Даниил Перельман

ДРЕВНЕЕ ЗЕРКАЛО

КИТАЙСКИЕ МИФЫ И СКАЗКИ

Москва

КОНКОРД ЛТД 1993

БИБЛИОТЕКА «ДН»

Серия основана в 1992 году

Составитель Даниил Перельман

Художник Сергей Любаев

ISBN 5-7093-006-3

Журнал «Дружба народов»

© Разработка серии Е. Мовчан

© Название серии А. Руденко-Десняк

© Оформление С. Любаев

© Составление «Дружба народов» – «Конкорд Лтд»

Кто умнее – тот сильнее

Народные сказки

КОЛОКОЛ

Вы когда-нибудь были в столице Китая – прекрасном городе Пекине? Были? Ну значит, вы видели громадный колокол, что стоит на окраине города, и, конечно, любовались блеском его металла.

Напрасно искать в старинных книгах и древних рукописях имя мастера, отлившего этот колокол. Не узнать из книг и того, почему звуки огромного колокола, прозрачные и нежные, как перелив горного ручейка, становятся вдруг грозными и величественными.

В книгах об этом не рассказано, но старые люди знают, кто и когда отлил чудесный колокол и почему голос его то тих и нежен, то гулок и грозен.

Слушайте же!

Много веков тому назад китайский император приказал построить новый город.

– Я назову его Пекин, – сказал император, – и пусть он будет самым большим и самым прекрасным городом на земле.

Но все получилось не так, как сказал повелитель. Дважды враги разрушали его. Чужеземцы, как злая саранча, налетали на китайскую землю. Они угоняли мужчин в рабство, а города превращали в пепел.

Тогда император отправился далеко в горы, где многие годы жил в одиночестве мудрый отшельник. Император вошел в пещеру мудреца и смиренно сказал:

– Ты стар и мудр. Скажи, что делать мне, чтобы построить столицу китайского государства – Пекин? Как уберечь мне ее от набегов жестоких врагов?

Ответил мудрец:

– Пусть лучший мастер Китая отольет самый большой на земле колокол. Звон его должен достигать границ твоего государства на юге и севере, на востоке и западе.

Вернулся император во дворец, хлопнул трижды в ладоши и приказал своим сановникам:

– Отыщите в моем государстве самого искусного мастера.

Бросились слуги на поиски и к исходу месяца привели к императору лучшего мастера Китая.

Когда Чэнь – так звали мастера – склонил перед троном колени, император молвил:

– Тебе надлежит отлить самый большой колокол в моей империи. И помни, что звуки его должны достигать границ нашего необъятного государства.

Чэнь принялся за работу. Он трудился, не зная отдыха и покоя. Его дочь – пятнадцатилетняя красавица Сяо Лин помогала отыскивать для колокола самое желтое золото, самое белое серебро, самое черное железо.

Много дней и ночей кипел в раскаленной печи драгоценный металл. Но когда Чэнь отлил, наконец, колокол, все увидели на его поверхности глубокую трещину.

Снова Чэнь принялся за работу. И снова день и ночь помогала ему трудолюбивая дочь.

Но видимо, неудачи не хотели покидать дом старого мастера. Когда Чэнь вновь отлил свой колокол, на его поверхности оказались две большие трещины.

Тогда разгневанный император сказал:

– Если неудача постигнет тебя в третий раз – простись со своей головой!

Снова принялся старый Чэнь за работу. Но не было уже в глазах его радости, а в руках твердости. А ведь всем известно, что тот, кому труд не доставляет радости, никогда не создаст ничего хорошего.

Загрустила красавица Сяо Лин и ночью, когда все спали, тайком прибежала к отшельнику в горы. Плача, рассказала она мудрецу о горе своего отца, прося помощи и совета.

Задумался старый мудрец, а потом сказал:

– Голос колокола должен родить победу. Такой колокол нельзя отлить только из серебра, железа и золота. Надо, чтобы с металлом смешалась кровь человека, готового отдать жизнь за свою землю.

Утром, как всегда, Сяо Лин помогала своему отцу. Она стояла у печи, смотрела на расплавленный металл, и грустные мысли заставляли сжиматься ее сердце. Сяо Лин знала то, чего не знал ее отец: колокол снова будет с трещиной, если никто не принесет себя в жертву. Значит, снова враги Китая будут уводить в рабство юношей и девушек, убивать стариков и детей, сжигать города и села.

Нет! Этого больше не будет!

И не успел старый мастер понять, что случилось, как дочь его, прекрасная Сяо Лин, исчезла в бурлящем металле. Святая кровь ее смешалась с расплавленным серебром, железом и золотом…

Заплакал несчастный Чэнь. Ведь Сяо Лин была единственной его дочерью, единственным утешением…

Когда колокол был отлит, он оказался самым большим колоколом на земле. И на блестящей поверхности его не было ни единой трещины, ни одной заусеницы.

Весь народ восхищался чудесной работой Чэня и прославлял его мастерство.

По старинному обычаю старый мастер первым ударил в колокол, и сладкозвучный голос его наполнил все сердца радостью и покоем.

В этом проникновенном звуке Чэнь слышал голос любимой дочери, отдавшей свою жизнь за землю, на которой она родилась и которую любила больше себя.

Проходили дни. Прекрасный город Пекин был уже построен. И вдруг однажды на рассвете все услышали громкие звуки набата. Это гудел колокол. Никто не ударял в него, но голос колокола достигал границ Китая на севере и юге, западе и востоке. И сердца людей, услышавших этот голос, становились мужественными и отважными. Руки мужчин тянулись к оружию, подростки обретали храбрость зрелых мужчин, мужчины становились мудрыми, как старцы.

Когда враг под звуки набата ворвался в Китай, навстречу ему поднялся весь народ. И воины-китайцы не знали в бою ни усталости, ни страха, потому что они слышали гневные звуки набата. И в набате том звучал призывный голос девушки Сяо Лин.

Чужеземцы были разбиты. Тела их заросли жгучей крапивой, а имена стерлись в людской памяти.

Пусть никто из вас не подумает, что это сказка. Нет! Так было и так будет: в сердце народа всегда звучит голос тех, кто умер за счастье родной земли.

ЧУДЕСНОЕ ЛЕКАРСТВО

Есть в Китае маленькая старенькая деревушка Хань. Много веков назад в этой деревушке родился крестьянский мальчик Пин Фу. В час, когда он родился, в небе, над фанзой его отца, вспыхнула голубая звезда, а в ближнем лесу задохнулся от ярости злой вор – тигр.

День ото дня маленький Пин Фу становился все умнее и умнее.

В четырнадцать лет он покинул родную деревню и, прощаясь с отцом, сказал:

– Я иду воевать с монголами. Монголы захватили нашу землю. Они пашут на китайских юношах, рубят головы непокорным, а покорных делают рабами. Я выгоню врагов из Китая!

И, дождавшись ночи, Пин Фу покинул родную фанзу.

Долго смотрел отец ему вслед, а когда поднял к небу глаза, увидел вдруг, что над фанзой их больше не сияет голубая звезда, – звезда двигалась по небу вслед за Пин Фу, освещая ему далекий и трудный путь.

Каждый вечер выходил теперь отец Пин Фу из фанзы и искал в небе голубую звезду. Он видел, что сын его жив, потому что звезда не исчезала и не меркла, а, наоборот, разгоралась все ярче и ярче.

А юный Пин Фу пришел в большой город и стал изучать грамоту. Когда же он научился разбирать иероглифы, то поступил слугой к старому лекарю.

Однажды лекарь сказал Пин Фу:

– Ты умный и здоровый юноша. К тому же ты умеешь читать и даже писать. Что за охота тебе быть в услужении у такого старика, как я!

На это Пин Фу ответил:

– Господин мой! Кто любит свой народ, тот должен уметь делать две вещи: убивать врагов своего народа и вылечивать друзей его. Для того я прислуживаю тебе, чтобы перенять твое великое искусство целителя.

Когда старый лекарь умер, Пин Фу стал единственным человеком, знающим, как лечить все болезни. А больных было много, потому что захватчики заставляли китайцев работать и в снег, и в дождь, и в зной, и в лютый холод.

Все это видел молодой Пин Фу, и сердце его горело ненавистью к врагам.

И когда однажды отец Пин Фу вышел, как всегда, вечером взглянуть на небо, он не нашел голубой звезды на привычном месте. Она была далеко на горизонте, сияя над зеленой грядой высоких, неприступных гор. Тогда старик понял, что сын его укрылся в горах.

Скоро весь народ узнал о великом мстителе Пин Фу. Он окружил себя смелыми молодыми китайцами и по ночам устраивал засады на врагов.

Но врагов было много – бесчисленные полчища, а у Пин Фу – несколько десятков человек.

Понял Пин Фу, что не может маленький отряд смельчаков освободить Китай. Надо, чтобы весь народ в один и тот же день, в один и тот же час поднялся на врага. Но как это сделать? Ничего не мог придумать Пин Фу.

И вдруг в Китае началась страшная чума. Она вспыхнула сразу во всех концах страны, и каждый день смерть уносила тысячи и тысячи жизней. Тогда Пин Фу вспомнил о своем уменье врачевать. Много дней и ночей собирал он в горах редкие целебные травы и готовил из них чудодейственное лекарство. А когда все было готово, Пин Фу приказал своим товарищам переодеться в одежды лекарей и разойтись во все концы Китая. Они должны были раздать народу лекарство от чумы.

Каждому больному и здоровому китайцу Пин Фу и его друзья давали две коробочки: белую и красную. На белой было написано: «Открой, прими порошок – и будешь здоров». На красной было написано: «Открой в день осеннего полнолуния, в час восхода солнца».

И тот, кто принимал порошок Пин Фу, сразу становился здоровым и сильным. Не прошло и месяца, как чума прекратилась.

Наступило пятнадцатое августа – праздник осени. Миллионы китайцев с нетерпением ждали восхода солнца. Наконец первые лучи солнца коснулись земли. И все китайцы в один и тот же час открыли красные коробочки и нашли в них записку. В записке было сказано: «Когда засияет сегодня голубая звезда – нападай на врагов».

Миллионы китайцев, пряча под одеждой кинжалы, луки, стрелы и ножи, вышли в сумерки из своих домов. Как только блеск голубой звезды озарил небеса, они бросились в битву с врагами. Это уже дралась не кучка смелых. Дрался весь народ. А против народа никакой враг устоять не сможет; и чужеземцы были изгнаны из Китая.

Так славный крестьянский сын спас свой народ от рабства.

ПЛАТОК НИЩЕГО

Много-много лет назад жил в Китае один богач. Давно уже известно, что все богачи – жадные и злые, но этот богач был самый жадный и самый злой во всем Китае. Жена его была такая же жадная и злая.

И вот эти люди купили себе рабыню. Они искали, конечно, самую дешевую рабыню, а самой дешевой оказалась самая некрасивая девушка. Злые богачи прозвали свою служанку обезьяной.

В доме то и дело слышалось:

– Обезьяна, убери!

– Обезьяна, принеси!

– Обезьяна, сбегай!

– Обезьяна, подай!

А если девушка оказывалась недостаточно проворной, хозяева били ее палками и морили голодом.

Однажды, когда богачи ушли в гости, к дому их подошел бедняк. Он воздел к небу руки и простонал:

– Я умираю от голода. Спасите меня!

Служанка услышала стон и впустила нищего в дом. У нее давно уже был собран маленький мешочек риса. Она протянула мешочек бедняку и сказала:

– Я собирала этот рис по зернышкам в соломе, которой топлю печь. Но если хозяин узнает, что подала тебе милостыню, он изобьет нас обоих.

Нищий быстро спрятал рис в суму и, прощаясь с доброй рабыней, протянул ей небольшой розовый платок.

– Обтирай этим платком на рассвете свое лицо, – сказал он, кланяясь девушке.

В это время вернулись из гостей богачи. Увидев нищего, хозяин стал кричать на служанку:

– Как смеешь ты приваживать к нашему дому попрошаек, грязная обезьяна! Я изобью тебя и этого оборванца!

И богач обернулся, чтобы схватить бедняка, но нищий куда-то исчез. Никто не заметил, когда он успел убежать. Еще сильнее озлился богатый скряга. Он схватил плеть, которой наказывал своих цепных псов, и стал стегать рабыню. Напрасно умоляла девушка о пощаде. Богач безжалостно ее избил.

Только на рассвете пришла в себя несчастная девушка. Она вспомнила про платок, что дал ей бедняк, и обтерла им лицо.

Три дня подряд обтирала рабыня розовым платком свое некрасивое лицо. На четвертый день она подошла к зеркалу, взглянула и вскрикнула: из зеркала на нее смотрела настоящая красавица. Розовый платок бедняка свершил чудо: уродливая девушка превратилась в необыкновенную красавицу.

Когда хозяин и его жена увидели свою рабыню, они долго не могли прийти в себя от злобы и зависти.

– Открой нам свой секрет, и ты получишь свободу, – сказал хитрый богач.

Ах, как забилось сердце рабыни! За свободу она готова была отдать все.

Что может быть желаннее свободы! И она покорно протянула своим мучителям розовый платок, рассказав, как надо им пользоваться.

Этого только и хотели богачи. Они отослали рабыню на кухню, а чтобы она не убежала, спустили с цепи свирепых псов.

На рассвете богач и его жена обтерли свои лица розовым платком и крепко заснули. Они открыли глаза, когда солнце стояло уже высоко, и, взглянув друг на друга, с ревом бросились к зеркалу. В зеркале отразились две уродливые волосатые обезьяны.

– Нас обманула рабыня! – завопил богач. – Я разорву ее на части! Я брошу ее на растерзание псам!

И обе обезьяны понеслись на кухню. Но как только собаки увидели обезьян, они с громким лаем и рычаньем накинулись на них. В страхе обезьяны выпрыгнули в окно и перескочили через забор своего дома. Тогда все собаки, что бегали по улице, с лаем погнались за этими обезьянами. Богачи в ужасе неслись вперед, ничего перед собой не видя. Уже давно замолк собачий лай, а они все бежали и бежали, спасаясь от страшной смерти.

Когда наконец обезьяны пришли в себя, они оказались в дремучем лесу, среди стаи других обезьян. Здесь им и пришлось остаться до конца своих дней.

Вы, конечно, спросите: что же случилось с рабыней?

Все обошлось как нельзя лучше. Девушка вышла замуж за доброго, трудолюбивого крестьянина и счастливо жила с ним до глубокой старости.

СВАДЬБА РЕЧНОГО ДРАКОНА

В древние времена жители берегов Желтой реки больше всего на свете почитали и боялись речного дракона. Чего только не делали они, желая задобрить его и вымолить себе хороший урожай риса! Бедняки приходили в храмы, молились, отдавали служителям свои последние чохи, стараясь умилостивить речного дракона.

Однажды, в засушливый год, когда на берегу собралась голодная толпа, из храма вышли служители богов – и торжественно возвестили: речной дракон повелевает отдавать ему ежегодно в жены пятнадцатилетнюю девушку. Если жители берегов Желтой реки не выполнят этого желания повелителя, их постигнут голод, наводнение и мор.

Застонал и заплакал несчастный народ. Но никто не посмел нарушить волю речного дракона.

С этого дня каждую весну после посева риса служители храма бросали на дно Желтой реки пятнадцатилетнюю девушку.

Но всегда оказывалось так, что в жертву приносилась девушка бедных родителей, а дочки богачей жили без всякого страха. Богачи задаривали монахов серебром, золотом и жемчугом, и, когда приходило время выбирать для речного дракона невесту, монахи всегда обрекали на смерть девушку из бедной семьи.

И жил в этой местности простой крестьянин, по имени Чжао Бай-янь. Это был смелый и умный человек. В час рождения Чжао Бай-яня к фанзе его родителей прибежала лиса и проговорила человеческим голосом:

– Сын ваш родился в счастливый час: один раз в жизни он сможет принять облик любого человека.

Случилось однажды так, что в день приношения жертвы речному дракону главный служитель храма не вернулся из дальней поездки. Об этом узнал Чжао Бай-янь и сейчас же принял его облик. Чжао Бай-янь оделся в праздничные одежды и вместе с другими служителями торжественно отправился к реке. Там уже собралось множество народа. На позолоченных носилках сидела в свадебном наряде невеста дракона. Закрыв свои прекрасные глаза, она покорно ожидала смерти. Тут же стояли, обливаясь слезами, ее бедные родители.

Когда к носилкам подошли служители храма, раздались звуки гонгов и барабанная дробь. Все ждали знака главного служителя храма. Стоило ему поднять кверху большой палец – и в пучине вод Желтой реки погибла бы еще одна несчастная девушка. Взоры всей толпы устремились к Чжао Бай-яню.

Но вместо того, чтобы поднять кверху большой палец, Чжао Бай-янь сказал:

– Не спешите! Я хочу сегодня сам сопровождать невесту к нашему повелителю. И потому все должно быть торжественно и достойно.

Чжао Бай-янь прервал свою речь, посмотрел на ближайшего служителя храма и проговорил:

– Сходите во дворец речного дракона и скажите повелителю Желтой реки, чтобы он вышел встретить нас.

Монах побледнел и стал пятиться от реки. Но Чжао Бай-янь приказал страже схватить непокорного и бросить в воду. На глазах всей толпы стража швырнула монаха в реку.

Прошло полчаса.

– Этот человек ничего не умеет делать, – промолвил Чжао Бай-янь, – иначе он давно бы вернулся!

И, положив руку на плечо толстого служителя храма, сказал:

– Идите, почтенный, к дракону и выполните мое приказание.

Толстый служитель притворился глухим. Но Чжао Бай-янь подал знак страже – и притворщик оказался в реке.

Прошло еще полчаса. Тогда Чжао Бай-янь закричал:

– Негодные! Ленивые бездельники! Они заставляют меня ждать!

Тут он взглянул на третьего монаха и сказал:

– Сходите к дракону и посмотрите, что делают там мои нерадивые посланцы.

Служитель упал на колени и стал униженно молить о пощаде. И вслед за ним бросились на колени все остальные служители. Они клялись, что никогда больше не будут приносить в дар дракону человеческих жертв.

Тогда Чжао Бай-янь приказал всем разойтись по домам и помог невесте сойти с носилок. Счастливая девушка упала в объятия своих родителей.

Так прекратились навсегда свадьбы речного дракона.

ХУАН СЯО

Слушай, это было однажды. В небольшой деревушке жил бедный молодой крестьянин. Звали его Хуан Сяо. Хуан Сяо трудился на своем клочке земли с утра до вечера, но спать ложился все равно голодным. Никак не мог заработать Хуан Сяо горсточку риса на ужин. Чтобы не умереть с голоду, пошел молодой крестьянин к местному лавочнику и стал на него батрачить. Вставал теперь Хуан Сяо с зарей, работал до поздней ночи, а спать ложился по-прежнему голодным.

Однажды, когда Хуан Сяо кормил хозяйских кур, из-за туч, точно камень, упал ястреб, схватил самую жирную наседку и полетел с ней. Наседка была тяжелая, и ястреб летел медленно и совсем низко. Хуан Сяо погнался за вором. Еще бы! Батрак хорошо знал, что лавочник изобьет его за пропажу наседки.

Долго гнался бедняга за хищником. Уже и деревня осталась далеко позади, и солнце пошло на закат, а Хуан Сяо все бежал да бежал за ястребом. И вот, когда ястреб пролетал над чьим-то садом, в воздухе вдруг просвистела стрела, и ястреб, не выпуская из когтей добычу, свалился за ограду сада. Хуан Сяо перескочил ограду и поспешил к ястребу. Около мертвой птицы стояла девушка. В одной руке девушка держала лук, в другой – прекрасную хризантему. Услышав шаги, она повернулась к Хуан Сяо и посмотрела на него глазами, глубокими, точно вечернее небо. Молча стоял перед красавицей молодой батрак. Ему не верилось, что все это происходит наяву. Наконец Хуан Сяо услышал нежный голос:

– Как тебя зовут, юноша?

– Меня зовут Хуан Сяо. А тебя?

– Юань Мэй.

И тут, неизвестно откуда, Хуан Сяо набрался вдруг такой храбрости, что взял девушку за руку и твердо сказал:

– Я полюбил тебя и не смогу жить, не видя твоих глаз, глубоких, как вечернее небо. Будь моей женой.

– И я полюбила тебя, Хуан Сяо. Я согласна стать твоей женой. Присылай к моему отцу почтенного свата.

Радостный вернулся домой Хуан Сяо и стал просить хозяина быть его сватом.

– Что ж, я согласен, – сказал лавочник. – Только за это ты должен работать на меня даром все лето и осень.

Согласился Хуан Сяо на такие условия, и хозяин пошел к отцу Юань Мэй.

С почетом принял отец Юань Мэй богатого лавочника.

– Сколько у жениха денег? – спросил он свата.

– У него нет и связки чохов, – ответил лавочник.

– А сколько у жениха земли?

– У него нет и одного чи.

– Мне такого зятя не надо, – сказал старик. – Если хочет получить в жены мою дочь, пусть пришлет мне свадебный подарок: десять золотых кирпичей, три золотые нитки и большую жемчужину.

Передал лавочник своему батраку жестокий ответ отца Юань Мэй, засмеялся над чужим горем и пошел в дом.

А Хуан Сяо, едва показалось утром солнце, тронулся в далекий путь. Он отправился просить помощи у Старого Мудреца, что жил на краю земли. Хуан Сяо шел день, другой, третий, на четвертый подошел к большому городу, вокруг которого жители возводили высокую стену. Они спросили у путника, куда он идет, и Хуан Сяо ответил:

– Я иду к Старому Мудрецу за советом.

Взмолились жители города:

– Спроси Старого Мудреца, почему мы не можем достроить своей стены. Каждый раз она обваливается на западном углу.

Хуан Сяо пообещал исполнить их просьбу и пошел дальше.

На пути его лежало большое селение. На окраине селения Хуан Сяо увидел почтенного старика. Он сидел на пороге, и слезы текли по его морщинистым щекам.

Хуан Сяо остановился около старика и спросил:

– О чем вы плачете? Не могу ли я вам помочь?

– Как мне не плакать? Моей ненаглядной дочери исполнилось сегодня четырнадцать лет, но она немая и не может выговорить ни одного слова. Никто не в состоянии ее вылечить.

– Хорошо, – сказал Хуан Сяо. – Я спрошу Старого Мудреца, как вылечить вашу несчастную дочь.

И он отправился дальше. Труден и опасен был путь батрака. Хуан Сяо переплывал бурные реки, взбирался на отвесные скалы, пересекал безводные пустыни, пробирался сквозь чащу. Наконец он подошел к берегу океана. И хотя Хуан Сяо был прекрасный пловец, но переплыть океан человек не может. Пока Хуан Сяо раздумывал, как перебраться ему через океан, за которым живет Старый Мудрец, к нему подплыла большая черная черепаха.

– Я перевезу тебя через океан, – сказала она. – Только ты спроси у Старого Мудреца, что я должна сделать, чтобы опуститься на дно океана. Много сотен лет плаваю я в океане и хочу теперь отдохнуть на мягком илистом дне.

Хуан Сяо пообещал черепахе выполнить ее просьбу, и черепаха повезла его по волнам океана. Он плыл всю ночь и на заре достиг другого берега. Здесь жил Старый Мудрец. Смело вошел Хуан Сяо в ворота его жилища.

– Что привело тебя ко мне? – спросил Мудрец.

– Я шел, чтобы задать тебе только один вопрос. Но по дороге меня просили задать тебе еще три вопроса. Позволь же задать тебе четыре вопроса.

– Никогда и никому не отвечал я больше чем на три вопроса. И тебе я отвечу тоже на три вопроса, – сказал Мудрец.

Ах, как расстроился Хуан Сяо! Ему же надо было получить четыре совета, а не три.

Хуан Сяо не знал, что ему делать. Если не выполнить просьбы жителей города, они никогда не сумеют достроить своей стены и враги снова проникнут в их город, разрушат его, перебьют стариков и детей, а молодых мужчин и женщин угонят в рабство.

Может быть, пренебречь просьбой отца немой девочки? Но тогда и девочка, и старый ее отец будут несчастны до конца дней своих.

Значит, оставалось только забыть о просьбе черепахи. Но ведь это было бы черной неблагодарностью! Черепаха везла на себе Хуан Сяо всю ночь. И он обещал ей спросить у Мудреца, почему она не может опуститься отдохнуть на дно океана.

А четвертый совет он должен был получить для самого себя.

Что же оставалось делать Хуан Сяо? Он долго думал, а Старый Мудрец терпеливо ждал его вопросов.

И тогда Хуан Сяо поступил так, как полагается поступить благородному человеку. Он выполнил просьбы горожан, старика и черепахи. А о себе – ничего не спросил.

И вот что ответил Мудрец на три вопроса Хуан Сяо:

– Вырой заступом то, что зарыто у западного угла стены, – и стена перестанет обваливаться.

– Вырви у дочери старика три красных волоса – и она заговорит.

– Вынь из пасти черепахи то, что ей не принадлежит, – и она сможет опуститься на илистое дно океана.

Так ответил Мудрец и сразу же исчез. Пришлось Хуан Сяо отправиться в обратный путь, не узнав, как раздобыть свадебный подарок для жадного отца своей невесты.

Печальный подошел он к берегу океана. Здесь уже, покачиваясь на волнах, ждала его черная черепаха.

– Что сказал Старый Мудрец? – спросила она, завидев Хуан Сяо.

– Перевези меня на другой берег, и я отвечу тебе.

Как только юноша ступил на берег, он приказал черепахе раскрыть пасть.

В пасти черепахи лежала жемчужина величиной с вишню. Хуан Сяо вытащил жемчужину – и черепаха сразу же погрузилась в воду.

Обрадованный батрак спрятал жемчужину и пошел дальше. Скоро он достиг селения, где жила немая девочка. Отец ее по-прежнему сидел на пороге. Рядом с ним стояла его несчастная дочь.

Узнав Хуан Сяо, старик протянул к нему руки и воскликнул:

– Неужели Мудрец не захотел помочь этой бедной девочке?!

Хуан Сяо молча приблизился к дочке старика и вырвал из головы ее три красных волоса.

И, о чудо! Девочка сразу же заговорила, а три красных волоса превратились в руках Хуан Сяо в три золотые нитки.

Когда Хуан Сяо достиг города, все жители вышли ему навстречу.

– Принес ли ты нам ответ Старого Мудреца? – спросили они юношу.

Хуан Сяо подошел к западному углу стены, взял у рабочего заступ и быстро начал копать землю. Он не успел сделать и десяти бросков, как наткнулся на что-то твердое. В этом месте оказались зарыты десять золотых кирпичей.

– Теперь можете строить, – сказал Хуан Сяо и, взяв золотые кирпичи, поспешил в родную деревню.

Очень не хотелось отцу Юань Мэй отдавать свою дочь за батрака, но отказаться от своего слова было нельзя. Ведь жених вручил ему свадебный подарок при всей деревне.

Счастливо зажили после свадьбы молодые люди, хотя Хуан Сяо приходилось даром работать на своего хозяина от восхода солнца до темноты.

Хуан Сяо так любил свою жену, что не мог и часу пробыть, не видя ее. Он нарисовал цветной тушью на шелковом платке прекрасное лицо Юань Мэй и любовался им в редкие минуты отдыха. И однажды, когда Хуан Сяо положил перед собой шелковый платок, налетел свирепый ветер и умчал его. Долго летел, гонимый ветром, платок, пока не залетел прямо в золотой зал императора. Увидев нарисованное на платке прекрасное лицо Юань Мэй, император сразу же приказал своим слугам:

– Найти эту красавицу и привести ко мне!

Бросились слуги во все концы империи искать неизвестную красавицу. И когда они вошли в бедную фанзу Хуан Сяо и увидели Юань Мэй, они схватили ее, посадили на носилки и понесли во дворец. Однако Юань Мэй не растерялась. Когда носилки поравнялись с мужем, она шепнула ему:

– Надень на себя вывернутую баранью шубу и приходи во дворец.

Привели Юань Мэй к императору, и он посадил ее рядом с собой на трон.

Села Юань Мэй на трон и залилась слезами. Напрасно старался злой император утешить ее – ничего не помогало.

Наконец Юань Мэй сказала:

– Пусть твои слуги выйдут вон. Мне противно на них смотреть!

– Пошли прочь! – закричал слугам император. – Разве вы не слышали, что сказала новая императрица?! Отныне приказываю вам подчиняться ей с первого слова!

Слуги в страхе покинули зал, но Юань Мэй продолжала горько рыдать.

Вдруг открылась дверь, и в зал вошел Хуан Сяо. На нем была надета вывернутая баранья шуба. Юань Мэй увидела его и начала громко смеяться.

Обрадовался император, что Юань Мэй развеселилась, и спрашивает:

– Что тебя так развеселило?

А Юань Мэй отвечает:

– Какая смешная шуба у этого человека! Если бы у тебя была такая шуба, я бы всегда была веселой.

Император сошел с трона и начал стягивать с Хуан Сяо шубу.

– Ты несправедливый! – воскликнула Юань Мэй. – Взамен шубы ты должен подарить ему свою одежду!

Император так и сделал.

Но как только он завернулся в бараний мех, а Хуан Сяо облачился в царский костюм, Юань Мэй громко закричала:

– Эй, слуги, стража! Все ко мне!

В ту же секунду зал наполнился людьми.

Юань Мэй показала на императора и воскликнула:

– Этот человек в бараньей шкуре хотел убить императора. Отрубите ему голову!

Не успел жестокий император понять, что случилось, как уже палач отрубил ему голову.

А ночью Хуан Сяо и Юань Мэй убежали из дворца. И до глубокой старости жили они в любви и согласии.

ВОЛШЕБНЫЙ КОТЕЛ

В первый месяц весны выехал один крестьянин в поле пахать. Пахал он пахал, да зацепился за что-то сошником – сошник и сломался.

– Вот беда! – воскликнул крестьянин. – Не было здесь никогда ни камней, ни корневищ, ни пней. Почему сошник сломался?

Стал он на том месте копать землю и выкопал огромный глиняный котел. Хотел крестьянин со злости разбить этот котел, да одумался: «Пригодится в хозяйстве, буду в нем дождевую воду хранить».

Приволок он домой свою находку, взял нож и начал счищать с котла землю. И уж почти совсем закончил свою работу, да зазевался и уронил нож в котел. Вытащил он нож – что за диво?! На дне котла снова лежит такой же нож. Вытащил из котла второй нож, а там – третий.

Смекнул крестьянин, что котел-то не простой, а волшебный, и бросил в него медную монету. И как только вынул он эту монету из котла – там новая появилась, вынул новую – еще одна поблескивает.

Весь день и всю ночь таскал крестьянин из котла монеты. А утром свалился без сил и заснул.

Были у крестьянина этого дети. А дети ведь ничего не умеют скрывать. Что же тут удивительного, что уже в полдень вся деревня знала о замечательной находке?

После обеда к крестьянину пришел сосед и сказал:

– Твое поле граничит с моим. Значит, и котел этот общий. Ведь ты его выкопал как раз на участке между твоим и моим полем?

Заспорил крестьянин, а доказать своего не может. Свидетелей-то ведь нет. Пришлось идти к судье.

Рассказал крестьянин судье, как было дело и что за чудесный котел откопал он на своем поле.

– Точно ли котел этот волшебный? – спрашивает строго судья.

Тут все, кто был в комнате судьи, закричали в один голос:

– Волшебный! Волшебный!

Подумал-подумал судья и распорядился:

– А ну-ка, принесите сюда вашу находку. Хочу проверить, не обманщики ли вы.

Вскоре котел стоял перед судьей. Бросил судья в котел золотую монету, вынул ее, а на дне – новая лежит.

– Да, – сказал судья. – Котел, и верно, необыкновенный. Нелегко мне будет рассудить вас справедливо, да уж я постараюсь.

И судья погрузился в глубокое раздумье. Думал час, другой, третий, потом тяжело вздохнул и спросил крестьянина:

– Это ты нашел котел?

– Я, господин судья.

– Скажи же, добрый человек: если я присужу котел твоему соседу, как ты назовешь мой приговор?

– Несправедливым, господин судья, – ответил крестьянин.

Тогда судья опять тяжело вздохнул и спросил соседа:

– А теперь скажи ты, добрый человек. Если я присужу котел не тебе, как ты назовешь мой приговор?

– Несправедливым, господин судья, – ответил сосед.

– Вот видите, – сказал судья, – как трудно судить по совести. Ваше счастье, что вы попали к такому мудрому и справедливому судье, как я. Чтобы никого из вас не обидеть несправедливым приговором, решил я котел оставить у себя. Идите по домам и впредь не ссорьтесь.

Не осмелились крестьяне спорить с судьей. Побрели они грустные домой, ругая жадного судью. А судья, как только остался один, сразу бросился закрывать двери, чтобы никто ему не помешал вытаскивать из котла деньги.

И не заметил он, что в комнату через окно влетел пчелиный рой.

Покружились пчелы по комнате и уселись отдохнуть в котел.

И только судья опустил в котел голову, как с воплем отскочил назад. Пчелы облепили его лицо и без пощады вонзали свои острые жала в глаза, нос, щеки и уши несправедливого судьи.

Мошенник громко кричал, отмахивался от пчел руками – ничего не помогало. Со дна котла непрерывно вылетали все новые и новые рои пчел. И все они с жужжаньем бросались на судью, заползали ему за шиворот, в волосы и даже ухитрились ужалить в пятку.

Теперь судью не смог бы узнать и родной отец. Лицо его распухло, покрылось волдырями и стало походить на репу, а уши – на огромные раковины.

Глаза судьи ничего не видели. С громким криком распухший судья метался по комнате. Он хотел найти дверь, чтобы выбежать на улицу. Но вместо дверей мошенник с размаху наткнулся на глиняный котел и вдребезги разбил его. И сразу, как только котел разбился, все пчелы вылетели в окно.

Очнулся судья лишь на другой день. Около его постели сидели в больших черных очках важные доктора. Они лечили судью от пчелиных укусов почти целый год. Пришлось судье отдать почтенным докторам за лечение все свои деньги. Но вылечить его не смогли: какая-то пчела так ужалила судью в левый глаз, что он окривел на всю жизнь.

Вот как был наказан нечестный судья!

ЗОЛОТАЯ РЫБА

В Китае, на берегу реки Янцзы, жил бедный рыбак со своей женой. Как-то раз Гуань – так звали рыбака – отправился на рассвете вверх по реке. Он остановил лодку у камышовых зарослей и забросил удочку. Но счастье в этот день отвернулось от рыбака. Напрасно менял он на крючке наживу, переезжал с места на место, – червяк оставался нетронутым: добычи не было.

И вот, когда солнце начало склоняться к западу, Гуань вдруг увидел, как поплавок, вздрогнув, исчез под водой.

Рыбак осторожно потянул леску, подтащил добычу к лодке и дернул.

На крючке билась и трепетала большая, необыкновенно красивая рыба. На спине рыбы колыхались три золотых пера.

Гуань задрожал от радости. И пока он снимал с крючка свою ценную добычу, много приятных мыслей пронеслось в его голове: «Продам такую рыбу – куплю на неделю риса, починю фанзу, жене подарю черепаховый гребень…»

Но как только Гуань снял рыбу с крючка, она сразу же заговорила с ним человеческим голосом.

– Отпусти меня – и ты не раскаешься, – сказала рыба. – Я царица этой реки. В благодарность возьми себе мои золотые перья. Первое – зарой в землю, второе – утопи в пруду, третье – положи на циновку, где спит твоя жена. Сделай так – и ты будешь счастлив. И еще скажу. Счастье твое продлится до тех пор, пока блеск золота не ослепит твоих глаз. Отпусти меня и помни мои слова.

Подумал-подумал Гуань, вырвал три золотых пера из спины рыбы и выпустил свою добычу обратно в реку.

Когда Гуань подъехал к дому, его встретила жена. В очаге горел жаркий огонь, и вода в котелке кипела ключом.

– Где же рыба? – спросила жена.

Гуань вздохнул и рассказал жене о своем приключении.

– Что ж, – сказала жена Гуаня, – придется лечь спать без ужина.

Но прежде чем лечь, рыбак вышел в сад и зарыл одно перо на берегу пруда. Второе перо он бросил в пруд. Третье Гуань положил на циновку, рядом со спящей женой.

Утром рыбак проснулся от радостных возгласов жены. Он открыл глаза и увидел, что подле жены лежит прелестная маленькая девочка с золотистыми глазами. Гуань прижал дочку к своей груди и понес ее в сад, чтобы усладить слух новорожденной пением птиц. Дойдя до берега пруда, рыбак в изумлении остановился: на том месте, где он вчера зарыл перо, показался золотой росток лилии. Увидев росточек, девочка улыбнулась и протянула к нему ручонки.

Но еще больше удивился Гуань, взглянув на пруд. В прозрачной воде резвилась маленькая золотая рыбка. И опять девочка улыбнулась и потянулась к рыбке своими ручонками.

С этого дня счастье не обходило фанзу Гуаня, и рыбак всегда возвращался с богатым уловом.

Дочка Гуаня росла и с каждым днем хорошела. Она постоянно была весела и поражала соседей быстротой ума и кротостью. И вместе с девочкой рос и наливался соком росток. Вскоре он превратился в прекрасную лилию. На золотом стебле росли золотые листья и цвели золотые цветы. А в пруду давно уже вместо малюсенькой золотой рыбки плавала большая золотая рыба.

И вот – странная вещь: если дочь Гуаня чем-нибудь огорчалась, листья лилии начинали вянуть, а рыба выплывала на зеркальную гладь пруда и с шумом била по воде хвостом.

Быстро миновало шестнадцать весен, и дочь Гуаня стала взрослой девушкой. Она была так красива, что даже ласточки останавливались на лету, любуясь ею.

Девушка никогда не сидела без дела. Она готовила обед, чинила отцовские сети, ткала полотно, обдирала рис и разводила в своем маленьком садике душистые цветы.

Вскоре в хижину рыбака стали заглядывать сыновья соседей, и каждый из них просил отдать ему в жены дочь Гуаня. Но родители всем отказывали. Им не хотелось расставаться со своей прекрасной дочкой.

Однажды к берегу, на котором стояла фанза рыбака, причалило множество разноцветных джонок. Небольшой сад Гуаня наполнился толпой нарядных юношей. Они выстроились на берегу, приложили руки к груди и склонились перед человеком, сидевшим в первой лодке. Это был важный пожилой человек. На нем были роскошные шелковые одежды.

Сойдя на берег, человек подошел к Гуаню и поклонился ему почтительно и низко. И Гуань сразу понял, что этот знатный богач приехал сватать его дочь.

– Мы не хотим расставаться с дочкой, почтенный господин, – сказал Гуань. – Она принесла благополучие в нашу фанзу, она наша отрада и утешение!

Усмехнулся богач и крикнул слугам:

– Принесите из моей джонки белый мешок!

И тотчас же четыре великана, сгибаясь под тяжестью ноши, принесли и бросили к ногам рыбака большой белый мешок. Богач рванул из-за пояса меч, взмахнул им и рассек мешок. Из мешка со звоном посыпалось серебро.

– Это твое! – сказал богач. – Взамен отдай мне в жены свою дочь.

– Ах, господин! – воскликнул Гуань. – Зачем вы испортили мешковину? Она ведь тоже стоит денег! – И, поклонившись, добавил: – Дочь моя не хочет покидать своих старых родителей.

Снова усмехнулся богач и снова закричал страшным голосом:

– Принесите из моей джонки красный мешок!

И тотчас же восемь великанов бросили к ногам рыбака огромный красный мешок. Снова богач рванул из-за пояса меч и рассек мешковину. И широкой струей хлынул из мешка золотой песок. Он так ослепительно блестел, что все, кроме богача, зажмурили на минуту глаза.

Забыл старый рыбак слова царицы реки. Не мог оторвать он взора от блеска золота. И отдал Гуань богачу свою единственную дочь с золотистыми глазами.

В тот же день была отпразднована торжественная свадьба.

А когда солнце заканчивало свой дневной путь, богач увез молодую жену.

И снова Гуань и его жена стали жить в одиночестве. Скучно было им без дочери. Старый рыбак уже больше не ездил на лов, а всю работу по дому делали слуги: ведь Гуань теперь был несметно богат. Целыми днями сидел он в углу своей фанзы, пересчитывал и перевешивал золото.

Вскоре рыбак так разленился, что перестал прогуливаться по тропинке своего сада.

Однажды, когда Гуань проснулся после обеденного сна, в комнату вошел слуга, поклонился и сказал:

– О, господин, каждый день поливаю я лилию, но листья ее вянут.

Гуань вышел в сад и увидел, что листья лилии поблекли, а цветок печально опустил головку.

Напрасно рыбак и его жена поливали лилию прозрачной водой, подвязывали стебелек, защищали его от ветра циновками. С каждым днем лилия увядала все больше и больше.

И наконец наступило горестное утро. Выйдя в сад, Гуань увидел золотую лилию смятой, лежащей на земле. Листья и цветы ее стали серыми и безжизненными. Рыбак бросился к пруду за водой. И здесь ждала его новая печаль. В зеркальной прозрачной воде металась золотая рыба. Она ныряла на самое дно, выскакивала на поверхность, била плавниками по воде.

– Горе нам, горе! – воскликнула жена Гуаня. – С нашей дочкой, наверно, случилось несчастье. Золото принесло нам беду!

И не успела она докончить своих слов, как золотая рыба высунулась из воды и проговорила человеческим голосом:

– Ваша дочь в плену у царя Желтого моря. Это он ослепил ваши глаза блеском золота, и вы приняли дракона за человека.

Ох, как заплакали бедные старики! Гуань в горести расцарапал себе ногтями лицо, а жена его упала без чувств на траву. Тогда золотая рыба пожалела их и сказала:

– Приготовьте лодку и шелковый шнурок длиною от земли до вершины самой высокой горы.

Когда рыбак исполнил это приказание, рыба сказала:

– Посади свою жену в лодку и дай ей в руки конец шнура. Второй конец шнура накрепко привяжи к своей руке. А после этого отправляйся в Желтое море.

Все было сделано так, как приказала рыба. И когда лодка остановилась посреди Желтого моря, у ее кормы показалась голова золотой рыбы.

– Хватайся за мой хвост! – крикнула рыба.

Гуань бросился в воду и схватился двумя руками за хвост рыбы. Вода над его головой бурлила и пенилась, в ушах шумело, дышать становилось труднее и труднее.

Но никто на свете не мог бы теперь заставить рыбака выпустить хвост рыбы. Ведь он бросился в пучину, чтобы спасти свою дочь.

Гуань опускался все ниже и ниже, наконец ступил на дно океана.

Долго шел он вслед за рыбой по каменистому, покрытому неведомыми растениями дну, пока не увидел огромный хрустальный дворец. Это было жилище дракона – повелителя моря.

Рыбак прижался лицом к хрустальной стене и начал смотреть, что делается во дворце морского царя. И вдруг он не удержался и вскрикнул. В большом прекрасном зале на жемчужном троне сидела его дочь. Рядом с ней восседал повелитель Желтого моря. Дочь Гуаня была в платье из мелких жемчужин, голову ее украшала коралловая корона, шею обвивало янтарное ожерелье. Но как она была печальна, с какой тоской смотрела вокруг себя бедная пленница!

А морской царь не спускал с нее глаз. На его голове дыбом торчал лес зеленых водорослей.

Царь был закутан в какие-то странные ткани. Они обволакивали его, точно струи воды, меняя каждый миг свои цвета.

Не помня себя, Гуань рванулся к входу. Но ему сейчас же загородили дорогу два огромных спрута, охранявших дворец. Тогда золотая рыба с такой силой толкнула их своим носом, что оба часовых отлетели далеко в сторону, и Гуань проник во дворец.

Сто дворцовых комнат пришлось миновать рыбаку, прежде чем он достиг тронного зала. И в каждой комнате ему встречались придворные царя. Здесь были огромные морские ежи, злобные акулы, ленивые киты.

Среди водорослей паслись стада морских коров и табуны морских коньков.

Наконец Гуань переступил порог тронного зала. Увидев отца, несчастная протянула к нему тонкие бледные руки. Но владыка морей тоже успел заметить рыбака. Он схватил трезубец и с ужасной силой метнул его в Гуаня. Мгновенно золотая рыба заслонила рыбака своим телом. Трезубец скользнул по ее золотой чешуе, не оставив на ней даже царапины.

Ударила золотая рыба хвостом по хрустальной стене дворца, и осколки стены разлетелись в разные стороны. И тогда во дворец ворвались тысячи и тысячи золотых рыб.

Впереди всех была рыба небывалой величины. Гуань узнал в ней царицу реки Янцзы.

Не успела к владыке моря подоспеть помощь, как рыбы уже окружили его трон. Но Гуань не стал ждать, чем кончится битва между войсками царицы реки и повелителя моря. Он схватил дочь и дернул за шнурок. И сейчас же Гуань и его дочь стали подниматься. Это старая жена Гуаня из последних сил наматывала на весло длинный шнурок. Когда рыбак вынырнул вместе с дочкой у самой лодки, бедная женщина чуть не умерла от радости.

