведами. Толком тогда никто ничего не знал: то ли сотрясение мозга у него, то ли еще что-нибудь страшное.

Я слышал, как спросила она у него, когда прилетел Виктор в Москву с чемпионата мира:

– Ты хоть расскажи, что такое с тобой там случилось!

Он так ответил:

– Ты же все видела. Помнишь, как он на меня выходил, этот Нильссон. Я думал, что в левый угол бить будет, а он сфинтил. И гляжу – шайба в правый летит. А я уж в левый бросился. В щитки успел ее поймать и вижу прямо перед глазами его конек. А больше ничего не помню. Очнулся от холода. Думаю, надо достоять период. Но врачей не обманешь – увезли в госпиталь. В общем, переносицу он мне сломал, до сих пор еще не срослась.

– Значит, потом в матче с финнами ты играл с переломанной переносицей? – вмешался я в разговор супругов Коноваленко.

– Играл, – говорит. – В этой игре мне снова нос разбили. Только уж с другой стороны. Чувствую, кровь полилась. Но решил к бортику не ехать. Достоял второй период...

Вот тут уж не просто о его железных нервах надо говорить. Надо говорить о его мужестве, рыцарстве и благородстве.

И надо пожать ему руку».

Content

Коноваленко Виктор Сергеевич Третий период

ОБ УЧИТЕЛЕ И ТОВАРИЩЕ

ПРОЛОГ

Глава I      Я РОДИЛСЯ В ЩИТКАХ

Глава II        КОМАНДА МОЛОДОСТИ НАШЕЙ

Глава III         ТРЕНЕР – ВСЕМУ ГОЛОВА

Глава IV         УРОКИ ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ

Глава V       ТРУДНАЯ ДОЛЖНОСТЬ

ЭПИЛОГ