Рыбак сразу же взялся за весла, надо было спешить домой: на море поднялась буря. И немудрено. На море всегда бывают бури, когда на дне сражаются могучая царица реки и злой повелитель моря.

Когда счастливая семья сошла на берег, Гуань увидел золотую лилию. По-прежнему она была свежей и сочной, на стебле ее появились новые листья и цветы.

А в доме рыбака ждало новое чудо. Мешок с золотом превратился в мешок с обыкновенным песком. Но это никого не огорчило. Все были счастливы и веселы, потому что они любили друг друга и опять были вместе.

Что еще сказать вам, чем закончить эту правдивую сказку? Разве вот что: до сих пор на Желтом море бывают сильные бури. Верно, злой морской царь все еще живет и ослепляет жадных людей своим золотом.

СКАЗКА О НЕБЛАГОДАРНОМ ПАСТУХЕ

В одной деревне жил старик крестьянин. У старика было два сына. Когда настало время крестьянину умирать, он позвал своих сыновей и сказал:

– Завещаю младшему сыну Чану белую корову, а старшему сыну завещаю все остальное.

Сказал старик и умер.

Стали братья жить без отца. Старший работал в поле, а младший пас на лугу белую корову. Жили они дружно и никогда не ссорились. Вскоре старший брат женился. Жена его оказалась злой и жестокой женщиной. Она всегда ругала Чана и часто даже била его.

Каждое утро, задолго до восхода солнца, Чан выгонял на луг белую корову, ту, что досталась ему от отца. Он пас ее там до сумерек, мыл в реке, прятал от солнца в тень, выискивал луга с травой сочной и сладкой.

И вот однажды, когда Чан, как всегда, пригнал в поле белую корову, свершилось чудо. Раздался чей-то голос, и пастух услышал такие слова:

– Чан, жена твоего брата хочет погубить тебя. Сегодня вечером она подаст на ужин блюдо с белыми лепешками. Не вздумай их попробовать: лепешки отравлены.

Испуганный Чан долго не мог прийти в себя от изумления: он понял, что с ним разговаривала его корова.

«Наверное, я уснул, – подумал Чан, – и мне все это приснилось».

Но едва переступил он вечером порог своей фанзы, как услышал скрипучий голос жены брата:

– Ах, бедный Чан! Ты сегодня так устал, так проголодался! Но ничего, я приготовила тебе на ужин целое блюдо белых лепешек. Садись скорее за стол.

Пастух так удивился добрым словам женщины, что совсем забыл о предупреждении.

Он сел за стол и протянул руку за лепешкой. Но едва Чан поднес лепешку ко рту, как услышал со двора жалобное мычанье.

Тут бедный пастух вспомнил о предупреждении и положил лепешку на блюдо.

– Что с тобой, почему ты не ешь свои любимые лепешки? – ласково спросила злая женщина.

– Неприлично ужинать раньше старших, – ответил Чан. – Пусть прежде поужинает мой старший брат.

С этими словами Чан встал из-за стола и ушел спать в коровник.

На другое утро пастух выгнал на луг белую корову.

– Сегодня невестка станет угощать тебя рисом, – снова предупредила Чана корова. – Смотри не вздумай его попробовать: рис отравлен.

Все вышло так, как сказала корова.

Не успел Чан войти вечером в дом, как жена брата сказала ему скрипучим голосом:

– Ах, бедный Чан! Ты сегодня так устал, так проголодался. Но ничего, я приготовила тебе целую чашку вкусного риса.

Но и на этот раз Чан сказал, что не будет ужинать без старшего брата. Он взял со стола черствый кукурузный хлебец и пошел спать в коровник.

Утром, чуть свет, Чан выгнал корову на опушку, где росла сочная трава и протекала прозрачная горная речка.

– Дважды спасла ты меня от смерти, – сказал Чан корове. – Научи, что мне делать дальше.

– Покинь поскорее дом своего отца, – ответила корова. – Только не забудь и меня взять с собой.

Чан так и сделал.

Вернулся он домой и сказал старшему брату:

– Дорогой брат, я хочу жить в своей фанзе. Завтра я уйду от вас.

Сколько ни упрашивал Чана старший брат остаться у него – ничего не помогло. Чан стоял на своем.

Он переночевал в коровнике, а на другой день покинул родную деревню.

Чан все время шел за белой коровой и к закату оказался на опушке густого леса. Не мешкая, пастух принялся за работу. Много дней трудился он с утра до вечера. И труды его не пропали даром. К началу месяца на опушке леса красовалась новая фанза и просторный коровник.

Тихо и спокойно зажил пастух в своем новом доме. Никто не нарушал его одиночества, да и он не покидал своей опушки.

Так проходили день за днем.

Но однажды белая корова сказала Чану:

– Достань себе синее женское платье.

– Зачем мне женское платье? – удивился пастух.

– Пригодится, – ответила корова.

Послушался Чан корову, пошел в город и купил синее женское платье. Покупку свою он спрятал в коровнике за жерди. Прошел день, другой, третий, и корова сказала своему заботливому пастуху:

– Садись на меня верхом и закрой глаза!

Так он и сделал.

Едва он зажмурил глаза, как услышал страшный шум, точно вой ветра в печной трубе. Очень хотелось ему открыть глаза и посмотреть, что это так шумит. Но Чан боялся нарушить приказ коровы и сидел, крепко зажмурив глаза.

Скоро шум прекратился.

– Теперь можешь смотреть, – сказала корова.

Куда девалась его фанза! Куда скрылись опушка леса и лес? Где новый коровник? Ничего этого больше не было. Перед изумленным Чаном возник поросший густым кустарником берег реки. А в реке купалось и играло множество веселых красивых девушек.

– Чан, – сказала тихо белая корова, – подкрадись незаметно к берегу и возьми белую одежду, которая лежит у большого камня.

Чан пробрался ползком сквозь заросли к берегу, схватил незаметно белую одежду и прибежал к корове.

– Садись скорее на меня и закрой глаза, – приказала опять корова.

И только Чан вскочил на нее, как снова раздался сильный шум. Через минуту шум утих.

Чан раскрыл глаза и увидел свою лужайку, лес и фанзу.

– Спрячь эту белую одежду в моем коровнике, – приказала корова, – и ложись спать.

Чан положил белую одежду рядом с синим платьем и пошел в дом спать.

Ночью он проснулся от какого-то шороха. Ночь была светлая, и в окно смотрела большая круглая луна. В лучах лунного света пастух увидел девушку небывалой красоты.

– Кто ты? – воскликнул удивленный Чан.

– Я Чжи Нюй, – печально ответила красавица. – Зачем ты взял мою одежду? Отдай мне ее.

Голос красавицы был грустным-грустным. Чану стало ее жалко, и он поспешил в коровник.

Но едва он прикоснулся к белой одежде, как услышал голос коровы:

– Что ты делаешь?

– Ко мне пришла девушка и умоляет вернуть ей одежду.

– Глупый Чан! К тебе пришло твое счастье, а ты хочешь его отпустить! Эта красавица – твоя будущая жена. Если ты вернешь ей белую одежду – она исчезнет навсегда. Лучше подари ей синее платье.

Чан так и поступил. Он вернулся в дом и подал Чжи Нюй синее платье.

Чжи Нюй тяжело вздохнула.

– Пусть исполнится веление судьбы, – сказала она и надела принесенную одежду.

С этого времени Чжи Нюй поселилась у пастуха. Она готовила ему пищу, доила корову, прибирала дом, ухаживала за огородом, обдирала рис.

Чан так полюбил красавицу Чжи Нюй, что вскоре женился на ней.

Много лет прожили Чан и Чжи Нюй душа в душу. Казалось, что они не могут прожить друг без друга и одного дня. У них уже было двое детей – мальчик и девочка. Чан не уставал любоваться ими, а Чжи Нюй постоянно ласкала их.

Однажды белая корова сказала пастуху:

– Слушай, Чан. Я прожила на свете уже много лет и скоро умру. После моей смерти сними с меня кожу и спрячь ее. Если тебе придется догонять кого-нибудь, садись на мою кожу – и никто от тебя не уйдет.

Огорчился Чан. А корова продолжала:

– Только смотри, кожу снимай с меня острым ножом, осторожно, не торопясь, не проколи ее.

– Я все сделаю так, как ты говоришь, – воскликнул Чан. – Обещаю тебе.

Вскоре белая корова умерла.

Чан и Чжи Нюй поплакали над ней, а потом пастух начал снимать с коровы кожу.

И забыл Чан предсмертный наказ коровы, дважды спасшей его от смерти. Поленился он наточить поострее нож, а когда снимал кожу, стал торопиться и проткнул ее в пяти местах.

Увидела это Чжи Нюй и в горести всплеснула руками:

– Чан! Ты неблагодарный! Белая корова дважды спасла тебя от смерти, а ты не выполнил ее последнее желание. Смотри, чтобы беда не нашла дорогу к твоей фанзе.

Чан в ответ только рассмеялся.

А через три дня Чжи Нюй сказала мужу:

– Сколько лет мы живем с тобой душа в душу, а ты все мне не веришь! Чем я заслужила такую обиду?

Удивился Чан:

– Почему ты думаешь, что я не верю тебе?

– А ты до сих пор не отдал мне белой одежды.

– Да я и думать-то о ней забыл, – воскликнул Чан. – Пожалуйста, возьми ее. Она лежит в коровнике за жердями.

Чжи Нюй быстро повернулась и вышла из дома.

Наступило время обеда – Чжи Нюй не возвращалась. Солнце пошло на закат, а Чжи Нюй не приходила. Тогда Чан вошел в коровник и сразу же увидел на соломе синее платье жены. Чан бросился к жердям, но белой одежды Чжи Нюй больше там не было. И тут пастух понял, что жена покинула его. Он схватил коровью кожу, посадил на нее детей, вскочил сам и громко закричал:

– За Чжи Нюй! Скорее!

Только он успел произнести эти слова, как кожа взвилась в воздух.

Чан услышал знакомый ему шум, точно вой ветра в печной трубе. Кожа поднималась все выше и неслась с невиданной быстротой. Поля, города, деревни, леса, реки и моря проплывали внизу, делались все меньше и меньше и вскоре исчезли совсем. Сколько Чан и его дети ни смотрели вниз, они ничего не видели.

И вдруг Чан заметил, что небо вокруг него начало темнеть. Кое-где показались даже звезды. Это было очень удивительно, потому что Чан видел не только звезды, но и солнце. Правда, солнце сияло все меньше и меньше, пока наконец не погасли его последние лучи.

И тогда все небо сразу же стало черно-синим, и всюду зажглось бесконечное множество ярких звезд.

При свете этих звезд Чан увидел впереди себя летящую в белой одежде Чжи Нюй.

– Скорей! – закричал Чан и стиснул кожу коленями.

И вдруг Чан почувствовал, что кожа стала лететь не быстрее, а медленнее. Казалось, она слабеет с каждой минутой и напрягает последние силы, чтобы не упасть.

Вдали показалась река. Легче пушинки перелетела Чжи Нюй на другой берег. Она радостно протянула руки к летевшим за ней мужу и детям.

– Я жду вас, мои родные! – воскликнула она. – Мы будем теперь всегда жить вместе и никогда не расстанемся!

Чан тоже протянул руки к своей жене, и дети радостно закричали:

– Мама! Мама!

Но кожа летела уже совсем низко и медленно-медленно. Она не долетела до реки пяти шагов.

– Ко мне, ко мне! – стонала Чжи Нюй с другого берега. – Я умру без вас от тоски!

Напрасно взывала Чжи Нюй к своему мужу, напрасно плакали в горе дети. Чан никак не мог перебраться на другой берег. Кожа белой коровы была неподвижна. Она распростерлась на берегу, и Чан увидел на ней раны, сделанные его неосторожной рукой. И тогда понял пастух, что кожа не могла лететь дальше из-за этих ран.

…Много столетий прошло с тех пор, как Чжи Нюй и Чан опустились на разных берегах Небесной реки. Горько плакали они в жестокой разлуке, и, когда слезы их падали на землю, люди называли эти слезы дождем.

Над страданиями несчастных сжалился всесильный дракон. Он превратил Чана, Чжи Нюй и их детей в яркие звезды. И когда свет этих звезд дошел до Земли, дракон сказал:

– Пусть жители земли любуются этими звездами и помнят: неблагодарный человек и сам не бывает счастливым, и другим приносит несчастье…

***

Мальчики и девочки! Взгляните темной ночью на небо. Там вы найдете созвездие: оно носит имя Орион. Знайте же, что три самые яркие звезды созвездия Ориона – это Чан и дети Чжи Нюй.

Вы спросите, а где же сама Чжи Нюй? Поднимите еще раз глаза на небо, и вы увидите против трех ярких звезд нежную блестящую звездочку. На земле эту звездочку называют Поллукс. Но только на самом деле эта звезда и есть Чжи Нюй.

Века проходят за веками, и звезды эти плавают в небесном просторе. Но они никогда не встречаются. Их разделяет широкая река – Млечный Путь.

КРЕСТЬЯНИН И ПОМЕЩИК

Однажды крестьянин встретил на улице помещика и не поклонился ему. Помещик схватил его за рукав, спрашивает сердито:

– Почему не кланяешься? Ты разве не знаешь, что я здешний помещик?

– Знаю, – сказал крестьянин. – Только я не понимаю, почему я должен кланяться вам первый.

– Ты забыл, что бедные всегда должны кланяться богатым! А у тебя меньше волос на голове, чем у меня серебряных слитков в сундуке!

– А какое отношение имеет ко мне ваше богатство? – спросил вежливо крестьянин.

– Я могу сделать тебя богатым! – ответил помещик. – Захочу – отдам тебе половину моих денег. Вот почему ты должен кланяться мне первым!

– Но если у меня будет столько денег, сколько и у вас, зачем же я стану кланяться вам первым?

– Хорошо! – закричал упрямый помещик. – Я отдам тебе все свои деньги, если ты будешь кланяться мне первым!

– Если вы отдадите мне все свои деньги, – сказал крестьянин, – значит, я стану богатым, а вы окажетесь бедным. Но ведь вы сами же сказали, что бедный должен первым кланяться богатому. Вот и придется вам кланяться мне при встрече.

ЗОЛОТОЙ ОСТРОВ

Жил в одной деревне бедный крестьянин У Дэ-чжи. Когда настал месяц сева, пришел бедняк к богатому соседу и попросил у него в долг немного зерна.

Но уже давно известно, что легче поймать бобра на горе, чем выпросить у богача милостыню.

Выслушал богач просьбу У Дэ-чжи и сказал:

– Приходи завтра, дам я тебе горшок чумизы, а осенью вернешь мне за это два горшка отборного зерна.

Поклонился бедняк и отправился в свою фанзу.

А богач тем временем приказал жене сварить горшок затхлой чумизы и положить сверху одно-единственное несваренное зернышко.

Получил бедняк назавтра горшок чумизы и посеял загубленное зерно. Ничего не взошло у бедняка. Только одно несваренное зерно дало маленький зеленый росточек.

С восхода и до заката солнца ухаживал У Дэ-чжи за своим единственным росточком. Он поливал его, окапывал, берег от града, защищал от ветра. Заколосился росточек на радость бедняку.

И вот наступило время жатвы. Пришел бедняк на поле и видит: росток его сломан, и какая-то большая птица выклевывает из колоса зерна. Заплакал У Дэ-чжи:

– Не стыдно ли тебе отнимать у бедняка последний колосок!

Ответила птица:

– Не горюй! Я в долгу не останусь. Садись на меня и держись покрепче!

Вскочил У Дэ-чжи на птицу и обхватил руками ее шею.

Поднялась птица в воздух и полетела на запад.

Долго они летели, пока не увидел У Дэ-чжи внизу бесконечный океан. На середине океана виднелся песчаный остров. К нему и полетела птица.

С каждой минутой приближался У Дэ-чжи к острову. Наконец птица начала опускаться, и подошвы бедняка коснулись земли. Огляделся У Дэ-чжи и глазам своим не поверил. Весь берег острова был покрыт золотым песком.

– Вот, – сказала птица, – все это золото твое. Бери сколько хочешь!

Бедняк поклонился и сказал:

– Спасибо вам, благородная птица. Я никогда не забуду вашей доброты!

И начал набивать карманы золотым песком. Когда карманы были наполнены, У Дэ-чжи попросил птицу доставить его в родную фанзу.

Удивилась птица:

– Немного же тебе надо. Но помни, что второй раз ты никогда сюда не попадешь.

– А мне и этого довольно, – ответил У Дэ-чжи. – У меня теперь столько золота, что я смогу поделиться им со всеми бедняками нашей деревни.

– Воля твоя! – сказала птица. – Садись на меня и держись крепче.

Сел опять бедняк на птицу, обнял ее за шею и полетел в свою деревню. Вечером, когда все уже спали, птица опустилась прямо у фанзы У Дэ-чжи.

Утром все бедняки деревни получили по горсти золота.

Узнал об этом богач, пришел к У Дэ-чжи, стал расспрашивать, откуда у него столько золота. А бедняк никогда никого не обманывал.

Он и богачу рассказал всю правду.

Прибежал богач домой, закричал жене:

– Вари скорее горшок чумизы!

Сварила жена богача горшок чумизы, положила сверху одно несваренное зернышко, и отправился богач в поле.

Посадил он несваренное зернышко – и показался скоро из земли маленький зеленый росток. Быстро рос росток и наконец заколосился. Вскоре наступило время жатвы.

Перевязал богач веревкой два мешка и отправился в поле. И дальше случилось так, как рассказал бедняк. На поле богач увидел, что росток его сломан, а зерна из колоса клюет большая птица. Подкрался богач к птице, схватил ее за крыло и воскликнул:

– Попалась! Вези меня на золотой остров, а то я оторву тебе крылья!

Птица ответила:

– Пусть будет по-твоему! Садись на меня и полетим!

Взгромоздился богач на птицу, обхватил ее шею руками, и они полетели. Долго летела птица, пока наконец не опустилась на берег золотого острова.

Увидел богач груды золотого песка и от радости забыл обо всем. Схватил он мешок и давай насыпать в него золото. Наполнил один мешок доверху, принялся насыпать в другой.

Говорит ему птица:

– Не жадничай. Путь наш к дому далек. Трудно лететь с тяжелой ношей.

А богач ничего не хочет слушать. Наполнил доверху второй мешок, принялся набивать золотом карманы.

Снова сказала ему птица:

– Не жадничай. Путь далек. С тяжелой ношей я не перелечу океан!

А богач увидел две золотые глыбы и от жадности совсем потерял рассудок. Поднял он глыбы, а куда положить – не знает: мешки уже полны. Схватил он веревку, обвязал свою драгоценную находку и повесил себе на шею.

Третий раз проговорила птица:

– Не жадничай! Кто хочет не по заслугам многого, тот часто теряет даже малое.

Но богач уже уселся на птицу и сдавил ее коленями, чтобы не упасть. Держаться руками за шею птицы он теперь не мог. В левой руке богача был один мешок с золотом, в правой – другой, а на шее подвешены две золотые глыбы.

Взмахнула птица крыльями, поднялась в воздух и полетела.

Богач видел под собой пенистые волны океана и от страха сжимал коленями птицу все сильнее и сильнее.

– Мне трудно лететь, – сказала птица. – Брось один мешок вниз!

– Ни за что! – закричал богач. – Лети скорее!

Птица взмахнула еще несколько раз крыльями и снова попросила:

– Брось мешок в море. Я выбиваюсь из сил!

– Ты с ума сошла, глупая тварь! – заорал богач. – Лети быстрее. До берега не осталось и одного ли!

Но птица опускалась все ниже и ниже. Тяжелый груз золота не давал ей подняться ввысь. И, наконец, птица рухнула в море. Напрасно богач пытался спастись. Он выпустил из рук оба мешка с золотом, но золотые глыбы утянули его за собой на дно океана.

Так погиб богач из-за своей жадности.

А птица вынырнула у берега, отряхнулась, легко взлетела и скрылась за ближней горой.

ПОЧЕМУ СОБАКИ НЕ ЛЮБЯТ КОШЕК

Жил на свете один бедный человек. И ни в чем не было этому человеку удачи. Высадит он рис – засуха погубит весь урожай; посадит горох – его выклюют птицы; поедет ловить рыбу – лодка опрокинется. Вот какой он был несчастливый, этот человек. Соседи так и называли его – Несчастливый.

Шел однажды Несчастливый по полю и нашел медное колечко, только на ободке вырезаны дракон и цапля. Пришел он домой, положил кольцо на окно и лег спать. А у Несчастливого во дворе жили собака и кошка. Жили они дружно, никогда не ссорились.

Вот взошла луна и осветила на окне медное кольцо. Увидала собака на колечке дракона и цаплю, подошла к нему, понюхала, потом тявкнула и завиляла хвостом.

– Чему вы так обрадовались, любезный? – спрашивает кошка.

– Вам одной, дорогая кошка, я открою большую тайну. Наш хозяин нашел волшебное кольцо: видите на его ободке вырезаны дракон и цапля. Кто владеет таким кольцом, тому во всем будет удача.

И верно. С этого дня пошла Несчастливому во всем удача. Посадит кукурузу – соберет урожай всем соседям на зависть. Поедет ловить рыбу – рыба сама в лодку прыгает.

Хорошо зажил Несчастливый. Рис в его фанзе никогда не переводился. На завтрак каждый день подавали ему пампушки, на обед пельмени, а на ужин – вареные побеги молодого бамбука.

Про кольцо Несчастливый совсем забыл. Как положил его на окно, так оно там и лежало.

Однажды случилось так, что мимо фанзы Несчастливого проезжал богатый помещик, и он услышал, как кошка говорит собаке:

– Если мышь утащит с подоконника волшебное кольцо, наш господин обеднеет и мы снова начнем голодать.

Зашел хитрый помещик в фанзу Несчастливого, поклонился хозяину и сказал:

– Сто ли проехал я, чтобы увидеть такого умного человека, как вы!

На это Несчастливый ответил:

– Мне стыдно принимать в моей нищенской лачуге столь почтенного господина.

Они долго говорили друг другу любезности: помещик хвалил Несчастливого, Несчастливый – помещика. И так они восхищались друг другом до вечера.

Когда настало время прощаться, помещик подошел к подоконнику и воскликнул:

– О, как бы мне хотелось купить такое же кольцо! Оно так мне нравится!

– Что вы! – всплеснул руками Несчастливый. – Это же обыкновенное медное кольцо. Я подарю вам настоящее золотое кольцо!

– Нет! – сказал помещик. – Золотые кольца у меня есть, а медных нет. Мне очень хочется приобрести себе медное кольцо.

– Берите его, берите! – заулыбался Несчастливый и сам надел волшебное кольцо на палец хитрого помещика.

И только помещик скрылся за поворотом, как на Несчастливого посыпались беды. Рис на поле поклевали птицы, лодку унесло в открытое море, чумизу побило градом. А ночью из очага выпал уголек на циновку, и циновка сразу же вспыхнула. Хорошо, что собака разбудила Несчастливого лаем, а то бы вся фанза сгорела.

С каждым днем Несчастливый жил все хуже и хуже. И наконец однажды собака сказала кошке:

– Надо вернуть господину волшебное кольцо, а то он умрет с голода. Бежим искать нечестного помещика!

И собака побежала по следу мошенника. За собакой, еле поспевая, неслась кошка.

Бежали они, бежали и вдруг остановились. Путь им преградила широкая река.

– Какое несчастье! Ведь я совсем не умею плавать! – захныкала кошка.

– Садитесь мне на спину! Я перевезу вас на другой берег, – сказала храбрая собака.

Кошка вскочила собаке на спину, и они поплыли.

Река была широкая, волны высокие, вода холодная-холодная.

Бедный пес совсем выбивался из сил, но не сдавался, и все плыл и плыл. Уж очень хотелось ему помочь своему господину.

Вот наконец и берег. Отдохнул немного пес и снова побежал вперед. За ним, вытянув стрелой хвост, мчалась кошка.

К вечеру прибежали они к дому помещика и притаились под окном. Стал помещик ложиться спать, снял с пальца волшебное кольцо, положил его в шкатулку и закрыл на ключ.

– Не беда, – говорит кошка. – Я поймаю мышь, она прогрызет в шкатулке дырочку и достанет нам кольцо.

Все случилось так, как сказала догадливая кошка. Мышь проникла в шкатулку и принесла кошке медное колечко.

Схватила кошка кольцо, положила за щеку и побежала домой. Теперь уже впереди бежала кошка, а позади – собака. Добежали они до реки, и опять кошка вскочила собаке на спину.

Ох, какие большие и сердитые волны гуляли по реке! Бедный пес совсем выбился из сил и начал захлебываться. А кошка сидит на его спине да погоняет:

– Та! Та! Та! Плыви, не ленись!

Выбрался пес на берег, растянулся на песке и говорит:

– Отдохнем немного! У меня совсем уже нет сил.

– Хао! – сказала кошка. – Хорошо! Вы спите, а я буду оберегать ваш сон!

Но как только собака уснула, кошка со всех ног бросилась домой. Несчастливый сидел на пороге покосившейся фанзы и горько плакал. Ночью воры украли у него последний мешок риса. Кошка вспрыгнула на окно, положила колечко на старое место и сказала хозяину:

– Не грустите. Вот ваше кольцо. Знайте, что оно волшебное и приносит счастье.

Обрадовался Несчастливый, гладит кошку по шерстке, молоком ее поит.

Выпила кошка молоко, утерлась лапкой, облизнулась и сказала:

– Во всем виновата собака! Это она сказала помещику, что кольцо волшебное.

Рассердился Несчастливый на собаку. И как только пес прибежал домой, Несчастливый сразу схватил толстую бамбуковую палку и набросился на бедную собаку:

– Вот тебе! Вот тебе! Ты зачем сказала помещику про кольцо!

А кошка в это время сидела на очаге и приговаривала:

– Он меня хотел утопить в реке, чтобы вам кольцо не досталось!

Не выдержал пес этих слов.

Зарычал он, щелкнул зубами, бросился на кошку и ну ее трепать. А кошка зашипела, выпустила когти и вцепилась собаке в морду. Но только пес оказало сильнее. Схватил он кошку зубами за шкуру и чуть не загрыз насмерть лгунью. Еле-еле вырвалась кошка из его пасти.

С тех пор собаки и кошки живут во вражде. Собака на кошку всегда рычит, а кошка норовит собаке выцарапать глаза.

КТО УМНЕЕ – ТОТ СИЛЬНЕЕ

Бродила лиса по лесу и встретила тигра. Выпустил тигр когти, оскалил зубы и зарычал:

– Ты почему, рыжая, бродишь в моих владениях! Кто тебе разрешил! Я тебя сейчас сожру!

Не хотелось лисе умирать, очень не хотелось. Вильнула она хвостом и говорит, как ни в чем не бывало:

– Что это вы раскричались, почтенный! Мы еще посмотрим, кто кого съест. Недаром люди боятся меня больше, чем вас!

Тигр от такой дерзости чуть не умер. Глаза у него налились кровью, шерсть встала дыбом.

– Ах ты, дерзкая! – закричал он. – Прощайся с жизнью!

– Погодите, погодите! – сказала лиса. – Пойдемте к людям, и вы увидите, что они боятся меня больше, чем вас.

– Ладно, – отвечает тигр. – Пойдем. Да помни: если тебя люди не испугаются – быть тебе без шкуры!

Выбрались лиса и тигр на проезжую дорогу и пошли к деревне. Лиса идет впереди, тигр – позади. Лиса стелется по земле, ее и незаметно, а тигр ни от кого не прячется, идет во весь рост.

Увидели крестьяне тигра, и ну бежать во все стороны. Бегут и кричат:

– Спасайтесь! Спасайтесь! Идет господин лесов!

Обернулась лиса к тигру и говорит:

– Видишь, как меня боятся люди. А на тебя никто и внимания не обращает. Пожалуй, я тебя сейчас съем!

Испугался тигр лисы, поджал хвост и убежал.

А лиса долго хохотала над свирепым тигром. Хохотала и приговаривала: – Кто умней – тот и сильней! Кто умней – тот и сильней!

МИФЫ ДРЕВНЕГО КИТАЯ

Перевод Э. Яншиной, Л. Позднеевой

КНИГА ГОР И МОРЕЙ

Цзюань I

КАТАЛОГ ЮЖНЫХ ГОР

[Книга первая]

В «Каталоге Южных гор»{1} первыми названы Сорочьи горы. Среди них главной названа гора Блуждающая. [Она]{2} подходит к Западному морю{3}. [Там] много коричного дерева, много золота (цзинь), нефрита (юй). [Там] растет трава, похожая на душистый лук, но с зелеными цветами, называется заговорная [трава] юй. Съешь ее, утолишь голод{4}. Там растет дерево, похожее на бумажное дерево, но [у него листья] с черными прожилками. Цветы его освещают все вокруг. Его название – Дурманное гу. Если носить его у пояса, то не поддашься дурману. [Там] водится животное, похожее на обезьяну, но у него белые уши (ходит, как люди, но горбится). Его называют синсин. Съешь его, будешь ходить без устали. Оттуда берет начало река Лицзи, течет на запад и впадает в море. В ней обилие юйпэй{5}. Имей ее при себе и не будешь болеть желудком…

[Книга третья]

Главной горой третьей книги «[Каталога] Южных [гор]» названа гора Небесного тигра… Оттуда река Инь течет на юг и впадает в море. В ней много хуцзяо (тигровых драконов). Они имеют туловище рыбы и хвост змеи. Кричат как утки. Съешь их, не будет опухоли, можно излечить геморрой… Еще в пятистах ли к востоку [есть] гора под названием Петух-гора. На ее вершине много золота, у ее подножия – много киновари (даньху). Вытекающая оттуда Черная речка течет на юг и впадает в море. В ней водится рыба чжуань, похожая на лягушку, но со щетиной. Она издает звук, похожий на хрюканье поросенка. Когда [ее] увидят, быть в Поднебесной большой засухе…

Цзюань II

КАТАЛОГ ЗАПАДНЫХ ГОР

[Книга третья]

В третьей книге «[Каталога] Западных [гор]» первой названа гора Высокая защита… Еще в четырехстах двадцати ли к северо-западу [находится] гора под названием Ми. На ее вершине [растет] много деревьев Бессмертия (Даньму)…{6} Оттуда берет начало река Бессмертия (Даньшуй). [Она] течет на запад и впадает в озеро Проса{7}. Там много белого нефрита, имеется [ключ] нефритового нектара. У истока он кипит и клокочет. Желтый Предок{8} насыщается [им] по утрам и в полдень. [Там] рождается священный нефрит. Нефритовый ключ вытекает, чтобы оросить Древо Бессмертия. Древо Бессмертия расцветает один раз в пять лет пятью цветами… Желтый Предок собирает нефритовые цветы на горе Ми и сажает их на южном склоне горы Колокол{9}. Нефрит хуайюй самый прекрасный. Он твердый и крепкий, блестящий и гладкий, как отполированный. Он играет всеми цветами, сочетает в себе хрупкость и твердость. Боги и духи небес и земли вкушают его по утрам и в полдень. Государи едят его, чтобы предотвратить несчастья… В четырехстах ли к юго-западу (от горы Высокая защита) находится гора Куньлунь{10}. Именно там – земная (нижняя) столица Предка{11}. Бог Холма (Луу) управляет ею. У этого бога туловище тигра и девять хвостов, человечье лицо и тигриные когти{12}. Этот бог управляет девятью сводами неба и Садом времен года у Предка. [Там] водится животное, по виду похожее на барана, но у него четыре рога… Оно пожирает людей. Водится птица, похожая на пчелу, но величиной с утку-мандаринку… Клюнет птицу или зверя, [те] погибнут, клюнет дерево, [оно] засохнет… Там растет дерево, похожее на дикую грушу, с желтыми цветами, красными плодами, по вкусу напоминающими сливу, но без косточек. Называется груша песочная (шао). Ею можно предотвратить наводнение. Съешь ее, не утонешь…

Еще в трехстах пятидесяти ли к западу находится Нефритовая гора. Это место, где живет Бабка [Хозяйка] Запада (Сиванму){13}. Бабка Запада похожа на человека, но с хвостом барса, клыками, как у тигра, любит свистеть; на всклокоченных волосах надеты украшения. Она управляет небесными эпидемиями и пятью наказаниями. [Там] водится животное, похожее на собаку, но пятнистое, подобно леопарду. У него рога, как у быка. Оно называется цзяо. Лает как собака. Где его увидят, в том царстве получат большой урожай…

Цзюань III

КАТАЛОГ СЕВЕРНЫХ ГОР

[Книга третья]

Третья книга «[Каталога] Северных [гор]» начинается с Великой гряды (Тайхан). Из них первой названа гора Возвращения… Еще в двухстах ли к северу находится гора Отпуска птиц на волю… Там есть птица, похожая на ворона. [У нее] голова в разводах, белый клюв и красные лапки. [Она] зовется Цзинвэй. Она выкрикивает собственное имя. Это младшая дочь Предка Огня по имени Нюйва{14}. Нюйва резвилась в Восточном море, утонула и не вернулась, превратилась в Цзинвэй. [Она] все время носит в клюве [куски] деревьев и камни с Западных гор, чтобы завалить Восточное море…

Цзюань V

КАТАЛОГ ЦЕНТРАЛЬНЫХ ГОР

[Книга девятая]

В девятой книге «[Каталога] Центральных [гор]» первой вершиной гор Минь названа гора Материнский Алтарь{15}… Еще через сто пятьдесят ли к востоку [увидишь] гору под названием Медведь-гора. Там есть пещеры. Из Медвежьей пещеры выходит бог, [на вид как] человек. Летом [она] открывается, а зимой закрывается. Если эта пещера откроется зимой, то обязательно быть войне… Медведь-горе, как Предку{16}, приносят в жертву яства и вино, используя утварь по ритуалу Великого Заклания{17}. [По обряду плодородия] жертвуют животное вместе с нефритовым диском (би){18}. Исполняют ритуальный танец с оружием, изгоняя злых духов. Молясь, играют на нефритовом цине, шаманские пляски совершают в обрядовом головном уборе (мянь).

Цзюань VIII

КАТАЛОГ ЗАМОРЬЯ СЕВЕРА

…Отец Цветущего{19} соревновался в беге с солнцем, почти догнал его, но почувствовал жажду и пошел напиться. Пил в Реке и в Вэй. [Воды] в них [ему] не хватило. [Повернул на] север, чтобы попить из Большого озера, но, не дойдя до него, умер от жажды. [По пути он] бросил свой посох, [который] превратился в Рощу Плодородия…

Цзюань XI

КАТАЛОГ ЗАПАДНЫХ [ЗЕМЕЛЬ] ВНУТРИ МОРЕЙ

…В пределах морей, на северо-востоке, находится гора Куньлунь. Это земная столица Предков. Гора Куньлунь занимает в окружности восемьсот ли, в высоту [она вздымается] на десять тысяч жэней. На ее вершине растет хлебное дерево, высотой в пятьсот сюней, шириной в пять обхватов. [На горе] той девять колодцев, огороженных нефритом, и девять ворот, их охраняет животное Открывающий свет. Здесь живет множество богов. По восьми краям [высятся] отвесные скалы, [их] окружает река Красная… [Священный] южный источник Куньлуня [имеет] в глубину триста жэней. Животное Открывающий свет похоже на огромного тигра с девятью головами, у каждой из которых человеческое лицо; стоит на вершине Куньлуня, обернувшись к востоку…

Цзюань XIV

КАТАЛОГ ВЕЛИКИХ ПУСТЫНЬ ВОСТОКА

…В Восточном море лежит гора Движущейся волны. Она выступает в море на семь тысяч ли. На ее вершине живет животное, похожее на быка, с туловищем изумрудного цвета, без рогов, с одной ногой. Когда [оно] входит в воду или выходит из нее, поднимается ветер и льет дождь. Оно светится, как солнце и луна, гремит, как гром. Его имя – Куй. Желтый Предок схватил его, сделал из его кожи барабан. Палки [к нему он] сделал из костей Громового Животного. Его (барабана) бой пугает Поднебесную и слышен на пятьсот ли.

Цзюань XV

КАТАЛОГ ВЕЛИКИХ ПУСТЫНЬ ЮГА

…За Юго-Восточным морем, у реки Благостной, расположено царство Сихэ. [Там] живет женщина по имени Сихэ. Здесь солнца купаются в водоеме Благостном. Сихэ – жена Предка Выдающегося (Цзюнь){20}, родила десять солнц{21}…

Цзюань XVI

КАТАЛОГ ВЕЛИКИХ ПУСТЫНЬ ЗАПАДА

…Есть царство Западного Чжоу, [там живут люди] из рода Цзи, питаются просом. [Там] живет человек, пашет землю, зовется Младший дядя Уравнивающий. Предок Выдающийся (Цзюнь) родил Владычествующего над Просом (Хоуцзи). [Владычествующий над] Просом спустился, чтобы [дать] все злаки. Младший брат [Владычествующего над] Просом по имени Тайси родил Младшего дядю Уравнивающего. Младший дядя Уравнивающий преемствовал своему отцу и сеял вместе с [Владычествующим над] Просом злаки. Первым стал пахать землю…

В Великой пустыне лежит гора под названием гора Солнца и Луны. Это – Небесный стержень. В небесные ворота Уцзюй заходят солнце и луна. [Там] живет бог с человеческим лицом, без рук; ноги [у него] растут на макушке. Зовется Е. Чжуаньсюй родил Старца-младенца. Старец-младенец родил Великого (Чжуна) и Черного (Ли). Бог приказал Великому поднять небо, а Черному – опустить землю. Опустив землю, [Черный] родил Е. [Е] поселился на краю запада, чтобы управлять чередованием солнца и луны, звезд и планет… Есть женщина, купает луны. Жена Предка Выдающегося (Цзюня) Чанси родила двенадцать лун. Она первая начала их купать…

К югу от Западного моря, у самых Зыбучих песков{22}, за Красной рекой, перед Черной рекой вздымается огромная гора, называется Холм Куньлунь. Здесь живут духи с человеческими лицами, туловищем тигра, полосатые, а хвосты у всех белые. У его (холма) подножия – заводи Мертвой воды, [они] окружают его (холм). За ней (рекой) высится Огненная гора. Бросишь в нее вещь – [она] тут же сгорит. [Там] в пещере живет человек в пышном женском уборе с зубами тигра, хвостом леопарда. Зовется Бабка [Хозяйка] Запада. На этой горе растут все растения, водятся все звери…

За Юго-Западным морем, к югу от Красной реки, к западу от Зыбучих песков живет человек, в ушах [у него] продеты две зеленые змеи. [Он] ездит на двух драконах. Зовется Сяский владыка Открывающий. Открывающий преподнес трех красавиц Небу. [Он] получил Девять напевов и Девять песен{23} и отдал их вниз [людям]. Это – Долина Небесных таинств, она находится на высоте двух тысяч жэней. Открывающий, добыв [песни], первым пропел Девять призывов (гимнов)…

Цзюань XVII

КАТАЛОГ ВЕЛИКИХ ПУСТЫНЬ СЕВЕРА

…В Великой пустыне есть гора под названием Обитель Совершенства (Чэнду). [Она] держит [на себе] небо. [На ней] живет человек. В ушах [у него] продеты две желтые змеи, пару желтых змей он держит в руках. Имя его Отец Цветущего (Куафу). Владычествующая над Землей (Хоуту){24} родила Синя. Синь родил Отца Цветущего. Отец Цветущего не рассчитал сил и захотел догнать солнце. [Он почти] догнал его на закате в Долине Обезьян, [но стал] пить в Реке, не хватило [воды], кинулся к Большому озеру, но не дошел и умер здесь…

Слуга (чэнь) Бога Разливов (Гунгуна){25} зовется Сянлю. [У него] девять голов, змеиное туловище, свернутое в клубок. Кормится [он] в девяти землях. Где он плевал и испражнялся, образовались родники и озера. [Смрад от него] был нестерпим. Никакие животные не могли [там] жить. Юй{26}, запрудив воды потопа, убил Сянлю. Его кровь издавала такое зловоние, что в тех местах не могли расти злаки. Земля так увлажнилась [кровью], что жить было невыносимо. Юй возвел насыпь [высотой] в три жэня. Но [кровь] трижды просачивалась так, что образовался пруд. Поэтому [Юй] основал жертвенники всем богам к северу от Куньлуня{27}…

Чию{28} сделал оружие и пошел войной на Желтого Предка. Желтый Предок приказал тогда Откликающемуся дракону напасть на него в Пустоши Цзичжоу. Откликающийся дракон – водяное животное. Чию попросил Старшего дядю Ветра (Фэнбо) и Повелителя Дождя (Юйши) поднять сильный ветер и дождь. Тогда Желтый Предок спустил небесную деву по имени Демон-Засуха (Ба){29}, и дождь прекратился. Затем убили Чию. Демон-Засуха не могла вновь подняться [на небо]; где она поселилась, там не стало дождей. Младший дядя Уравнивающий сказал об этом Предку. Тогда поселили ее к северу от Красной реки. Младшего дядю Уравнивающего же сделали Прародителем (Цзу) полей. Демон-Засуха [боится] и убегает от него. Те, кто хочет прогнать ее, заклинают: «Дух, уходи на север!» Тогда впервые вырыли каналы и провели арыки…

За Северо-Западным морем, к северу от Красной реки находится гора Отроги Чжан. [Там] живет дух Прямовосседающий (Чжэнчэн) с человеческим лицом, туловищем змеи и красными [расположенными один над другим] глазами. Когда он закроет глаза, наступает тьма, откроет – появляется свет. Не ест, не спит, не дышит. Он дарует ветер и дождь. Он освещает Великую Тьму. Его зовут Дракон-Светильник.

Цзюань XVIII

КАТАЛОГ [ЗЕМЕЛЬ] ВНУТРИ МОРЕЙ

…Желтый Предок родил Знаменитого черногривого коня (Ломина). Ломин родил Белого коня, Белый конь – это и есть Гунь{30}. Предок Выдающийся [Цзюнь] родил Обезьяний крик [Юйхао], Юйхао родил Иньляна, Иньлян родил Паньюя, который первым смастерил лодку{31}. Паньюй родил Сичжуна, Сичжун родил Цзигуана, Цзигуан первым сделал из дерева колесницу [телегу]. Шаохао родил Баня, Бань первым изготовил лук и стрелы. Предок Выдающийся [Цзюнь] даровал Охотнику{32} красный лук и стрелы с белым опереньем, чтобы он помог царствам на земле. Охотник первым отдал свои силы, чтобы избавить землю от всех бедствий. Предок Выдающийся [Цзюнь] родил Веселящегося Дракона [Яньлуна]. Веселящийся Дракон изобрел лютню и гусли. Предок Выдающийся [Цзюнь] имел восемь сыновей. Они первыми создали песни и танцы… Юй и Гунь первыми устроили землю и учредили девять областей… Заклинающий огонь спустился [на землю], поселился на реке Цзян и родил Бога Разливов… Бог Разливов родил Владычествующую над Землей (Хоуту){33}…

Воды потопа разлились до небес. Гунь{34} не дождался приказа Предка и похитил саморастущую землю, чтобы прекратить [путь] водам потоп{35}. Приказал тогда Предок Заклинающему огонь казнить Гуня у Крыло-[горы]. Гунь воскрес и родил Юя. Повелел тогда Предок Юю закончить устроение земли, чтобы учредить девять областей.

ЧЖУАНЦЗЫ{36}

Глава первая

СТРАНСТВИЯ В БЕСПРЕДЕЛЬНОМ

На Крайнем Севере, где нет ни деревьев, ни трав, находится Пучина-Океан. Это – Небесный водоем. В нем водится рыба шириной в несколько тысяч ли, а сколько ли она длиною – неведомо. Имя ей Кит. Водится там птица, имя ей – Феникс. Спина у него точно гора Великая, распростертые крылья – точно нависшие тучи. Оперевшись о волны и раскачавшись, он взвивается по спирали на высоту девяносто тысяч ли – туда, где нет ни облаков, ни воздуха, над ним – лишь небесная синь, а затем устремляется на юг, к Южному океану.

– И куда он стремится? – усмехнулась перепелка на болоте. – Я подпрыгну, взлечу, а через несколько жэней опущусь. Порхать между кустиками полыни – вот предел полета. Куда же он стремится?

Вот в этом и заключено различие между малым и великим!..

Высочайший{37}, уступая Поднебесную Никого не Стесняющему{38}, сказал:

– Я вижу свои недостатки и прошу вас принять Поднебесную. Разве не следует погасить факел, когда восходит солнце или луна? Ведь его свет все равно померкнет! Разве следует орошать поле во время дождей? Ведь труд этот будет напрасным! Зачем мне занимать трон, если вы взойдете на него и в Поднебесной воцарится порядок?

– Вы управляете Поднебесной, и в ней царит порядок, – ответил Никого не Стесняющий. – Мне заменить вас только ради имени? Ради того, чтобы стать гостем? Ведь имя относится к сущности, как гость к хозяину! Королек вьет гнездо в лесной чаще, но занимает лишь одну ветку. Крот пьет из реки, но лишь столько, сколько вместится в желудке. Оставьте это и возвращайтесь, государь! Мне нечего делать с Поднебесной. Если повар не приготовил кушанья, Покойник и жрец не станут его заменять и подносить чаши с жертвенными яствами{39}.

Цзянь У сказал Лянь Шу{40}:

– Я внимал Встречающему Колесницы{41}. Он велик и бесконечен, отправился и не вернулся. Я удивился его рассказу: ему нет предела, точно Млечному Пути. Он так далек от мира и человеческих чувств.

– О чем же он рассказал? – спросил Лянь Шу.

– Далеко-далеко на горе Охотниц-прорицательниц живут бессмертные. Кожа у них словно снег, красота подобна девичьей. Они вдыхают ветер, пьют росу, а зерном не питаются. Оседлав облака и воздух, управляя летящими драконами, странствуют за пределами четырех морей. Душевные силы у них сосредоточены, поэтому не бывает ни мора, ни болезней, урожай всегда обилен. Я принял его за безумца и ему не поверил.

– Да, – заметил Лянь Шу. – Слепому не познать красоты орнамента, а глухому – звуков колокола и барабана. Но разве слепыми и глухими бывают только телесно? Бывают глухи и слепы разумом, как ты, судя по твоим словам. А человек с подобными свойствами рассматривает в единстве весь хаос, всю тьму вещей. Разве стал бы он трудиться над управлением Поднебесной, даже если бы люди просили его спасти от смуты? Такому человеку ничто не может повредить, он не утонет даже при потопе, когда вода поднимется до самого неба, не сгорит даже в великую засуху, когда расплавятся металлы и камни, обуглятся земля и горы. Из пыли и сора, оставшихся после него, можно сформировать таких, как Высочайший и Ограждающий{42}. Разве согласится такой человек заниматься делами?..

Хойцзы{43} сказал Чжуанцзы:

– Вэйский царь подарил мне семена большой тыквы-горлянки. Я посадил их и собрал тыквы, которые вмещают по пяти даней. Огромные, а что в них проку? Для воды и сои они оказались слишком хрупкими; разрубленные на ковши, они оказались слишком мелкими. Я решил, что они бесполезны, и их порубил.

Чжуанцзы ответил:

– Вы, конечно, не сумели придумать, что делать с огромными тыквами, как тот сунец, который обладал прекрасным снадобьем для рук, чтоб кожа на них не потрескалась. Пользуясь этим снадобьем, в его семье из поколения в поколение занимались промыванием шелковой пряжи. Об этом услышал чужеземец и предложил за рецепт сотню золотом. Собрав весь род на совет, сунец сказал: «Из поколения в поколение мы промывали шелковую пряжу, но получали совсем немного денег. А сегодня за одно утро можем получить сотню золотом. Давайте продадим ему снадобье».

Чужеземец получил рецепт и поведал о нем царю У. Когда же юэсцы оказались в тяжелом положении, царь У сделал владельца рецепта полководцем. Тот вступил с юэсцами зимой в морское сражение, разбил их наголову, отнял у них землю и получил ее в награду.

Снадобье было все то же, а воспользовались им по-разному: один с его помощью лишь промывал пряжу, а другой сумел получить землю.

Ныне у вас были тыквы-горлянки, вмещавшие по пяти даней. Зачем было печалиться, что ковши из тыквы мелкие? Почему бы не связать тыквы в большой плот и не плавать по рекам и озерам? Ах, как вы не сообразительны!

Творящий Благо сказал:

– У меня есть большое дерево, которое называется Вонючий ясень. Его ствол распух от наростов и не поддается работе с отвесом. Его ветви такие изогнутые и скрюченные, что не поддаются работе с циркулем и наугольником. Стоит у дороги, а плотники на него не смотрят. Так и ваши слова велики, но бесполезны, никто их не принимает.

– Не замечали ли вы, – ответил Чжуанцзы, – как, прижавшись к земле, лежит в засаде лиса или дикая кошка и подстерегает беззаботную жертву? Но, прыгая то на восток, то на запад, то вверх, то вниз, сами они попадают в ловушки, умирают в сетях. А вот як велик, словно обложившая небо туча, но при огромной силе ему не схватить и мыши. Вас заботит, что большое дерево не приносит пользы? Но зачем так печалиться? Почему бы не пересадить его в бесплодную местность, в широкую степь? Почему бы не блуждать около него в недеянии? Почему бы не спать под ним при странствиях в беспредельном? Дерево не погибнет раньше времени от топора или секиры; не принося никому пользы, не принесет и вреда.

Глава вторая

О РАВЕНСТВЕ ВЕЩЕЙ

Владеющий Своими Чувствами из Южного предместья{44} сидел, облокотясь о стол, отрешась от всего, смотрел вверх и тихо дышал, словно отсутствовал. Странник Красоты Совершенной{45}, стоявший в ожидании перед ним, спросил:

– Как же так? Неужели верно, что телом можно уподобиться сухому дереву, а сердцем – угасшему пеплу? Ведь тот, кто сидит, облокотясь о стол, сейчас уже не тот, который сидел, облокотясь о стол, ранее?!

– Как хорошо ты спросил, Странник! – сказал Владеющий Своими Чувствами. – Понял ли ты, что сегодня я отрешился от самого себя? Когда ты услышал свирель человека, не знал еще, что такое свирель земли; когда услышишь свирель земли, еще не будешь знать, что такое свирель Вселенной.

– Дозвольте спросить, как это узнать? – продолжал Странник.

– Вздохнет земля, и говорят, что подул ветер. Сейчас он стих. А заиграет – яростно завоет сквозь тьму земных отверстий. Разве тебе не случалось слышать подобные голоса? Ущелья гор, массивы лесов, ямы от вывороченных с корнями деревьев-гигантов в сто обхватов подобны носу, рту, ушам; подобны перекладинам… подобны то стремительному потоку, то стоячей воде. Одни бурлят, как поток, другие – свистят, как стрела, у одних – шумный выдох, у других – тихий вдох, голоса высокие, низкие, звуки протяжные, отрывистые. Одни запевают, другие подхватывают. Прохладный ветерок – малый хор, а вихрь – хор огромный. Утихнет буйный ветер, и все отверстия опустеют. Разве не слышал последних вздохов затихающего ветра?

– Свирель земли создается всеми ее отверстиями, как свирель человека – дырочками в бамбуке. Осмелюсь ли спросить, что такое свирель Вселенной? – сказал Странник.

– В ней звучит тьма ладов и каждый сам по себе, – ответил Владеющий Своими Чувствами. – Все вещи звучат сами по себе, разве кто-нибудь на них воздействует?! […]

Глава четвертая

СРЕДИ ЛЮДЕЙ

…Плотник Кремень направлялся в Ци и на повороте дороги у алтаря Земли увидел Дуб в сотню обхватов, такой огромный, что за ним могли укрыться много тысяч быков (целый бык), высотою же с гору. В восьмидесяти локтях от земли возвышалась его крона с десятком таких толстых ветвей, что каждой хватило бы на лодку. Зеваки [толпились], точно на ярмарке. А плотник, не останавливаясь и не оборачиваясь, прошел мимо дерева.

Ученики, вдоволь насмотревшись на Дуб, догнали Плотника и спросили:

– Почему вы, преждерожденный{46}, прошли мимо не останавливаясь и не захотели даже взглянуть? Нам еще не приходилось видеть такого прекрасного материала с тех пор, как мы с топором и секирой последовали за вами, учитель.

– Довольно! Замолчите! – ответил Плотник. – От него нет проку. Лодка, сделанная из него, потонет; гроб или саркофаг – быстро сгниют, посуда – расколется. Сделаешь ворота или двери – из них будет сочиться сок, колонну источат черви. Это дерево не строевое, ни на что не годное, оттого и живет долго.

Когда Плотник Кремень вернулся домой, во сне ему привиделся Дуб у алтаря.

– С какими деревьями ты хочешь меня сравнить? – спросил Дуб. – С теми, что идут на украшения? Или с плодоносящими? Вот боярышник и груша, апельсиновое дерево и памела. Как только плоды созреют, их собирают, а собирая, оскорбляют: большие ветви ломают, маленькие – обрывают. Из-за того, что полезны, они страдают всю жизнь и гибнут преждевременно, не прожив отведенного природой срока. Это происходит со всеми, с тех пор как появился обычай сбивать плоды. Вот почему я давно уже стремился стать бесполезным, чуть не погиб, но теперь добился своего – и это принесло мне огромную пользу! Разве вырос бы я таким высоким, если бы мог для чего-нибудь пригодиться? К тому же мы оба – и ты, и я – вещи. Разве может одна вещь судите о другой? Не тебе, смертному, бесполезному человеку, понять бесполезное дерево!

Очнувшись, Плотник Кремень стал толковать свой сон, а ученики спросили:

– Если Дуб у алтаря стремился не приносить пользы, почему же он вырос у алтаря?

– Не болтайте! Замолчите! – ответил Плотник. – Он вырос там затем, чтобы невежды его не оскорбляли. Разве не срубили бы его, не будь здесь алтаря Земли? И все же он живет так долго по другой причине, чем все остальные. Не отдалимся ли мы от истины, меряя его обычной меркой?

…Подбородок Урода Шу касался пупка, плечи возвышались над макушкой, пучок волос на затылке торчал прямо в небеса. Внутренности теснились в верхней части тела, бедренные кости походили на ребра. Склоняясь над иглой или стиркой, он зарабатывал достаточно, чтобы набить себе брюхо; провеивая и очищая зерно, мог прокормить десять человек.

Когда призывали воинов, среди них без опаски толкался этот калека. Когда объявляли общую повинность, его, всегда больного, не назначали на работы. Когда же производилась раздача немощным, он получал три чжуна зерна и десять вязанок хвороста. Если способен прокормиться и дожить до предельного срока тот, у кого искалечено тело, то тем паче тот, у кого искалечена добродетель.

Глава пятая

ЗНАК ПОЛНОТЫ СВОЙСТВ

…Луский царь Айгун спросил Конфуция:

– Что за человек безобразный вэец{47}, которого звали Жалкий Горбун То? Мужчины, которым приходилось вместе с ним жить, так к нему привязывались, что не могли от него уйти. Увидя его, девушки просили родителей: «Лучше отдайте ему в наложницы, чем другому в жены!» Их не пугало, что наложниц у него было больше десятка. Никто не слыхал, чтобы он запевал – всегда лишь вторил{48}. Он не стоял на престоле, не мог спасать от смерти; не получал жалованья, не мог насыщать голодных; своим же безобразием пугал всю Поднебесную. Он лишь вторил, никогда не запевая, слава о нем не выходила за пределы округи, и все же к нему стремились мужчины и женщины – он был, наверное, выдающимся человеком! Я, единственный{49}, призвал его и увидел, что безобразием он воистину пугал всю Поднебесную. Но не прожил он у меня, единственного, и одной луны, а я, единственный, уже привязался к нему. Не прошло и года, как я стал ему доверять. В царстве не было тогда ведающего закланием скота{50}, и я, единственный, хотел назначить его, а он опечалился. Позже согласился, но с такими колебаниями, словно отказывался.

Мне, единственному, стало досадно, но в конце концов я ему вручил должность. Вскоре, однако, он покинул меня и ушел. Я, единственный, горевал, точно об умершем, как будто никто другой не мог разделить со мной радости власти.

– Однажды, – начал Конфуций{51}, – когда я, Цю, ходил послом в Чу, я заметил поросят, которые сосали свою уже мертвую мать. Но вскоре они взглянули на нее, бросили сосать и убежали, ибо не увидели в ней себя, не нашли своего подобия. В своей матери они любили не тело, а двигавшую им жизнь. Погребая погибшего в бою, его провожают без опахала из перьев [ибо для таких знаков отличия] нет оснований, как [нет смысла] заботиться о туфлях тому, кому отрубили ногу в наказание. Никто в свите Сына Неба не срезает ногтей, не прокалывает себе ушей. Новобрачный не выходит из дома, свободен от службы. Этого достаточно для них, сохранивших в целости свое тело, тем более же для тех, кто сохранил в целости добродетель! Обратимся же ныне к Жалкому Горбуну То. Ничего не говорил, а снискал доверие; не имел заслуг, а пользовался общей любовью; ему вручали власть и боялись лишь его отказа. Он должен был быть человеком целостных способностей, добродетель которого не проявлялась во [внешней] форме{52}…

Айгун сказал:

– Раньше я считал высшим пониманием (долга) то, что, стоя лицом к югу{53}, правлю Поднебесной, храню в народе порядок и печалюсь о смерти людей. Ныне же я услышал о настоящем человеке{54} и боюсь, что подобным совершенством не обладаю: легковесно отношусь к самому себе и веду к гибели царство. Мы с Конфуцием не царь и слуга – мы с ним друзья по добродетели…

Глава шестая

ВЕЛИКИЙ ОСНОВНОЙ УЧИТЕЛЬ

…Приносящий жертвы, Носильщик, Пахарь и Приходящий{55}, беседуя, сказали друг другу:

– Мы подружились бы с тем, кто способен считать небытие – головой, жизнь – хребтом, а смерть – хвостом; с тем, кто понимает, что рождение и смерть, существование и гибель составляют единое целое.

Все четверо посмотрели друг на друга и рассмеялись. [Ни у кого из них в сердце] не возникло возражений, и они стали друзьями.

Но вдруг Носильщик заболел, и Приносящий жертвы отправился его навестить.

– Как величественно то, что творит вещи{56}! – воскликнул больной. – То, что сделало меня таким согбенным!

У него на горбу открылся нарыв, внутренности теснились в верхней части тела, подбородок касался пупка, плечи возвышались над макушкой, пучок волос на затылке торчал прямо в небеса. Эфир, [силы] жара и холода пришли в нем в смятение{57}, но сердцем он был легок и беззаботен. Дотащившись до колодца и посмотрев на свое отражение, он сказал:

– Как жаль! Таким горбуном создало меня то, что творит вещи!

– Тебе это не нравится?

– Нет, как может не нравиться? Допустим, моя левая рука превратилась бы в петуха, и тогда я должен был бы кричать в полночь. Допустим, моя правая рука превратилась бы в самострел, и тогда я должен был бы добывать птицу на жаркое. Допустим, что мой крестец превратился бы в колеса, а моя душа – в коня и на мне стали бы ездить, разве сменили бы упряжку? Ведь для обретения [жизни] наступает свое время, а ее утрата следует [за ее ходом]. Если довольствоваться своим временем и во всем [за процессом] следовать, к тебе не будут иметь доступа ни горе, ни радость{58}. Древние и называли это освобождением от уз…

Но вдруг заболел Приходящий. Он задыхался перед смертью, а жена и дети стояли кругом и его оплакивали.

Придя его навестить, Пахарь на них прикрикнул:

– Прочь с дороги! Не тревожьте того, кто превращается! – И, прислонившись к дверям, сказал умирающему: – Как величественно создание вещей! Что из тебя теперь получится? Куда тебя отправят? Превратишься ли в печень крысы? В плечо насекомого?

– Куда бы ни велели сыну идти отец и мать – на восток или на запад, на юг или на север, он лишь повинуется приказанию, – ответил Приходящий. – [Силы] жара и холода человеку больше чем родители. Если они приблизят ко мне смерть, а я ослушаюсь, то окажусь строптивым. Разве их в чем-нибудь упрекнешь? Ведь огромная масса{59} снабдила меня телом, израсходовала мою жизнь в труде, дала мне отдых в старости, успокоила меня в смерти. То, что сделало хорошей мою жизнь, сделало хорошей и мою смерть. Если ныне великий литейщик станет плавить металл, а металл забурлит и скажет: «Я должен стать мечом Мосе{60}!» – то великий литейщик, конечно, сочтет его плохим металлом. Если ныне тот, кто пребывал в форме человека, станет твердить: «[Хочу снова быть] человеком! [Хочу снова быть] человеком!» – то творящее вещи, конечно, сочтет его плохим человеком. Если ныне примем небо и землю за огромный плавильный котел, а [процесс] создания – за великого литейщика, то куда бы не могли мы отправиться? Завершил и засыпаю, а затем спокойно проснусь!..

Глава седьмая

ДОСТОЙНЫЙ БЫТЬ ПРЕДКОМ И ЦАРЕМ

…Не поступай в услужение к славе, не становись сокровищницей замыслов, не давай делам власти над собой, не покоряйся знанию.

Постигая все до предела, будь бесконечен; странствуя, не оставляй следов{61}; исчерпывая дарованное природой, ничего не приобретай; будь пустым, и только.

Настоящий человек пользуется своим сердцем [разумом], словно зеркалом. Не следует за вещами, не идет им навстречу, им отвечает, но их не удерживает. Поэтому преодолевает вещи, но остается невредимым.

Владыкой Южного океана был Поспешный, владыкой Северного океана – Внезапный, владыкой центра – Хаос. Поспешный и Внезапный часто встречались на земле Хаоса, который принимал их радушно, и они захотели его отблагодарить.

– Только у Хаоса нет семи отверстий, которые есть у каждого человека, чтобы видеть, слышать, есть и дышать, – сказали они. – Попытаемся их ему проделать.

Каждый день делали по одному отверстию, и на седьмой день Хаос умер.

Глава девятая

У КОНЯ КОПЫТА

У коня копыта, и он может ступать по инею и снегу. Шкура защищает его от ветра и холода. Он щиплет траву, пьет воду, встает на дыбы, скачет. Такова истинная природа коня. Ему не нужны ни высокие башни, ни огромные залы. Но вот Радующийся Мастерству{62} сказал:

– Я умею укрощать коней.

И принялся подстригать им гриву, подрезать копыта, стал их палить и клеймить, взнуздывать и стреноживать, запирать в конюшне и в загоне. Из каждого десятка погибали два-три коня. Он стал укрощать их голодом и жаждой, пускал рысью и галопом, заставлял держать строй. Спереди им грозили удила и шлея, сзади – кнут и хлыст. Коней же погибало более половины.

Гончар сказал:

– Я умею лепить из глины.

Круги у него соответствовали циркулю, а квадраты – наугольнику.

Плотник сказал:

– Я умею обрабатывать дерево.

Изгибы у него соответствовали крюку, а прямые линии – отвесу.

Разве своей природой глина и дерево стремятся соответствовать циркулю и наугольнику, крюку и отвесу? Но все же мастеров славили из поколения в поколение:

– Радующийся Мастерству умел укрощать коней; Гончар и Плотник умели обращаться с глиной и деревом!

Это ошибка тех, кто правил Поднебесной.

Я думаю, что мастер, управляя Поднебесной, поступил бы иначе. Постоянное в природе людей то, что они ткут и одеваются, возделывают землю и питаются, – это и называется их общим свойством. Некогда они были едины, не делились на группы, и это я называю естественной свободой. Поэтому во времена, когда свойства были настоящими, ходили медленно и степенно, смотрели твердо и непреклонно. Тогда в горах еще не проложили дорог и тропинок, на озерах не было лодок и мостов; все создания жили вместе, и селения тянулись одно за другим. Птицы держались стаями, звери ходили стадами, травы росли со всей пышностью, а деревья – во всю длину. Поэтому можно было гулять, держа на поводу птиц или зверя, вскарабкаться на дерево и заглянуть в гнездо сороки или вороны. Да, во времена, когда свойства были настоящими, люди жили рядом с птицами и зверями, составляя один род со всеми существами. Разве знали они [о делении] на благородных мужей и на ничтожных людей? Ни у кого одинаково не было знаний, никто не нарушал своих свойств, все одинаково были свободны от страстей, и это я называю безыскусственностью. В безыскусственности народ обретал свою природу.

Когда же появились мудрецы, то умение ходить вокруг да около прихрамывая стали принимать за человечность; умение ходить на цыпочках – за долг, и все в Поднебесной пришло в замешательство. Распущенность и излишества стали принимать за наслаждение; сложенные руки и согнутые колени стали принимать за обряды. И все в Поднебесной стали отдаляться друг от друга.

Кто сумел бы, не повредив дерева, вырезать жертвенную чашу? Кто сумел бы, не повредив белого нефрита, выточить скипетр и булаву? Как сумели бы ввести человечность и долг, не нарушив природных свойств? Как сумели бы ввести обряды и музыку, не отбросив естественных чувств? Кто сумел бы создать орнамент, не спутав всех пяти красок? Кто заставил бы пять звуков, не спутав их, отвечать шести трубочкам? В том, что ради сосудов искалечили дерево, – вина мастеров; в том, что ради человечности и долга нарушили природные свойства, – вина мудрецов.

Пока кони жили на просторе, они щипали траву и пили воду. Радуясь, сплетались шеями и ласкались; сердясь, поворачивались друг к другу задом и лягались. Только в этом и состояли их знания. Но когда на коней надели ярмо, украсили им морду изображением луны, они научились коситься и выгибать шею, упираться и брыкаться, ломать ярмо и рвать поводья. Поэтому в том, что кони приобрели [подобные] знания и научились разбойничьим повадкам, виноват Радующийся Мастерству…

Во времена Пламенных Помощников народ жил, не зная, что ему делать; ходил, не ведая куда; набивал себе рот и радовался, похлопывал себя по животу и отправлялся гулять. В этом состояли все его способности. Но когда появились мудрецы, они ввели преклонения и поклоны, обряды и музыку для исправления формы [поведения] в Поднебесной; вывесили для [общей радости] человечность и долг, чтобы внести успокоение в умы Поднебесной. И тут народ принялся ходить вокруг да около прихрамывая и так пристрастился к знаниям и к соперничеству в погоне за выгодой, что его нельзя было остановить. В этом также вина мудрецов.

Глава десятая

ВЗЛОМЩИКИ СУНДУКОВ

Чтобы уберечься от воров, которые взламывают сундуки, шарят по мешкам и вскрывают шкафы, нужно обвязывать все веревками, запирать на засовы и замки. Вот это умно, говорят обычно. Но приходит большой вор, хватает сундук под мышку, взваливает шкаф на спину, цепляет мешки на коромысло и убегает, боясь лишь одного – как бы веревки и запоры не оказались слабыми. Так те, кого прежде называли умными, оказывается, лишь собирали добро для большого вора. Посмотрим, не собирает ли добра для больших воров тот, кого обычно называют умным? Не охраняет ли крупных разбойников тот, кого называют мудрецом? Как доказать, что это истина?

В старину в царстве Ци соседи из разных общин видели друг друга, петухи там друг с другом перекликались, собаки отвечали друг другу лаем. На пространстве более двух тысяч квадратных ли расставляли сети, обрабатывали землю сохой и мотыгой. В пределах четырех границ во всем брали пример с мудрецов – при постройке храма предков, алтаря Земли и Проса, домов, при разбивке на околотки, селения, округа, области.

Но вот однажды утром Тянь Чэнцзы{63} убил циского царя и украл его царство. Только ли царство украл? Вместе с царством украл и мудрые порядки. И хотя о Тянь Чэнцзы пошла слава как о воре и разбойнике, сам он наслаждался таким же покоем, как Высочайший и Ограждающий. Малые царства не смели его порицать, а большие – покорять. И так двенадцать поколений его потомков владели царством Ци. Если он украл не только царство Ци, но и его порядки, введенные умными и мудрецами, то не являются ли эти самые умные и мудрецы хранителями разбойников и воров?..

Сообщник разбойника Чжи спросил:

– Есть ли у разбойников свое учение?

– Разве можно выходить [на промысел] без учения? – ответил он Чжи. – Угадать по ложным [слухам], что в доме есть сокровища, – мудрость; войти в него первым – смелость; выйти последним – чувство долга; пронюхать, возможен ли грабеж, – знание; разделить добычу поровну – человечность. Без этих пяти добродетелей еще никто в Поднебесной не становился крупным разбойником. Отсюда видно, что если без учения мудрецов нельзя стать добрым человеком, то без учения мудрецов нельзя стать и разбойником. Но добрых людей в Поднебесной мало, а недобрых много. Поэтому польза, которую приносят Поднебесной мудрецы, невелика, а вред – велик. Поэтому и говорится: «Когда рождается мудрец, появляется и великий разбойник»…

Глава одиннадцатая

ПРЕДОСТАВИТЬ КАЖДОГО САМОМУ СЕБЕ

…Высоченный Боязливый{64} спросил Лаоцзы:

– Если не навести порядка в Поднебесной, как исправить людские сердца?

– Будь осторожен! – ответил ему Лаоцзы. – Не тревожь человеческого сердца! Стоит его низвергнуть – человек унизится, стоит возвысить – человек возгордится. Так он и превращается то в раба, то в убийцу. Сердце может быть нежным и слабым – тогда ему не совладать с сильным и крепким; оно может быть твердым, словно резец, и гранить драгоценный камень. Оно то вспыхнет словно пламя, то станет холодным как лед. Оно меняется с удивительной быстротой, успевает дважды побывать за всеми четырьмя морями, пока презрительный взгляд сменится благосклонным.

В покое оно не дрогнет, точно пучина, в движении – устремится к небесам. Оно своевольное и гордое, его не обуздать! Вот каково человеческое сердце!..

Глава семнадцатая

С ОСЕННИМИ РАЗЛИВАМИ

…Гунсунь Лун{65} сказал царевичу Моу:

– Я, Лун, с юности изучал путь древних государей; когда вырос, понял поведение человечного, обладающего чувством долга. Я объединил тождество и различие, отделил твердость и белизну, утвердил истинное и неистинное, возможное и невозможное. Я утомился, постигая знания всей сотни школ, исчерпал мастерство в споре многих ораторов и счел, что достиг высшей проницательности. Ныне же услышал речи Чжуанцзы и удивился, так они неясны. В чем я отстал от него – в красноречии, в знаниях? Не пойму! Ныне я больше не раскрою рта. Дозвольте спросить, в чем его секрет?

Царевич Моу облокотился о столик, глубоко вздохнул, взглянул на небо и, улыбнувшись, заговорил:

– Разве ты не слышал, что сказала Лягушка из обмелевшего колодца Черепахе из Восточного моря? «Почему бы вам, учитель, не зайти посмотреть, как я наслаждаюсь? Я выбираюсь наверх, прыгая по стенкам колодца, возвращаюсь, отдыхая в выбоинах стены, где выпал кирпич. Зайду в воду – доходит до подмышек, до подбородка; зайду в ил – утонет в нем стопа и голень. Никто кругом со мною не сравнится – ни червяки, ни головастики. К тому же то прыгать, то сидеть в разрушенном колодце, распоряжаться целой лужей – это высшее наслаждение!» Не успела Черепаха из Восточного моря ступить левой ногой, как правое колено уже застряло. Тут она потопталась и, пятясь, стала рассказывать Лягушке о море: «Ведь оно так широко, что тысячи ли не хватит измерить его дали; так глубоко, что тысячи жэней не хватит достать до дна. Во времена Молодого Дракона{66} за десять лет девять раз случалось наводнение, а воды в море не прибавилось; во времена Испытующего{67} за восемь лет семь раз случалась засуха, а берега его не понизились. Много ли пройдет времени, мало ли, сколько бы ни влилось, сколько бы ни вылилось, море не переменится. Вот какое огромное наслаждение жить в Восточном море». Тут, само собой разумеется, Лягушка из обмелевшего колодца испугалась и задрожала как потерянная.

Не уподобляешься ли Лягушке из обмелевшего колодца с твоими знаниями, недостаточными, чтобы понять тончайшие речи учения, со стремлением каждый раз показаться острословом своего времени…

Когда Чжуанцзы удил в реке Бу, от чуского царя прибыли два знатных мужа и передали ему [слова царя]: «Хочу обременить тебя службой в моем царстве».

Не выпуская из рук удочку и не оборачиваясь, Чжуанцзы так им сказал:

– Слыхал я, что в Чу есть Священная черепаха. Три тысячи лет как она мертва, и цари хранят ее в храме предков, облаченную в покровы и в ларце. Что лучше для черепахи: быть мертвой, чтобы почитали и хранили ее панцирь, или быть живой и влачить хвост по земле?

– Лучше быть живой и влачить хвост по земле, – ответили знатные мужи.

– Вот и я хочу влачить хвост по земле. Ступайте! – заключил Чжуанцзы.

Чжуанцзы отправился повидаться с Хойцзы, который служил советником в Лян. И кто-то предупредил советника:

– Идет Чжуанцзы, он зарится на ваш пост.

Хойцзы испугался. Целых три дня и три ночи обыскивал он страну. Чжуанцзы явился к нему и спросил:

– Слыхал ли ты про птенца, что водится на юге и зовется Юный Феникс? От Южного океана он летит к Северному, гнездится лишь на платане, питается лишь чистыми плодами, пьет лишь из сладкого источника. И вот этот Феникс пролетал над Совой, подобравшей дохлую крысу, а та, посмотрев на него снизу, угрожающе крикнула: «Прочь!» А ныне ты хочешь так же отпугнуть меня от царства Лян!

Прогуливаясь с Хойцзы по мосту через Хао{68}, Чжуанцзы сказал:

– Пескари привольно резвятся, в этом их радость!

– Ты же не рыба, – возразил Хойцзы. – Откуда тебе знать, в чем ее радость?

– Ты же не я, – возразил ему Чжуанцзы. – Откуда тебе знать, что я знаю, а чего не знаю.

– Я не ты, – продолжал спорить Хойцзы, – и, конечно, не ведаю, что ты знаешь, а чего не знаешь. Но ты-то не рыба и не можешь знать, в чем ее радость.

– Дозволь вернуться к началу, – сказал Чжуанцзы. – «Откуда тебе знать, в чем ее радость?» – спросил ты, я ответил, и ты узнал то, что знал я. Я же это узнал, гуляя над Хао.

Глава восемнадцатая

ВЫСШЕЕ НАСЛАЖДЕНИЕ

…Подходя к Чу, Чжуанцзы наткнулся на голый череп, побелевший, но еще сохранивший форму. Чжуанцзы ударил по черепу хлыстом и обратился к нему с вопросом:

– Довела ли тебя до этого, учитель, безрассудная жажда жизни или секира на плахе, когда служил побежденному царству? Довели ли тебя до этого недобрые дела, опозорившие отца и мать, жену и детей, или муки голода и холода? Довели ли тебя до этого многие годы жизни? – Закончив свою речь, Чжуанцзы лег спать, положив под голову череп.

В полночь череп привиделся ему во сне и молвил:

– Ты болтал, будто софист. В твоих словах – бремя мучений живого человека. После смерти его нет. Хочешь ли выслушать мертвого?

– Хочу, – ответил Чжуанцзы.

– Для мертвого, – сказал череп, – нет ни царя наверху, ни слуг внизу, нет для него и смены времен года. Спокойно следует он за годовыми циклами неба и земли. Такого счастья нет даже у царя, обращенного лицом к югу.

Не поверив ему, Чжуанцзы сказал:

– А хочешь, я велю Ведающему Судьбами возродить тебя к жизни, отдать тебе плоть и кровь, вернуть отца и мать, жену и детей, соседей и друзей?

Череп вгляделся в него, сурово нахмурился и ответил:

– Разве захочу сменить царственное счастье на человеческие муки!..

Глава девятнадцатая

ПОНИМАЮЩИЙ СУЩНОСТЬ ЖИЗНИ

…Цзи Синцзы{69} тренировал бойцового петуха для царя. Через десять дней царь спросил:

– Готов ли петух?

– Еще нет. Пока самонадеян, попусту кичится. Через десять дней царь снова задал тот же вопрос.

– Пока нет. Бросается на каждую тень, откликается на каждый звук. Через десять дней царь снова задал тот же вопрос.

– Пока нет. Взгляд еще полон ненависти, сила бьет через край. Через десять дней царь снова задал тот же вопрос.

– Почти готов. Не встревожится, пусть даже услышит другого петуха. Взгляни на него – будто вырезан из дерева. Полнота его свойств совершенна. На его вызов не посмеет откликнуться ни один петух – повернется и сбежит.

Глава двадцать седьмая

ПРИТЧИ

Из десяти речей девять – притчи, из десяти семь – речи серьезные, но всегда новые – речи за вином, вторящие естественному началу.

Из десяти речей девять – притчи. Ими пользуюсь как посторонним примером. Ведь родной отец не бывает сватом собственных детей. Лучше, если хвалит не родной отец! Если в них что не так, то не моя вина, а кого-то другого. Я соглашаюсь с тем, что едино со мной, я возражаю на то, что со мной не едино. Единое с собой называю правдой, не единое – ложью. Из десяти речей семь – речи серьезные. Это те, что уже были высказаны, это речи старцев. Но если первый по возрасту не знает, что есть основа, а что уток, что есть корень, а что лишь верхушки, то из-за одного только возраста не назову его первым. Человек, который не имеет ничего, что ставило бы его впереди других, не обладает дао человека. А кто не обладает дао человека, тот ненужный человек.

Речи за вином – всегда новые, вторящие естественному началу{70}. Следуй их свободному течению и проживешь до конца свой жизненный срок.

ГУЛЯКА И ВОЛШЕБНИК

Танские новеллы

Переводы И. Соколовой и О. Фишман

Стихи в переводе Веры Марковой

Ван Ду

ДРЕВНЕЕ ЗЕРКАЛО

Жил во времена династии Суй некий Хоу Шэн, уроженец Фэнъиня, муж достоинств необыкновенных. Я, Ван Ду, всегда воздавал ему почести, достойные учителя и наставника.

Незадолго до смерти преподнес он мне старинное зеркало.

– Храните его – и вы избавите людей от многих напастей, – сказал он.

Я принял подарок и дорожил им необычайно. Зеркало это было восьми цуней{71} в поперечнике. Ручка его имела вид лежащего единорога. Вокруг ручки на исподней стороне зеркала были изображены: черепаха, дракон, феникс и тигр, согласно четырем странам света. Ниже их шли кругом восемь триграмм{72}, еще ниже – двенадцать созвездий{73} в образе животных. По самому ободу зеркала вились двадцать четыре знака. Написаны они были как будто почерком ли{74}, начертания их хорошо сохранились, но в книгах таких знаков не сыщешь. Как разъяснил мне Хоу Шэн, они означали двадцать четыре времени года{75}. Стоило подержать зеркало на солнечном свету, как изображения на исподней его стороне проступали совершенно отчетливо. И даже если потом это зеркало помещали в темноту или тень, таинственные знаки не исчезали. Стоило ударить по зеркалу, как раздавался мерный, протяжный звон и потом не затихал целый день. О, это было удивительное зеркало! Один его вид наводил на мысль о его необыкновенных свойствах, словно оно само говорило о своей сверхъестественной природе.

– Некогда довелось мне услышать, – часто говаривал Хоу Шэн, – что Хуан-ди{76} отлил пятнадцать зеркал, соответственно числу дней от полной луны до новолуния. Первое из них имело в поперечнике один чи{77} и пять цуней, но каждое следующее было меньше на один цунь. Думаю, ваше зеркало – восьмое по счету.

И хотя событие это случилось в глубокой древности и книги о нем молчат, кто бы мог усомниться в словах столь достойного человека, как Хоу Шэн!

Говорят, в стародавние времена некто из рода Янов добыл чудодейственный яшмовый браслет и тем обеспечил процветание многим своим потомкам, а некий Чжан-гун утратил драгоценный меч и тем приблизил свой конец. Вспоминая об этом в наше смутное время, когда сама жизнь часто в тягость, когда полыхают дворцы и не знаешь, где настигнет тебя смертный час, я не устаю сожалеть об утрате бесценного зеркала. Поэтому я собрал воедино и расположил в строгом порядке все то удивительное, что мне известно о нем, дабы через несколько тысяч лет тот, кому попадет оно в руки, ведал о всех его замечательных свойствах.

Итак, в пятой луне седьмого года «Дае»{78} я, оставив свою должность инспектора, возвратился в Хэдун, где присутствовал при кончине почтенного Хоу. Незадолго до своей смерти он и подарил мне это зеркало.

В шестую луну того же года я на обратном пути в Чанъань{79} добрался до горных склонов Чанлэ, где и заночевал в семействе некоего Чэн Сюна. Незадолго до этого он взял в дом служанку необыкновенной красоты и прелести. Звали ее Ин-у. Вот почему, не успев даже распрячь свою лошадь, я начал поправлять на себе шляпу и туфли. Мне захотелось поглядеть в зеркало, и я вытащил его из дорожного мешка. Но едва Ин-у издали заметила это зеркало, как принялась отбивать земные поклоны, да с такой силой, что в кровь расшибла себе лоб. Она повторяла с отчаянием: «Не жить мне теперь на свете, не жить!»

Я вызвал хозяина, чтобы спросить у него о причинах такого поступка. Вот что он мне сообщил:

– Месяца два назад прибыл ко мне с востока один постоялец с этой вот служанкой. В дороге она занемогла, и гость попросил разрешения оставить ее у меня в доме, пообещав непременно за нею вернуться. Больше он не появлялся. Почему она так ведет себя, право, не знаю.

Я стал подозревать, что служанка эта – нечистый дух, и вытащил зеркало, желая изгнать беса. Но Ин-у взмолилась:

– Пощадите меня, я приму свой истинный облик.

Прикрыв зеркало, я ответил:

– Прежде расскажи о себе, потом уж меняй обличье. В награду я отпущу тебя.

Служанка, отвесив двойной поклон, поведала мне:

– Я лисица, явилась на свет под сосной у храма Владыки горы Хуа{80} тысячу лет назад. Беспрестанно меняя обличье, многих морочила я, и за эти проделки суждена мне была смерть. Но, не дожидаясь, пока Владыка горы до меня доберется, я укрылась в дальних землях между реками Вэй и Хэ. Там некто Чэнь Сы-гун, уроженец Сягуя, удочерил меня, жена его, из рода Чжэн, всячески пеклась обо мне и заботилась. Мои приемные родители отдали меня замуж за своего земляка Чай Хуа. Но мы с ним не поладили, и я убежала от него на восток. Едва покинув пределы Ханьчэна, попала я в руки одного бродяги по имени Ли Цао, человека невежественного и жестокого. Он принуждал меня всюду следовать за ним. Мы бродяжничали несколько лет, пока, совсем недавно, не попали сюда, где он вдруг оставил меня. И надо же мне было нежданно-негаданно наткнуться здесь на Небесное зеркало! Теперь мне уж не скрыть от людей, кто я на самом деле.

– Значит, по-настоящему ты лисица. А скажи-ка, не затем ли ты приняла человеческий облик, чтобы чинить людям зло{81}?

– Человеком я стала, чтобы служить людям, а не вредить, – отвечала она. – Но смена обличья есть нарушение божественного порядка, вот почему меня ожидает смерть.

– Несчастная, как мне спасти тебя? – воскликнул я.

– Не стою я вашей доброты и все же никогда ее не забуду. Но я поймана лучом Небесного зеркала, и нет мне спасения. Слишком долго была я человеком, пришла пора принять прежний облик. Но прошу вас, спрячьте зеркало в шкатулку. Хотелось бы мне выпить немного вина, а там я и умереть готова.

– А ты не убежишь, если я спрячу зеркало в шкатулку? – спросил я.

Ин-у улыбнулась.

– Только что вы говорили мне такие прекрасные слова! Хотели спасти меня. А теперь боитесь, что я убегу, едва спрячете зеркало в шкатулку. Разве могу я отплатить вам черной неблагодарностью? И зачем? От Небесного зеркала нигде не укроешься. Я прошу у судьбы лишь несколько мгновений, чтобы вкусить последнюю радость, оставшуюся мне в этой жизни.

Я тотчас же спрятал зеркало в шкатулку и распорядился подать вина. Затем позвал Сюна с семьей и с соседями, и мы вместе принялись веселиться и пировать. Охмелев от вина, Ин-у оправила на себе платье и начала плясать. При этом она пела:

Блеснуло зерцало древних времен,

И вот мне приходит конец.

А сколько долгих веков на земле

Я в чужом обличье жила!

Сулит мне много радостей жизнь,

Но смерть я охотно приму.

Зачем любить этот бренный мир

И напрасно оттягивать срок?

Кончив петь, она дважды поклонилась и вдруг стала седой, старой лисицей. В следующий миг лисица уже была мертва. Все, кто это видел, так и вскрикнули от изумления.

Помню еще, случилось в первый день четвертой луны восьмого года «Дае» солнечное затмение. Во время затмения я находился в служебном присутствии, вкушая полуденный отдых на одной из террас. Проснулся – и вижу: солнце начало меркнуть. Чиновники сообщили мне, что ожидается полное затмение.

Желая оправить на себе одежду после сна, я достал зеркало и тут заметил, что оно потускнело и больше не отражает света. Очевидно, драгоценное зеркало имело тайную связь с силами света и тьмы Ян и Инь{82}. Иначе отчего бы оно потеряло свой блеск, едва солнце начало гаснуть?

Вдруг сверкнул первый луч, солнце стало светить все ярче и ярче. Едва оно засияло, как к зеркалу тоже вернулся его прежний блеск. Впоследствии я всякий раз замечал, что зеркало тускнеет во время затмения солнца или луны.

В пятнадцатый день восьмой луны того же самого года меня навестил мой друг Сюэ Ся. Он принес с собой бронзовый меч длиной в целых четыре чи. Клинок меча был выкован вместе с рукоятью, которую украшали изображения феникса и свернувшегося клубком дракона. С одной стороны клинок был покрыт узором в виде языков пламени, а с другой – узором в виде волн. Блеск его слепил глаза. Сразу было видно, что вещь эта непростая.

Подавая мне меч, друг мой сказал:

– Я часто испытывал этот меч и всякий раз убеждался, что в ночь полнолуния при ясной и тихой погоде он так ярко светится, что озаряет все вокруг на расстоянии нескольких чжанов, стоит только внести его в темную комнату. У меня такое чувство, будто, владея им, я владею луной и солнцем. Зная, как вы любите старинные и необычайные вещи – ведь они вам, что голодному пища и влага жаждущему, – я решил нынешней ночью испытать этот меч у вас на глазах.

Не могу и рассказать, как я обрадовался. На счастье, погода выдалась тихая и ясная. Закрыв наглухо двери и ставни в доме, так, чтоб ни щелки нигде не осталось, мы оба стали ждать восхода луны. Только вынул я драгоценное зеркало и положил возле себя, как вдруг оно вспыхнуло ярким светом. В комнате стало светло, словно днем. Но меч, лежавший рядом с зеркалом, не излучал никакого сияния.

Сюэ Ся, потрясенный этим, взмолился: «Прошу вас, уберите зеркало прочь в шкатулку». Лишь после того, как я выполнил его просьбу, меч наконец засветился, но во много раз слабее, чем прежде.

– Видно, в этом мире и среди вещей, наделенных божественной силой, принято, чтобы одни отступали перед другими, – промолвил со вздохом мой друг, проводя рукой по мечу.

После этого я каждый раз во время полнолуния вынимал в темной комнате зеркало из шкатулки, и оно начинало сиять, озаряя все вокруг ярким светом. Но если в комнату проникали лучи луны, оно не светилось. И это понятно. Разве может зеркало соперничать с луной или солнцем?

Зимою того же года я был назначен Ответственным управителем двора редакционной службы. В обязанности мои входили отбор и представление императору сочинений по истории государства. Тогда-то и родилось во мне желание составить жизнеописание знаменитого Су Чо{83}.

Жил в семье нашей раб лет семидесяти, по имени Бао Шэн. Когда-то он служил в охранных войсках под началом Су Чо, был сведущ в истории и жизнеописаниях, знал толк в каллиграфии и изящной словесности. Увидев как-то мои скромные наброски, он не смог скрыть своей скорби. Я спросил его, почему он опечалился.

– Было время, я часто пользовался милостями высокочтимого Су, и потому, прочитав теперь о реченьях его и деяниях, почувствовал великую скорбь. А знаете, ведь драгоценное зеркало, которое ныне находится в вашем владении, некогда поднесено было досточтимому Су его другом Мяо Цзи-цзы, уроженцем Хэнани. Он очень им дорожил. В год своей кончины досточтимый Су все грустил, ничто не веселило его, и он как-то сказал почтенному Мяо, часто навещавшему его: «Смерть моя не за горами. В чьи-то руки попадет это зеркало? Вот вздумалось мне нынче погадать о его судьбе на тысячелистнике{84}. К счастью, вы пришли и будете свидетелем этому».

Затем он приказал мне принести охапку стеблей тысячелистника и сам совершил гадание. Закончив его, досточтимый Су сказал: «Лет через десять после того, как я умру, семье моей суждено утерять это зеркало. Я не мог доведаться, куда оно попадет. Но предметы, в которых живет божественное начало, не могут его утаить. Ныне в землях, расположенных между Фэнем и Хэ, нет-нет да и обнаружат свое присутствие чудодейственные драгоценности. Это вполне согласуется с моим гаданьем. Быть может, там, в этих землях, и будет снова найдено пропавшее зеркало?» – «Попадет ли оно в людские руки?» – спросил Мяо Цзи-цзы. Еще раз внимательно посмотрев на стебли тысячелистника, досточтимый Су ответил: «Вначале это зеркало попадет в семью Хоу, затем во владение рода Ванов, но куда оно денется потом, знать мне не дано».

Окончив рассказ, старик прослезился.

Я расспросил родичей досточтимого Су. Они подтвердили, что некогда было в их семье подобное зеркало, но исчезло неизвестно куда. Значит, Бао поведал мне правду. Поэтому, составляя жизнеописание досточтимого Су, я в конце его привел рассказ старика Бао, свидетельствующий о том, что в гадании на тысячелистнике великий ученый не знал себе равных, но хранил это в тайне и гадал лишь для себя.

В первый день первой луны девятого года «Дае» забрел в наш дом, прося подаяния, буддийский монах. Был он родом хусец{85}. Навстречу ему вышел мой младший брат Цзи. Найдя, что он мудр и учен не в пример другим монахам, брат пригласил его в дом, предложил угощение и долго беседовал с ним. Между прочим, монах сказал:

– В вашем семействе, чьи добродетели подобны благоуханью сандала, мне кажется, есть драгоценное зеркало, не имеющее себе равных в мире. Нельзя ли взглянуть на него?

– Как вы догадались о том, учитель? – спросил мой брат.

– Ваш покорный слуга сведущ в сокровенных искусствах и хорошо различает необычные явления. Над крышей вашего благоуханного дома иногда целыми днями стоит лазоревое сияние. Когда светит луна, сияние это становится багрово-красным. Зеркало ваше излучает божественный эфир «ци». Ваш покорный слуга наблюдает это чудо вот уже два года. Выбрав благоприятный день, я пришел в надежде увидеть драгоценное зеркало.

Брат мой Цзи вынул зеркало из шкатулки. Монах упал на колени и благоговейно взял его в руки, просияв от счастья. Вот что поведал он моему брату:

– Зеркало это обладает сверхъестественными свойствами, многие из которых сокрыты от взора. Если покрыть зеркало амальгамой, а затем снять ее жемчужною пудрой и держать зеркало так, чтобы на него попадали солнечные лучи, то отраженный им луч проникает сквозь стены. Есть средство, сообщающее зеркалу способность делать внутренние органы человека видимыми для глаза. Так можно обнаружить в них смертельный недуг, не излечимый обычными способами. Если нагреть зеркало в парах расплавленного золота, омыть нефритовой водой и вновь покрыть амальгамой, а затем снять с зеркала амальгаму жемчужною пудрой и поместить его тут же в известь, то оно приобретает способность излечивать любой недуг.

Монах оставил нам амальгаму, нефритовую воду и прочие необходимые средства. Мы последовали его указаниям, и все получилось именно так, как он сказал. Но с тех пор мы больше ни разу не видели этого монаха.

Осенью того же самого года я получил должность управителя Жуйчэна. Прямо перед моей резиденцией росло огромное дерево жужуб. Было оно нескольких чжанов в обхвате, и никто не знал, сколько ему сотен лет. Все прежние управители, вступая в должность, приносили этому дереву жертвы. Стоило только кому-нибудь не принести жертву в положенный срок, как на весь тот край обрушивались неслыханные беды и несчастья.

Я всегда полагал, что оборотней создают сами люди, и наотрез отказался от позорного жертвоприношения. Но уездные чины земно просили меня о нем. Что было делать? Я уступил, хотя втайне был уверен, что дерево служит прибежищем какому-то чудищу. Люди бессильны его уничтожить, и оно бесчинствует, не встречая отпора. Однажды вечером я тайком повесил зеркало на ветку жужуба.

Наступила вторая стража{86}. И вдруг возле самой моей резиденции послышались звуки чудовищной силы, похожие на громовые раскаты. Они сливались в непрерывный гул. Я встал посмотреть, в чем дело. Жужуб был погружен в глубокий мрак, вокруг бушевали ветер и дождь, и лишь вспышки молний освещали то вершину, то корни деревьев. На рассвете нашли под ним большую змею. Была она фиолетовая, с красным хвостом, голова зеленая, а на лбу белые рожки и княжеский знак. Мертвую змею покрывало множество ран.

Я снял зеркало с дерева и приказал убрать змею и сжечь за городскими воротами. Жужуб срубили. Ствол его оказался полым, а внизу под ним таилась в земле большая змеиная нора. Нору засыпали, и с тех пор зловещие и необычные происшествия навсегда прекратились.

Зимою того же года к моим обязанностям управителя Жуйчэна{87} прибавились полномочия инспектора двора по общим делам. Я получил указ открыть государственные зернохранилища в провинции Хэбэй{88} и выдать из них зерно для восточных земель уезда Шэнь. В Поднебесной тогда разразился великий голод. Начался мор. Особенно сильно он свирепствовал в уездах Шэнь и Пу. У одного моего подчиненного, мелкого чиновника по имени Чжан Лун-цзюй, уроженца Хэбэя, разом заболело в семье несколько десятков человек. Я пожалел его и дал ему на время драгоценное зеркало.

Ночью по моему приказу он навел лучи зеркала на больных. Они вскочили все как один, будто поднятые по тревоге. Позже они рассказали:

– Мы увидели, как Лун-цзюй приблизился к нам с луной в руках. Когда лучи ее падали на нас, холод пронизывал нас до костей.

В скором времени жар у больных спал, и к вечеру всем стало лучше. Тогда, желая помочь народу, я приказал, чтобы драгоценное зеркало вносили в дома больных жителей.

Я полагал, что зеркалу от того никакого ущерба не будет, а страдания многих тем облегчатся.

Но в ту же ночь из шкатулки, в которой хранилось зеркало, донесся печальный звон. Далеко вокруг разнеслись его звуки и долго не утихали. Я немало подивился этому.

На другое утро явился ко мне Лун-цзюй и сказал:

– Нынче ночью привиделось мне во сне удивительное существо в пурпурной шапке и лиловых одеждах. У него была голова дракона и туловище змеи. «Я дух зеркала, имя мое – Цзы-чжэнь, – поведал он мне. – Не так давно я сделал добро твоей семье, вот почему я пришел к тебе с поручением. Скажи от меня досточтимому Вану, что нынешний мор ниспослан людям самим Небом в наказание за их грехи. Зачем же он заставляет меня спасать больных против воли Неба? Не пройдет и месяца, как болезнь сама собой потеряет силу. Пусть же он меня зря не утруждает».

Поистине это было происшествие необычное и сверхъестественное, и я поторопился записать его. Наступил следующий месяц, и больные в самом деле пошли на поправку.

В десятом году «Дае» Цзи, мой младший брат, оставив должность помощника управителя Люхэ, вернулся домой, но вскоре собрался в дальнее странствие. Он решил посетить многие достопримечательные места. Я попытался отговорить его:

– Стране грозит смутное время, дороги кишат разбойниками. К чему надумал ты ехать? У нас с тобой в жилах течет единая кровь, никогда прежде мы не уезжали так далеко друг от друга. Своим путешествием ты искушаешь судьбу. Вспомни, ведь и Шан Цзы-пин{89} некогда думал, что посетит пять священных гор и возвратится домой, а вот исчез, и никто не знает куда. Твое путешествие по святым местам в подражание совершенномудрым древности может навеки разлучить нас. Это для меня большое горе.

И я заплакал.

– Решение мое неизменно, и ничто меня не удержит, – ответил Цзи. – Со мной может случиться лишь то, что суждено мне судьбой. Разве не сказано у Конфуция: «Муж да не насилует своей воли»? Сто лет живет на свете иной человек, и много за этот долгий срок совершит он ошибок, и много выпадет на его долю бед, но только одни совершенномудрые живут, как то и следует человеку, поступают всегда лишь согласно своим желаниям, радуясь, когда проникают они в истину, огорчаясь, когда недостает у них воли.

Мне нечего было ответить, и брат мой стал собираться в дорогу.

– Перед разлукой есть у меня к вам просьба, – сказал он мне. – Ваше волшебное зеркало – вещь неземная. Опасности и неожиданности на каждом шагу подстерегают меня в пути. Я хотел бы взять его с собой в дорогу.

– Разве я что-нибудь пожалею для тебя? – ответил я и вручил ему зеркало.

Вскоре Цзи уехал, не сказав мне куда. Лишь в шестой луне тринадцатого года «Дае» прибыл он обратно в Чанъань и возвратил мне зеркало с такими словами:

– Поистине, это бесценное зеркало! Простившись с вами, я направился прежде всего к Сунским горам, чтобы взойти на вершину горы Малой пещеры – Шаоши{90}. Поднявшись по каменным ступеням, присел я отдохнуть у Нефритового алтаря. Пока я спускался вниз с горы, солнце закатилось, и ночь застигла меня в диком ущелье.

Неподалеку увидел я каменную сторожку, где могло бы поместиться трое, а то и пятеро, и решил в ней переночевать. Ночь выдалась лунная. Неожиданно после второй стражи появились откуда-то два человека. Один – сухопарый, со светлыми усами и бровями, похож был на хусца. Другой – карлик, с седыми усами и густыми бровями, был широк лицом и смуглокож. Они величали друг друга высокочтимым Шанем и почтенным Мао. При виде меня оба разом спросили: «Что за человек прячется здесь?» – «Искатель необычайного, странствующий в неведомом», – ответил я. Они уселись. Мы долго беседовали, но чем дальше, тем странней, тем непонятней становились их речи.

Заподозрив, что дело нечисто, я незаметно сунул руку за спину, открыл шкатулку и вытащил зеркало. Едва блеснули его лучи, как оба мои собеседника утратили дар речи и повалились ничком.

Карлик оборотился вдруг черепахой, а второй, тот, что был похож лицом на хусца, стал обезьяной. Я повесил зеркало на дерево. На рассвете оба животных издохли. У черепахи от старости кожа была с зеленоватым отливом, а у обезьяны шерсть стала совсем белой.

Затем я побывал на Совок-горе{91}, переправился через реку Ин и, проезжая через уезд Тайхэ, посетил Нефритовый колодец. По соседству с колодцем есть пруд, вода в нем густого зеленого цвета. Я расспросил о нем дровосека.

– Это священный источник, – ответил он мне. – Окрестные жители в год восемь раз приносят ему жертвы, моля о ниспосланьи счастья и удачи. Но стоит допустить малейшую оплошность в обряде, как из воды поднимается черная туча и сильный град разрушает каналы и плотины.

Я вынул зеркало и направил лучи его на пруд. Вода в пруду заклокотала и забурлила, ударил гром, такой страшный, что казалось, раскололась земля. Вдруг вся вода до единой капли выплеснулась на берег. Волны покрыли все вокруг на расстоянии двухсот с лишним шагов. Обнажилось покрытое густым илом дно пруда. Там беспомощно металась какая-то рыба, длиной более чжана, толщиною с большую руку. Голова у нее была красная, на лбу белое пятно, тело в зеленую с желтым полоску, покрытое слизью, без единой чешуи. Рыба эта походила на змею, но у ее был драконий рог и острые челюсти, как у осетра. Она билась и дергалась, испуская странное сияние, но завязла в иле и не могла уплыть. Я сразу же догадался, что это водяная змея. Без воды ей конец. Я заколол ее и изжарил. Она оказалась необыкновенно жирной и вкусной, и мяса ее с избытком хватило на несколько дней.

Затем я покинул пределы Сунского уезда, плывя по реке Бянь. На берегу этой реки стоял постоялый двор. У хозяина его, Чжан Ци, была дочь, страдавшая тяжелым недугом. Едва наступала ночь, она кричала от боли. Жалобные вопли девушки терзали душу. Я спросил, давно ли на нее напала болезнь. Оказалось, она уже с год хворает. Днем тиха и спокойна, а ночью надрывается от крика.

Я остался у них в доме еще на одну ночь. Заслышав крик девушки, я тотчас достал свое зеркало и направил его на больную. «Парня в шапке убили!» – закричала она. Смотрят, у подножия постели лежит огромный дохлый петух. Это был старый петух хозяина, лет семи-восьми.

Направляясь в земли, лежащие к югу от Янцзы, совершал я переправу через эту реку возле Гуанлина, как вдруг над водой сгустились темные тучи. Черный вихрь вздыбил волны. Лодочник мой помертвел от страха. Каждый миг лодка грозила опрокинуться и затонуть. Я поспешно вынул зеркало и осветил им реку на несколько шагов вокруг. Луч зеркала проник до самого дна. Ветер стих, высокие валы улеглись, и через мгновение мы были уже в спокойной гавани.

Позже я посетил перевал Пьянящего Аромата на горе Дарительнице{92}. Там взбирался я на отвесные кручи, проникал в глубины пещер. Не раз встречались мне стаи хитрых птиц, с громкими злобными криками кружили они надо мной. Медведи много раз преграждали мне путь. Но стоило мне направить на них свое зеркало, как в страхе разлетались птицы и разбегались звери.

Я переправлялся через реку Чжэцзян в благоприятное время года, но вдруг налетела буря, начался прилив с моря. Грохот бушующих валов разносился на сотни ли.

– Волны уже настигают нас, к южному берегу не пристать. Пойдем мы рыбам на корм, ежели не повернем назад! – крикнул в испуге мой лодочник.

Я вынул зеркало и направил его на воду. Взвихренные волны, не добежав до нас, вдруг застыли, будто облака на краю неба. Вода в реке расступилась в обе стороны шагов на пятьдесят, начала опадать и понемногу светлеть. Перед нами открылся широкий проход в волнах. Черепахи и крокодилы бросились врассыпную. Мы поставили парус и быстро поплыли в южную гавань. Достигнув берега, увидели мы, как вновь выросли громады валы высотой в десять чжанов, как, бурля и клокоча, понеслись они вперед, и там, где только что спокойно плыла наша лодка, закипел яростный водоворот.

Потом посетил я гору Небесная башня{93}, где поднимался на все неприступные кручи и проник в самые глубокие тайники пещер. Подвесив зеркало к поясу, я даже ночью не боялся бродить один по горным ущельям. Лучи его освещали на сто шагов вокруг так ярко, что любая былинка была видна. Испуганные птицы стаями подымались в воздух и с тревожными криками носились надо мной.

На обратном пути я побывал на горе Гуйцзи, где встретил некоего Чжан Шилуаня, человека необычайного. Мне, по счастью, удалось собрать его труды «О чжоуских стелах» в девяти главах и «Храм света» в шести частях.

А когда плыл я по реке Юйчжан, довелось мне побеседовать с прославленным Сюй Цзан-би, даосом. О нем говорят, что он седьмой потомок Цзин Яна и владеет искусством с помощью заговора стоять на остриях ножей и ходить по раскаленным углям. Как-то раз зашла у нас речь о бесах и других необычайных существах. Он рассказал мне, что в семье Ли Цзин-шэня, смотрителя зернохранилищ в уезде Фэньчэн, три дочери страдают от бесовского наваждения, только люди о том не ведают. Он было взялся лечить их, да без успеха.

Наш земляк Чжао Дань, человек великих способностей, занимал как раз в это время должность судебного пристава в Фэньчэнском уезде. Узнав, что я буду проездом в этих местах, он приказал одному из своих слуг встретить меня и подыскать мне удобное жилье. «Я бы желал остановиться в семье Ли Цзин-шэня», – сказал я слуге. Чжао Дань приказал Цзин-шэню приютить меня, и тот встретил меня очень радушно. Скоро у нас зашел разговор о том, какая беда у него в доме.

– Все три мои дочери, – рассказал мне Цзин-шэнь, – живут вместе в боковом флигельке. Каждый вечер понацепят они на себя украшения, разоденутся в самые нарядные платья, и лишь только стемнеет – сразу к себе. Загасят свечи. А прислушаюсь – в спальне смех и веселые речи. Уймутся лишь на рассвете, еле-еле добудишься их. Сохнут прямо на глазах, а к еде и не притронутся. Не лезет им кусок в глотку. Надумал я было строго-настрого запретить им наряжаться без толку, да где там! Грозят удавиться или в колодец броситься. Просто не знаю, что и делать.

– Покажи мне их флигелек, – попросил я Цзин-шэня.

В восточной стене флигелька имелось решетчатое окно. Опасаясь, как бы девушки не заперли ненароком дверь, так что трудно будет ее открыть, я заранее, еще днем, выломал в переплете окна четыре перемычки, заменив их простыми палочками.

Только начало вечереть, как пришел ко мне Цзин-шэнь и говорит: «Принарядились и уже пошли к себе в комнату».

Первая стража еще не кончилась, когда я подошел к окну и прислушался. До меня донеслись разговоры и смех. Я вышиб в окне перемычки из палочек и, просунув внутрь зеркало, осветил им комнату. «Моего мужа убили!» – в три голоса закричали сестры. Я ничего не увидел в темноте и оставил зеркало висеть на окне до самого утра.

Когда рассвело, все увидели, что возле дырки в стене лежит огромная дохлая крыса размером в целый чжан и четыре цуня. Была она совсем голая, без единого волоска на теле. А рядом с ней валяется старая мышь, такая жирная, что потянула бы, пожалуй, цзиней{94} на пять, и тоже без единого волоска. Лежала там и мертвая ящерица величиной с ладонь, чешуя отливает всеми цветами радуги, на голове двое рожек, хвост более пяти цуней длиной, а кончик хвоста белый-белый.

С этого дня девушки пошли на поправку.

Позже в поисках истинной мудрости забрел я на гору Шалаш{95}, где бродил несколько месяцев, отдыхая под вековыми деревьями, ночуя в зарослях пахучих трав. Не раз случалось мне встречать на своем пути тигров и леопардов, находить свежий след шакала и волка, но стоило только блеснуть моему зеркалу, как звери обращались в бегство. Почтенный отшельник Су Бин, муж редких познаний, постигший премудрость «Ицзина» и потому прозревший сокрытое и грядущее, заметил мне как-то:

– Священные вещи лишь на короткое время попадают в людские руки. Смуты и смерть завладели миром, человек бессилен перед ними. Поспешите вернуться в родные места, пока при вас чудодейственное зеркало и вам не страшны любые преграды.

Вняв его разумным советам, я двинулся на север в обратный путь. Путешествуя по Хэбэю, я как-то раз увидел во сне свое зеркало.

– Я всегда благоволило к вашему достойному брату, и, так как недалеко то время, когда покину я мир людей и отправлюсь в далекое странствие, я хотело бы проститься с ним. Прошу вас, поскорее возвращайтесь в Чанъань.

Во сне я обещал ему это. Наутро, припомнив мое сновидение, я впал в отчаяние, близкое к страху, и поспешил на запад по Циньской дороге. Я не нарушил данного мною слова – и вот я у вас. Боюсь, однако, это чудесное зеркало недолго пробудет в вашем доме.

Спустя несколько месяцев брат мой Цзи возвратился в Хэдун.

Пятнадцатого числа седьмой луны в тринадцатый год «Дае» из шкатулки донесся печальный звон. Он словно бы шел издалека, но все приближался и нарастал, уподобившись реву дракона и тигриному рыку. Так продолжалось довольно долго, потом все затихло. Я тут же открыл шкатулку, желая взглянуть на зеркало. Оно исчезло.

Шэнь Цзи-цзи

ВОЛШЕБНОЕ ИЗГОЛОВЬЕ

В седьмом году «Кайюань»{96} был среди даосских монахов некий старец Люй, постигший тайны бессмертия. Как-то раз направился он в город Ханьдань и по дороге остановился на одном постоялом дворе.

Сняв шапку и распустив пояс{97}, сидел он, облокотившись на свой мешок, как вдруг приметил среди постояльцев одного юношу. Это был некий Лу. Он был одет в куртку из грубой шерсти, но приехал на статном вороном жеребце. Лу спешил в поле, да заглянул по дороге на постоялый двор. Усевшись на одну циновку со старцем, юноша принялся болтать и шутить с самым беспечным видом. Но, взглянув ненароком на свою перепачканную землею простую куртку, Лу вдруг сказал с глубоким вздохом:

– Тяжко сознавать, что рожден ты на великое дело, а не нашел себе в жизни достойного места!

– Я-то подумал: вот счастливец, он и здоров и молод. И вдруг слышу, вы недовольны, ропщете на свою судьбу… С чего бы это? – усмехнулся старец.

– Что ж, по-вашему, мне выпала счастливая судьба? – спросил юноша. – Разве для этого я рожден?

– Значит, вы думаете, что достойны лучшей доли? Какой же, позвольте полюбопытствовать?

– Великий муж является в этот мир, чтобы замечательными делами прославить свое имя. Он становится полководцем, затем первым министром, пьет из священных сосудов, услаждает слух изысканной музыкой. Возвеличить свой род, обогатить свое семейство – вот что считаю я счастливым уделом. Молодые годы провел я в учении, углубил свои знания в странствиях. Я все думал: наступит время, выдержу экзамен и облачусь в одежды чиновника. И что же? Я в расцвете сил, достиг совершенного возраста, а все копаюсь в земле, – ну разве не обидно это? – сетовал юноша.

Едва он закончил, как глаза его стали слипаться и на него напал неодолимый сон. В эту минуту хозяин поставил варить горшок с просом. Старец вытащил из мешка изголовье и, протянув его юноше, сказал:

– Прилягте на мое изголовье, и мечты ваши о счастливой судьбе сбудутся непременно.

Изголовье было из зеленого фарфора с отверстиями по бокам{98}. Только юноша собрался прилечь, как вдруг увидел, что отверстия начали медленно расширяться и озарились светом. Юноша встал, вошел внутрь изголовья и оказался возле своего дома.

Через несколько месяцев он взял жену из рода Цуй, что из Цинхэ. Девушка была очень красива. Вскоре Лу начал богатеть{99}. Одежды его и лошади день ото дня становились роскошнее. Юноше больше не приходилось сетовать на свою злосчастную судьбу.

На следующий год Лу сдал экзамены на степень цзиньши{100} и был занесен в табель о рангах. Вскоре он сменил свое грубое платье{101} на облачение секретаря – редактора государственных бумаг{102}. Но потом согласно императорскому рескрипту был назначен инспектором двора по иностранным делам, а позже – историографом, ведущим запись всех деяний императора. Одновременно ему было поручено редактирование императорских рескриптов и манифестов.

Через три года его перевели из Тунчжоу на должность правителя области Шэнь. Лу всегда любил землю. Он приказал прорыть в западной части Шэнь оросительный канал в восемьдесят ли{103} длиной, чтобы воды на полях было в достатке. Канал этот принес местным жителям благоденствие. Они поставили камень, на котором увековечили заслуги Лу. Затем он был военным наместником в Бяньчжоу, имперским посланником в Хэнани{104} и наконец стал правителем столичного округа.

В этом самом году император предпринял военный поход против народов жун и ди{105}, желая приобщить их к славе и величию своей империи. Пользуясь случаем, туфаньские полководцы Симоло, Чжулун и Манбучжи захватили крепость Гуа{106}. Вскоре затем был убит военный наместник Ван Цзюнь-хуань{107}. События эти привели к большой смуте в крае, что лежит между реками Хуанхэ и Хуаншуй. Император, вспомнив о талантах Лу как полководца, освободил его от обязанностей инспектора двора по общим вопросам и помощника начальника Большой императорской канцелярии и назначил военным наместником Западного края. Лу нанес врагам страшное поражение, срубил семь тысяч голов, очистил от врага огромный край{108}, величиной в девять сотен ли и возвел там три большие крепости, чем защитил эти земли от будущих набегов. Жители пограничных селений установили на вершине горы в Цзюйяне каменную плиту, увековечившую эти деяния.

По возвращении ко двору он за доблесть свою был пожалован императорской грамотой. Благосклонность к нему императора достигла зенита. Ему оказывали неслыханный почет. Он был назначен помощником начальника Палаты служебных чинов, затем получил место в Казначейской палате и одновременно пост инспектора и советника по общим вопросам. Он прочно завоевал славу честного и достойного человека, это все признавали. Но могущество Лу возбудило зависть первого министра. Лу очернили посредством темных сплетен и наветов, и вскоре он был переведен в Дуаньчжоу правителем области.

Однако через три года он вновь был вызван ко двору и назначен верховным советником при императоре. Не успел он опомниться, как к нему перешли все дела Главного секретариата империи и Большой императорской канцелярии. Десять с лишним лет вершил Лу государственные дела наравне с начальником Главного секретариата империи Сяо, начальником Большой императорской канцелярии Сун Пэем и советником Гуан Тином. Он получил право высказывать свое суждение относительно тайных приказов самого наследника трона и по три раза в день входил в покои к императору. За свои успешные советы и великие услуги прозван он был Мудрым.

Однако завистливые сослуживцы Лу, желая его падения, возвели на него напраслину: будто стакнулся он с одним из начальников пограничных войск и замыслил черную измену. Император повелел заточить Лу в тюрьму. Чиновники в сопровождении воинов уже были у ворот его дома, готовые взять его под стражу. Лу, потрясенный столь страшной неожиданностью, в смятении и страхе обратился к жене и детям:

– У нашей семьи в Шаньдуне было пять цинов прекрасной земли. Можно было жить припеваючи. Нам не грозили ни голод, ни лютая стужа. Что за нелегкая погнала меня на службу? Вот к чему это все привело! Как желал бы я оказаться сейчас в короткой куртке из грубой шерсти и беспечно скакать на своем вороном жеребце по Ханьданьской дороге! Увы, это теперь невозможно!

Выхватив меч, он хотел заколоть себя, да жена удержала. Так он избежал погибели, но все его сторонники были преданы смерти, сам же он уцелел лишь благодаря заступничеству одного из евнухов: смертную казнь заменили высылкой в Хуаньчжоу.

Прошло несколько лет. Император, убедившись, что Лу невиновен, возвратил его ко двору, в должности начальника Главного секретариата империи, пожаловал ему титул яньского князя и удостоил множества неслыханных милостей.

Лу снова возвысился. У него было пятеро сыновей: Цзянь, Чуань, Вэй, Ти и Цзи – все не лишенные талантов. Цзянь получил степень цзиньши и был назначен помощником секретаря Аттестационного ведомства. Чуань получил пост инспектора двора по общим вопросам. Вэй определен был помощником при Дворе императорских жертвоприношений, а Ти получил должность судебного пристава с годовым доходом в десять тысяч монет. Цзи, самый талантливый из всех, уже в двадцать восемь лет стал левым советником императора. Все сыновья переженились на девушках из самых знатных домов Поднебесной. В семье Лу родилось более десяти внучат.

Еще дважды по разным наветам ссылали его на пустынные окраины, и каждый раз ему снова удавалось возвыситься. Ссылка сменялась возвышением, возвышенье – падением. За пятьдесят с лишним лет он много раз возносился на вершину могущества и снова падал в бездну немилости.

От природы расточительный и невоздержанный, любил он праздность и наслаждения. Женские покои его дворца были полны певиц и наложниц удивительной красоты. Ему беспрестанно подносили в дар то тучные земли, то великолепную усадьбу, то красавиц, то знаменитых жеребцов – всего и не счесть.

Но вот наконец Лу стал дряхлеть, недуги одолели его. Несколько раз обращался он с просьбой отпустить его на покой, но всякий раз получал отказ. Когда же Лу заболел, придворные, обгоняя друг друга, спешили к нему справиться о его здоровье. Его врачевали знаменитые лекари. Кто только не побывал у него! Чувствуя приближенье конца, Лу подал прошение императору:

«Ваш покорный слуга ведет свой род из Шаньдуна. Усладой его были сады и поля. Мудрой судьбой послан я был на службу, где удостоился высших наград. Был я взыскан государевой милостью и достиг высоких постов. Вы удаляли меня от двора лишь затем, чтобы сделать наместником, возвращали помощником Вашим. В перемещениях сил, среди трудов и дел, незаметно шло время, бежали годы. К прискорбию моему, я обманул Высочайшее Ваше доверие, не поднявшись на вершину государственной мудрости, я навлек Высочайшее недовольство, чем Вас и огорчил и озаботил. Дни шли за днями, неприметно подкралась старость. Мне уже за восемьдесят, а в такие годы у человека лишь три заботы: тяга к покою, страдания и болезни да ожидание близкой смерти. Сожалею, что более не в силах быть Вам полезен. Надеюсь в Вашем Высочайшем ответе найти радость и утешение, посему не смею долее незаслуженно пользоваться Вашей неисчерпаемой милостью и прошу не числить меня с этих пор среди Ваших мудрых помощников. Не умея выразить Вам свою преданность и любовь, нижайше прошу Вас принять мою смиренную благодарность».

Ответ императора гласил:

«Ваши высокие добродетели сделали вас Нашим ближайшим помощником. Вы покидали Наш двор только затем, чтоб оградить Нас от врагов, возвращались к Нам, неся с собой мир и процветание. Сорок лет царят в империи Нашей покой и благоденствие, поистине вы – опора Нашего государства. Ваша болезнь что корь у ребенка: дня не пройдет, как вы уж поправитесь. К чему огорчать себя опасениями, что недуги ваши навечно? Нами отдан приказ верховному полководцу Гао Ли-ши{109} срочно скакать к вам и ждать там известий о вашем здоровье. Выздоравливайте, берегите себя. Без сомнения, болезнь ваша скоро пройдет».

В тот же вечер Лу умер.

…Лу потянулся и пробудился от сна. Видит: он все на том же постоялом дворе, рядом сидит старец Люй, хозяин все так же на пару варит просо. Юноша присел на корточки и удивленно воскликнул:

– Неужели то был лишь сон?

– Таковы мечты человека о славе, – ответил юноше старец.

Долго сидел Лу, смущенный и разочарованный, но, наконец, с благодарностью молвил:

– Только теперь начинаю я постигать пути славы и позора, превратности нищеты и богатства, круговорот потерь и удач, суетность наших земных желаний, всего, к чему я так страстно стремился. Благодарю вас за мудрый урок.

Дважды склонившись в земном поклоне, юноша удалился.

Ли Чао-вэй

ДОЧЬ ДРАКОНА

В годы «Ифэн»{110} некий эрудит по имени Лю И отправился держать экзамены, но потерпел неудачу.

Пришлось ему ни с чем возвращаться домой, в свои родные места, к берегам реки Сян. По дороге вспомнил он, что один земляк служит в Цзиньяне, и надумал навестить его. Но не проехал Лю и шести-семи ли, как вдруг из кустов выпорхнула большая птица. Лошадь его шарахнулась в сторону. Обезумев от страха, она понеслась куда-то влево.

Лю огляделся по сторонам. У обочины какая-то девушка пасла овец. Она была необыкновенно красива, но очень бедно одета. Платье и платок на ней выгорели от солнца. Взметнув в тревоге брови-бабочки, стояла она неподвижно и к чему-то прислушивалась, будто кого-то ждала.

– Что случилось с тобой? Как дошла ты до такой жалкой участи? – спросил ее Лю.

Лицо девушки еще более затуманилось печалью. Она не хотела отвечать, но вдруг не выдержала и залилась слезами.

– Горе мне, ничтожной, всякий проезжий видит мой стыд и мое горе. Обида разъела мне душу. Вы хотите выслушать меня, зачем мне таиться и прятаться? Знайте же, я младшая дочь дракона – владыки озера Дунтин. Отец с матерью отдали меня в жены среднему сыну дракона – повелителя реки Цзин. Супруг мой любит увеселения и праздность. Путается со всеми служанками в доме, а ко мне охладел, словно и нет меня на свете. Я попробовала было пожаловаться на него свекрови. Но свекровь так любит сына, что ни в чем ему не перечит. Всякий раз, когда я пыталась рассказать ей о своей беде, свекровь во всем винила меня. А под конец раскричалась, что я-де наговариваю на ее сына, и сослала меня пасти овец…

Рыдания мешали девушке говорить. С трудом нашла она силы продолжать свою речь:

– Я даже не знаю, как далеко отсюда до моего родного Дунтина. Надо мной лишь небесная ширь, напрасно смотрю я вдаль и ожидаю вестей. Я измучилась, все глаза повыплакала, а горе свое открыть некому. Слышала я, вы возвращаетесь в земли Чу и, стало быть, будете рядом с Дунтином. Вот и решила попытать свое счастье. Не возьметесь ли вы передать письмо моим родным?

– Я горячий поборник долга. Вся душа во мне возмутилась, когда я слушал повесть твоих несчастий. Ты спрашиваешь, согласен ли я передать письмо? А я печалюсь о том, что нет у меня крыльев и я не могу летать! Но Дунтин – озеро, глубоки воды его, я же хожу только по этому земному праху. Посуди сама, смогу ли я выполнить твою просьбу? Мы живем с тобой в разных стихиях, подчиненных своим законам. Поверь, я всей душою хочу помочь тебе, хотя боюсь, обману твое доверие. Но может быть, ты знаешь, каким путем могу я проникнуть в глубь озера?

– Не могу выразить, сколь дорого мне ваше участие, – молвила с благодарностью девушка, роняя слезы. – Если только получу я ответ из моего родного дома, не премину отблагодарить вас, хотя бы это мне стоило жизни. Я не знала, согласитесь ли вы, и потому еще не сказала вам, каким путем идти. Но теперь, когда вы согласны, я скажу, что проникнуть в глубину озера Дунтин не трудней, чем попасть в столицу.

Лю спросил, как это сделать.

– К югу от озера, – ответила девушка, – растет большое апельсиновое дерево. Местные жители почитают его священным{111}. Вот вам пояс, вы должны будете снять его, привязать к нему что-нибудь тяжелое и ударить им три раза по дереву. К вам непременно кто-либо выйдет. Следуйте за ним, и вы не встретите препятствий на своем пути. По счастью, вы сможете не только передать письмо, но и поведать моему отцу все, что со мной случилось. На вас вся моя надежда!

– Почту за честь! – с готовностью ответил Лю.

Тут девушка достала из кофты письмо и с поклоном подала его Лю. Затем устремила свой взор на восток, заливаясь горькими слезами, словно не в силах сдержаться. Лю был глубоко растроган. Бережно спрятав письмо в карман, он полюбопытствовал:

– Позволь узнать, зачем ты пасешь овец? Или божества тоже ими питаются?

– Это не овцы, а существа, несущие дождь, – ответила девушка.

– Что значит – несущие дождь?

– Ну, вроде грома и молний.

Лю внимательно поглядел на овец. Тут только заметил он, как высоко вскидывают они головы, как грозно стучат копытами. Даже траву щиплют совсем по-особенному. Но с виду они точь-в-точь простые овцы: не крупней размером, и шерсть, и рога – все самое обыкновенное.

– Надеюсь, когда ты вернешься в Дунтин, то не станешь меня сторониться, ведь я, можно сказать, твой посол, – улыбнулся Лю.

– Не только не стану чуждаться вас, но буду почитать за самого близкого родного, – обещала девушка.

Лю простился с ней и погнал коня на восток. Проехав сотню шагов, он оглянулся, но не увидел ни девушки, ни овец. Все исчезло.

В тот же вечер побывал он, как и хотел, у своего друга. Лишь через месяц приехал Лю в родные места и, едва заглянув домой, поспешил к озеру. В самом деле, на южном берегу росло священное дерево. Лю снял с себя пояс, привязал к нему камень и три раза ударил по стволу. Потом стал ждать. Вдруг из глубины волн показался воин. Отвесив двойной поклон, он спросил:

– Откуда и зачем пожаловал к нам досточтимый гость?

Лю коротко ответил ему:

– Я хочу видеть твоего господина.

Воин пошел, указывая дорогу, и волны расступились перед ним. Лю двинулся следом. Вдруг воин сказал:

– Закройте глаза! Мгновение, и мы будем на месте.

Лю сделал, как велено. И вдруг взору его открылись великолепные дворцы. Перед ним теснились башни и павильоны, пестрело великое множество резных ворот. В саду цвели и благоухали самые редкие цветы и деревья.

Воин провел Лю в просторную залу и сказал:

– Здесь всегда ожидают гости.

– Что это за место? – полюбопытствовал Лю.

– Зала Сокровенных Пустот, – ответил ему воин.

Осмотревшись, Лю увидел, что столбы в ней из нефрита, ступени из черной яшмы; узорчатые стекла дверей и окон оправлены в изумрудные переплеты, изогнутые дугой поперечные балки изукрашены янтарем. В зале были собраны все земные сокровища: коралловые ложа, занавеси из хрустальных подвесок. Удивительная красота и таинственная прелесть всего этого убранства не поддавались описанию.

Повелитель Дунтина заставил ждать себя долго. Наконец Лю спросил у воина:

– Где же сам владыка Дунтина?

– Повелитель пребывает в эту минуту в павильоне Жемчужины Непостижимости, беседуя со жрецом Солнца о священной Книге Огня. Они скоро закончат свою беседу, – ответил воин.

– О Книге Огня? – переспросил Лю.

– Мой повелитель – дракон, его элемент – вода, – ответил воин. – Довольно одной ее капли, чтобы затопить холмы и долины. Жрец – человек, а элемент человека – огонь. Одним факелом способен он сжечь весь дворец Афан{112}. Как различны свойства сих элементов, так несхожи их сущности и превращения. Жрец Солнца – великий знаток законов людей, потому повелитель и пригласил его, чтобы послушать о них.

Не успел он закончить, как распахнулись ворота дворца, все кругом окуталось дымкой. Появился человек в лиловых одеждах, со скипетром из черной яшмы в руке. Воин вскочил со словами:

– Вот мой повелитель!

Затем выступил вперед и почтительно доложил о приходе Лю. Окинув Лю взглядом, повелитель Дунтина спросил:

– Уж не из мира ли вы людей?

Лю ответил, что да, и отвесил поклон. После взаимных приветствий повелитель пригласил его сесть и обратился к нему со словами:

– Наше водное царство затеряно на дне озера и безвестно, а ваш покорный слуга – лишь темный невежда. Что ж привело вас в такую даль?

– Я ваш земляк: вырос в крае Чу, учился в Цинь, – ответствовал Лю. – После неудачи на экзаменах попал я на берег Цзина и там повстречал вашу прекрасную дочь. Она пасла овец в открытом поле. Ветер трепал ее волосы, дожди мочили ее одежду. На нее больно было смотреть. Я стал расспрашивать, и она поведала мне: «Бессердечие мужа и жестокость свекрови – вот где причина моих бед». Ее слезы и жалобы надрывали мне душу. Она вверила мне письмо, я обещал его доставить, и вот я здесь.

Вытащив письмо, он поднес его государю. Прочитав его, владыка Дунтина закрыл лицо рукавом и залился слезами.

– Это моя вина! – вскричал он. – Я был упрям и ничего не хотел слышать. Ах, как я был глух и слеп! Я вырвал ее, слабую и беззащитную, из родного гнезда, обрек ее на страдания в чужом краю. Вы, случайный прохожий, пришли ей на помощь. Всю мою жизнь я не забуду о вашем благодеянии!

Долго еще он сокрушался. Все приближенные ручьем лили слезы. Тут к государю приблизился евнух, и он отдал ему письмо, приказав отнести на женскую половину. Вскоре и там послышались громкие рыдания. Владыка, встревожившись, обратился к придворным:

– Скорей пошлите кого-нибудь на женскую половину, пусть умерят вопли и плач. Негоже, чтобы о нашем горе прослышал повелитель Цяньтана.

– Кто это? – осведомился Лю.

– Мой любимый брат. Он был владыкой Цяньтана, но теперь не у дел.

– Почему вы хотите все скрыть от него?

– Он слишком горяч, – пояснил владыка Дунтина. – Известно ли вам, что девятилетний потоп в годы правления Яо{113} вызван его неудержимым гневом{114}? А совсем недавно он повздорил с небесным полководцем и разрушил у него пять гор. Только благодаря моим прошлым и настоящим заслугам Верховный Владыка простил ему его прегрешения. Но все же сослал сюда. Жители Цяньтана по сей день со страхом и трепетом ожидают его возвращения.

Еще не замолкли эти слова, как раздался ужасный грохот. Казалось, раскололось небо и разверзлась земля. Дворцы содрогнулись и скрылись в клубах тумана. И тут явился дракон длиной в добрую тысячу с лишним чи. У него были огненно-красные глаза, подобные молниям, кровавый язык, жемчужная чешуя и огненная грива. Шею его обвивала золотая цепь. Этой цепью он был прикован к нефритовому столбу, что теперь с тяжелым грохотом волочился за ним по земле. Гремели громы, сверкали молнии, сыпались с неба снег, дождь и град – все в одно и то же время. Мгновение – и дракон исчез в лазурном небе. В испуге Лю ничком упал на землю. Повелитель Дунтина сам поднял его и стал ласково успокаивать:

– Не пугайтесь. Он не причинит вам зла.

Не скоро Лю пришел в себя и попросил отпустить его:

– Я хотел бы покинуть вас раньше, чем вернется ваш брат…

Владыка ответил:

– Ничего страшного больше не случится. Так он уходит, грозный и свирепый, а возвращается по-иному. Прошу вас, побудьте с нами еще немного.

Он приказал подать вина и в честь гостя предложил здравицу за благоденствие всех людей. Вдруг повеяло ветерком, по небу поплыли благодатные облака, неся с собой умиротворение и радость. Следом за ними среди развевающихся знамен и флажков появились толпы очаровательных певиц. Нарумяненные, в роскошных уборах, они весело переговаривались между собой.

За ними явилась юная дева с прекрасными бровями-бабочками, сверкающая драгоценными каменьями, разодетая в тончайшие ткани. Когда она приблизилась, Лю узнал в ней ту, что дала ему письмо. Она плакала, то ли от радости, то ли от горя, и жемчужины слез катились по ее щекам. Излучая налево красное, направо фиолетовое сияние, окруженная облаком сладчайших благоуханий, проследовала она на женскую половину.

– Вот и возвратилась к нам страдалица из глубины Цзина, – радостно сказал повелитель. Извинившись перед гостем, он удалился во внутренние покои, и долго доносились оттуда ахи и вздохи. Затем повелитель вернулся и продолжал пировать вместе с Лю.

Какой-то человек, одетый в лиловое платье, с яшмовым жезлом в руке, с лицом решительным и одухотворенным, явился и стал слева от государя.

– Повелитель Цяньтана, – представил его государь.

Лю встал и поспешил отвесить поклон. Отменно вежливо ответив на приветствие, повелитель Цяньтана сказал:

– Моя племянница имела несчастье стать жертвой несправедливых гонений со стороны низкого распутника. Наш сиятельный гость, верный долгу и чести, не почел за труд отправиться столь далеко, чтобы помочь безвинно страдающей. Не будь вас, она изнемогла бы в землях Цзина. Никакие слова не выразят признательность наших сердец.

Лю, отступив назад, поблагодарил его. Затем повелитель Цяньтана поведал владыке Дунтина:

– Покинув залу Сокровенных Пустот, я прибыл на берег Цзина, в полдень сразился с врагом и, не возвращаясь сюда, поспешил на девятое небо доложить обо всем Верховному Владыке. Когда он узнал о страшной обиде, нам нанесенной, он простил мне мое самовольство, а заодно и все мои прегрешения. Но мне досадно и стыдно, что я покинул дворец столь внезапно, ни с кем не простясь, привел всех в смятение и напугал дорогого гостя.

Отступив назад, он отвесил двойной поклон.

– Сколько же убитых? – спросил государь.

– Шестьсот тысяч.

– Сколько загублено посевов?

– В округе на восемьсот ли.

– Где же сам негодяй?

– Я съел его.

Повелитель огорчился:

– Бесспорно, негодяй заслужил наказание, но это, пожалуй, уже слишком. Хорошо, что Верховный Владыка, столь прозорливый и мудрый, простил тебя, услышав о незаслуженно нанесенной нам обиде. Иначе разве мог бы я хоть слово сказать в твое оправдание? Умоляю тебя, не давай больше волю своему гневу.

Владыка Цяньтана вновь склонился в поклоне.

Вечером в честь дорогого гостя был дан роскошный пир в чертоге Недвижного Блеска, а на следующий день – в зале Морозной Лазури. Собрались все друзья и родные. Вино лилось рекой, были поданы редчайшие яства и устроены замечательные представления.

Сначала под звуки рожков и барабанов великое множество воинов с флажками, мечами и алебардами исполнили танец по правую руку от пирующих. Один из них, выступив вперед, громогласно возвестил:

– Будет представлена победоносная битва владыки Цяньтана.

Танцоры с такой ловкостью и искусством размахивали флажками и оружием, движения их были настолько стремительны, а вид столь ужасающе грозен, что у гостей, наблюдавших за ними, от ужаса волосы встали дыбом. Затем по левую руку от гостей тысяча девушек в разноцветных шелках, расшитых жемчугами и изумрудами, исполнила новый танец под аккомпанемент гонгов и цимбал, струнных и деревянных инструментов. Одна из них, выступив вперед, объявила:

– Будет представлено возвращение молодой нашей госпожи в отчий дом.

Звуки сладкой музыки проникали в душу, в них слышались то призыв, то печаль. Гости сами не заметили, как на глаза у них навернулись слезы. Когда танцы окончились, повелитель, очень довольный, одарил танцоров шелками.

Гости сдвинулись потеснее и вновь принялись пировать. Каждый пил, сколько душа просит. Когда все захмелели, повелитель Дунтина, отбивая ногой меру, запел:

Нет берегов

У великого неба.

Нет границ

У великой земли.

Сколько людей –

Столько стремлений.

Чужое сердце

Как разгадать?

Лисица и Мышь –

Божества святые –

Хранили жертвенник

В храме Бо{115}.

Один лишь удар

Прогремел громовый…

Кто из них мог бы

Его снести?

Наша дочь в родные края

Воротилась снова.

Человек с благородной душой

К ней пришел на помощь.

Благодарны будем ему

До скончания века.

Едва он закончил, как, отвесив двойной поклон, запел повелитель Цяньтана:

Только одно всемогущее

Небо Прочно скрепляет брачный союз.

Следуя тайным предначертаньям,

Дарует жизнь, посылает смерть.

Видно, судьба ей не сулила

Быть ему до гроба женой.

Верно, быть ей добрым супругом

Небо не сулило ему.

Наша родная кровинка гибла

На берегу далекой реки.

Черные пряди выбелил иней,

Ветер шелка одежды трепал.

Но привез от нее письмо

Муж высокой и светлой души.

Беззаконно гонимая дочь

Вновь вернулась в родительский дом.

Будем имя твое, наш гость,

Почитать мы и славить всегда.

Окончив, он протянул Лю чашу с вином. Владыка Дунтина последовал его примеру. Лю вначале смутился, потом принял обе чаши, разом осушил их одну за другой и, возвратив государю, запел:

Облака плывут по лазурному небу,

Река Цзин течет на восток.

Красавица ранена обидой.

Плачет дождь. Тоскуют цветы.

Издалека я письмо доставил,

Чтоб рассеять вашу печаль.

И вот, словно снег, растаяло горе,

Вернулось счастье в ваш дом.

Вы так добры,

Что, право, я смущен…

Мой опустевший дом

Зовет меня.

Прощаюсь с вами,

Но душа скорбит.

Едва он окончил, провозгласили всеобщую здравицу. Затем владыка Дунтина подарил ему шкатулку из лазоревой яшмы, в которой лежал бивень носорога, раздвигающий волны. А повелитель Цяньтана подарил янтарный поднос. На нем лежал драгоценный камень, сиявший столь ярко, что темную ночь обращал в ясный день. Лю поблагодарил и принял подарки. Затем все, кто только находился во дворце, стали подносить Лю разноцветные шелка, жемчуг и нефрит. Гора подарков росла все выше. И наконец совершенно скрыла Лю. Он неустанно расточал улыбки и слова благодарности. Но вот, утомившись вином и весельем, Лю стал прощаться и вернулся в чертог Недвижного Блеска.

Через день в его честь был дан пир в павильоне Прозрачного Блеска. Повелитель Цяньтана, с лицом, покрасневшим от выпитого вина, привстав, обратился к Лю с такими словами:

– Как известно, гранит можно разбить, но нельзя обратить в глину, а мужа чести и дома можно убить, но не опозорить. У меня есть к вам предложение. Если вы согласитесь, мы станем друзьями, а нет, удел наш – вражда не на жизнь, а на смерть! Подумайте, что вам больше по душе?

– Я слушаю вас, – сдержанно ответил Лю.

– Бывшая жена повелителя Цзина – любимая дочь государя. Ее высоко уважают в семье за прекрасный нрав и доброе сердце. К несчастью, попался ей негодяй, но теперь с ним покончено. Мы желали бы отдать ее в жены вам, наш высокочтимый гость, чтобы навсегда с вами породниться. Тогда наша любимица, что столь многим обязана вам, станет вашей, а мы будем знать, что она в хороших руках. Разве подобает благородному мужу останавливаться на полпути?!

При этих словах Лю сначала слегка помрачнел, но затем рассмеялся и сказал:

– Не думал я, право, что владыке Цяньтана могут прийти в голову столь недостойные его мысли. Еще раньше, чем познакомился с вами, услышал я рассказ о том, как вы бурей пронеслись над землей, затопили девять краев, разрушили пять священных гор, чтобы излить свой яростный гнев. Вскоре я своими глазами увидел, как вы, позабыв о тяжелой цепи, приковавшей вас к нефритовому столбу, устремились на помощь попавшей в беду племяннице. Еще тогда я подумал, что вряд ли найдется кто-нибудь смелее и решительнее вас. Чтобы покарать виновного, вы не убоитесь гибели, не пожалеете жизни во имя тех, кто вам дорог. Вот подлинное величие воина! Но как можете вы теперь, под звуки свирелей и флейт, в тесном дружеском кругу, так унизить своего гостя, как можете вы угрозами навязывать ему свою волю! Это для меня неожиданно! Повстречай я вас среди бушующих волн или угрюмых гор, в сверкающей чешуе, с разметавшейся гривой, в вихре туч и дождя, угрожай вы мне смертью, я почел бы вас диким зверем и не ждал бы от вас ничего лучшего. Но вот вы предо мною, одетый в одежду, приличествующую вашему сану, сидите и рассуждаете об этикете и долге, выказывая глубокое знание основ человеческих отношений{116} и всех тонкостей этикета. Даже в мире людей нечасто встретишь подобную мудрость и обходительность. И разве после всего могу я видеть в вас лишь водяное чудище?! Но вы, пользуясь тем, что пьяны, зная, насколько превосходите меня силой, позволили себе неучтиво пригрозить мне, в надежде, что я не осмелюсь ослушаться! Разве это достойно вас? Да, я так мал, что и одна ваша чешуйка накроет меня с головой, но у меня достанет твердости не склониться пред вашим неправедным гневом. Подумайте, князь, над сказанным мною!

Повелитель Цяньтана поспешил принести свои извинения:

– Я и вырос во дворце и с малых лет привык, чтобы мне не перечили. Признаюсь, предложение мое сумасбродно и обидно для высокого гостя. Нелегко признаваться в своих ошибках, но я заслужил вашу отповедь. Надеюсь, вы не попомните зла.

В тот же вечер вновь был устроен пир, и на нем царило ничем не омраченное веселье. Лю и повелитель Цяньтана ушли с него побратимами. Назавтра Лю стал собираться в обратный путь. Супруга владыки Дунтина дала в его честь обед во дворце Сокрытого Света, на котором присутствовало великое множество гостей, мужчин и женщин, слуг и служанок.

– Наша любезная дочь стольким обязана вам, что мы в вечном долгу перед вами, – вымолвила сквозь слезы жена повелителя. Приказав дочери подойти и поблагодарить Лю, она добавила со вздохом: – Когда-то еще доведется нам свидеться!

Лю пожалел, что слишком поспешно отклонил предложение владыки Цяньтана. Но вот пир окончился, пришло время прощаться. Дворец наполнился печальными вздохами. Нет слов описать удивительную красоту драгоценностей, подаренных Лю.

Снова Лю закрыл на мгновение глаза и вдруг очутился на берегу озера. Слуги, числом более десятка, несли за ним большие мешки с подарками. У ворот своего дома он распрощался с ними. Вскоре Лю побывал в ювелирных лавках Гуанлина, и хотя он не продал и сотой части того, что получил в подарок, но стал несметно богат. Ни одна из самых родовитых семей во всем районе реки Хуай не могла с ним соперничать в блеске и роскоши.

Но в женитьбе его преследовали неудачи. Он женился на девушке из рода Чжан, но вскоре она умерла. Тогда взял он жену из рода Хань, однако и она прожила лишь несколько месяцев. После ее смерти Лю переехал в Цзиньлин. Страдая от одиночества, он начал подумывать о том, чтобы вступить в новый брак. Однажды сваха сказала ему:

– Есть у меня на примете одна молодая особа из рода Лу, уроженка Фаньяна. Отец ее – Хао, тот самый, что некогда правил в Цинлю. На старости лет стал он даосом и пустился в странствия. Где он теперь, никому не известно. Мать ее происходит из рода Чжэн. Сама же девушка выдана была замуж в семью Чжан, уроженцев Цинхэ. Бедняжке не повезло – муж ее рано умер. Она молода, красива, разумна… Мать ищет ей нового мужа. Вот прекрасный случай! Что вы скажете на это?

Выбрав благоприятный день, Лю женился. Семьи жениха и невесты были знатны и богаты. Свадебную церемонию справили с необычайной пышностью, поразившей все благородные семьи Цзиньлина.

Прошел месяц. Как-то раз под вечер Лю пришел домой и, взглянув на свою жену, изумился тому, как она похожа на дочь владыки Дунтина. Только жена его была еще прекрасней и цвела здоровьем. Тут он рассказал ей о том, что с ним приключилось когда-то.

– Как могли случиться такие чудеса с простым смертным? – улыбнулась жена и добавила: – Скоро у вас будет сын.

С тех пор Лю стал еще больше заботиться о своей жене. В самом деле, у него родился сын. Когда младенцу исполнился месяц от роду, жена Лю нарядилась в свое самое лучшее платье, надела драгоценности и попросила собрать всех родных и близких. Ожидая их прихода, она с улыбкой сказала мужу:

– Помните, какой я была раньше, в день нашей первой встречи?

– Некогда дочь владыки Дунтина попросила меня передать письмо. Я живо помню все, что тогда случилось, – ответил Лю.

– Я и есть дочь владыки Дунтина, – сказала его жена. – Когда повелитель Цзина нанес мне жестокую обиду, вы помогли восстановить мое доброе имя. И я в душе поклялась отблагодарить вас за ваше доброе участие. Но вы ответили отказом, когда мой дядя, владыка Цяньтана, предложил вам породниться с нашей семьей. Мы расстались, принужденные жить в разных стихиях, и я не могла послать вам весть о себе. Отец и мать решили отдать меня в жены младшему сыну повелителя Чжаоцзиня. Нелегко идти против родительской воли, но еще труднее преступить клятву верности, которую я хранила в своем сердце. Я согласна была скорей умереть, чем навеки расстаться с вами. Несмотря на ваш прежний отказ, я сказала родителям, что настою на своем. Ни отец, ни мать не одобрили моего решения, но все же согласились вновь переговорить с вами. На мою беду, вы за это время женились, взяв жену из рода Чжанов, а по ее смерти породнились с семьей Хань. Когда же после смерти второй жены вы, по совету гадателя, переехали жить сюда, отец мой и мать обрадовались, считая, что наконец-то для меня появилась надежда. Теперь я ваша, мне нечего более желать. Я могу умереть спокойно.

Она зарыдала, и слезы полились у нее из глаз.

– Я не решалась открыться вам раньше, зная, что вы не из тех, кто может прельститься женской красотой. Теперь же я смело вам обо всем рассказала в надежде, что действительно что-то для вас значу. Пусть я недостойна вечно владеть вашим сердцем, но у меня родился сын, и, быть может, из любви к нему вы не расстанетесь с его матерью. Сердцем моим, неуверенным в ваших чувствах, владели тоска и страх, и я не в силах была их побороть. Помните, в тот день, когда я отдала вам письмо, вы улыбнулись мне и сказали: «Надеюсь, когда ты вернешься в Дунтин, ты не станешь меня сторониться». Скажите, что было тогда в ваших мыслях? Думали ли вы, что мы станем мужем и женой? Когда мой дядя стал сватать меня, вы отказались… Потому ли, что действительно не желали этого брака, или потому, что были оскорблены? Прошу вас, ответьте мне!

– Видно, такова уж наша судьба! – ответил Лю. – Когда я первый раз увидел вас на берегу Цзина, у вас был такой несчастный и жалкий вид, что я не мог остаться равнодушным. Но по правде сказать, в сердце моем было только стремление помочь вам, дальше этого мои мечты не шли. Я попросил вас не избегать меня в будущем. Право же, это были случайно сказанные слова, за которыми ничего не скрывалось. Когда ж повелитель Цяньтана завел речь о женитьбе, мне показалось, что он меня ни во что не ставит, и я рассердился. К тому же я всегда стремился поступать в соответствии с долгом. Мог ли я, невольный соучастник убийства мужа, взять в свой дом его жену? Вот первая причина отказа. Стремясь к чистоте и искренности в своих поступках, как мог я совершить насилие над собой и плюнуть себе же в душу? Это вторая причина. Когда повелитель Цяньтана, разгоряченный вином, попытался навязать мне свою волю, я в порыве гнева отказался… Когда же настало время прощаться и я увидел ваш грустный взгляд, я в душе пожалел о своем слишком поспешном решении. Позже, захваченный водоворотом мирских дел, я не выбрал минуты, чтобы послать вам весть о себе. Ныне же, когда вы носите фамилию Лю и живете среди людей, я больше не сомневаюсь в том чувстве, которое возникло у меня в день нашей первой встречи. Как тогда, так и теперь, я всегда испытывал к вам чувство нежной любви, сердце мое с первого взгляда было отдано вам.

Жена была тронута до слез и долго не могла успокоиться. Наконец она сказала Лю:

– Я докажу вам, что не только сердцу людскому свойственна благодарность. Знайте же, что драконы живут вечно. Вы тоже станете бессмертным и сможете жить не только на земле, но и в пучине вод. Поверьте, мои слова не шутка.

– Вот уж не думал, что когда-нибудь соблазнюсь я бессмертием, – пошутил Лю.

Вскоре супруги отправились с визитом в Дунтин. Невозможно описать пышность ожидавшей их встречи. Затем в течение сорока лет супруги жили в Наньхае. Их поместья, колесницы и лошади, богатство и красота их одежд и убранства не уступали княжеским. Разбогатели и все родичи Лю.

Год за годом осень сменялась весною, сверстники Лю понемногу дряхлели, лишь он один оставался молод, и не было в Наньхае человека, который не дивился бы этому.

В годы «Кайюань» император захотел проникнуть в тайны бессмертия и начал повсюду разыскивать людей, причастных к искусству даосов. С этих пор Лю не знал покоя. Чтобы избавиться от докучливых людей, он вместе с женой возвратился в Дунтин. Десять с лишним лет никто не знал, где он. В конце годов «Кайюань» Сюэ Гу, двоюродный брат Лю, лишился своей должности в столице и был послан служить на юго-восточную окраину страны.

В один ясный день плыл он через Дунтин. Вдруг он увидел, как вдали выступила из глубин волн зеленая гора. Лодочники разом повскакали со своих мест, крича в один голос:

– Здесь от века не было горы! Уж не водяное ли это чудище?

Гора медленно приближалась. Вдруг от нее отделилась расписная барка и поспешила навстречу лодке. Какой-то человек громко крикнул:

– Вас приветствует господин Лю.

Тогда Гу все понял и поспешил к подножию горы. Подобрав платье, ступил он на берег.

На горе высились дворцы, какие в мире смертных строят для государей. У входа во дворец стоял Лю, впереди толпились певицы, позади свита, разодетая в шелка, изукрашенная жемчугами и изумрудами. Роскошь нарядов и великолепие дворцов превосходили все, что когда-либо видел человек.

Речь Лю стала более таинственной, лицо поражало юношеской свежестью. Встретив Гу на ступенях лестницы, он взял его за руки и сказал:

– Мы расстались недавно, а волосы ваши уж побелели.

– Видно, так уж сулила судьба: старшему брату стать бессмертным, младшему обратиться в прах, – с улыбкой промолвил Гу.

В ответ Лю вынул из коробочки горсточку пилюль и, отдавая их Гу, сказал:

– Каждая такая пилюля прибавляет один год жизни. Кончатся пилюли, приходите снова, да смотрите не задерживайтесь в мире людей, где вам суждены лишь страдания.

После веселого пира Гу попрощался и тронулся в путь. С этих пор больше никто не видел Лю. Гу много раз рассказывал об этой встрече. Через сорок восемь лет исчез и он.

Я, Ли Чао-вэй из Лунси, в пояснение добавлю со вздохом: все сказанное свидетельствует лишь о том, что высшим существам всех пяти категорий{117} в равной мере присущи движения разума и души. Очевидно, от человека, у которого мы находим их в чистом виде, они были переняты всеми другими существами. Так, владыка Дунтина обладает прямотой и величием, в то время как повелитель Цяньтана порывист и невоздержан. Лучше всех об этом мог рассказать бы Сюэ Гу, единственный, кто, кроме Лю, был к ним близок, но он не сделал этого. Потому ваш покорный слуга почел своим долгом записать эту историю.

Ли Гун-цзо

ТАИНСТВЕННЫЕ ЗАГАДКИ

Сяо-э из семьи Се, родом из Юйчжана, была дочерью странствующего торговца. Восьми лет от роду потеряла она свою мать. Девочку выдали замуж за Дуань Цзюй-чжэна, благородного юношу из уезда Лиян. Человек пылкий и справедливый, он водил дружбу со смельчаками и искателями приключений.

Накопив большие богатства, отец Сяо-э почел нужным скрыть свое имя под прозвищем Купец. Вместе со своим зятем он промышлял контрабандой. Нагрузив джонки товаром, они ездили по рекам и озерам.

Когда Сяо-э исполнилось четырнадцать лет и она впервые собиралась сделать прическу взрослой женщины, случилась большая беда. Разбойники убили и отца ее и мужа, похитили все деньги и товары, что находились в джонках. Они утопили братьев Дуань Цзюй-чжэна, племянников купца Се, несколько десятков слуг, Сяо-э тоже бросили в воду, и течение реки унесло ее, бесчувственную, со сломанной ногой и раной в груди. Ее приметили люди с какой-то джонки, вытащили из реки, и только на другое утро она пришла в себя.

Когда Сяо-э оправилась немного, пришлось ей просить подаяния на больших дорогах. Так дошла она до уезда Шанъюань. А там ее приютила монахиня Цзин-у из храма Мяогэ.

Вскоре после гибели отца Сяо-э приснилось, будто он явился к ней и возвестил: «Убивший меня – обезьяна в повозке, трава, растущая к востоку от ворот».

Спустя немного дней она увидела во сне своего мужа.

«Убивший меня идет меж колосьев, муж на один день»{118}, – сообщил он ей.

Сяо-э не могла сама разгадать смысла этих таинственных слов, но записала их для памяти и часто просила сведущих людей помочь ей. Прошло несколько лет, но никто так и не мог найти ключ к разгадке.

Весной восьмого года правления «Юаньхэ»{119}, оставив службу в Цзянси, ехал я в джонке на восток. Мы пристали к берегу возле селения Цзянье, и я зашел в буддийский монастырь Вагуань. Был там монах, некий Ци-у, человек мудрый и ученый и мой близкий друг. Он рассказал мне:

– Живет тут одна вдова по имени Сяо-э. Нередко посещает она наш монастырь и каждый раз показывает мне непонятную загадку из двенадцати слов. Никто не может доискаться ее смысла.

Я попросил его написать эту загадку на листке бумаги и стал сосредоточенно думать, чертя в воздухе разные сочетания иероглифов. Много времени не прошло, как я уже нашел ключ к разгадке.

Мальчику-послушнику было приказано немедленно привести Сяо-э. Когда она пришла, я стал расспрашивать ее. Она заплакала, долго лила слезы и наконец поведала мне:

– Мой отец и мой муж были убиты разбойниками. Как-то раз отец явился мне во сне и произнес вот какие слова: «Убивший меня – обезьяна в повозке, трава, растущая к востоку от ворот». В другой раз явился мне муж и сказал: «Убивший меня идет меж колосьев, муж на один день». С тех пор прошло уже несколько лет, но никто не сумел разгадать этих слов.

Тогда я ответил ей:

– Если так, то я подробно объясню тебе, в чем дело. Твоего отца убил некто по имени Шэнь Лань, а мужа твоего убил тот, кого зовут Шэнь Чунь.

Ты знаешь, что циклический знак «шэнь» означает «обезьяна». Но если вверху этого знака и снизу провести две горизонтальные черты, получится иероглиф «повозка». Вот почему твой отец сказал «обезьяна в повозке». Теперь под знаком «трава» напишем знак «ворота», как говорил твой отец, а в «воротах» поставим знак «восток». И выйдет у нас иероглиф «лань».

Далее: «идет меж колосьев» – все равно что «проходит через поле». Если же через знак «поле» провести отвесную черту, снова получится тот же знак – «шэнь». Теперь что значит «муж на один день»? Напишем знак «мужчина», поставим сверху знак «единица», а снизу «день» – и составится у нас иероглиф «чунь».

Вот и выходит, что отца твоего убил Шэнь Лань, а мужа – Шэнь Чунь; это яснее ясного.

Как только Сяо-э узнала разгадку тайны, она переоделась в мужское платье и поступила в услужение к бродячему торговцу. Меняя хозяев, бродила она по всей стране и через год с небольшим попала в округ Синьян. Вдруг Сяо-э увидела на бамбуковых дверях клочок бумаги с надписью: «Требуется слуга». Она спросила, кто хозяин. Отвечают: «Шэнь Лань». Хозяин дома нанял ее на работу. Сердце Сяо-э было полно гнева и ненависти, но она ничем не выдала себя. Вид у слуги был кроткий и послушный, он полюбился домашним Шэнь Ланя и вошел к ним в доверие. Сяо-э постоянно видела золото и драгоценности, награбленные Шэнь Ланем.

Так прошло больше двух лет, и никто в доме не узнал, что этот примерный слуга – на самом деле женщина. Вещи семьи Се – золото, драгоценности, вышивки, одежды, утварь, похищенные когда-то Шэнь Ланем, хранились в его доме, и Сяо-э, дотрагиваясь до них, всякий раз не могла удержаться от слез.

Шэнь Чунь, брат Шэнь Ланя, жил в это время на берегу залива Душу, к северу от Великой реки{120}, и часто встречался с братом. Иногда они на целый месяц уезжали вместе и, возвратившись, привозили с собой много награбленного добра. Шэнь Лань всегда поручал Сяо-э надзор за женой и домом на время своего отсутствия и щедро одаривал «верного слугу» вином, мясом и одеждой. Как-то раз Шэнь Чунь принес своему брату Шэнь Ланю карпа и вино. Сяо-э, вздыхая, сказала про себя: «Господин Ли разгадал загадку, заданную мне во сне, значит, Небо открыло ему глаза и желание мое сбудется».

Вечером все сообщники обоих братьев собрались во дворе на веселую пирушку. Когда гости разошлись, мертвецки пьяный Шэнь Чунь улегся во внутренних покоях, а Шэнь Лань остался лежать под открытым небом. Сяо-э заперла Шэнь Чуня в доме и мечом, снятым с его пояса, отрубила голову Шэнь Ланю, а затем позвала соседей.

Шэнь Чуня взяли под стражу. Найдено было множество награбленного добра, стоимость его достигала миллиона. У братьев Шэнь было несколько десятков сообщников. Сяо-э потихоньку записала имена всех членов преступной шайки; их поймали и казнили.

В то время правителем города Синьян был Чжан Гун, человек деятельный и решительный. Он доложил о случившемся высшему начальству, изобразив Сяо-э в самом лучшем свете, и она избежала смертной казни. Произошло это летом двенадцатого года «Юаньхэ».

Отомстив убийцам, Сяо-э вернулась в родные места. Семьи местных богачей наперебой засылали к ней сватов, но она дала клятву никогда больше не выходить замуж. Сяо-э срезала волосы, надела грубое платье и в поисках высшей истины отправилась на гору Нютоу к настоятельнице монастыря Цзян. С охотой и усердием выполняла она все монашеские труды: молотила при заморозках, собирала хворост под проливным дождем. Но вот окончился срок послушания. В четвертую луну тринадцатого года «Юаньхэ» приняла она постриг в монастыре Кайюань, что находится в городе Сычжоу, сохранив и в монашестве имя Сяо-э, дабы не забыть о том, что случилось с ней в миру.

Летом того же года я возвращался в Чанъань. Проезжая через город Сыбинь, заехал я в храм Шаньи, чтобы посетить настоятельницу Лин.

Там было несколько десятков монахинь, только что принявших постриг. С обритыми головами, в новых накидках, торжественные, спокойно-задумчивые, стояли они по обе стороны от настоятельницы.

Одна из монахинь спросила ее:

– Этот господин, если я не ошибаюсь, судья из рода Ли в Хунчжоу – двадцать третий в семье?

– Он самый! – ответила настоятельница.

– Он помог мне отомстить убийцам моих родных. По милости господина судьи я кровью смыла обиду. – И, устремив на меня взор, монахиня залилась слезами.

Я полюбопытствовал, что она хочет этим сказать.

– Меня зовут Сяо-э, еще недавно я была нищенкой, – ответила она. – Вы отгадали имена разбойников, убивших моего мужа и моего отца. Неужели вы меня не помните?

– Сразу не припомнил, а вот теперь узнаю, – ответил я.

Сяо-э подробно рассказала мне, как она отомстила Шэнь Ланю и Шэнь Чуню и как потом решила до конца дней своих жить в трудах и лишениях. Затем прибавила:

– Настанет день, когда вы получите воздаяние за вашу доброту.

Я сумел угадать имена убийц, а Сяо-э смогла отомстить им. Да! Путь святой истины ясен, можно его постичь!

Сяо-э была пряма, искренна, умна и чиста, наставляла заблуждающихся и свято сдержала свою клятву. Став буддийской монахиней, она не носила шелков, не ела ничего скоромного, не говорила того, что не отвечало бы правилам образцового поведения и законам буддийской веры.

Через несколько дней я получил предписание вернуться в Нютоу.

Я переправился через реку Хуай на лодке и поспешил на юг. С тех пор мне больше не приходилось встречаться с Сяо-э.

Благородный муж сказал бы: «Сдержать свою клятву отомстить убийцам отца и мужа – вот пример непреклонной воли. Наняться слугой и вести себя так, что никто не распознал в тебе женщину, – вот пример целомудрия. Всегда и во всем быть непреклонно верной и чистой – так ведут себя только истинно добродетельные женщины. Пример Сяо-э достоин того, чтобы наставить тех, кто идет по ложному пути и нарушает порядок в Поднебесной; достоин и того, чтобы служить образцом супружеской преданности и дочерней почтительности».

Я так подробно рассказал обо всем, ничего не опуская, и про таинственные загадки, и про встречу мертвых с живой, чтобы пример Сяо-э запечатлелся в сердцах людей.

Услышать о хорошем поступке и не увековечить его – это значит нарушить принцип «справедливых оценок», завещанный на страницах «Чуньцю»{121}. Поэтому-то я и записал эту историю, чтобы прославить прекрасное.

Ню Сэн-чжу

В СТРАНЕ БЕССМЕРТНЫХ

В годы «Кайюань» жил некий цзиньши Чжан Цзо, он часто рассказывал своим близким следующую историю.

В молодости, путешествуя на юге страны, остановился он в уезде Худу. Как-то раз совершил он прогулку верхом по окрестностям и увидел старика с мешком из оленьей кожи на спине. Старик этот сидел на черном осле с белыми ногами. Лицо у старика было просветленное и какое-то необычайное.

На повороте дороги съехались они вместе. Любопытство Чжан Цзо было возбуждено, и он спросил незнакомца: «Откуда вы едете?» – но тот лишь усмехнулся.

Чжан Цзо не отставал от него, снова и снова повторяя свой вопрос. Вдруг старик рассердился и закричал:

– Такой щенок, и еще смеет приставать с расспросами! Что я – вор, убегающий с добычей? Зачем тебе знать, откуда я еду?!

Чжан Цзо стал смиренно просить прощения:

– Меня поразило ваше лицо. На нем лежит печать необычайного. Я хотел бы следовать за вами и учиться у вас. Разве это преступление?

– Мне тебя учить нечему! Я простой человек и слишком долго зажился на этом свете. Еще не хватало, чтобы ты насмехался надо мной! – не унимался старик и, подстегнув осла, ускакал прочь.

Чжан Цзо помчался вслед за ним и догнал старика у постоялого двора. Подложив мешок под голову, старик улегся, но никак не мог уснуть. Чжан Цзо сильно устал и велел принести гаоляновой водки.

– Не соблаговолите ли разделить со мной трапезу? – нерешительно обратился он к старику.

Тот сразу вскочил на ноги:

– Вот это я люблю! И как ты узнал, чего мне хочется?

Выпив чарку-другую, старик заметно развеселился, и Чжан Цзо осмелел.

– Человек я невежественный, – сказал он, – хочу вас просить просветить меня. Ни о чем другом и мечтать не смею.

– Я многое видел на своем веку, – начал старик, – деяния мудрецов и глупцов, долгие смуты и годы нерушимого мира во времена Лян, Чэнь, Суй{122} и Тан. Все это записано в наших династийных историях. Но я расскажу тебе о том удивительном, что мне довелось пережить.

Я сам родом из города Фуфэн. Во времена Северной Чжоу жил в землях Ци. Носил я тогда фамилию Шэнь, имя мое было Цзун, но из уважения к Шэнь У{123} – императору династии Ци – я принял другое имя и стал зваться Гуанем. Восемнадцати лет я сопровождал яньского князя Цзы Цзиня в поход на Цзинчжоу против лянского государя Юань-ди{124}. Поход увенчался успехом, область Цзинчжоу была завоевана.

И вот, когда войска должны были возвратиться на родину, мне приснился сон, будто явились ко мне двое в синих одеждах и сказали: «Два рта идут к установленному Небом сроку жизни, человек склоняется к хозяину, долголетие едва не достигает тысячи лет». В Цзянлине я пошел на рынок к толкователю снов, и тот объяснил: «Под словами "два рта идут" подразумевается иероглиф "возвращаться". "Человек склоняется к хозяину" – да ведь из этих слов составится иероглиф "поселиться"! Значит, если вы поселитесь здесь, то будете жить очень долго, почти тысячу лет»{125}.

В это время узнал я, что часть войск будет оставлена в Цзянлине для укрепления местного гарнизона. Я попросил военачальника Тоба Ле причислить меня к этому отряду, и тот согласился.

Тогда я снова отправился к толкователю снов и спросил его:

– Поселиться здесь можно, а вот как познать тайну долголетия?

– В вашем предыдущем рождении{126}, – поведал мне толкователь, – вас звали Се Цзюнь-чжоу, и родом вы были из Цзытуна. Вы любили нарядные одежды, изысканные блюда, собирали редкие книги и каждый день читали вслух по сто страниц творений Дао и Хуана{127}. Потом вы поселились в уединении у подножья горы Хаомин{128} в убогой лачуге. Кругом было тихо, лишь в зарослях цветов и бамбука журчал ручей.

В пятнадцатый день восьмой луны вы пили вино в одиночестве, громко пели и, совсем захмелев, воскликнули: «Я живу здесь вдали от всего земного, почему же ни одно существо из другого мира не посетит меня?»

Вдруг раздался стук колес, топот копыт, и вас неожиданно склонило в сон. Только голова ваша коснулась циновки, как из вашего уха выехала повозка с красными колесами и черным верхом, запряженная рыжим бычком. Хотя экипаж и бычок были в три цуня высотой, вы не почувствовали ни малейшей боли. В повозке сидели два крошечных мальчика в синих одеждах, на головах у них были зеленые повязки. Они окликнули возницу и, став на колеса, спрыгнули вниз.

– Мы прибыли из Страны развенчанных иллюзий, – сказали они. – Мы слышали, как вы пели при лунном свете, и, восхищаясь вашим звонким и чистым голосом, понадеялись, что вы удостоите нас чести побеседовать с вами.

– Вы же появились из моего уха, а говорите, что прибыли из Страны развенчанных иллюзий. Как же так?

– Страна эта находится в наших ушах, как может ваше ухо вместить нас, – возразили мальчики.

– Да ведь вы ростом цуня в три, не более! Разве ваши уши способны вместить целую страну? Если это так, значит, жители ее должны быть меньше червячка!

– Почему же? – не соглашались мальчики. – Наша страна не хуже вашей. Не верите – едемте с нами. Если вы останетесь у нас навсегда, то избавитесь от мук рождения и смерти{129}.

Один из мальчиков наклонил голову, чтобы вы заглянули ему в ухо. Вы увидели там совсем иной мир: буйную зелень, пышные цветы, множество черепичных крыш, чистые ручьи и потоки, горные пики и скалы.

Просунув свою голову в ухо мальчика, чтобы лучше видеть, вы вдруг упали вниз и оказались в большом городе. Городские стены, озера, здания и ограды поражали своей величественной красотой.

Вы стояли в нерешимости, не зная, куда идти. Оглянулись – а мальчики уже рядом.

– Ну как, сударь, чья страна больше? – спросили они. – Теперь, когда вы уже здесь, не пройдете ли с нами к повелителю нашему Мэнсюаню?

И они повели вас в большой дворец. Стены и лестницы сияли золотом и яшмой, пологи и занавеси были отделаны перьями зимородка. В середине главного зала сидел повелитель в одежде из туч и радуги, солнца и луны, накидка из прозрачного шелка спускалась с его плеч до самых ног.

Четверо прекрасных отроков стояли по бокам его; один держал опахало из белых перьев, другой – царский жезл из кости носорога.

При входе ваши спутники сложили руки в знак приветствия и замерли в почтительных позах, не осмеливаясь поднять глаз. Мужчина в высокой шапке и длинной зеленой одежде прочел эдикт, написанный на бумаге пепельного цвета: «Когда царило Великое единство{130}, государство наслаждалось миром и спокойствием. Вы жили в мире смертных и занимали там недостойное вас низкое положение. А так как вы необычайно искренни и чисты в своих душевных устремлениях, то скоро постигнете истину и удостоитесь высоких должностей и почетных титулов. А пока можете занять место хранителя списка бессмертных».

Поклонившись, вы покинули зал. Четверо служителей в желтых одеждах проводили вас в присутствие. Там горами были навалены всевозможные бумаги и списки; многие из них вы не могли ни прочесть, ни понять. Каждый месяц вам без всяких напоминаний выплачивали жалованье. Стоило вам мысленно пожелать что-нибудь, как слуги уже знали об этом и тотчас выполняли вашу волю.

Однажды вы поднялись на башню, чтобы полюбоваться широкой далью. Вдруг вам захотелось вернуться домой, и вы сочинили стихи:

Ветер тихо повеял,

Весенним теплом согретый.

Неземным благовоньем

Дохнули прибрежные рощи.

Я взошел на башню

И взглядом окинул дали.

Чудо, как хорошо здесь,

Но родина все же прекрасней!

Вы показали стихи тем мальчикам, с которыми прибыли сюда, и они разгневались на вас:

– Мы думали, что вы стремитесь к уединению и покою, оттого и привезли вас в нашу страну; но вы не избавились от власти земного и все еще вспоминаете родные края!

Тут они изо всех сил толкнули вас, и вам показалось, что вы с высоты упали на землю; вы поняли, что находитесь на старом месте.

Вы стали искать мальчиков, но их и след простыл. Люди, жившие в тех краях, на ваши вопросы отвечали:

– Да вы, господин Цзюнь-чжоу, уже лет семь или восемь как исчезли куда-то, и слуху вас не было.

А вам-то казалось, что всего несколько месяцев прошло!

Вскоре Цзюнь-чжоу умер, а вы родились в нынешнем своем перевоплощении.

К этому толкователь снов присовокупил:

– Я был одним из тех мальчиков, что вышли из вашего уха в прежнем вашем рождении. В то время вы были приверженцем даосизма, и потому для вас открылся путь в Страну развенчанных иллюзий. Но вы не избавились от земных привычек и не смогли остаться там навеки. Однако вам даруется долголетие здесь, на земле: вы проживете тысячу лет. Я дам вам волшебное средство и вернусь к себе.

Тут толкователь снов выплюнул кусок алого шелка и велел мне проглотить его. Потом он принял облик мальчика и исчез, а я с тех пор не знаю старости и совсем забыл, что такое болезни. Вот уже две с чем-то сотни лет я путешествую по стране. Побывал на всех знаменитых горах Поднебесной. Видел много удивительных вещей. Записи о них хранятся в этом мешке из оленьей кожи.

Тут старик вынул из мешка две огромные книги, сплошь исписанные мельчайшими непонятными знаками.

Чжан Цзо попросил старика рассказать еще что-нибудь, и тот поведал много занимательных историй. Большая часть из них достойна быть увековеченной на память потомству. Наконец Чжан Цзо уснул, а когда проснулся – старик исчез.

Прошло несколько дней. Старика видели в Хойчу, и он просил передать привет Чжан Цзо. Тот искал старика, но так больше его и не встретил.

ВОСКРЕШЕНИЕ

В середине годов «Юаньхэ» дочь Ци Туя, управителя области Жао, выдали замуж за одного молодого человека по имени Ли Моу, родом из Лунси. Ему предстояло держать экзамен на степень цзиньши, а жена в это время была на сносях. Родных у него не было, и он решил отправить свою жену к ее отцу.

Молодая женщина перешла жить в восточный флигель позади дома. Но в ту же ночь явился ей во сне некий муж в платье и уборе необычайной пышности. Был он гневен, опирался на меч и с угрозой сказал:

– Ты грязнишь и оскверняешь этот дом. Удались отсюда немедля, не то накличешь на себя беду.

На другой день она поведала отцу о своем видении. Ци Туй был человеком упрямого и горячего нрава. Он вспылил:

– Что такое? Мне, законному владельцу этой земли, смеет угрожать какое-то бесовское отродье?

Прошло несколько дней. У молодой женщины начались родовые муки. Вдруг она наяву увидела того, кто являлся ей в сновидении. Он приблизился к пологу ее кровати и стал наносить по нему яростные удары. И вдруг из ушей, глаз и носа роженицы хлынула кровь, и она испустила дух.

Отец и мать были сильно опечалены безвременной кончиной дочери, но слезами горю не поможешь. Срочно послали гонца, чтобы уведомить Ли Моу о случившемся несчастье, и стали ждать его приезда. Надлежало перенести прах умершей на кладбище, где покоились предки ее мужа. А пока ее временно захоронили вдали от города, к северо-западу от главной дороги.

Между тем молодой Ли, потерпев неудачу на экзаменах в столице, собрался в обратный путь. Вдруг до него дошла весть о смерти жены. Он немедленно выехал, но путь ему предстоял неблизкий. Пока он добирался до города Жао, прошло уже полгода со дня кончины жены. Ли знал только, что она внезапно скончалась, но не ведал, как и отчего.

Он словно обезумел от горя, и в голове его засела мысль: нет ли способа вернуть к жизни умершую? Когда Ли достиг предместья, день клонился к закату. Вдруг на пустыре он увидел женщину. Она была одета не так, как простая крестьянка. И что-то в ней показалось ему знакомым. Дрогнуло сердце у молодого Ли, остановил он коня, чтоб получше разглядеть ее, но она словно растаяла в гуще деревьев. Ли спешился и последовал за ней. Наконец он нагнал ее, смотрит: в самом деле, его жена. Взглянули они друг на друга и горько заплакали. Жена стала утешать его:

– Не лейте понапрасну слез. К счастью, меня еще можно воскресить. Ах, как долго пришлось ждать вашего приезда! Батюшка тверд духом и справедлив, но он не верит в нечистую силу. А я только слабая женщина и не могу сама, по собственному почину, подать жалобу на злого беса, что убил меня. Сегодня мы, наконец, свиделись, но боюсь, не было бы поздно.

Ли спросил:

– Что нужно сделать? Скажи мне.

Жена ответила:

– В пяти ли отсюда, если ехать прямо на запад, живет в деревне Потин один старец по имени Тянь. Он обучает священным книгам деревенских детишек, но на самом деле он бессмертный из Грота Девяти Великолепий, только люди не знают об этом. Если вы от всего сердца попросите его, может быть, он смилостивится и поможет нам.

Не медля ни минуты, Ли поспешил к бессмертному Тяню. Завидев его, он опустился на колени, подполз к нему, дважды поклонился в землю и смиренно сказал:

– Я, презреннейший из смертных, осмелился обеспокоить своим посещением великого святого.

Старец в это время толковал деревенским ребятишкам какое-то изречение из священных книг. Увидев Ли, он смутился и начал было отговариваться:

– Я немощный старик, дряхлый и нищий. И вдруг на старости лет привелось мне услышать такие слова…

Ли вновь упал ниц и уж не поднимал от земли головы. Старцу все больше становилось не по себе. Померк день, спустилась ночь, а Ли все неотступно молил его. Долго думал старец, склонив голову, и наконец сказал:

– Вижу, горе ваше искренне и глубоко. Разве могу я остаться безучастным?

Заливаясь слезами, Ли поведал ему о смерти жены. Старец сказал:

– Знаю я, давно знаю об этом и немало дивился, что никто раньше не подал жалобы. Родных у вас нет, и прошел срок, когда можно было пособить делу. Я потому и отказывался, что не знаю, как теперь быть. Разве вот что. Попробую-ка я свести вас в одно место.

Старец поднялся на ноги. Они вышли на северную околицу деревни и через сотню с чем-то шагов остановились у опушки тутовой рощи. Старец протяжно свистнул. И тут перед взором изумленного Ли появились величественные дворцы. Они образовали замкнутое кольцо. Перед ними было столько стражников, сколько деревьев в лесу.

Почтенный Тянь облачился в лиловые одежды, вошел в присутственный зал главного дворца и занял место за столом. По левую и правую руку расположились важные сановники, поодаль рядами выстроилась свита. И тут же во все концы света полетели приказы. Через мгновение показались десятки отрядов, а в каждом сотня всадников, если не больше. Обгоняя друг друга, спешили они на призыв. Предводители их были все огромного роста, пожалуй, более чжана. Брови нахмурены, взгляд суров. Отряды выстроились у ворот. Оправив на себе доспехи и шлемы, воины застыли в почтительном трепете. Предводители отрядов спросили:

– Для чего ты призвал нас?

Еще через мгновение прибыли божества, обитающие в мире смертных: дух горы Лушань, дух реки Цзянду, дух озера Пэнли и многие другие. Все они поспешили в присутственный зал.

Почтенный Тянь вопросил:

– Дочь управителя этой области была убита во время родов бесчинствующим духом. Поступок этот – вопиющее беззаконие. Известно ли вам об этом?

Все упали ниц и, не поднимая взора, ответили:

– Знаем.

Тогда он вновь спросил:

– Почему же ничего не сделано, чтобы восстановить справедливость?

И вновь все разом почтительно доложили ему:

– Вынести дело на суд должен истец. Таков установленный порядок. Но ни от кого жалоб не поступало, а потому мы и не могли принять законных мер.

– Знает ли кто-нибудь имя преступника? – осведомился почтенный Тянь.

Один и присутствовавших сообщил:

– Это некий князь У Жуй из уезда По. Жил он во времена Западной Хань{131}, и ему принадлежал тогда тот самый дом, в котором проживает ныне отец убитой. Князь У Жуй и сейчас такой, какой прежде был, – воинственный и своевольный: захватывает чужие земли, чинит обиды, совершает злодеяния, и люди бессильны против этого самоуправца.

Почтенный Тянь молвил:

– Послать за ним.

И через мгновение перед ним предстал У Жуй, связанный по рукам и ногам. Старец стал допрашивать его, но тот заперся и ни в чем не признался. Тогда приказано было послать за дочерью Ци Туя. И долго все молча слушали, как жена Ли обвиняла своего убийцу. Под градом обвинений У Жуй свою вину признал, но всячески оправдывался:

– После родов она так ослабела и обессилела, а увидев меня, так напугалась, что умерла от страха. Я же не трогал ее, только палкой ударил по пологу…

– Не все ли равно, чем убить человека, ножом или палкой?

Приказано было схватить князя У Жуя и препроводить в Небесное ведомство. Затем старец Тянь велел справиться, сколько лет еще суждено было жить на свете жене Ли. Прошло немного времени, и писец ответил:

– Она должна была бы прожить еще тридцать два года, считая с этой минуты, и родить четырех сыновей и трех дочерей.

Тогда старец, обращаясь к толпе приближенных, сказал:

– Жене Ли отмерена долгая жизнь, и, если не воскресить ее, тем самым нарушен будет законный порядок. Как вы смотрите на это, господа сановники?

Тогда выступил вперед старый писец и сказал:

– Помнится мне, в царствование Восточной Цзинь{132} случайно погиб один человек из Еся при весьма сходных обстоятельствах. Тогда вашу должность исполнял Гэ Чжэнь-цзюнь, и вот какой он нашел выход. Он соединил вместе все души погибшего, и когда человек этот возвратился в мир живых, то ни в речах своих и повадках, ни в желаниях своих и пристрастиях, ни видом своим, ни походкой – словом, ничем не отличался он от других людей. Только когда срок его жизни истек, не нашли его мертвого тела.

Почтенный Тянь спросил:

– Что значит «соединить души»?

Писец ответил:

– У каждого, кто рождается на свет, три высшие души и семь животных. После смерти они разлетаются в разные стороны, и корню жизни не на что опереться. Поэтому нужно соединить их вместе в единое тело и обмазать это тело мазью, приготовленной из клювов фениксов и рогов единорогов. Вам, державный князь, стоит только приказать, чтоб жену Ли вернули к жизни, и она станет такой, как была.

Почтенный Тянь, обращаясь к жене Ли, сказал:

– А ты согласна на это?

– Почту за счастье, – ответила она.

Тут увидел молодой Ли, что писец ведет семь или восемь женщин, и все они точное подобие его жены. Подвели их к его жене, и они слились с ней воедино. А потом появился какой-то человек, в руках он держал сосуд со снадобьем, по виду напоминавшим сахарный сироп. Он помазал этим сиропом жену Ли, и она из мертвого духа превратилась в живую женщину. Вначале она долго не могла прийти в себя, словно с неба упала. Но вот наступил рассвет, и все исчезло, как сновидение. Почтенный Тянь и супруги Ли вновь очутились в тутовой роще. Старец сказал молодому Ли:

– Мы с тобой сделали все, что было в наших силах, и заслуженно рады успеху дела. Можешь отвести жену домой и показать ее родственникам. Скажешь, что она снова вернулась к жизни, но смотри, будь осторожен, ничего другого не говори. Я же покину вас.

Супруги простились с ним и поехали домой. При виде воскресшей из мертвых женщины все в семье онемели от удивления и не могли поверить своим глазам. Да она ли это? Лишь с трудом удалось убедить их, что она в самом деле живой человек.

Жена Ли родила прекрасных детей, и со временем они прославили свой род. А о ней самой говорили:

– Она легка, как перышко, а помимо этого, не заметишь в ней ничего необычного, что отличало бы ее от простых смертных.

Ли Фу-янь

ГУЛЯКА И ВОЛШЕБНИК

В те годы, когда на смену династии Чжоу пришла династия Суй, жил некий Ду Цзы-чунь.

Молодой повеса и мот, он совершенно забросил дела семьи. Не знал удержу в своих прихотях, проводил время в кутежах и буйных забавах и очень скоро пустил по ветру все свое состояние. Попытался Цзы-чунь искать приюта у родственников, но не тут-то было: всякий знал, какой он бездельник.

В один из холодных зимних дней, оборванный, с пустым брюхом, шатался он по улицам Чанъани. Настал вечер, а поесть ему так и не удалось. И вот, сам не зная, зачем он сюда забрел, оказался он у западных ворот Восточного рынка. Жалко было смотреть на него. Голодный, измученный, стоял он, глядя на небо, и время от времени протяжно вздыхал.

Вдруг перед ним остановился, опираясь на посох, какой-то старик и спросил:

– Что с тобой? Отчего ты все вздыхаешь?

Цзы-чунь открыл ему душу, негодуя на родственников за их бессердечие. Лицо юноши красноречивее слов говорило о его страданиях.

– Сколько ж тебе надо, чтобы жить безбедно? – спросил старик.

– Да тысяч тридцати – пятидесяти, думаю, хватит, – ответил Цзы-чунь.

– О, нет, мало! – воскликнул старик.

– Сто тысяч.

– Нет.

– Ну так миллион.

– Нет, и этого мало.

– Три миллиона.

– Трех миллионов, пожалуй, хватит, – согласился старец.

Он вытащил из рукава связку монет и, отдавая ее Цзы-чуню, сказал:

– Вот тебе на сегодняшний вечер. Завтра в полдень я жду тебя у Подворья Персов на Западном рынке. Смотри не опаздывай.

Цзы-чунь явился точно в назначенный срок и в самом деле получил от старца целых три миллиона. Старик ушел, не пожелав назвать ни имени своего, ни фамилии. Исчез, как в воду канул.

А Цзы-чунь, получив в свои руки такое богатство, принялся за прежнее. Казалось ему, что дни невзгод навсегда миновали. Он завел добрых коней, щегольские одежды и с компанией прихлебателей не вылезал из домов певиц, услаждая и слух и взор музыкой, пением и танцами, а делом заняться и не думал. За два года он спустил все деньги.

На смену роскошным одеждам, экипажам и лошадям пришли одежды, экипажи и лошади попроще и подешевле. Лошадей сменили ослы, а когда и ослы исчезли со двора, пришлось ходить пешком. Под конец Цзы-чунь снова впал в прежнюю нищету. Не зная, что предпринять, очутился он у рыночных ворот и хотел было снова дать волю жалобам, роптать на свою судьбу. Но не успел он и двух слов вымолвить, как перед ним словно из-под земли вырос все тот же старец.

– Как! Ты опять умираешь с голоду? – удивился он, взяв Цзы-чуня за руку. – Сколько же тебе нужно на этот раз?

Устыдившись, Цзы-чунь ничего не ответил. Старик настойчиво продолжал спрашивать его. Однако Цзы-чуню было так совестно, что он поблагодарил старика и отказался.

– Ну ладно, завтра в полдень будь на старом месте, – велел ему старик.

Как ни мучил стыд юношу, он все же явился к месту встречи и получил десять миллионов монет.

Пока у него не было денег в руках, Цзы-чунь сурово упрекал сам себя, всячески клялся употребить их с пользой и прибылью, да так, чтоб превзойти прославленных богачей. Но получил он деньги – и все добрые намерения пошли прахом. Соблазны одолели его, и он зажил по-старому. Не прошло и двух лет, как сделался он беднее прежнего и снова пришел, голодный, к воротам рынка. И опять, все на том же месте, он повстречал старика. Сгорая от стыда, Цзы-чунь закрыл лицо руками и хотел было пройти мимо, но старик ухватил его за полу халата.

– Плохо же ведешь ты свои дела! – с упреком сказал старик и, вручая ему тридцать миллионов монет, добавил: – Если и они не пойдут тебе впрок, стало быть, тебе на роду написано прожить в бедности.

«Когда я, беспутный повеса, промотал свое состояние и пошел по миру, никто из моих богатых родственников не позаботился обо мне. И пальцем не шевельнул. А этот чужой старик выручал меня уже три раза. Чем могу я отплатить ему?» – сказал сам себе Цзы-чунь и обратился к старцу:

– Я больше не растрачу попусту денег, которые вы так щедро мне подарили. Нет, я устрою все свои семейные дела, дам хлеб и кров моим бедным родственникам, выполню все свои обязательства. Я полон к вам такой глубокой привязанности, что решил, покончив с делами, отдать себя в полное ваше распоряжение.

– Этого я и хотел, – сказал старик. – Когда ты устроишь свои дела, приходи повидать меня. Я буду ждать тебя через год в пятнадцатый день седьмой луны возле двух кедров, что растут у храма Лаоцзы.

Почти все бедные родичи Цзы-чуня жили в местах, расположенных к югу от реки Хуай, и потому он купил в окрестностях Янчжоу большой участок земли, размером в добрую сотню цинов, построил в пригороде отличные дома, открыл сотню с лишним гостиных дворов возле проезжих дорог. И дома и земли он роздал своим бедным родичам. Потом переженил племянников и племянниц и перевез на родовое кладбище прах своих близких, захороненных в чужих краях. Он расплатился со всеми, кто был к нему добр, и свел счеты с врагами. Едва он устроил свои дела, как подошло время встречи.

Цзы-чунь поспешил к условленному месту. Старик уже поджидал его в тени двух кедров, что-то напевая. Вместе они поднялись на вершину горы Хуа – Заоблачная Беседка. Пройдя более сорока ли, увидели чертоги, которые, верно, не могли принадлежать простым смертным. Сверкающие облака парили над высокими крышами, в небе кружились фениксы и аисты.

В середине главной храмины, воздвигнутой на самой вершине горы, стоял котел для приготовления пилюль бессмертия. Был он огромен, более девяти чи высотой. Пурпурно-лиловые блики пламени ложились на окна и двери. Вокруг котла широким поясом шли чеканные изображения девяти Яшмовых Дев{133}. С двух сторон котел украшали фигуры Зеленого Дракона и Белого Тигра{134}.

День начал склоняться к закату. Старец, сбросив мирскую одежду, предстал пред Цзы-чунем в желтом уборе и платье священнослужителя. Взяв три порошка из толченого белого мрамора и чарку вина, он подал их Цзы-чуню и велел тут же растворить порошки в вине и выпить. Затем расстелил у западной стены тигровую шкуру и, усадив на ней Цзы-чуня лицом к востоку, приказал ему:

– Остерегись произнести хоть слово! Что бы ни предстало пред взором твоим: высокие боги, мерзкие черти, ночные демоны, дикие звери, ужасы ада, твои близкие, связанные и изнемогшие в пытках, – знай, это все лишь наваждение, морок. Не издавай ни звука, храни спокойствие и не пугайся: они не причинят тебе вреда. Крепко запомни мои слова!

Сказав это, он удалился. Оглядевшись вокруг, Цзы-чунь ничего не заметил, кроме котла, до краев заполненного водой. В огромной храмине было пусто.

Но едва даос исчез, как вдруг горные кручи и долины покрылись множеством колесниц и тьмой всадников. Запестрели знамена, засверкали боевые топоры и воинские доспехи. Крики сотрясли небо и землю. Среди всадников был один, по всему видно – главный предводитель. Был он великан, ростом более чжана. Его доспехи и броня на его коне слепили глаза блеском чистого золота. Он ринулся прямо в храмину с яростным криком:

– Кто ты, дерзнувший не склониться предо мной?

Сотни воинов, вооруженных мечами и луками, обнажив клинки, устремились вперед на Цзы-чуня и стали грозно вопрошать, что он здесь делает и как его зовут. Цзы-чунь упорно молчал.

Воины пришли в неистовое бешенство, они кричали, что надо отрубить ему голову, спорили, кому поразить его стрелами. Голоса их были подобны грому. Цзы-чунь сидел неподвижно и не отзывался ни единым звуком. Полководец словно обезумел от ярости – и вдруг исчез.

На смену ему явились в великом множестве свирепые тигры, смертоносные драконы, грифоны и львы, гадюки и скорпионы. С рыком и ревом они заметались перед Цзы-чунем, грозя схватить и растерзать, сожрать и растоптать его. Ни единый мускул не дрогнул на лице Цзы-чуня. Мгновение – и все рассеялось как дым.

Вдруг хлынул страшный ливень, грянул гром, и молнии разорвали тьму, будто огненное колесо прокатилось по небу. Одна молния сменяла другую. Они так ослепительно сверкали, что Цзы-чунь не мог даже глаз открыть. Миг – и вода залила двор и стала быстро подниматься. Потоки, стремительные как вспышки молний, ревели, подобно раскатам грома. Казалось, рухнули горы, реки покинули русла, и ничто не остановит потопа. В мгновение ока волны нахлынули на Цзы-чуня, но он продолжал сидеть словно ни в чем не бывало.

Тут вдруг снова появился полководец, ведя за собой служителей Ада с буйволиными головами, демонов с устрашающе злобными мордами. Они принесли кипящий котел и водрузили его перед Цзы-чунем. Вокруг котла стали демоны, с каждой стороны по два.

– Назови свое имя, и ты свободен! – крикнул полководец. – А не назовешь, берегись! Эти демоны вырвут твое сердце из груди и бросят тебя в кипящий котел.

Цзы-чунь продолжал хранить молчание. Тогда привели жену Цзы-чуня и бросили ее, связанную, у подножия ступеней.

– Назови свое имя, и ты спасешь ее! – крикнул полководец.

И опять Цзы-чунь не проронил ни звука. Демоны били его жену и пороли кнутом, пускали в нее стрелы и метали ножи, поджаривали на огне и прижигали раскаленным железом. Она исходила кровью и, не в силах вынести мучений, вскричала:

– Я уродлива и тупоумна и, конечно, не стою вас. Но вы позволили мне прислуживать вам с полотенцем и гребнем, и я честно служила вам десять лет. Теперь я во власти демонов и терплю страшные муки. Я б не осмелилась вас просить, если б это стоило вам унижений, но одно ваше слово – и они пощадят меня. Кто сравнится с вами в жестокости? Вы можете спасти меня одним словом – и молчите!

Она кричала и молила, проклятия и упреки прерывались слезами. Видя, что этим его не пронять, полководец сказал Цзы-чуню:

– Может, ты думаешь, мы остановимся перед убийством твоей жены?

Он приказал принести топор, которым разрубают мясные туши, и начал медленно рубить жену Цзы-чуня на куски, начиная с ног. Она испускала дикие вопли, но Цзы-чунь и не взглянул на нее.

«Этот негодяй весьма поднаторел в дьявольском искусстве, – решил полководец. – Нельзя оставлять его в живых».

И он приказал своим приближенным убить его. Когда Цзы-чунь был умерщвлен, все его высшие и животные души предстали пред Ямараджей, владыкой Ада.

– Это и есть дьявольское отродье с горной вершины Заоблачная Беседка? Схватить его и низвергнуть в преисподнюю, – повелел Ямараджа.

Демоны схватили Цзы-чуня и потащили в Ад. Ему лили в глотку расплавленную медь, секли его железными прутьями, колотили тяпками, мололи жерновами, клали на огненную лежанку, варили в котле, гнали на гору, сплошь утыканную ножами, заставляли взбираться на деревья, ощетинившиеся острыми копьями, – не было пытки, которой бы его не подвергли. Но, твердо храня в сердце слова даоса, Цзы-чунь все стерпел, не проронив ни звука. Служители Ада доложили своему владыке, что у них в запасе нет новых пыток, все исчерпаны.

– Этот мерзавец с черной душой, – изрек свой приговор Ямараджа, – не достоин родиться мужчиной. Быть ему в новом рождении женщиной и явиться на свет в семье Ван Цюаня, управителя уезда Даньфу области Сун.

И вот Цзы-чунь вновь родился на свет. Теперь он стал девочкой. Она была слабенькой и много хворала. Не проходило и дня, чтоб ее не кололи лечебной иглой или не пичкали каким-нибудь снадобьем. То упадет в печку, то свалится с кровати… Но как бы ни было ей больно, она ни разу не вскрикнула. Девочка выросла и стала редкой красавицей, но никто никогда не слышал от нее ни единого слова. В семье все считали ее немой. Нередко девушке чинили всякие обиды и притесняли ее, а она все молчала.

Один земляк-цзиньши Лу Гуй прослышал о ее красоте и прислал к ней сватов. Семья было отказала, заявив сватам, что девица нема, но Лу Гуй заупрямился:

– Разве нужен язык, чтобы стать хорошей женой? На свете и без нее слишком много болтливых жен.

Тогда семья наконец согласилась, и Лу женился на девушке, совершив все положенные по обычаю обряды. Супруги зажили в любви и согласии. Спустя сколько-то времени жена принесла сына. Мальчику едва сравнялось два года, а он был смышлен и разумен не по летам.

Но в глубине души Лу не верил, что жена его в самом деле нема. И вот однажды, взяв сына на руки, он сурово заговорил со своей женой, требуя от нее ответа. Она молчала. Так и эдак пробовал он вытянуть из нее хоть слово, но напрасно.

Лу пришел в великую ярость и закричал:

– В прежние времена жена советника Цзя так презирала его, что он не мог добиться от нее ни слова, ни улыбки. Но как-то раз увидела она, сколь ловко муж ее стреляет фазанов, улыбнулась и заговорила… Я же не так уродлив, как этот Цзя. И что он умел? Только стрелять фазанов, а я владею литературным даром. Но ты все же не снисходишь до разговора со мной. Мужчине не нужен сын, рожденный матерью, что так презирает его отца!

Взяв ребенка за ножки, он поднял его высоко над камнем и бросил вниз. Ребенок ударился головкой о камень и убился, кровь забрызгала все вокруг. Мать любила ребенка всем сердцем. Позабыв о запрете, она, не помня себя, закричала отчаянным криком.

Не успел крик замереть в воздухе, как Цзы-чунь уж сидел на прежнем месте. Перед ним был даос. Шла пятая стража. Пламя вдруг огромным снопом вырвалось через крышу наружу и охватило дом со всех четырех сторон, грозя обратить его в пепел.

– О, как глубоко я ошибся в тебе! – со вздохом молвил даос.

Схватив Цзы-чуня за волосы, он сунул его в котел с водой. Мгновение – и пламя погасло.

– Твое сердце, сын мой, – сказал даос, – отрешилось от гнева и радости, скорби и страха, ненависти и вожделений. Лишь одну любовь не смог ты побороть. Это было последнее испытание. Не исторгни гибель ребенка крика из уст твоих, мой эликсир был бы готов, и ты бы стал бессмертным. Воистину труден путь к бессмертию. Правда, я могу вновь приготовить мой эликсир, но жизнь твоя слишком крепко привязана к этому бренному миру. Что пользы в пустых усилиях!

И он указал Цзы-чуню путь назад к людям. Цзы-чунь с усилием встал на ноги и заглянул в котел. Огонь погас. Внутри котла лежал железный стержень, толщиною в руку, длиною в несколько чи. Сбросив с себя верхнюю одежду, даос начал резать стержень ножом.

Цзы-чунь пошел прочь, горько упрекая себя за то, что не сумел сдержать клятвы и заплатить даосу долг благодарности.

Спустя немного времени Цзы-чунь еще раз поднялся на эту горную вершину, но все на ней было дико и пусто. Вздыхая от напрасных сожалений, возвратился он домой.

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ КАРП

В начальный год эры «Цяньюань»{135} некто Сюэ Вэй занимал должность управителя канцелярии в уезде Цинчэн области Шу. Вместе с ним служили помощник его Цзоу Пан и два судебных пристава Лэй Цзи и Пэй Ляо. Осенью Вэй тяжело заболел и на седьмой день болезни так ослабел, что казалось, вот-вот расстанется с жизнью. Дыхания не было заметно, но в сердце оставалось еще немного жизненного тепла, и домашние Сюэ Вэя не решались похоронить его. Они по-прежнему не отходили от постели больного и ухаживали за ним.

Так прошло двадцать дней. Вдруг однажды Вэй глубоко вздохнул, сел на кровати и спросил:

– Скажите, сколько времени лежал я без памяти среди вас, людей?

Ему ответили:

– Ровным счетом двадцать дней.

– Мне известно, что мои сослуживцы сейчас хотят полакомиться рыбой. Скажите им, что я пришел в себя. У меня к ним необычное и очень важное дело. Я прошу их повременить с ужином. Пусть они придут меня выслушать.

Слуга отправился к сослуживцам Сюэ Вэя. И в самом деле, перед ними стояло блюдо с фаршированной рыбой и они только что собирались приступить к ужину. Когда слуга передал просьбу больного, все тут же встали из-за стола и поспешили к нему.

– Посылали ли вы, господа, – спросил Вэй, – слугу из нашего присутствия по имени Чжан Би с наказом принести свежую рыбу?

Все ответили:

– Да, это верно.

Тогда Вэй обратился к Чжан Би:

– Скажи, не припрятал ли рыбак Чжао Гань огромного карпа, собираясь всучить тебе мелкую рыбешку? А ты отыскал этого карпа в тростнике и отнял у рыбака. Разве не так? А когда ты входил в присутствие, писарь казначея сидел слева, а писарь по делам местных жителей – справа от дверей, и они играли в шахматы. Припомни хорошенько! Ведь так это было? Цзоу и Лэй играли в карты, а пристав Пэй ел персики. И ты рассказал им о том, как рыбак спрятал крупную рыбину, и тогда Пэй приказал выпороть его. Ведь верно? А затем отдали карпа повару Ван Ши-ляну, и тот с легким сердцем убил его… Ведь правда?

Он спрашивал всех сослуживцев по очереди, так ли это было, и те в изумлении воскликнули:

– Да, все верно, но откуда вы знаете?

Вэй ответил:

– Да потому, что убитый карп – это и есть я.

Все были сбиты с толку и начали просить:

– Расскажите нам, как это случилось.

И тогда Вэй поведал им:

– Я был болен, как вы знаете, и очень страдал. Страшный жар усугублял мои мучения.

Вдруг почувствовал я удушье, да такое, что и думать позабыл о терзавшей меня боли. Горя в жару, я только и мечтал что о глотке прохладного воздуха. И вот я схватил посох и бросился вон из дому. Я не знал, что это сон, все было как наяву.

Когда я покинул пригород, сердце мое радостно забилось, словно выпорхнувшая из клетки птица. Я не узнавал себя. Понемногу я углубился в горы, но чем дальше я шел, тем сильней томила меня духота.

Я спустился вниз с холма. Нельзя было не залюбоваться красотой осеннего вида. Мне открылась река, спокойная и глубокая. Светлая гладь не подернута даже легкой рябью, словно смотришься в далекую пустоту погруженного в воду зеркала. Вдруг мне непреодолимо захотелось выкупаться. Тут же на берегу сбросил я с себя одежду и кинулся в реку.

В детстве я любил плавать, но с тех пор, как вырос, ни разу не выпадало на мою долю этой радости, и теперь я всецело предался желанию плыть как можно быстрее и дальше. Тут я и сказал себе: «Человек не так быстро плавает, как рыба, вот бы превратиться мне в рыбу, чтобы плавать, как они». Вдруг слышу, рядом говорит какая-то рыба. «Да у вас просто нет большого желания научиться, а ведь плавать легко, для этого не нужно быть рыбой. Ну да я вам помогу!» – пообещала она и скрылась куда-то.

Не прошло и минуты, как появился человек с головой рыбы, ростом в несколько чи. Прибыл он верхом на саламандре в сопровождении нескольких десятков рыб и передал мне слова своего властителя Хэ-бо{136}:

– У жизни на суше свои законы, и жизнь в воде тоже течет по своим законам. Если вам не нравится жить на суше, что ж, поищите приюта в волнах. У вас появилось желание плавать по своей воле в водных просторах, вы мечтаете оставить стеснительную службу и почувствовать себя свободным; ваша всегдашняя любовь к воде питала вашу мечту о водном царстве, чувство же пресыщения радостями земли толкало вас укрыться в мире вашей мечты. Ну что ж, вы можете стать рыбой. Только не сразу ваше тело покроется достаточно крепкой чешуею, поэтому пока вы станете красным карпом и будете жить в Восточном пруду. Но помните! Если вы, доверившись большим волнам, опрокинете лодку, то тем самым провинитесь перед подводным миром. Если же не разглядите крючка и проглотите наживку, накличете на себя беду: люди поймают вас на крючок. Никто не должен ронять свое достоинство и позорить свой род, старайтесь и вы избегать столь непохвальных поступков.

Выслушав его, я взглянул на себя: все мое тело покрылось блестящей чешуей. Я вдруг почувствовал, что мне дана полная свобода. Все мне было легко: плыть по волнам или в глубинах вод. Я мог плавать повсюду, по любым рекам и озерам, но жить мне было назначено в Восточном пруду. На закате каждого дня я должен был возвращаться туда.

Однажды я очень проголодался и нигде не мог сыскать себе корма. В вышине надо мной скользили лодки. Вдруг увидел я, как Чжао Гань забросил удочку, а на крючке – жирная и ароматная наживка. В душе я знал, что поступаю опрометчиво, но, сам не знаю как, подплыл к приманке и уже готов был разинуть рот. Тут я сказал себе: «Я ведь человек и лишь на время стал рыбой. Неужели я поддамся на приманку и проглочу этот крючок?» Я отказался от приманки и уплыл прочь, но голод мучил меня все сильнее, и я подумал: «Я ведь чиновник и только в шутку оборотился рыбой. Если даже я и проглочу крючок, рыбак Чжао Гань не убьет меня, напротив, благодаря ему я возвращусь в свое присутствие». И я проглотил крючок.

Чжао Гань потянул леску и вытащил меня. Едва я попал в руки этого рыбака, как принялся кричать и звать на помощь. Однако Гань, не слушая меня, пропустил мне под жабры бечевку и привязал в тростнике. Вскоре явился слуга Чжан Би и сказал:

– Господин Пэй послал меня купить рыбу, самую крупную, какую ты поймал.

Но Гань ответил:

– Сегодня плохой улов. Крупной рыбины поймать не удалось, зато мелких рыбешек – целая корзина.

Слуга рассердился:

– На что мне какие-то мальки? Крупных рыб ты, верно, припрятал.

Тут он стал шарить в тростнике и нашел меня.

– Я управитель канцелярии в твоем уезде и лишь на время для забавы превратился в рыбу, чтобы поплавать в реке. Как же осмелился ты не поклониться мне? – сказал я ему.

Но Чжан Би схватил меня и понес. Всю дорогу он не переставая бранился. Словно меня при этом и не было.

Когда он вошел во двор присутствия, я увидел, что писари сидят и играют в шахматы. Я громко приветствовал их, но они ничего мне не ответили, только пошутили:

– Да, вот это рыба! Потянет, пожалуй, цзиня на три, а то и на четыре.

Когда слуга, что нес меня, поднялся по ступенькам, я увидел, что Цзоу и Лэй играют в карты, а Пэй ест персики. Все они обрадовались, увидав такого огромного карпа, и приказали отнести его на кухню. Слуга рассказал о том, как рыбак Гань спрятал карпа в тростнике и пытался всучить ему самых мелких рыбешек. Пэй разгневался и приказал наказать Ганя кнутом.

Я закричал не своим голосом:

– Я – ваш сослуживец, вы видите, что я гибну, и, вместо того чтобы помочь мне, посылаете меня на смерть. Где же ваше сострадание, а?

Я кричал и лил слезы, но вы, господа, остались глухи. Не слушая меня, распорядились приготовить рыбное блюдо. Повар Ван Ши-лян наточил нож и с размаху бросил меня на стол. Я завопил:

– Ван Ши-лян, неужели за то, что я часто заставлял тебя готовить рыбные блюда, ты теперь убьешь меня? Остановись и скажи твоим господам, что это я.

Но Ши-лян словно оглох. Он уложил меня головой на каменную доску и нанес удар ножом. Голова моя отлетела в сторону. Тут я пришел в себя и сразу же послал за вами.

Все были потрясены, сочувствие и жалость переполнили сердца… Подумать только! Рыбак Чжао Гань поймал карпа, слуга Чжан Би нес его, повар Ван Ши-лян убил его… Все они видели, как он разевал рот. Да и не только они, но и чиновники, беспечно игравшие в карты и шахматы. Но до них и звука не донеслось.

Ни один из слышавших этот удивительный рассказ больше никогда в жизни не ел рыбы.

Добавлю еще. Сюэ Вэй понемногу оправился от своей болезни. Вскоре его перевели на службу в Хуаян. Там он и умер.

Пэй Син

НЕФРИТОВЫЙ БРАСЛЕТ

В годы правления «Гуандэ»{137} некий сюцай Сунь Цюэ, потерпевший неудачу на государственных экзаменах, прогуливался по городу Лояну. Любуясь озером вэйского правителя, он вдруг увидел на берегу большое здание, видимо возведенное совсем недавно. Прохожий объяснил ему, что дом этот принадлежит семье Юань.

Подойдя к воротам, Сунь Цюэ постучался – никто не ответил. У ворот была маленькая пристройка – приемная для гостей. Сунь Цюэ приподнял новый, блистающий чистотой занавес и вошел. Вдруг он услышал, как открылась дверь: в сад вышла девушка. Светлый лик ее, сиявший свежей красотой, любого мог повергнуть в изумление. Девушка была похожа на светлую жемчужину, впитавшую в себя лунные блики, на ветвь зеленеющей ивы, подернутую утренней дымкой. Стан ее был как ароматная орхидея, орошенная ночной росой, лицо – как чудесная яшма, отмытая от земли, в которой она зародилась.

Решив, что это дочь хозяина дома, Сунь Цюэ стал украдкой наблюдать за ней.

Погруженная в глубокую задумчивость, девушка сорвала цветок и остановилась. Так стояла она долго и вдруг произнесла вслух:

Направо я погляжу:

Разгонит печаль златоцветник.

Налево я брошу взор:

Травы там иссыхают.

Только зеленым горам,

Лишь белому облаку в небе.

Тихо поверю я

Тайные думы сердца.

В голосе ее слышалась грусть.

Сказав эти стихи, девушка пошла назад к дому и, проходя мимо приемной, неожиданно увидела Сунь Цюэ. В испуге и смущении она бросилась прочь и через мгновенье скрылась за дверями.

Вышла служанка и спросила:

– Кто вы и зачем пришли сюда на ночь глядя?

Сунь Цюэ сказал, что он приезжий и хотел бы снять здесь комнату.

– Мне так неловко, что я ворвался к вам, – добавил он. – Надеюсь, вы передадите барышне мои извинения.

Служанка сообщила об этом своей хозяйке. Молодая девушка сказала:

– Раз уж я предстала перед господином в таком затрапезном виде, простоволосой и без всяких украшений, к чему теперь прятаться! Попроси его подождать в зале, я немного приоденусь и выйду.

Когда Сунь Цюэ, очарованный красотой девушки, узнал, что она хочет повидать его, радости его не было границ.

– Кто эта барышня? – спросил он служанку.

– Это дочь уездного начальника Юаня. В раннем детстве она осиротела и осталась одна на свете. С ней здесь только мы – слуги. Думает она выйти замуж, да все нет подходящего жениха.

Через несколько минут вошла девушка. Принарядившись, она стала еще прелестнее, чем раньше. Приказав служанке подать чай и сладкие блюда, она ласково сказала гостю:

– Если вам, господин, негде жить, можете перевезти свои вещи сюда и поселиться у нас. – И добавила, указывая на служанку: – А если вам что-нибудь понадобится, скажите ей, – все будет сделано.

Сунь Цюэ был вне себя от счастья. Жены у него не было, а девушка так пленила его своей красотой, что он тут же прислал к ней сваху. Девушка с радостью согласилась, и вскоре они стали мужем и женой.

Дом Юань был очень богатый: золото, деньги, дорогие ткани – всего и не счесть. Сунь Цюэ жил прежде в бедности, а тут вдруг у него появились роскошные экипажи, превосходные скакуны, прекрасные одежды и редкая утварь. Это очень удивило его родных и друзей. Они стали приходить к нему с расспросами, но он никому не рассказал о том, что с ним случилось.

Сунь Цюэ был человеком гордым; он решил больше не сдавать экзаменов, не искать славы и почестей, а жить в свое удовольствие. Он пил, веселился – и прожил так три или четыре года, не выезжая из Лояна.

Как-то раз повстречал он своего двоюродного брата Чжан Сянь-юня – чиновника в отставке. Сунь Цюэ сказал ему:

– Мы так давно не виделись, и мне хочется поговорить с тобой. Приходи ко мне, проведем с тобой время до утра в дружеской беседе.

Чжан Сянь-юнь согласился и пришел в условленное время. Ночью, когда они уже собирались ложиться спать, Чжан Сянь-юнь взял Сунь Цюэ за руку и шепотом сказал:

– Я был учеником знаменитого даосского наставника и кое-чему от него научился. Судя по твоим словам, поведению, даже по лицу твоему, тебя обольстил бес-оборотень. Прошу, расскажи мне все, что с тобой произошло, ничего не скрывая, даже самого малого; иначе ждет тебя большая беда!

– Ничего со мной не случилось, – успокаивал его Сунь Цюэ.

– Видишь ли, – продолжал Чжан Сянь-юнь, – в людях преобладает сила света «Ян», а в бесах – темное начало «Инь». Если «духовное начало» человека одерживает верх над его «животной душой», то человек этот живет вечно; если побеждает «животная душа», то человек умирает. У бесов нет тела – они целиком состоят из темного начала, а у бессмертных нет тени – они целиком состоят из светлого начала. Свет или тьма победили, «духовное» или «животное» начало выиграло сражение – написано на лице человека. Глядя на тебя, я вижу, что силы тьмы победили силу света, бесовские чары овладели твоим сердцем. Жизненный дух уже на исходе, разум и чувства твои угасают, в лице нет ни кровинки, животворные соки истощены, корень бытия подточен. Кости твои скоро иссохнут. Ясно, что ты стал жертвой бесовского наваждения. Почему ты таишься от меня и не хочешь рассказать всей правды?

Сунь Цюэ был сильно испуган. Он рассказал Чжан Сянь-юню о своей жене Юань, и брат вскочил в волнении:

– В ней-то все дело! Иначе и быть не может!

– Но что в ней такого необычного, не понимаю! – задумался Сунь Цюэ.

– А разве тебя не изумляет, что из всего рода Юань осталась в живых только она одна? – сказал Чжан Сянь-юнь. – И удивительный ум ее и необыкновенные таланты – разве все это присуще обычной женщине?

– Весь свой век я бедствовал, – вздохнул Сунь Цюэ, – жил в нищете и нужде. Только после женитьбы встал на ноги. Можно ли забыть все то, что она для меня сделала! Как же мне быть?

Чжан Сянь-юнь рассердился:

– Тут с людьми не знаешь, как себя вести, а ты беспокоишься о всякой нечисти! В «Цзочжуани»{138} сказано: «Люди сами приманивают к себе или прогоняют от себя нечистую силу». Если в человеке нет червоточины, то нечисти ни за что с ним не совладать. И потом, суди сам, что важнее – чувство благодарности или твое здоровье? Ныне ты в опасности, так чего же думать о долге совести, и по отношению к кому? К нечистой силе? Даже малый ребенок это поймет, а ты ведь, как-никак, взрослый человек. Вот что, слушай! У меня есть волшебный меч, которым можно сразить нечистого духа. При одном взгляде на него всякая нечисть обращается в бегство, и я не раз прибегал к его помощи. Завтра утром я дам тебе этот меч. Ты войдешь с ним в покои твоей жены. Вот увидишь, насмерть перепугается. Так же было когда-то со служанкой Ин-у{139}, когда она взглянула в волшебное зеркало Ван Ду. Иначе тебе не победить бесовского наваждения.

На другой день Чжан Сянь-юнь вручил драгоценный меч Сунь Цюэ и, прощаясь, крепко сжал его руку.

– Выжди подходящий момент! – сказал он.

Сунь Цюэ взял меч и спрятался в спальне жены, но на сердце у него было очень неспокойно.

Внезапно Юань проснулась. В гневе обрушилась она на Сунь Цюэ с упреками:

– Я спасла тебя от нищеты, жизнь твоя течет в спокойствии и довольстве. А ты забыл о благодарности и задумал недоброе! Даже псы погнушаются такой падалью, как ты. Да разве тебе место среди людей?

Сунь Цюэ был пристыжен и испуган. Понурив голову, он сказал:

– Меня подучил мой двоюродный брат. Разве сам я посмел бы? Плакать мне кровавыми слезами, если я когда-либо задумаю что-то против тебя. – И он, рыдая, бросился перед женой на колени.

Выхватив меч, Юань изломала его на куски с такой легкостью, словно это был стебель лотоса.

Сунь Цюэ перепугался и хотел было бежать, но Юань засмеялась:

– Вместо того чтобы научить тебя тому, как должен вести себя благородный человек, этот подлец Чжан Сянь-юнь решил сделать из тебя негодяя. Когда он придет сюда, надо будет хорошенько проучить его. Я знаю твое сердце, ты ведь не такой, как он, ты не мог меня убить. Мы с тобой прожили несколько счастливых лет, как же ты во мне усомнился?

Сунь Цюэ понемногу успокоился.

Через несколько дней он вновь повстречал Чжан Сянь-юня.

– Заставил же ты меня дергать тигра за усы, я чуть на тот свет не отправился! – сказал он двоюродному брату.

Тот спросил о волшебном мече, и Сунь Цюэ рассказал ему, как Юань в куски изломала меч. Чжан Сянь-юнь задрожал от страха и воскликнул:

– Разве я мог это предвидеть?

С тех пор он больше не бывал в доме Сунь Цюэ, такая боязнь его одолела.

Прошло более десяти лет, и Юань родила двух сыновей. Она очень строго управляла домом, не допуская никаких отклонений от заведенных ею порядков.

Как-то раз Сунь Цюэ навестил своего старого друга, с которым он близко познакомился в Чанъани, министра Вана, и тот рекомендовал его наньканскому сановнику Чжан Вань-цину на должность местного судьи. Вместе со всей семьей Сунь Цюэ отправился к месту службы.

Когда они проезжали мимо высоких гор, покрытых сосновыми лесами, Юань так печально смотрела вдаль, словно что-то тяжестью легло ей на сердце. Когда прибыли в Дуаньчжоу, Юань сказала:

– В нескольких часах езды отсюда на берегу реки стоит монастырь Сяшань. В нем живет буддийский монах Хой Ю, который прежде служил нашей семье. Мы с ним не виделись уже много лет. Годами он стар, давно порвал с тщетой суетного мира и может скоро покинуть свою бренную оболочку. Если мы навестим этого святого человека и устроим пир в его честь, то это доброе дело принесет тебе счастье в твоих служебных начинаниях.

– Хорошо, – согласился Сунь Цюэ.

Тогда Юань приготовила для монаха много разных плодов и овощей.

Когда они подъехали к монастырю, Юань вдруг стала очень весела. Она принарядилась, сделала нарядную прическу, нарумянилась и, взяв с собой обоих сыновей, направилась в монастырь. Казалось, эти места ей были хорошо знакомы. Сунь Цюэ не знал, что и подумать.

Увидев старого монаха, Юань вручила ему нефритовый браслет.

– Эта вещь когда-то принадлежала вам, – сказала она.

Монах взглянул на нее с удивлением.

По приказу Юань было подано угощение. Когда все поели вдоволь, с растущих поблизости сосен спрыгнули десятки обезьян и набросились на остатки пищи. Через мгновение с криком и хохотом, цепляясь за ветви лиан, они снова взобрались на деревья.

Юань вдруг опечалилась. Приказав подать кисть, она написала на стене храма следующие стихи:

Милость ко мне явил монах.

Душа моя просветлела.

Нескончаемых превращений круг

Хочу наконец покинуть.

Хочу вослед за друзьями бежать

Туда, где высятся горы.

Там в полный голос я засмеюсь

Среди густого тумана.

Кончив писать, она бросила кисть на землю и, схватив детей в объятия, громко зарыдала.

– Желаю тебе счастья, мы расстаемся навсегда, – сказала она Сунь Цюэ.

И вот она сорвала с себя одежды, превратилась в обезьяну и, прыгая с дерева на дерево, помчалась вдогонку за обезьяньей стаей. Прежде чем исчезнуть в чаще, она в последний раз оглянулась. Сунь Цюэ застыл от изумления. Долго стоял он как громом пораженный, прижимая к себе детей.

Наконец он пришел в себя и начал расспрашивать старого монаха, и вот что поведал ему монах:

– Эту обезьяну я кормил, когда был бедным послушником. В годы «Кайюань» любимец императора Гао Ли-ши проезжал здесь, и обезьяна полюбилась ему за ум и находчивость. Гао Ли-ши купил ее у меня за свиток шелка. Говорят, вернувшись в Лоян, он подарил ее императору. Посланцы императора, проезжавшие через наши края, рассказывали, что мудростью и хитростью эта обезьяна превосходила многих людей. Жила она во дворце Шанъян. Затем случился мятеж Ань Лу-шаня. С тех пор никто не знал, куда она делась. Не думал я, что увижу ее сегодня. Этот нефритовый браслет мне подарил когда-то один малаец. В те времена я надевал браслет на шею обезьяне вместо ошейника и сейчас сразу же припомнил это.

Сунь Цюэ был охвачен глубокой печалью. Он еще немного побыл в монастыре, а затем вернулся с сыновьями домой. Так и не остался он служить в тех местах.

ЖЕНЩИНА С МЕЧОМ

Инь-нян была дочерью полководца Не Фэна, того самого, что в середине годов «Чжэньюань» занимал должность военного наместника в Вэйбо. Когда девочке было лет десять, в дом Фэна забрела, прося подаяния, буддийская монахиня. Инь-нян приглянулась монахине, и та попросила:

– Отдайте мне вашу дочь в услужение, я многому научу ее. Фэн страшно разгневался.

– Хоть в кованый сундук ее упрячь, я все равно уведу твою дочь, – пригрозила монахиня.

В самом деле, с наступлением ночи Инь-нян исчезла. Фан был сильно встревожен и напуган и приказал своим слугам все кругом обыскать и обшарить. Однако нигде не нашли никаких следов пропавшей. И отец и мать пролили немало слез, вспоминая свою дочку. Да только тем все и кончилось.

Прошло пять лет. Вдруг однажды монахиня привела Инь-нян домой.

– Учение окончено, получай свою дочь обратно, – сказала она Фэну и вдруг исчезла.

В семье и обрадовались и опечалились. Стали расспрашивать дочку, чему же она обучилась.

– Поначалу я все читала сутры да твердила наизусть разные заклинания. Вот, пожалуй, и вся наука, – отвечала Инь-нян.

Фэн усомнился и приступил к ней с расспросами.

– Боюсь, мне не поверят, коли я скажу всю правду. Стоит ли? – спросила Инь-нян.

– Нет, нет, расскажи все как было, – твердил отец.

– Сколько мы прошли в ту ночь, как монахиня увела меня, я не знаю. Наверно, десятки ли. Только к рассвету пришли мы к большой пещере. Вокруг было тихо, нигде не видно людского жилья, зато множество обезьян и черных мартышек резвилось в зарослях лиан среди сосен.

В пещере уже были две девочки лет десяти, умненькие, смышленые, миловидные. Они никогда не прикасались к пище. В мгновение ока умели взбираться на самую отвесную кручу, лазили по деревьям, как юркие мартышки, и не было случая, чтобы они сорвались. Монахиня дала мне какое-то снадобье в виде шарика и драгоценный меч, который велела всегда носить с собой. Был он длиной поболе двух чи, а лезвие – тоньше волоса. Еще монахиня приказала мне во всем подражать этим девочкам, а им велела научить меня лазить по скалам и по деревьям.

Постепенно тело мое стало легким, как ветерок. Через год я научилась легко и без промаха убивать обезьян, а потом стала нападать на тигров и леопардов. Отрубив им головы, я возвращалась обратно. Через три года я уже летала по воздуху и поражала мечом ястребов и сапсанов. При этом лезвие меча становилось маленьким, не больше пяти цуней. Птицы и не замечали, что меч вот-вот их настигнет.

На четвертый год монахиня оставила двух других девочек охранять пещеру и отправилась вместе со мной на рынок в какой-то незнакомый мне город. Там, указав на одного человека, она перечислила одно за другим все его прегрешения и после сказала:

– Отруби ему голову, но так, чтоб никто ничего не заметил! Потом вырежь у него печень. Это легче, поверь мне, чем сбить птицу на лету.

Она дала мне изогнутый, как бараний рог, кинжал шириною в три цуня, и я среди бела дня на базарной площади убила человека, и никто не заметил этого. Спрятав голову его в мешок, я вернулась к своей повелительнице, и она с помощью снадобий превратила отрубленную голову в озерцо воды.

На пятый год она вновь призвала меня:

– Неким важным сановником совершены тяжкие преступления. Многих обидел он без всякой на то причины. Ночью проберись к нему в спальню, отруби ему голову и принеси ее мне.

С кинжалом в руках я сквозь дверную щель проникла в дом и спряталась за стропилами. Дождавшись ночной темноты, я отрубила сановнику голову и возвратилась к себе.

– Что ты так замешкалась? – сердито спросила меня монахиня.

– Я увидела, как тот, кого я должна была убить, играет с сыном, прелестным мальчишкой, и у меня просто рука не поднималась.

– Впредь, если пошатнется в тебе решимость по такой причине, убей сначала того, кого любит приговоренный к смерти, а потом уж прикончи его самого, – сурово приказала монахиня.

Поклоном я поблагодарила ее.

– Я вскрою тебе голову и спрячу в ней этот кинжал, – сказала монахиня. – Он не причинит тебе никакого вреда. Ты всегда сможешь его достать, когда нужно. – Потом прибавила: – Учение твое окончено, и ты можешь вернуться домой. Наверное, мы встретимся вновь лет через двенадцать, – пообещала она, провожая меня.

Услышав такие речи, Фэн обомлел от страха. Вскоре дочь его начала исчезать с наступлением ночи и возвращалась лишь на рассвете, но Фэн не решался ни о чем ее спрашивать. Немудрено, что отцовская любовь его остыла.

Как-то раз в их дом постучал один юноша, шлифовальщик зеркал.

– Человек этот будет мне мужем, – решительно заявила Инь-нян своему отцу.

Отец не осмелился ей перечить и отдал ее замуж за шлифовальщика. Молодой супруг только и знал что шлифовку зеркал. Ничего другого он не умел. Но отец Инь-нян поселил молодых по соседству со своим домом и щедро снабдил их одеждой и пропитанием.

Через несколько лет отец умер. Новый наместник Вэйбо проведал об этой странной истории и пригласил супругов к себе на службу, соблазнив их щедрым жалованьем. Он не жалел для них ни денег, ни шелков.

Прошло еще сколько-то времени. Наступили года «Юаньхэ». Наместник Вэйбо, не поладив с Лю Чан-и, военным наместником областей Чэнь и Сюй, послал Инь-нян отрубить тому голову. Инь-нян вместе с мужем направились в Сюй, город, где проживал наместник Лю. Но он обладал даром предвидения и заранее узнал об их приезде. Он призвал одного из своих военачальников, и тот, как было ему приказано, отправился на другое утро к северным городским воротам. Вскоре к воротам подъехали двое: мужчина верхом на черном осле и женщина на белом осле. Навстречу им с криком взметнулась сорока. Мужчина выстрелил в птицу из лука, но промахнулся. Тогда женщина выхватила у него лук и единым выстрелом сбила птицу на лету.

– Я рад видеть вас, – сказал военачальник, сложив в знак приветствия руки. – Вы прибыли издалека, и я польщен тем, что мне выпала честь приветствовать вас.

Услышав такие слова, Инь-нян и ее супруг сказали:

– Поистине Лю Чан-и – святой человек. Иначе как бы он мог узнать о нашем приезде? Мы хотим повидать досточтимого Лю.

Лю радушно принял их.

– А ведь мы посланы уничтожить вас, – с поклоном поведали ему Инь-нян и ее супруг.

– Я не виню вас, – спокойно ответил Лю. – Вы служите своему господину! Подослать убийц – не редкость в нашем мире. Только чем Вэйбо лучше Сюйчжоу? Я намерен просить вас остаться у меня на службе, да не уверен, что вы согласитесь.

Поблагодарив его, Инь-нян сказала:

– У вас нет надежных помощников, а мы решили уйти от прежнего своего господина. Останемся здесь и станем служить вам, как можем.

Лю спросил, сколько они хотят за свои услуги.

– Двести монет ежедневно, этого будет достаточно, – ответили они.

Лю охотно согласился.

Смотрят, а ослы, на которых приехали Инь-нян с мужем, внезапно исчезли. Лю отправил на поиски их слугу, но никто не знал, куда они подевались. Тогда Лю тайком заглянул в холщовый дорожный мешок, который привезли с собой молодые супруги, и увидел там двух бумажных ослов: белого и черного.

Прошло около месяца, как вдруг Инь-нян обратилась к своему новому господину:

– Наш прежний хозяин не знает, где мы. Необходимо его известить. Сегодня ночью я отрежу себе прядь волос, перевяжу ее красным шелком и положу у изголовья наместника Вэйбо в знак того, что мы к нему не вернемся.

Лю выслушал ее и отпустил. Инь-нян возвратилась в начале четвертой стражи.

– Послание доставлено, – сообщила она. – Завтра ночью он непременно пришлет мою бывшую подругу Цзин Цзин-эр убить меня, а вам отрубить голову. Однако к этому времени я успею придумать тысячи способов, как погубить ее. Пусть это вас не тревожит.

Лю, человек великодушный и в высшей степени разумный, беспокойства не выказал. Во второй половине ночи при свете ярко горевших свечей он увидел вдруг, как два флажка, красный и белый, закружились над его ложем, словно нападая друг на друга. Это длилось довольно долго, и вдруг прямо у него на глазах грохнулся на пол лицом вниз какой-то человек, точно с неба свалился. Туловище и голова покатились в разные стороны. Вдруг появилась Инь-нян и воскликнула:

– Цзин Цзин-эр мертва!

Она выволокла мертвое тело во двор и там с помощью снадобья обратила его в воду, так что и волоска не осталось.

– Завтра ночью, – предупредила Инь-нян, – враг ваш непременно пошлет сюда девушку по имени Кун Кун-эр, наиболее хитрую и искусную из всех нас, учениц монахини. Никому из людей не постигнуть тайны ее колдовства. Духам и тем за ней не угнаться. Взмыть в небо, проникнуть в мир мертвых – для нее безделица. Она умеет стать невидимой и даже тень свою уничтожить. Где уж мне до нее! Только счастливый случай может спасти вас. Но надо все же что-то предпринять. Обложите себе шею юйтяньским нефритом, поверх накройтесь стеганым одеялом, я же обернусь комаром, проберусь к вам в рот, спрячусь в ваших внутренностях и оттуда буду следить за ней. Ничего иного я не в силах придумать.

Лю сделал так, как велела Инь-нян. К началу третьей стражи он незаметно для себя задремал. Вдруг что-то со страшным металлическим звоном ударило его по шее. Тут же изо рта его появилась Инь-нян.

– Больше бояться нечего, – сказала она Лю. – Эта женщина подобна прекрасному соколу. Если уж промахнется, то спешит прочь от своей жертвы, стыдясь промаха. Не успеет кончиться третья стража, как она будет за тысячи ли отсюда.

Они осмотрели нефрит и обнаружили в нем след от удара кинжалом глубиной в несколько фэней. С тех пор Лю стал с особым почтением относиться к Инь-нян.

В восьмом году «Юаньхэ» Лю предстояло отбыть ко двору для доклада. Инь-нян не пожелала сопровождать его.

– Отныне, – сказала она, – я отправляюсь на поиски мудрых отшельников. Вас же прошу не оставить своими заботами моего мужа.

Лю выполнил все, как обещал. Она скрылась куда-то, и он совсем потерял ее из виду. Когда Лю скончался, Инь-нян приехала на осле в столицу и горько рыдала у его гроба, затем вновь исчезла. В год «Кайчэн» сын его по имени Цзун был назначен правителем области Линчжоу. Добравшись до земель Шу, он на постоялом дворе повстречал Инь-нян. Лицом она совсем не изменилась и, как прежде, путешествовала все на том же белом осле. Она очень обрадовалась их встрече.

– Вас, господин, ожидает большое несчастье, – поведала ему Инь-нян. – Вам не следует принимать эту должность.

Она достала шарик какого-то снадобья и заставила Цзуна его проглотить.

– Если хотите избегнуть беды, в будущем году непременно оставьте вашу должность и поспешите в Лоян. Мое средство будет хранить вас только один год, не дольше, помните это.

Цзун не очень поверил ее словам. Он предложил ей в подарок много шелков, пестрых и плотных, но Инь-нян ничего не взяла. Они выпили вдвоем вина и, попрощавшись, разъехались в разные стороны. Цзун не отказался от должности и через год скончался в Линчжоу. С тех пор никто из людей больше не видел Инь-нян.

Неизвестный автор

БЕЛАЯ ОБЕЗЬЯНА

В конце годов «Датун»{140}, когда правила династия Лян, полководец Линь Цинь, посланный умиротворить мятежный юг, выступил в поход, подошел к городу Гуйлину и наголову разбил непокорных Ли Ши-гу и Чэнь Чэ{141}.

Другой полководец, Оуян Хэ{142}, дошел до Чанлэ и, желая успокоить отдаленнейшие области государства, углубился в неприступные горы. С ним была его красавица жена, славившаяся необычайной белизной кожи{143}.

В войсках судачили: «Зачем понадобилось полководцу тащить за собой жену? Говорят, в этих горах таится чудовище. Оно похищает молодых женщин. И уж такую-то красавицу вряд ли упустит. За ней нужен глаз да глаз».

Оуян Хэ, смущенный и напуганный такой вестью, приказал солдатам всю ночь нести дозор вокруг его ставки, запрятал жену в тайные, накрепко запертые покои, да еще приставил к ней для охраны десяток верных рабынь.

В ту ночь стояла непроглядная темень, завывал северный ветер. Началась пятая стража. Все стихло, кругом ни звука! Всех людей, приставленных для охраны, сморил сон. Вдруг они очнулись, словно их кто-то разбудил. Глядят, а жена полководца исчезла. Двери по-прежнему заперты. Как же могла она выйти из дома? Сразу же за его порогом начинались неприступные горы. Темнота такая, что в двух шагах ничего не видно. С первыми лучами рассвета начали поиски, но никаких следов пропавшей не нашли.

Вне себя от гнева и горя, Оуэн Хэ поклялся, что не оставит поисков, пока не найдет своей жены. Дал он клятву сгоряча, но уже не мог отступить. Приказав войску стать лагерем, он каждый день рассылал солдат во все стороны с приказом искать жену в холодных горных ущельях.

Прошло больше месяца.

И вдруг в доброй сотне ли от лагеря нашли шитую туфельку его жены на ветке в бамбуковых зарослях. Туфелька размокла от дождей, но ее еще можно было узнать. Находка эта опечалила Хэ, но в то же время придала ему решимости. Он отобрал тридцать самых сильных воинов и выступил во главе этого отряда на поиски. Ночевали среди голых скал, ели походную пищу под открытым небом.

Через десять с лишним дней увидели они, что на юге высится гора, примерно в двухстах ли от лагеря. Гора эта была покрыта роскошной растительностью.

Когда они добрались до ее подножия, путь им преградила глубокая и широкая река, кольцом охватившая гору. Переплыли ее на плотах. На вершине скалы, отвесной, словно стена, в густой зелени бамбука слышались голоса и смех.

Цепляясь за ветви лиан, воины взобрались на самую вершину. Кругом правильными рядами росли деревья, усыпанные прекрасными, никогда не виданными цветами. Под ногами стлались зеленые травы, густые и мягкие, как ковер. Прозрачный, тихий воздух гор напоен был ароматом.

На восточном склоне горы стояли каменные ворота. А за ними, в глубине двора, мелькало что-то яркое, пестрое… Это забавлялись играми и пением несколько десятков женщин в ярких шарфах и сверкающих платьях.

Увидев пришельцев, они окинули их удивленным взглядом, неторопливо приблизились к ним и молвили:

– Как вы попали сюда?

Хэ поведал им о своем горе. Переглянувшись, они сказали со вздохом:

– Жена ваша уж с месяц как здесь. Сегодня ей нездоровилось, и она прилегла на постель. Мы проводим вас к ней.

В женские покои вели прочные двери из крепкого дерева. За дверьми находился зал раза в три больше обычной комнаты. Вдоль стен стояли широкие ложа, накрытые парчовыми покрывалами. Жена полководца возлежала на каменном ложе, убранном циновками, перед ней стояли всевозможные редкие яства. Завидев своего мужа, она испуганно замахала рукой, приказывая ему удалиться.

Поневоле он ушел. Женщины рассказали ему:

– Многие из нас попали сюда лет на десять раньше вашей жены. Здесь живет необыкновенное существо. Убить человека ему ничего не стоит. С ним не сладить и сотне опытных воинов. На ваше счастье, хозяин наш еще не вернулся, но лучше вам поспешить с уходом. Вот если бы вы добыли две мерки доброго вина, десяток жирных собак да несколько десятков цзиней пеньковой веревки, то мы придумали бы способ убить его. Хозяин наш появляется здесь ровно в полдень. Мы ждем вас через десять дней, остерегайтесь прийти слишком рано.

И они заставили полководца Хэ уйти. Возвратившись в лагерь, он приказал достать ему прочных веревок, крепкого вина и нескольких жирных собак. Запасся он всем, чем нужно, и в условленный срок отправился на гору.

Женщины стали говорить ему:

– Чудовище это до страсти любит вино и пьет до тех пор, пока вконец не опьянеет. А когда в голове у него помутится, оно не прочь похвастаться своей необыкновенной силой. Велит привязать себя шелковыми веревками за руки и за ноги к тяжелому каменному ложу и единым рывком разрывает путы. На этот раз мы сплели веревки втрое толще обычных. Не порвать их чудовищу! Да еще хотим приплести к ним пеньковых, тут уж ему никак не вырваться. Знайте, что все его тело словно из железа выковано, но в нескольких цунях пониже пупа есть уязвимое место. Чудовище его бережно защищает. Туда-то и нужно нацелить удар боевого меча.

Указав на соседнюю скалу, они добавили:

– Вон там кладовые. Вам лучше спрятаться в одной из них и ждать его прихода. Мы поставим вино на лугу среди цветов, а в роще положим собачьи тушки. Ждите, пока мы не позовем вас.

Хэ послушался совета и спрятался в кладовой.

День клонился к закату, когда с соседней горы медленно, словно паря на крыльях, опустилось что-то похожее на ворох белого шелка и тут же скрылось в пещере. Мгновение, и оттуда в сопровождении женщин вышел мужчина огромного роста, с пышной бородой, в белых, волочащихся по земле одеждах. Увидев собачьи тушки, он недоуменно посмотрел на женщин и вдруг прыжком бросился к собакам, схватив первую попавшуюся, стал рвать на куски и пить ее кровь, пока не насытился. Женщины наперебой подносили ему нефритовые чаши с вином. Все смеялись и были необычайно веселы. Выпив несколько доу вина, мужчина удалился, поддерживаемый женщинами. Послышались игривые смешки и хихиканье.

Так прошло немало времени, но вот наконец женщины начали звать Хэ. Он вошел в дом с оружием наготове и увидел белую обезьяну: лапы ее были привязаны к изголовью ложа. Завидя человека, она вся напряглась, силясь порвать свои путы и освободиться, но не смогла. Глаза ее метали молнии. Хэ начал наносить удары мечом, но меч, звеня, отскакивал, словно от камня и железа, однако едва Хэ ударил пониже пупа, как меч вошел по самую рукоять и был выброшен струей хлынувшей крови. Громко застонав, обезьяна сказала:

– Не твое искусство, нет, само Небо убило меня. Но жена твоя ждет сына, не убивай его. Он будет жить при мудром императоре и возвеличит твой род.

Вымолвив эти слова, обезьяна испустила дух.

В кладовых чудовища Хэ нашел множество драгоценной утвари. На полках были расставлены сосуды, полные редких, изысканных яств. Были там редчайшие благовония и два меча, усыпанные драгоценными каменьями. Что все сокровища мира по сравнению с этим богатством!

В доме чудовища находилось много женщин неописуемой красоты. Те, что попали сюда лет десять назад, поведали со слезами:

– Несчастная была наша жизнь! Стоило только красоте одной из нас поблекнуть, как бедняжка исчезала неизвестно куда. А у чудовища были вот какие повадки. На рассвете оно совершало омовение. Днем, в жару или в холод, носило оно белое платье на подкладке, а поверх него плащ из грубого шелка, на голове – чалму. Тело его покрывала длинная белая шерсть. Чудовище это часто читало какие-то письмена, написанные на деревянных дощечках. Знаки напоминали почерк «чжань», но разобрать их было невозможно. Кончив читать, чудовище прятало дощечки под одну из каменных ступеней. Иногда ярким солнечным днем, взяв в руки два меча, исполняло оно какой-то танец. Движения его были подобны полету молний, а тело, словно луна, излучало сияние. Ело чудовище нечасто. Любило каштаны, но самым лакомым его блюдом были собаки. Оно разрывало их на части и жадно пило собачью кровь. Когда время подходило к полудню, чудовище вдруг исчезало. За несколько часов покрывало оно тысячи ли и к вечеру неизменно возвращалось домой. Таковы были его привычки. Пожалуй, ничего другого добавить нельзя. По ночам чудовище не спало, а забавлялось с красавицами, успевая посетить их всех до одной.

Речи его отличались глубиной мысли, и, слушая их, можно было многому научиться, но по своему виду и поведению чудовище все же походило на обезьяну. В этому году, едва на деревьях появились первые листья, оно сделалось вдруг печальным и однажды сказало: «Божество этих гор возвело на меня напраслину, и теперь меня ждет наказание. Буду просить защиты у бессмертных духов, может быть, кара меня минует».

Долго чудовище проливало слезы, глядя на нас, потом сказало: «Это гора особая, никогда не ступал на нее человек. Даже дровосека и того не увидишь с ее вершины. У подножия бродят тигры, волки и другие дикие звери. Добраться сюда может только избранный Небом».

Набрав драгоценных каменьев, нефрита и жемчуга, полководец Хэ вместе с теми из женщин, что еще помнили свой дом, вернулся в лагерь. Ровно через год жена принесла ему сына. Строением тела он походил на своего истинного отца{144}, белую обезьяну. Позже полководец Хэ был казнен чэньским императором У-ди. В свое время дружил он с Цзян-цзуном. Тот любил мальчика за ум и смышленость и часто подолгу оставлял его у себя погостить. Поэтому мальчик не испытал особых лишений. Возмужав, он прославился среди современников как замечательный литератор и каллиграф.

ПУТЬ К ЗАОБЛАЧНЫМ ВРАТАМ

Волшебные городские повести

Перевод Д. Воскресенского

Стихи в переводе И. Смирнова

ПУТЬ К ЗАОБЛАЧНЫМ ВРАТАМ

О бессмертных толкуют, но их дела

сокрыты от глаз людских.

А кто из людей в жизни сумел

избегнуть соблазнов мирских?

Нынешним утром впервые прочли

повесть Заоблачных Врат:

Внезапный ветер прохладу принес

и неземной аромат.

Рассказывают, что в далекие времена, когда суйский государь Вэньди{145} только-только вступил на престол и назвал свою эру Изначальное Правление, жил в Цинчжоу один богатый человек по имени Ли Цин, семья которого испокон веков владела красильнями. Хотя происходил он из торгового сословия, однако род его был славен и, к слову сказать, весьма обилен: душ этак пять или шесть тысяч – люди все деловые и хваткие, способные, как говорится, добыть деньги голыми руками. Богатство и сила рода Ли вошли в поговорку: «Наши Ли пол-округи замели», – шутили в этих краях. Поскольку Ли Цин был самым старшим, его признали главою рода. Все от мала до велика глубоко уважали почтенного Ли Цина за его справедливость и отзывчивость, а еще за то, что ко всем, будь то далекий или близкий родственник, он относился одинаково сердечно, не проявляя ни своекорыстия, ни двуличия. Неудивительно, что ежегодно в день его рождения все несли ему подарки и желали долгих лет жизни. Поскольку род был велик и славен, каждому хотелось преподнести что-то диковинное: атлас многоцветный иль парчу узорчатую. Человек бережливый и экономный, Ли Цин старался не разбазаривать ценности, а складывал их в особое хранилище, в котором за многие годы скопились неисчислимые сокровища. Однако почтенный Ли Цин не слишком дорожил ими, потому как имел в своей жизни одно пристрастие. Вы спросите какое? Еще с юных лет Ли Цин привык делать доброе людям и всячески старался им помочь. И еще у него была одна особенность: с великим почтением он относился к небожителям и ценил искусство даосов, которым готов был отдать тысячи связок монет. Повстречает, бывало, заоблачного странника{146}, из мира ушедшего и во всем совершенного даоса, и тут же с низким поклоном зовет его в дом, щедро потчует гостя, а даос взамен разъясняет, как найти эликсир бессмертия, иль вещает о тайнах совершенствования. Правда, многие из этой братии были истинными мошенниками, старавшимися обманом выудить чужие деньги. Никакой учености у них за душой не было, а все их ремесло было сплошным комедиантством. И все же мошенничество ворожеев нисколько не повлияло на простодушного и честного Ли Цина. Ежедневно он воскурял благовония и сидел в созерцательном молчании, укрепляя дух свой и закаляя сердце, и думал об одном: как он найдет путь из этого бренного мира.

В год, о котором пойдет сейчас речь, Ли Цину исполнилось ровно семьдесят лет. Месяца за два до славного дня его дети и внуки устроили совет.

– Семидесятилетие – день не обычный, такой возраст встречается не часто. Поэтому надобно поднести старику редкостный дар, пожелать ему бодрости и здоровья.

Прослышав о приготовлениях, Ли Цин пригласил к себе родственников из разных колен рода. Во время застолья старик им сказал:

– Все вы трудолюбивые люди и живете достойной жизнью. Я знаю, что вы чтите меня, ведь ежегодно вы несете подарки: одежду, сосуды, разные дорогие изделия. У меня скопилось много всякой всячины – тысячи вещей, которые, однако, лежат без употребления. Как вам известно, я человек бережливый: ко мне, как говорится, вещи приходят и не уходят. Вот и получается, что все эти богатства, годами лежащие в хранилище, я даже не успел хорошенько рассмотреть. Большая их часть пришла в негодность. Мне жаль, что ваши деньги потрачены зря и превратились в кучу ненужного хлама. И вот что я решил. Скоро наступит день моего рождения. Слава Небу, что оно еще не определило последний срок моей жизни! Я знаю, что все вы готовите щедрые дары к этому дню. Но именно этого я и не хочу. Вот почему я нынче собрал вас всех вместе, чтобы заранее сказать вам о своем желании.

Кто-то из младших родственников заметил:

– Еще в древности говорили, что подарки по случаю дня рождения способствуют продлению жизни. Вам же исполняется семьдесят лет. Такое бывает лишь один раз. Если мы достойно не отметим годовщины, мы не сможем выразить своей почтительности, а это неприлично!

– Тогда сделаем так, – сказал Ли Цин. – Коли ваше решение твердо, подарите мне то, что я попрошу!

– Слушаем и повинуемся! – обрадовались родственники.

– Я хочу, чтобы за десять дней до моего праздника каждый принес кусок пеньковой веревки толщиной в палец, а длиной в сто чи. В общей сложности получится 50 или 60 тысяч чжанов. Вот это и будет «продление жизни». Что может быть длиннее?

Родственники подивились такому решению, но спорить не стали:

– Мы исполним вашу волю, отец! Правда, не очень понятно, зачем вам эти веревки?

– Сначала принесите, потом увидите, – улыбнулся Ли. – Сегодня это еще секрет.

Весть о чудной просьбе старика разнеслась среди всей родни. Один передал десяти, десять поведали сотне… И вот в назначенное время, за десять дней до праздника, возле дома почтенного Ли на земле лежала высоченная куча – прямо гора из веревок. Но пока что никто не понимал, для чего они нужны.

Надо вам знать, что в десяти ли от Цинчжоу была Гора Заоблачных Врат. Еще ее называли Расколотая Гора, так как вершина, словно рассеченная топором, была увенчана двумя пиками. Жители Цинчжоу, обратившись лицом к югу, могли видеть облака, плывущие меж двух пиков, и летящих над пропастью птиц. Глубины этого провала никто не знал. Некоторые из любопытства кинут, бывало, вниз крупный камень, а звука падения не слышно. Поэтому возникло поверье, что провал бездонный.

В день, когда родственники принесли старику веревки, он велел работникам идти на гору и соорудить над жерлом страшной пропасти ворот, закрепив его меж двух толстых столбов. Затем он пошел к плетенщику и попросил его сплести из бамбуковых прутьев прочную корзину. Из лавки плетенщика он направился в заведение медника и купил у него несколько сот колокольцев разной величины.

Родственники, теряясь в догадках, пришли к Ли Цину с вопросами.

– В свое время я безо всякой утайки вам все объяснял. Как вы знаете, с малых лет я увлекался даосским учением, но за пятьдесят с лишним лет никаких успехов так и не добился. Совсем недавно, листая древние книги, я случайно наткнулся на место, где говорится, что Заоблачные Врата – один из семи путей, ведущих к небожителям. Я подумал: пока я бодр и здоров, руки и ноги еще крепкие, почему бы мне не попытать счастья? Мне уже семьдесят, а ведь прожил я по-настоящему всего года два или три. И вот тогда я решил в день своего рождения спуститься в пропасть. Четыре веревки вы привяжете к краям корзины, а пятая будет с колокольцами. Я залезу в плетеную люльку, а вы станете осторожно меня спускать. Если случится какая беда, я дерну за веревку, и вы, услышав звон, поднимете меня наверх.

Кто знает, быть может, мне повезет и я встречусь с бессмертными. В любом случае я обязательно вернусь обратно, чтобы рассказать вам о том, что увидел.

Слова старика привели родственников в большое волнение. Низко кланяясь, они принялись его отговаривать.

– Нельзя! Никак нельзя этого делать! – сказал кто-то из них. – Конечно, в пропасти не обязательно водится горная нечисть, однако ж змей и прочих гадов там наверняка не счесть. К тому же вы можете задохнуться от черного смрада, что скопился на дне.

– В столь почтенном возрасте нельзя подвергать себя таким испытаниям! – добавил второй.

– Я принял решение и не отступлюсь от него, даже если мне грозит смерть. Не удерживайте меня, я все равно спущусь! Только я уверен, что непременно вернусь!

Один из старейших в роду, хорошо зная упрямство Ли Цина, заметил:

– Почтительность хороша, а исполнительность лучше! Придется нам смириться. Только вот что я скажу: такое серьезное дело никак нельзя совершать втайне! Надо обязательно оповестить всю нашу родню. Мы все проводим вас на гору. И тогда молва об этом чудном событии разнесется за пределы Четырех Морей{147}. Разве не прекрасно!

– Я не против… – Ли Цин кивнул в знак согласия.

Как мы уже говорили, Ли Цин принадлежал к роду, в котором насчитывалось пять или шесть тысяч человек. Но когда оповестили всех, то на проводы собралось никак не меньше десяти тысяч человек. В день рождения Ли Цина устроили пиршество, на которое пригласили музыкантов, после чего процессия родичей (а к ним присоединилось немало посторонних зевак) двинулась на Гору Заоблачных Врат. В этот день город, казалось, опустел. Поднявшись на вершину, люди замерли, восхищенные великолепным зрелищем.

Горной гряды

крутая стена

Зубчатыми скалами

окружена.

В глубоких ущельях, в расселинах

скал звенят-поют родники.

По отвесным утесам упрямо ползут

густые травы-вьюнки.

На обрывах причудливые дерева

ветвями тянутся ввысь.

По склонам диковинные цветы

среди камней разрослись.

Тропинок не видно –

дымка густа.

Буйством красок

любуюсь с моста.

Свежая зелень покрыла вершины

ближних и дальних холмов.

Шорохи сосен, журчание вод,

белеет гряда облаков.

Звонко-презвонко капли звенят –

на деревьях роса поутру.

Тихо-тихо, не слышно почти,

шепчет листва на ветру.

Веревки и корзина лежали возле пропасти. Ли Цина обступили родственники. У многих были чарки с вином. Кто-то из старших сказал:

– Почтенный Ли! Тобой завладела мысль о Дао-Пути{148}, а сердце твое исполнено решимости. Вступив на стезю небожителей, ты непреклонен в своем желании уйти в иной мир. Однако, отпуская тебя, мы должны поступить как положено, чтобы впоследствии не пришлось нам раскаиваться. Ты знаешь, что эта мрачная пропасть бездонна и доселе никто еще не отваживался в нее спуститься. Зачем же столь неосмотрительно рисковать своей драгоценной жизнью? Не лучше ли сначала спустить в люльке собаку? Если с ней ничего не случится, вниз отправится какой-нибудь ловкий парень. Разузнав, есть ли внизу следы бессмертных, он поднимется наверх и расскажет нам. Тогда спустишься ты. Так будет безопасней и надежней!

Ли Цин улыбнулся:

– Спасибо за совет, почтенный! Но человек, который стремится к Дао-Пути, должен быть готов на смертельный риск, иначе бессмертные лишь пожалеют его, но никогда не сделают своим учеником. Что до этого провала, то он, как толкуют, – седьмой путь, что ведет в мир бессмертных. Почему бы мне не проверить самому, вместо того чтобы сидеть на месте, заранее страшась каких-то напастей? Подобные сомнения, я вам скажу, могут лишь ослабить веру в Путь, а с таким чувством невозможно оторваться от нашего бренного бытия. Мое решение твердо, и, как бы меня ни уговаривали, я спущусь вниз… Не беспокойтесь за меня, почтенные родичи! Вспомните поговорку: расставаясь, не станем смеяться над тем, что случится потом.

– Мы внемлем вашим словам, драгоценным, как нефрит или жемчуг, – сказали родственники.

И тогда Ли Цин прочитал такой стих:

Земную жизнь презираю давно,

промелькнула она без следа.

Покинув вас, одиноким не буду

в горах Заоблачных Врат.

Над монахом, что с чайником ищет Дао{149},

сам я смеялся всегда.

Но чайник таинств на шумном торжище

увидеть – горше стократ!

Прослушав стихи, родственники лишь покачали головой, ничего не уразумев, вздохнули. Кто-то смущенно проговорил:

– Почтенный Ли! Ваше стремление постигнуть Путь воистину безгранично. Желаем обязательно встретиться с бессмертными!

– Спасибо вам всем за внимание и заботы… Ну, а теперь приступим к делу… – сказал Ли Цин.

Обратившись к небесам, он сделал два поклона, а затем, не проронив ни слова, залез в бамбуковую люльку и помахал рукой в знак прощания. Веревка стала разматываться, и корзина поплыла вниз. У многих лица посерели от ужаса.

– Все было у старика, да, видно, показалось мало, – проговорил кто-то из родни. Он покачал головой и даже цокнул языком. – Захватила старого пустая затея полезть вниз искать бессмертных. Зачем? Наверно за смертью своей полез!

Ну, а Ли Цин спускался в пропасть, и никто не знал, когда он вернется обратно. Говорят, что:

Бессмертные кажутся очень похожими

на самых обычных людей,

Но люди живут, не стремясь к совершенству,

в тенетах земных страстей.

Ли Цин спустился вниз на много тысяч чжанов и наконец почувствовал, что корзина остановилась. Он выбрался из нее и огляделся в надежде обнаружить какие-нибудь следы бессмертных. Но кругом царила темнота, не видно ни верха, ни низа – хоть глаз выколи. А земля сырая и вязкая. Ноги скользили. Ли Цин сделал шаг-другой, поскользнулся и упал. С трудом поднявшись, старик сделал еще один шаг и снова грохнулся оземь. Он упал еще раз или два и потерял сознание. Тем временем наверху стало темнеть. Родственники, ожидавшие Ли Цина, потеряли надежду на его возвращение. Веревка больше не дергалась, колокольцы молчали.

– Старик, не иначе, попал в беду. Видно, окутал его смрадный и волглый туман, – предположил кто-то.

Несколько человек принялись крутить ручку ворота, пока не появилась корзина. Но она оказалась пустой: Ли Цин исчез. Родственников охватило беспокойство. Они снова спустили корзину вниз и, немного подождав, вновь подняли, но, как и в первый раз, она была пуста. В толпе послышались вздохи, но кое-где раздались и смешки. Посторонние люди, шумно обсуждая событие, стали расходиться, а родственники все еще стояли возле провала. Некоторые вытирали слезы, другие – горько сетовали.

– Мы уговаривали, всячески останавливали его, а он не послушал, сделал по-своему, полез-таки вниз! – сказал один, и в его голосе проскользнули нотки обиды. – Семьдесят лет прожил на свете, и умереть бы ему по-человечески, чтобы мы прах хотя бы захоронили. А сейчас как быть? Ничего от него не осталось!

Послышались причитания, кто-то всхлипнул. Один из родственников, видно человек рассудительный, заметил:

– Рождение и смерть – великие события в человеческой жизни, и определены они Небом. Сегодняшний день рождения Ли Цина, наверно, означал конец его жизни. Он все равно бы умер, даже если б остался дома, поэтому не следует понапрасну себя терзать. К тому же он сам так захотел, хотя знал, что ему грозит смертельная опасность… Действительно, от него ничего не осталось, только кое-что из одежды. Вот что я думаю. Сегодня мы разойдемся по домам, потому как все равно уже поздно, а завтра утром надо позвать сведущих даосов. Пусть придут на гору и покличут душу Ли Цина. А одежду его мы захороним – так поступали и в древности. Я слышал историю про государя Сюань Юаня{150}, который, постигнув Великий Путь, вознесся на Небо возле Динху – Озера Треножника. Меч и сапоги, которые он оставил после себя, положили в гроб и захоронили возле Моста-Горы. Кто знает, быть может, и наш Ли Цин сделался бессмертным и ему следует сделать такую могилу? А если так, к чему напрасно убиваться и заглядывать со страхом в отверстие провала? Кому нужны все эти причитания?

Родственники, согласившись с этими словами, вытерли слезы и разошлись по домам с тем, чтобы утром снова подняться на вершину горы. Собравшись, они воззвали к душе почтенного Ли, после чего устроили церемонию положения во гроб, а когда исполнилось семь седьмин, колоду предали земле. Но об этом можно и не рассказывать.

А сейчас мы вернемся к Ли Цину, который, как нам известно, упав, потерял сознание. Через какое-то время, придя в себя, он осторожно ощупал место, куда попал, и скоро обнаружил, что находится в каменной яме всего в один чжан шириной. Под ногами была все та же вязкая ослизлая глина, поэтому он мог двигаться с большим трудом. Ничего необычного старик пока не почувствовал. У него мелькнула мысль снова забраться в корзину. Стоит дернуть за веревку с колокольцами – его тут же вытащат наверх. Протянул руку в одну и другую сторону – люлька исчезла. Ли Цин крикнул, но звук его голоса словно замер в каменном мешке. Вот уж действительно: когда пришел – была дорога, а как уходить – не видно даже ворот. Что делать? У старика подогнулись колени, и он повалился на землю.

Прошло несколько дней, и он понял, что, если ничего не предпринять, можно умереть с голоду. Он вспомнил, что в древние времена, чтобы утолить голод и спастись от смерти, кто-то ел снег и войлок. Однако в яме нет ни того ни другого, только скользкая глина. Задумавшись, он взял горсть вязкой земли и, отправив в рот, проглотил. О чудо! Глина оказалась съедобной и приятной на вкус. Она утоляла голод и жажду. Мог ли он знать, что в подобных пещерах – обиталищах бессмертных – раз в три тысячи лет разверзается дно и оттуда выползает «синяя глина», которую небожители употребляют в пищу? Ли Цин, съев несколько горстей, почувствовал прилив сил и необычную бодрость. И тут он снова принялся шарить вокруг, и его рука нащупала в стене щель не больше двух чи высотой. «Какой прок здесь сидеть? – подумал он. – Глядишь, еще появятся ядовитые змеи или прочая нечисть. Жизнь моя все равно на пределе. Что мне терять? Попробую втиснуться в этот проход. Интересно, что впереди?»

И так получилось, что на этой мрачной и страшной дороге старик, презревший смерть, увидел новый мир и с жизнью столкнулся иной. Вот послушайте:

По воле Янъвана, властителя ада{151},

смерти избегнул старик.

Из страшной пропасти путь

отыскал и в иные миры проник.

Ли Цин, пренебрегая смертельной опасностью, проник в каменный лаз. Он прополз шесть или семь ли и вдруг почувствовал, что проход будто бы расширился. Правда, стоять было невозможно, но зато он уже мог передвигаться на четвереньках. Старик прополз еще около двадцати ли. Устав, он тут же валился и засыпал, а проголодавшись, съедал несколько горстей глины и полз дальше. Ли Цин потерял счет времени и не знал, когда день, а когда ночь. Вдруг впереди что-то блеснуло – будто мигнула звездочка. «Неужели выход?» – обрадовался старик. Сунув в рот горсть глины, чтобы подкрепиться и взбодрить дух, он пополз на свет. Наконец он достиг выхода из лаза и выглянул – перед ним раскинулся прекрасный мир: темнели горы, синела гладь вод. Ли Цин поднялся на ноги и с облегчением потянулся. Поправив одежду и стряхнув грязь с туфель, он сделал поклон и, обратившись лицом к небесам, воскликнул:

– Хвала тебе, о Небо, что ты помогло мне избавиться от беды! – проговорил он.

Ли Цин увидел широкую дорогу, по которой он прошел около пятнадцати ли, пока не почувствовал голод. Дорога была безлюдной – он не встретил ни одного человека, у кого можно было купить чего-нибудь поесть. Впрочем, Ли Цин все равно не мог бы заплатить, так как в кошеле у него не было ни единой монеты. Старик пожалел, что не захватил с собой хоть несколько горстей чудесной глины. Последние силы покидали его, и тут он заметил сбоку от дороги ручей, в котором журчала бирюзово-синяя вода. По берегам росли кусты хризантем. Старик не знал, что это место на языке небожителей зовется Родником Хризантем, и не предполагал, что вода обладает чудесными свойствами – устраняет недуги и продлевает жизнь. Ли Цин поднес ко рту пригоршню воды. Несколько глотков чудесной влаги подкрепили его душевные силы, он почувствовал необыкновенную бодрость, во всех его членах появилась удивительная легкость. Старик прошел еще около десяти ли и вдруг за верхушками деревьев увидел крыши зданий, крытых черепицей, сиявшей позолотой и бирюзой. Куда он попал, он не знал. Он бросился вперед, и тут перед ним выросли кроваво-красные врата, по обе стороны от которых возвышалось сооружение из белого нефрита. Оно состояло из девяти ярусов, каждый больше чжана высотой. Ступеней не было, и он стал карабкаться вверх, цепляясь за лианы, рискуя сорваться вниз. Ворота оказались на запоре. Ли Цин решил, набравшись терпения, ожидать. Ждал он долго, как в поговорке: пока один будда не появится на свет, а второй не вознесется к небесам. Наконец ворота открылись, и в них показался отрок в синей одежде{152}.

– Ли Цин, почему ты здесь?

Старик распростерся ниц в почтительном поклоне.

– Меня и впрямь зовут Ли Цином, – сказал он. – Я – владелец красильной лавки в Цинчжоу. Ничтожный рискнул отвергнуть бренный мир и проникнуть в чертоги бессмертных. Умоляю сделать меня своим учеником!

– Оставить тебя здесь – не в моей власти, – улыбнулся отрок. – Я провожу тебя к нашему владыке. Попроси его сам!

Отрок в синем удалился, но скоро вернулся опять и предложил гостю следовать за ним. Они оказались возле высокого здания из нефрита, расписанного затейливым узором. Перед ним был поистине небесный чертог. Это место можно описать такими словами:

Вспыхнул под солнцем

пурпур стропил.

Черепицу наверший

восход озарил.

Прекрасный дворец с глазурною

крышей гордо возносится ввысь.

Покрытые белым нефритом террасы

к голубым небесам поднялись.

Из пластин черепаховых венцы

украшают резные врата.

Кораллы вправлены в роспись колонн –

причудливы их цвета.

Карнизы яшмовых башен,

перламутровых теремов,

Круто вверх изгибаясь,

касаются облаков.

В нефритовых чертогах

драгоценный покой

Расписан так, словно стены

окутал туман голубой.

Повороты перил оттеняет искусно

многоцветных агатов кайма.

На бамбуковых занавесках –

жемчужная бахрома.

Пары синих луаней{153} и журавлей

в вышине небесной кружат.

Цилинь{154} киноварный и белый олень{155}

обходят таинственный сад.

На укромных полянах раскрыли бутоны

удивительные цветы.

Из лесов доносится пение птиц

сказочной красоты.

В центре зала этого прекрасного дворца Ли Цин увидел владыку бессмертных. Его шляпа, в форме лотоса, была украшена пластинами из лазоревого нефрита, одежда из золотистых перьев в поясе подвязана желтым шнуром, на ногах – пурпурные туфли. В руке владыка держал жезл счастья жуи{156} – знак того, что небожитель способен достигнуть восьми сторон света. По бокам от старейшины – к востоку и западу – восседали по четыре небожителя в разноцветных одеждах, обликом благородные и прекрасные. В зале клубились многоцветные облака – символы счастья, воздух был напоен нежнейшим ароматом. Плыли тихие звуки, и в то же время вокруг царило безмолвие. Все дышало торжественностью и неземным величием.

Ли Цин, подавшись вперед, сделал глубокий поклон. Он раскрыл было рот, собираясь рассказать о том, как, презрев опасность, решил отправиться к бессмертным, но владыка небожителей его опередил:

– Ли Цин! Как ты посмел явиться сюда? Тебе не должно было приходить, ибо места твоего здесь еще нет. Уходи прочь, да поживей!

На глаза Ли Цина навернулись слезы.

– Всю жизнь я с благоговением относился к учению о Дао-Пути, но ни разу мне не доводилось увидеть его чудодейственную силу. Нынче мне посчастливилось попасть в чертог небожителей, довелось лицезреть тебя, о старейшина всех бессмертных! Так неужели мне впустую возвращаться обратно? Мне уже семьдесят лет. Осталось жить совсем немного, и вряд ли еще раз доведется побывать в здешних местах. Нет! Пускай я умру у ступеней твоего чертога, но назад ни за что не вернусь!

Бессмертный неодобрительно покачал головой. В это время кто-то из подчиненных, стоявших рядом, проговорил:

– Верно, Ли Цин не должен был появляться здесь. Но он честный и справедливый человек, а посему достоин не только жалости, но и уважения. Если позволить ему остаться, люди увидят, что путь в бессмертие доступен каждому. А ведь по нашему учению главная заповедь Врат Закона – спасение людей. В этом и состоит наивысшая добродетель. Думается, что Ли Цина все же можно оставить в учениках, но, если обнаружится, что он не способен воспринять нашу мудрость, мы его отправим восвояси. Сделать это никогда не поздно!

– Так и быть! Пусть остается! – старейшина кивнул в знак согласия. – Отведите ему место в западной пристройке!

Ли Цин поспешил поклониться, выражая свою благодарность.

«Вряд ли я мог стать учеником бессмертных, если бы не был отмечен знаком Пути», – подумал он. Но по дороге к своему дому у него возникли сомнения: «Я обещал родичам вернуться и рассказать о встрече с небожителями, а сейчас сам упрашивал владыку оставить меня здесь! Кто-то из его подчиненных даже заступился за меня, и тот разрешил остаться. Как-то неудобно теперь снова просить о возвращении. Что делать? Не ровен час, еще обижу кого из них, и для меня это может плохо обернуться. Ведь я, как-никак, простой смертный и пока еще не очистился от мирской пыли! Видно, придется какое-то время посидеть здесь и смирить свою душу, погрузившись в созерцание. А там будет видно!» Ли Цин вошел в дом и собрался было предаться созерцанию, как вдруг в двери появился старец.

– К нам пожаловал наставник Дин из Обители Сияния Зари, что на горе Пэнлай{157}. Богиня Запада Сиванму{158} устраивает в честь него пир возле Нефритового пруда. Она просит всех небожителей пожаловать к ней.

Возле дворца ровными рядами стояли неизвестно откуда появившиеся экипажи и кареты, запряженные журавлями и луанями. В дверях дворца показался владыка небожителей в сопровождении восьми помощников. Ли Цин стоял возле жертвенной площадки, среди отроков в темной одежде. Взгляд владыки остановился на Ли Цине.

– Ты можешь здесь любоваться окрестными горами и водами. Только хорошенько запомни – не открывай вон то окно, что выходит на север!

Владыка и его свита взошли в экипажи, запряженные птицами, и взлетели в поднебесье. Их сразу же окутали облака, озаренные чудесным светом, откуда-то послышались звуки флейт и свирелей. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

Ли Цин, облокотясь на подоконник, любовался дивным видом, раскинувшимся перед ним. Среди диковинных трав и прекрасных цветов, которые, казалось, сверкали красками вечной весны, он видел странных птиц и чудных животных. Отовсюду до него доносился нескончаемый поток таинственных звуков. Ли Цин долго смотрел в одну сторону, потом он выглянул в другое и третье окно, и, наконец, его взор упал на северное окно. «Если такое великолепие с трех сторон, то уж в северной стороне творятся не такие чудеса! – подумал он. – Интересно, почему мне не дозволено открывать этого окна? Рискну! Владыка сейчас где-то далеко на пиру, а когда вернется – неизвестно. Осторожно приоткрою и загляну одним глазком. Авось бессмертные не догадаются!» Он приблизился к северному окошку и легонько толкнул его рукой. Окно оказалось незапертым и тотчас отворилось. Ли Цин выглянул и остолбенел от изумления. Чудеса! Перед ним лежал его родной город Цинчжоу. На улицах сновали люди, он их видел вполне отчетливо. Вдруг он заметил свой большой дом, почему-то, однако, пришедший в полную ветхость. Ближние строения, в которых жили его родственники, тоже пришли в негодность. Из груди старика вырвался стон.

– В чем дело? Почему все так переменилось? Ведь я отсутствовал всего несколько дней… Как в поговорке: хозяина нет, дом вот-вот рухнет… Если бы знать, что все так получится, ни за что бы не пошел сюда! Подумать только, до какого состояния довели наш род нерадивые потомки!

Его неудержимо потянуло домой, и он тяжело вздохнул.

– Ли Цин! Ли Цин! – вдруг раздался голос владыки небожителей.

Старик торопливо захлопнул окно и поспешил на зов.

– Я приказал тебе не открывать окна и не заглядывать в него, будто тать! – небожитель был вне себя от гнева. – Как ты посмел нарушить мой запрет? Да еще стенаешь и оглашаешь воздух вздохами! Не иначе, подумываешь вернуться? Я с самого начала не хотел тебя оставлять, потому что знал, что твое сердце еще не оторвалось от мирской пыли. А посему уходи! Не оскверняй обитель бессмертных!

Что мог ответить Ли Цин? Он лишь склонился в низком поклоне и попросил прощения, а потом с мольбой промолвил:

– Мне пришлось перенести множество невзгод, чтобы попасть сюда. Я даже рисковал жизнью. Сейчас у меня уже нет сил выбраться прежним путем – ведь надо проползти больше тридцати ли по узкому лазу. К тому же корзины, в которой я спустился, тоже нет, ее давно подняли наверх.

– Не тревожься! – улыбнулся бессмертный. – Есть другой путь. Тебя проводят!

Успокоившись, Ли Цин низко поклонился старейшине и, поблагодарив его, направился к двери. В этот момент один из приближенных, сидевших в восточной стороне, что-то шепнул владыке на ухо.

– Вернись! – послышался приказ.

«Может быть, снова за меня кто-то заступился и посоветовал владыке оставить здесь?» – обрадовался Ли. Он поспешно вернулся на место и опустился на колени.

Интересно, зачем владыка позвал Ли Цина? Что сказал он ему?..

– Я отсылаю тебя обратно, – проговорил старейшина небожителей, – но ведь ты не сможешь там жить. У тебя нет никаких средств к существованию! Взгляни! Вон там, на полках, лежит множество книг. Выбери одну, где говорится о том, как искать средства к жизни. Почитай ее, и тебе сразу все станет ясно.

«Забавно! Оказывается, небожителям известно только то, что у них под носом, а вот о том, что делается в Цинчжоу, они и не догадываются, – подумал Ли Цин. – Владыке невдомек, что у меня дома десятки тысяч монет, да моя родня надарила мне всяких ценностей на тысячи лянов серебра. Он же толкует, что мне не на что будет жить. Можно подумать, что-то изменилось за эти два дня!»

Отказываться было неудобно, и Ли Цин, подойдя к полке, взял самую тощую книжку.

– Отыскал? – спросил старейшина.

– Отыскал! – ответил Ли с поклоном.

– Коли так, иди!

Ли Цин снова пошел к двери. В этот момент второй небожитель, сидевший у западной стороны, склонился к владыке и что-то шепнул. Старец кивнул.

– Ли Цин! Вернись!

«Вот уж сейчас непременно оставят!» – решил он. И снова ошибся.

– Дорога длинная, и тебе придется идти довольно долго! – сказал владыка. – Закуси здесь, потому что дома ты ничего не найдешь из съестного!

К старику подошел отрок и протянул ему два камешка величиной с гусиное яйцо, которые старик принял за клубни. Ароматные и сладкие, эти камни к тому же были мягкими и нежными, они оказались гораздо вкуснее темной глины, которую Ли Цин жевал в пропасти Заоблачных Врат. Старик поблагодарил низким поклоном.

– Ли Цин! – сказал владыка. – Ты сейчас уйдешь, а вернешься обратно через семьдесят лет. Помни, что жизнь многих отроков в Цинчжоу находится в твоих руках. Поэтому веди себя достойно и не замарай себя низким поступком. А теперь хорошенько запомни одно заклятие: «Взирая на камни, иди. Вещей дщице внемли. Подле злата живи. Пэй придет – уходи!»

Ли Цин, склонившись в поклоне, внимал заклятию, но ничего из него не понял. Владыка приказал отроку, который когда-то привел старика во дворец бессмертия, проводить его обратно в мир людей. Ли Цин гадал, какой дорогой они пойдут: «Хотя, может быть, веревки в тысячу чжанов не понадобится, но все равно обратный путь будет очень трудным». Все оказалось не так, отрок повел Ли Цина совсем другим путем. Они обошли стороной широкий двор, сделали поворот и направились к высокому холму позади чертогов. На холме Ли Цин увидел много людей, которые добывали белый камень.

– К чему бессмертным камень? – спросил он у провожатого.

– Это – белый нефрит, из которого делают кресла для патриархов-наставников. Сейчас работники добывают камень для сиденья десятого патриарха.

– А как зовут его? – поинтересовался Ли Цин.

– Мы слышали лишь, что есть такой, а кто он – нам неизвестно. Но даже если бы знал, я б ничего не сказал, ибо мне не дозволено разглашать тайны небес. Иначе мне не поздоровится!

Так, беседуя, они прошли около пятнадцати ли. По обеим сторонам широкой дороги, похожей на панцирь черепахи, росли могучие деревья, вершины которых уходили в самое небо. Пестрели диковинные цветы, зеленели травы. Трудно было оторвать взор от всей этой красоты. Пройдя около двух ли, они достигли подножия высокой горы. Дорога, сузившись, превратилась в тропу. Вдруг провожатый Ли Цина остановился и, протянув руку, сказал:

– Пройдешь около десяти ли и окажешься у северных ворот Цинчжоу.

– Как у северных? – удивился Ли Цин. – В прошлый раз я выходил из южных! Я прожил в Цинчжоу семьдесят лет и никогда не слышал, что Гора Заоблачных Врат окружает город кольцом. Я подивился еще в тот раз, когда, распахнув северное окно, увидел стены нашего города. Скажи, какая все-таки главная дорога, а какая окольная? По какой лучше идти сюда, если мне снова захочется повидать вашего владыку? Скорее всего я пойду по сегодняшней, по крайней мере не придется тратиться на веревку!

Не успел он сомкнуть уста, как вдруг налетел страшный вихрь, и откуда ни возьмись появился тигр, который бросился на старика.

– Беда! – в ужасе закричал несчастный старик и упал недвижимый. Как говорится:

Только в чертоги бессмертных сумел

наконец проникнуть старик,

Как вдруг перед ним неизвестно

откуда тигр свирепый возник.

Рассказчик! Хочу узнать у тебя! Из древних сказаний известно, что темная глина и белый камень – пища бессмертных. Простому смертному найти ее очень трудно, но если уж кому суждено их отведать, то ни одна хворь к нему не пристанет, ни один зверь не нападет, а нечистая сила обойдет стороной. А ведь Ли Цину дважды удалось наесться этой чудесной пищи, к тому ж ему довелось пожить в чертогах бессмертных. Правда, как оказалось, душа его не была готова для постижения Дао-Пути, отчего его и отослали обратно. Но все же ему разрешили семьдесят лет спустя снова вернуться в обитель бессмертных. Значит, Ли Цин бессмертный, не так ли? Почему же он попал в пасть свирепого тигра?

Почтенные! Не торопитесь! Подождите немного, я все сейчас объясню! Лютый зверь, что появился перед стариком, был не простым тигром, который пожирает людей, но зверем священным. Он сторожил горы, окружавшие мир бессмертных, и врата на дороге. Отрок, провожавший Ли Цина, нарочно выпустил зверя, чтобы тот напугал старика. Ли Цин остался цел и невредим, но только он сразу же напрочь забыл дорогу, по которой шел. Трудно сказать, сколько пролежал Ли Цин без сознания, но наконец пришел в себя.

– Спасите! Спасите! – крикнул он слабым голосом и, с трудом приподнявшись, огляделся. Тигр исчез. Не было и отрока в темной одежде.

– Беда! Не иначе, зверь его сожрал! Какая жалость! – пробормотал старик, пытаясь подняться на ноги. Но тут же он усомнился в своем предположении: «Отрок прислуживает бессмертным, значит, в нем тоже есть частица бессмертия. Вздор, тигр не мог его съесть! Просто он не хотел провожать меня до дома и вернулся назад с полпути!» Ли Цин поднялся на ноги и поправил одежду. Охваченный сомнениями, он оглянулся назад и замер от неожиданности – перед ним стеною возвышалась огромная гора. Дорога назад пропала.

– Чудеса, да и только! – прошептал старик. Кричать громко он не решался, опасаясь, что снова появится тигр. Ли Цин припустился прочь от страшного места. Через четыре или пять ли он увидел развилку – две дороги шли в разные стороны. Куда идти – неизвестно. Людей не видно, и спросить не у кого. Тем временем спустились сумерки. Что делать? Собьешься с пути – беда! Пока он судил да рядил, он вдруг заметил еще одну дорогу, выложенную крупным камнем. И вдруг в голове мелькнуло: «Владыка бессмертных в своем заклятии, кажется, сказал: "Взирая на камни, иди". Значит, надо идти именно этим путем». И действительно, через четыре или пять ли старик оказался возле северных ворот Цинчжоу. Он вошел в город и пошел по улице. Как будто она была знакома, и в то же время дома не походили на прежние. Непонятно! Он хотел было спросить у прохожих, но не увидел ни одного знакомого лица. Мало-помалу совсем стемнело, и старик заспешил к своему дому. Подошел и удивился: дом неузнаваемо изменился – над воротами появилась высокая башня, от которой в обе стороны шла стена. Новая пристройка придавала дому солидность.

– Уж не пришел ли я в чужой город? – пробормотал Ли Цин и внимательно осмотрелся. – Нет, вон наш ямынь, значит, и дом тоже мой. Наверное, его перестроили. Чудеса! Ведь я ушел несколько дней назад – можно по пальцам сосчитать. Сначала просидел в пропасти – правда, не знаю, сколько времени. Потом полз по каменному лазу, потом вышел наружу… и вот еще сегодняшний день… Времени прошло совсем немного, а сколько чудес!.. А может быть, власти, узнав, что я пропал, взяли мой дом под управу? Выходит, решили самолично, не спросив хозяина! Жаль, что сейчас уже поздно. Ну, да подам жалобу завтра. Если они действительно отобрали мой дом, пусть хотя бы заплатят!

Ли Цин пошел к ближайшему постоялому двору. Стал было договариваться о ночлеге, но в карманах не оказалось ни одного медяка. Пришлось заложить кое-что из одежды. Ему удалось получить связку монет. Есть не хотелось, он заказал вина, выпил и отправился спать. Но разве уснешь, когда на сердце так беспокойно! Старик ворочался с боку на бок и тяжело вздыхал. В голову лезли разные мысли. «Зря я обиделся на владыку, когда он спросил, как я буду жить, вернувшись домой. Значит, правильно он дал мне книгу и посоветовал найти подходящее дело. Потом, помнится, еще сказал, что мне нечего будет есть, и дал два камня. Выходит, он знал, что случится сегодня!» Ли Цин ощупал рукав халата и с радостью убедился, что книга цела. Однако читать он ее не стал.

Едва дождавшись рассвета, он расплатился за ночлег и пошел бродить по улицам города. Как ни странно, он не встретил никого из родственников, не увидел ни одной из своих красилен. Старик осторожно спросил прохожих, знают ли они Ли Цина, но те только качали головами и отвечали в один голос:

– Никакого Ли Цина не знаем! Никогда не слышали, чтобы кто-нибудь спускался в пропасть Заоблачных Врат!

Наступил вечер, и пришлось возвращаться на постоялый двор. На следующий день он пошел бродить по узким переулкам, но и там не встретил знакомых. На все вопросы он получал прежний ответ. Старик растерялся. «В тот день, когда я заглянул в окошко, мне показалось что-то необычное – город будто весь перестроен, не похож на старый Цинчжоу. А сейчас здесь ни одного знакомого лица. Странно!.. Впрочем, в Поднебесной есть одна лишь Гора Заоблачных Врат, а не две. Пойду-ка я за южные ворота и взгляну хорошенько на нашу гору. Если она все та же, значит, и город – Цинчжоу. Тогда я снова спрошу, вновь разузнаю, может, выясню что-нибудь!» Приняв такое решение, он быстро вышел за южные ворота и направился в гору. Ближе к вершине он заметил беседку. «Дорога несомненно та же и ведет к Заоблачным Вратам, – подумал Ли Цин. – Но откуда беседка? Подойду-ка поближе, взгляну на нее!» Он прочитал вывеску: «Беседка Сгнивших Веревок. Построена в четвертый год эры Изначального Правления».

– Получается как в старом сказании! – воскликнул старик. – Когда-то один дровосек встретил двух небожителей, которые играли в шахматы. Он посмотрел всего лишь одну партию, а за это время прошло много-много лет. Сгнила даже рукоятка от его топора. С тех пор и рассказывают предание о сгнившем топорище{159}. Не иначе, беседку воздвигли мои родственники. Проводив меня к бессмертным, они, наверное, бросили веревки возле пропасти, и те, конечно же, сгнили. Оттуда и получилось название «Беседка Сгнивших Веревок». Наверное, об этом событии сейчас рассказывают целые истории. А как же с годами? Там написано: «…построена в четвертый год эры Изначального Правления». Но сейчас совсем другой год. Что это они все перепутали? Поднимусь-ка я выше!

Возле края пропасти он заметил каменную стелу с надписью: «Место, где вызывали душу Ли Цина». Старика даже передернуло: «Как это? Я жив-здоров, умирать пока не собираюсь, а они – на тебе – душу мою вызывают!» И вдруг он догадался: «Точно! Точно! Когда я остался в пропасти, они вытащили пустую корзину и решили, что я погиб. Вот и стали вызывать мою душу!»

Он пошел обратно, обдумывая случившееся: «Может, я и впрямь умер, и сейчас здесь бродит моя душа?» Мысли старика вконец перепутались. «Но если родичи вызывали мою душу, стало быть, на родовом кладбище существует место моего захоронения! Они напутали в надписи на беседке, но на могиле они не могли ошибиться – надписи там никогда не меняются. Пойду на родовое кладбище. Возможно, там я найду ответ!»

Он спустился вниз и повернул к восточным воротам. Еще издали он увидел кладбище, над которым нависала гора, словно дракон, спустившийся с небес. Ли Цин подумал: «В "Книге Захоронений"{160} говорится: "Если гора похожа на парящего феникса или свернувшегося дракона, значит, через тысячу лет здесь появится небожитель". Странно, что при таком расположении гор только я один встретил бессмертных. Да и меня прогнали прочь! Так и не удалось мне вознестись на небо! Правда, возможно, расположение гор{161} относится совсем не ко мне, а к кому-то другому?» Старик подошел к могилам предков и отвесил два низких поклона. Возле могильных холмов валялись срубленные сосны и белоствольные тополя в несколько обхватов толщиной. Многие плиты на могилах были повалены и отброшены в сторону или просто разбиты. Вид запустения поверг Ли Цина в уныние.

– Неужели все мои родственники умерли? И сейчас больше некому ухаживать за могилами? – вздохнул он.

Тут он заметил, что одна из плит стоит как будто прямо и на ней видны какие-то знаки. «Могила праведного мужа Ли Цина», – прочитал старик.

– Наверняка захоронили мою одежду, могила пустая! – пробормотал старик. – Ну, а плита? Она вся заросла мхом и изъедена временем, пришла в полную ветхость… Нет, ее поставили не в четвертый год Изначального Правления… Значит, я умер уже очень давно. А сегодня здесь блуждаю вовсе не я, а бродит моя душа. Пока я был в ином мире, все мои родственники, видно, умерли, иначе я встретил хотя бы одного.

И снова думы и сомнения охватили старого Ли Цина: «Будто мне снится сон среди бела дня. В самом деле, жив я или мертв? Кто мне ответит? У кого спросить?»

Вдруг в отдалении он услышал постукивание рыбьего барабанчика и треск колотушек{162}. Он пошел на звуки и скоро увидел слепца, сидящего возле храма Восточного Хребта.

Слепец что-то рассказывал, а потом стал просить подаяния. «Вот, кажется, и вторая фраза заклятия, что сказал мне владыка бессмертных: "Вещей дщице внемли", – подумал Ли Цин. – Спрошу-ка я у слепца, что он мне скажет. Надо только подождать, пока все разойдутся!»

В плошке у слепца лежал всего десяток медяков – на большее слушатели не расщедрились. Кто-то из толпы сказал:

– Учитель! Пора начинать, а мы пока соберем еще немного денег!

– Так не пойдет, – возразил слепец. – Я ведь незрячий. Кончу петь, а вы все разбежитесь! Где потом вас разыскивать?

– Ерунду городишь! – крикнули из толпы. – Кто тебя станет обманывать, ты же увечный!

Слепец, поверив, ударил по барабанчику и застучал деревянными дощечками. Его история начиналась стихами:

Проходит жара, настают холода –

весен и осеней череда.

Солнце закатное скрылось за мост,

на восток струится вода.

Где же теперь полководцы-герои,

где гордые их скакуны?

Цветущими травами все поросло,

грустью поля полны.

Прочитав эти строки, слепец приступил к истории, которую часто исполняли даосы-сказители. Ли Цин знал и любил этот рассказ о Чжуанцзы, который скорбел над черепом. Протиснувшись вперед, он, склонив голову, внимательно слушал. Слепец продолжал рассказ, перемежая слова пением. Он прочитал ровно половину истории и дошел до того места, когда череп оброс мясом и кожей, вдруг ожил и покатился по земле. Толпа внимательно слушала. Кто-то хихикнул, кто-то охнул. Вдруг стук барабанчика и колотушек прекратился. Слепец оборвал свой рассказ, чтобы собрать деньги, как это обычно бывало у сказителей.

Все слушали слепца, затаив дыхание, но, когда дошло дело до денег, зрители, смущенно переглядываясь, спрятали руки за спину. Ссылаясь на то, что не захватили с собой денег, они, бросив несколько малозначащих слов, стали расходиться. В плошке оказалось лишь пять медяков. Слепой сказитель, возмущенный несправедливостью, разразился бранью. Какой-то парень, любитель скандалов, ему ответил. Слово за слово, и началась перепалка. Никто не хотел уступать, и дело кончилось потасовкой, во время которой медяки, что успел собрать слепец, раскатились по земле. Пошумев и посудачив, народ разошелся, но несколько человек подзуживали спорщиков продолжать драку. Скоро ушли и они.

Слепец остался один.

Ли Цин, пожалев слепца, собрал рассыпавшиеся монеты и протянул их сказителю.

– Да, чувства людей оскудели, в мире ценят лишь деньги! – вздохнул Ли Цин.

– Кто вы? – спросил слепец, забирая выручку.

– Да вот, хочу спросить кое о чем. Может быть, ты знаешь. Дам несколько десятков монет на выпивку, если ответишь как надо.

– Что желаете узнать, почтенный?

– В свое время в Цинчжоу жили некие Ли – владельцы красилен. Ты знал их?

– Я и сам из этого рода. А кто вы? Как вас зовут?

– Меня кличут Ли Цином. В нынешнем году мне исполнилось семьдесят лет.

Слепец рассмеялся.

– Надуть хотите слепого! Может, думаете чем поживиться? Только я не дитя. К тому же я постарше вас – мне уже семьдесят шесть. Какой же вы Ли Цин? Так звали моего прадеда по дядюшкиной линии.

Слепец несомненно что-то знал, и Ли Цин решил подойти с другого конца.

– Нет, уважаемый, я вовсе не собираюсь тебя обманывать. Ведь в Поднебесной много ходит людей с одинаковой фамилией и именем… Я вот только хочу спросить: этот твой прадед, куда он делся?

– Долгая история… – задумался слепец. – Помнится, в четвертый год эры Изначального Правления суйского государя Вэньди моему прадеду исполнилось семьдесят лет. В тот день решил он подняться на Гору Заоблачных Врат, а потом спуститься в провал, где будто бы живут какие-то бессмертные. Ему принесли много-много веревок, и он полез в пропасть. Вы, может, думаете, все это враки? Как бы не так! В общем, погиб он… Весь наш род опирался на этого Ли Цина и его богатства, а как он умер, дела пошли все хуже и хуже. А тут еще началась война, в которой погибли все родичи. Только я, горемыка, один в живых и остался. Нет у меня ни сынов, ни дочерей… Читаю свои сказы, этим и перебиваюсь.

«Значит, они решили, что я погиб!» – подумал Ли Цин и спросил:

– Отчего же так быстро род пришел в упадок и к тому же все погибли, ведь с тех пор, как этот Ли Цин спустился в пропасть, прошло не больше года.

– Ай-я! Да вы, почтенный, никак грезите наяву! – вскричал слепец. – Нынче не четвертый год Изначального Правления. Ведь сейчас правит династия Тан. Нынче у нас пятый год эры Вечного Благоденствия{163} государя нашего Гаоцзуна. Суйский Вэньди восседал на престоле двадцать четыре года, после чего передал его Янди, который находился на троне четырнадцать лет. Когда трон захватил Юйвэнь Хуацзи, в Поднебесной началась великая смута. Танскому Тайцзу удалось завоевать всю Поднебесную, но он уступил место монарха Гаоцзу, а тот сидел на троне девять лет, пока его не сменил Тайцзун, занимавший престол двадцать три года. Сейчас вот уже пять лет правит сын Тайцзуна. Таким образом, получается, что с четвертого года Изначального Правления по нынешний день прошло уже семьдесят два года{164}. Когда мой прадед, Ли Цин, покинул наш мир, мне было всего пять лет, а сейчас – семьдесят шесть! А вы говорите, быстро!

– Я слышал, что в роду Ли было пять или шесть тысяч человек. Как же случилось, что за семьдесят лет никого не осталось, кроме тебя?

– Разве вы ничего не знаете?.. А получилось все из-за того, что в нашем роду были люди толковые и умели добывать деньги, как говорится, голыми руками. Так вот. После смерти суйского Янди начался мятеж Ван Шичуна{165}. Однажды он появился у нас в Цинчжоу. Мужчины из нашего рода были все как на подбор – ладные да крепкие, он и забрал их в солдаты. Ван Шичуну, как известно, сильно не повезло – в нескольких сражениях он потерпел поражения и погубил всю свою армию. Вот так. Я бы тоже не выжил, если бы не был увечным.

Только сейчас понял Ли Цин, что произошло. Все разом прояснилось – словно он протрезвел от хмельного дурмана. Сунув слепцу все свои деньги – монет тридцать или сорок – и не сказав больше ни слова, он повернулся и зашагал в город. Ему на ум пришел один древний стих: «В горах побывал всего лишь семь дней, а в мире тысяча лет пронеслась».

«Именно так и случилось, – подумал старый Ли, – я спустился в пропасть в четвертый год эры Изначального Правления и через несколько дней вернулся обратно, а оказалось, что за это время прошло ровно семьдесят два года, и сейчас уже пятый год эры Вечного Благоденствия танского государя Гаоцзуна. Почти мгновенно пролетела целая жизнь. Если бы я провел у небожителей еще немного времени, возможно, и вовсе бы не увидел моего Цинчжоу… Все родственники умерли, а в моем большом доме живут чужие люди. Ничего не сделаешь! Вот только плохо – остался я без единого медяка, а занять не у кого – никого не знаю. Как же дальше жить? Не иначе, ноги придется протянуть… Впрочем, владыка бессмертных сказал, что я вернусь в их обитель!» Ли Цин тяжело вздохнул. Немного поразмыслив, он решил не мечтать более о возвращении к небожителям. «Старый чурбан! Хотел сделаться бессмертным! Думай лучше, как прокормиться… Вспомнил! Перед расставанием владыка дал мне книгу… – Ли Цин пощупал рукав. – Загляну-ка в нее, может быть, отыщу в ней подходящую профессию».

Вы спросите, что за книгу дал почтенному Ли Цину владыка бессмертных? Это был лечебный трактат с рецептами, в котором говорилось о том, как исцелять людей от недугов. Старику припомнились слова владыки: «Он мне сказал, что через семьдесят с небольшим лет я снова вернусь к ним. Наверное, все эти годы мне придется провести среди людей. Конечно, я хлебну горя, но вряд ли это будет хуже, чем на дне пропасти у Заоблачных Врат. И все же, что мне делать? Я уже стар, да и ничего не смыслю во врачевании. Как я буду лечить людей? Это же бессовестно! Да и денег нет, чтобы начать новое дело, ведь для этого надо закупить кучу всяких лекарств… А что, если пойти посоветоваться со сведущим лекарем? Может, что и получится!»

Он прошел несколько сот шагов и вдруг заметил белую вывеску: «Наша лавка, основанная благодаря нашим предкам, продает настои и свежие лекарственные травы из провинций Сычуань и Гуандун». Ли Цин обрадовался: «Ну вот, кажется, нашлась разгадка третьей фразы заклятия: "Подле злата живи". Наверняка здесь есть человек с фамилией Цзинь{166}… Да, недаром говорят, что бессмертным все известно, им и гадать не приходится. Действительно, что бы они ни сказали, всему надо верить».

Возле аптечной лавки он увидел молодого человека лет двадцати. Юношу звали Цзинь Далан, или Цзинь Старший. Ли Цин поспешил поклониться.

– Простите за беспокойство, лекарства в вашей лавке продаются за наличные деньги или можно купить в кредит?

– Обычным покупателям, что к нам приходят за снадобьями, мы продаем за наличные. А для тех, кто держит свое заведение, открываем счет. В конце месяца или сезона с ними производится расчет. У нас это называется «полу-в-долг-полуналичными».

– Я детский врач, – схитрил Ли Цин. – Все время ходил по деревням с сумой за плечами, а сейчас вот состарился и решил открыть свое заведение, чтобы лечить на одном месте. Я мог бы стать вашим клиентом. Вот только не знаю, есть ли здесь дом, который сдается в аренду?

– Разве вы не заметили соседского дома – на воротах висит объявление о сдаче! Правда, домишко до крайности тесный. Боюсь, вам там будет не слишком удобно.

– Одному мне вполне хватит, ведь у меня нет малых детей! Понятно, придется сделать вывеску да привести в порядок помещение: поставить лари для лекарств, приобрести нужный инструмент – ножи и прочее. Тогда можно будет начать дело. Скажите, а где все это можно достать? Вы не продадите в кредит?

– В моей лавке есть все, что вам нужно, и даже гораздо больше. Могу дать и в долг, а когда ваши дела пойдут на лад, рассчитаемся. Расплатитесь заодно и за лекарства. Оба не останемся внакладе.

Так, благодаря помощи Старшего Цзиня Ли Цин поселился в доме подле аптекарской лавки. Невольно ему пришли на ум стихи, которые он прочитал своим родственникам перед тем, как идти на Гору Заоблачных Врат: «Над монахом, что с чайником ищет Дао, сам я смеялся всегда. Но чайник таинств на шумном торжище увидеть – горше стократ!»

Ли Цин подумал: «Никогда не предполагал, что придется заняться врачеванием. Правда, не все еще получается, как говорится в этих строках».

И тогда над воротами лавки он водрузил небольшую поперечную вывеску с тремя иероглифами: «Заведение подвешенного чайника», а рядом – большую продолговатую таблицу с десятью словами: «Лекарь Ли лечит всевозможные детские болезни, сомнительные и тяжелые». В лекарне появились разные врачебные инструменты и другие необходимые вещи, и лавка сразу же стала походить на заведение настоящего медика. Как говорят в подобных случаях: придали Будде облик Будды.

Как раз в этот год в Цинчжоу появился страшный недуг под названием «детская хворь». Заразная болезнь не щадила ни богатых, ни бедных. Умирали все, кого она только касалась. Детских врачей в городе было мало, к больным детям приглашали и врачевателей Большого Колена{167}. Но недуг был столь тяжел, что едва какой-нибудь лекарь, пусть даже самый знаменитый, давал больному свое зелье, как у того выкатывались глаза из орбит и он тотчас испускал дух. А вот Ли Цин творил прямо чудеса. Он даже не ходил к больным, не щупал пульс{168}. Достаточно было рассказать ему, как протекает недуг и как выглядит больной. Он брал щепотку лекарства и давал одну порцию для больного. Было лекарство дорогое или дешевое, сильное или слабое, каждая порция стоила ровно сто монет. Некоторые требовали себе две порции, но Ли Цин им отвечал:

– Для исцеления вполне достаточно одной порции моего лекарства!

Люди не знали, верить старику или нет, но, поскольку хворь у детей развивалась почти мгновенно, они спешили купить щепотку зелья. Вам, конечно, интересно знать, как действовало чудесное зелье. А вот как. Стоило поднести его ко рту ребенка, и болезнь исчезала наполовину, а если дитя проглатывало всю порцию, оно выздоравливало. Случалось и так: купят лекарство, принесут домой, а ребенок уже и не дышит. Тогда порошок нужно было прожарить, а дым вдунуть в ноздри больного, и тот сразу же оживал.

Слава о Ли Цине по прозванию Ли Одна Щепоть прошла по всему городу. Трудно сказать, сколько детей излечил он и сколько денег заработал! Как и прежде, он жил один и расходовал на себя самую малость. Однако, по возвращении его от бессмертных некоторые привычки его изменились. Рассчитавшись за дом и лекарства, Ли Цин перестал копить деньги и не собирал больше подарков, как раньше, когда его одаривали родственники ко дню рождения. Он тратил деньги широко и с размахом, отдавая тем, кто в них нуждался. Он действовал щедро и великодушно, проявляя высокую человечность.

Молва о старом лекаре распространялась. Его знали уже не только в Цинчжоу, но также в Ци и Лу{169}. Многие лекари, прослышав о чудесах, которые творит Ли, стали обивать порог его дома в надежде поучиться у него. Они готовы были даже пойти к нему в ученики. Многие из них дивились, узнав, что Ли не читает медицинских книг, не ходит к больным, не проверяет их пульс. Вся его наука, казалось, состояла в том, что он давал больному щепоть какого-то зелья, на вкус довольно обычного. Некоторые говорили, что при одной болезни он дает разные лекарства, а другие утверждали, что ничего, мол, подобного, – он дает одно и то же снадобье при разных болезнях. Все сходились, однако, на том, что стоит больному принять лекарство, и любую хворь как рукой снимет. В чем тут дело, никто не понимал. Улучив момент, лекари осторожно расспрашивали старика, стараясь выведать секрет, на что Ли отвечал:

– Вас удивляет, что я даю лекарство, не щупая пульса. Ничего странного нет. В лечебном деле существуют четыре главные заповеди: присмотрись к облику больного; прислушайся к его речи; узнай о ходе его болезни; прощупай пульс. Это называется у нас определить «дух», «звук», «деяние» и «жизнеспособность». Обратите внимание, что прощупывание пульса стоит на четвертом, и последнем, месте. К тому же надобно знать, что лечение детей отличается от врачевания взрослых. У детей дух и кровь еще не созрели, поэтому их недуг не всегда можно определить прощупыванием пульса. Да, врачебное искусство таит в себе глубокий смысл. Но самое важное, чтобы у врача было чистое сердце и чуткие пальцы. Надобно глубоко вдуматься в существо недуга, а вовсе не полагаться на мертвые рецепты. И еще: читайте книгу «Большое обозрение кореньев и трав», которая, как известно, появилась у нас в Шаньдуне. Хорошо изучив ее, вы постигнете свойства разных лекарств, а следовательно, будете правильно их употреблять в своей практике. И еще не забудьте: прежде всего важно интересоваться погодой в течение года и представлять себе, как могут влиять на больного тепло или холод. Затем следует выяснить, из каких мест больной, какие горы и воды находятся вблизи его родины, так как сухость или изобилие влаги также связаны с его недугом. В-третьих, надобно знать, что из себя представляет больной: богатый он или бедный. Если богатый, значит, он изнеженный и хрупкий. Если бедняк, значит, твердый и стойкий. В этом случае добавляйте одно зелье и сокращайте другое.

Внимательно изучив болезнь, подумайте о лекарствах и хорошенько прикиньте, кому вы их даете: вельможе, или вассалу, или какому мелкому чину. Ибо точно следует взвесить, кому должно прибавить, а кому убавить. Недуг и лекарства связаны тесно, и болезнь уходит бесследно, если лекарство выбрано точно. Еще в древности лекарства сравнивали с солдатами. Важно не то, что их много, а то, что они к месту. Помните Чжао Ко{170}, который потерпел поражение потому, что читал много разных, но малополезных книг. Хороший пример для всех нас!

Лекари, поблагодарив Ли Цина за наставления, уходили. И никто из них не знал, что у старика есть небольшая книжка, которую ему подарили бессмертные. А старик не собирался раскрывать свою тайну. Вот уж действительно:

Тяжким недугом страдает дитя –

поможет старик ему.

Но в волшебную книгу свою заглянуть

не позволит он никому.

С тех пор как Ли Цин начал свое врачевание в пятый год Вечного Благоденствия правления танского государя Гаоцзуна, незаметно пролетел год. После этого пробежали еще пять лет эры Правления Радости, три года эры Драконова Начинания, два года Добродетели Единорога, два года эры Знака Триграмм, два года эры Главных Установлений, четыре года эры Ровного Благополучия, два года эры Высшего Начала, три года эры Образцового Феникса, один год Спокойного Выявления, один год эры Вечного Торжества, один год Начала Сияния – всего двадцать семь лет. Наступил первый год эры Вечной Доброты{171}. В этот год императорский двор направил во все провинции бумагу, в коей говорилось о том, что в связи с предстоящим путешествием государя на гору Тайшань{172} властям предлагается возродить церемонию подношения духам, которую когда-то совершил ханьский государь Уди{173}.

Вы, конечно, захотите узнать, что это за церемония? Сейчас объясню. Как известно, в Поднебесной есть пять знаменитых гор, или Пять Хребтов, но среди них гора Тайшань обладает наибольшей чудодейственной силой. Говорят, что она соединяется с Небом, и потому здесь берут начало тучи и дождь. Издревле повелось, что высоконравственные люди, почитающие Дао-Путь, желая установить в Поднебесной великий мир или, как говорится, сделать ветры спокойными, а дожди послушными, отправлялись на самую вершину для жертвоприношений в честь духа гор. Они вопрошали Небо и Землю и слагали хвалебный стих о достойных деяниях, слова которого вырезались на особой стеле. Поскольку иероглифы потом заполнялись золотой краской, стих назывался Золотым Посланием. Каменную стелу окружал павильон из белого нефрита, он назывался Нефритовым Футляром. Императорский двор проводил эту церемонию весьма торжественно и пышно. Все знали, что слова торжественного стиха Владыке небес должны быть исполнены искренности и правды, иначе может ненароком подуть страшный ветер и разразиться буря. Ясно, что в этом случае церемонию уже не закончишь. Сей обычай возник вовсе не в годы правления ханьского Уди, он был известен еще до Великого Юя{174} и существовал, таким образом, уже семьдесят девять поколений. Впоследствии Цинь Шихуан и ханьский Уди, которых, к слову сказать, трудно назвать высоконравственными правителями, очень любили разглагольствовать о «Великом мире» и устраивать пышные церемонии, часто заканчивавшиеся, однако, неудачно. Например, при Цинь Шихуане разразился ливень, и государь был вынужден прятаться под сосною. Ханьский Уди даже спустился с горы, причем многие его слуги при спуске получили увечья. Вот почему после Уди никто больше не отваживался проводить церемонию поклонения духам. И только танский Гаоцзун рискнул справить ее в третий раз.

Дорога на Тайшань проходила через Цинчжоу, поэтому местные власти, получив высокую грамоту, немедленно повелели выделить от каждого двора работника для ремонта улиц и дорог, чтобы достойно встретить императора. Поскольку лавка Ли Цина выходила на улицу, дом старика также включили в список семей, которым полагалось нести службу. Надо сказать, что с тех пор, как старый Ли начал врачевать, все детские лекари города, повергнутые в большое смущение, закрыли свои заведения. Если бы старика Ли Цина взяли на строительство дороги, то, случись кому заболеть, лекаря не найти. Тогда жители города, выбрав из своей среды самых бойких на язык ходоков, отправили их в ямынь просить освободить Ли Цина от повинности.

– Ли Цину сейчас девяносто семь лет, почти сто. У него нет сил работать, – сказали ходоки. – Позвольте нам собрать деньги и нанять какого-нибудь крепкого парня, который за него отработает. А лекарь пускай остается в своей аптеке и продолжает лечить детей.

Так доложили ходоки. Ведь некоторые из них помнили, что много лет назад, когда Ли Цин открыл свое дело, он сказал, будто ему семьдесят. Никто из жителей не подозревал, что сейчас Ли Цину вовсе не девяносто семь лет, а все сто шестьдесят восемь. По существовавшим в те времена законам тех, кому исполнилось семьдесят лет, следовало считать стариками, а поэтому освобождать от всяких работ и повинностей. Помня эту статью, жители хотели оставить Ли Цина в аптеке, а вместо него послать кого-то другого. Однако не знали они, что их окружной начальник родом из Линнани{175}, где, как известно, не верят во врачебное искусство, но весьма почитают ворожбу. Начальник округа ответил так:

– Хотя Ли Цину девяносто лет, он крепок и здоров и еще может потрудиться. Если он способен держать в руках лекарства, почему бы ему не поработать на дороге? Вспомните Цзян Тайгуна{176}. Ему исполнилось восемьдесят два года, когда он вызвался помочь чжоускому государю Увану и даже повел войска в бой. Потом он, как простолюдин, трудился до самой своей кончины. Разве он отлынивал от работы? Вы толкуете, что Ли Цин очень хороший лекарь. Но неужели в таком большом городе, как Цинчжоу, всего один детский врач? Я как-то уже выяснял, что он действительно открыл свое заведение двадцать семь лет назад. Однако до него тоже лечили детей, и вовсе не все дети умирали. Так почему же в городе остался лишь он один? Почему только он, Ли Цин, лечит всех?

Ходоки вновь и вновь упрашивали окружного начальника, но тот оставался непреклонным. Что делать? Куда идти жаловаться? Ходоки возвратились в лавку Ли Цина и принялись совещаться. Кто-то предложил собрать деньги и сходить в ямынь еще раз – вновь просить начальство заменить лекаря. Однако Ли их остановил.

– Спасибо, почтенные, за ваше доброе ко мне расположение, – сказал он. – Только я, никчемный старик, думаю, что лучше вам туда не ходить. Окружной начальник не станет заниматься пустяками – он обеспокоен приездом государя. Дело это весьма необычное, и он должен проявить твердость. Подумайте сами. Случись у него какая промашка – с него голову снимут. В общем, я пойду на работы сам. К тому же с постороннего человека ведь ничего не спросишь. Если что произойдет, его и не сыщешь. Наверное, наш начальник думает примерно так же, а потому и слушать вас больше не станет… К тому же мне известно, что государев приказ все равно не исполнится. Вспомните! Церемонию на горе хотели свершить еще во второй год эры Добродетели Единорога, а в следующий раз – в первый год эры Спокойного Выявления. Если не сумели провести дважды, значит, церемонии не будет и в третий раз. Вот увидите, дней через пять все прояснится. Поэтому успокойтесь и делайте, что вам приказано.

– Как же так? – удивились соседи, а между собой заметили: – Мы собственными глазами видели, что в ямыне готовят особое предписание, делят дороги на отрезки, составляют список рабочих. Все торопятся, как на пожаре… Один наш старик как замороженный. Интересно, что он будет делать, если приказ не отменят? Уж мы, кажется, нашли хороший выход: собрать деньги и еще раз попробовать уломать начальство. Так нет, теперь старик отказывается, сам хочет работать. Видно, мало ему того, что получает в своей лавке, нужен еще и казенный харч!

Кто-то хихикнул. Все разошлись.

Между тем император Гаоцзун, приняв решение свершить на горе Тайшань ритуал поклонения духам, повелел сановникам из Ведомства Церемоний определить порядок предстоящего торжества. Двор ждал благоприятного дня, чтобы можно было отправиться в путь. И надо же так случиться, что императора неожиданно разбил паралич, да так, что он не мог даже ногой двинуть. Разве здесь до церемонии? Не прошло трех дней, как цинчжоуский ямынь разослал на места уведомление о том, что государев приказ откладывается. Жители Цинчжоу сразу же вспомнили слова почтенного Ли и, подивившись его умению предвидеть грядущее, прониклись к нему еще большим уважением.

Надо вам знать, что в провинции Шаньдун всегда жило очень много даосов-ворожеев. Еще во времена государя Цинь Шихуана, как известно весьма почитавшего искусство магов, на священную гору Пэнлай как-то отправили Сюй Фу{177}, человека из Ци, а с ним пятьсот отроков и юных дев, коим велено было искать эликсир бессмертия. Впоследствии ханьский правитель Уди, который также поклонялся даосскому учению, назвал даоса Ли Шаоцзюня{178} Полководцем Литературных Достижений, а Луань Дао присвоил титул Полководца Пяти Благоденствий. Оба они были жителями Ци. Каждый день вместе с ними на площадке Общения с Небесами, в Бамбуковом Дворце и Павильоне Коричного Древа император обращался к духам и небожителям, моля их снизойти на землю. Так сложился обычай, который передавался в этих местах из поколения в поколение. Многие считали, что Ли Цину тоже знакомы тайны даосской магии. И действительно, в семьдесят лет он открыл аптечную лавку и вот уже двадцать семь лет занимался своим ремеслом. Сейчас ему уже около ста лет, а он совсем еще не старик: духом крепок, а видом моложав. После того как Ли Цин предсказал грядущие события, ни у кого не осталось сомнений, что он постиг учение даосов и, подобно Дун Фэну или Хань Кану{179}, дарует людям чудесные снадобья, скрывшись под другим именем. Неудивительно, что к нему зачастили маги и ворожеи, они называли его учителем, старались выведать тайны даосского ремесла или хотя бы узнать какой-нибудь мелкий секрет. Не раз и не два расспрашивали они старика о Пути, но тот всякий раз отнекивался или, ссылаясь на свой возраст, отвечал, что ничего не помнит. Впрочем, иногда, он им объяснял, что, если после тридцати лет человек отринет все страсти и отбросит мирские заботы, если, погрузившись в созерцательное спокойствие, займется своим совершенствованием, он избавится от болей и у него пропадут все недуги. Говорил он еще что-то в этом роде, но даосские маги были убеждены, что Ли Цин неохотно делится своими тайнами, потому что он – отшельник, скрывший настоящее имя, и они продолжали донимать его расспросами.

– Оно конечно, – твердили они, – самосовершенствование помогает долголетию, а вот как с предсказанием грядущего? Наверное, понять сие весьма затруднительно? Учитель, как, скажем, вы узнали, что в течение пяти дней отменят государев приказ?

– Я не святой и не умею предсказывать будущее, – говорил Ли Цин. – Разве вы не слышали историю о том, как Конфуций, увидев ком ряски и одноногую птицу шанъян, предсказал грядущие события{180}? Просто, слушая детские песенки, он задумывался над их смыслом, а потом неожиданно получалось так, как он и говорил. Детские песни, исторгнутые из души бесхитростной и прямой, являются чудесным знамением того, что происходит в природе. И если ты задашься целью что-то познать, то обязательно получишь ответ. Как вам известно, свое заведение я открыл в пятый год эры Вечного Благоденствия. Как-то в годы Драконова Начинания я услышал детскую песенку, которую, возможно, слышали и вы. В ней были такие слова:

Тайшанъ-гора высока.

От земли

До вершины

сколько ли?

Как ни старались,

взобраться туда не смогли.

Как ни пытались,

на самый верх не дошли.

Трижды солдаты

собирались в дальний поход.

Трижды солдаты

седлали коней у ворот.

Трижды в путь отправлялся отряд.

Трижды отряд возвращался назад.

На гору взобраться не мог никак.

Вот так!

Я понял, что если не смогли подняться на гору два раза, значит, не суждено взобраться и в третий. У меня, старика, много опыта, я многое видел. Ну, а каких-то тайн у меня нет и не было.

И старик продолжал делать свое дело: то получал деньги от посетителей, то отмеривал лекарства, а тем, кто обращался за советом, что-то объяснял. Словом, суетился так, что, казалось, у него нет ни минуты покоя. Решив, что старик не хочет делиться своими секретами, маги расходились по домам.

В следующем году нежданно-негаданно скончался государь Гаоцзун, и на престол взошла императрица У Цзэтянь{181}, которая держала в своих руках правление двадцать один год, пока ее не сменил на престоле царевич Чжунцзун. Он был на троне шесть лет, и его устранила в результате мятежа императрица Вэй, а ее, в свою очередь, сверг Жуйцзун, правивший страной также шесть лет. Он передал трон Сюаньцзуну, который начало своего правления назвал эрой Открытого Начинания{182}.

Наступил девятый год его царствования, а значит, со времени кончины Гаоцзуна прошло сорок три года. Все в Цинчжоу знали, что Ли Цину сейчас уже сто сорок лет. Но он по-прежнему нисколько не постарел, а его лекарства, как и прежде, обладали чудесными свойствами. «Может, он и не бессмертный, – думали люди, – но, несомненно, он одарен счастливым свойством долголетия». Вот почему к нему шли не только те, кто занимался врачеванием, но и все, кто хотел постичь тайны учения даосов. В его доме постоянно толпился народ, и люди, которые верили в него, всегда медлили расходиться. Вспоминаются такие стихи:

Обитель бессмертных в далеком море,

на острове Янъфути{183},

Но могут бессмертные в мире земном

плоть свою обрести.

В этом месте наша история прерывается, и сейчас мы расскажем о государе Сюаньцзуне. Как известно, Сын Неба с большим почтением относился к даосскому учению, и все его мысли были устремлены к небожителям. С особенным уважением монарх относился к даосским наставникам Е Фашаню и Син Хэну, которые приводили к Сюаньцзуну диковинных людей, рассказывали ему о постижении черно-белого и ало-желтого начал{184}, о поисках эликсира бессмертия, о тайне общения с духами, а также раскрывали секреты омоложения и восстановления сил.

Был девятый год эры Открытого Начинания. Однажды наставники Син и Е доложили государю:

– Сейчас на земле лишь трое бессмертных. Одного зовут Чжан Го, и живет он в горах Цяошань под Хэнчжоу. Другой – Ло Гунъюань из Синчжоу. А третий – Ли Цин из Бэйхая{185}. Все трое – обитатели заоблачных высот, им постыла суета бренного мира. Если вы, государь, преисполнившись чистыми помыслами, пошлете за ними своих гонцов, возможно, они согласятся прийти ко двору.

Сюаньцзун выслушал даосских наставников и послал к Чжан Го помощника начальника дворцового ведомства Сюй Цзяо. К отшельнику Ло был отправлен ученый муж Цуй Чжунфан, имевший звание тайчан боши – доктора Вечного Постоянства{186}. К Ли Цину император направил Пэй Пиня, сановника из приказа общих дел. Все три высоких посланника, поклонившись императору, взяли особую бумагу, скрепленную государевой печатью, и отправились каждый в свою сторону на поиски небожителей. Но об этом мы пока умолчим, а вернемся к Ли Цину.

Годы жизни Ли Цина в этом бренном мире подходили к концу. Он свершил много достойных деяний, предначертанных ему, и, конечно, достиг высшего прозрения, которым обладают бессмертные. Он заранее знал, что к нему в какой-то момент пожалует чиновник по фамилии Пэй, и ему вспомнилась четвертая строка заклятия, которое прочитал когда-то владыка бессмертных: «Пэй придет – уходи». Ли Цин подумал: «Иероглиф "дунь" в заклятии означает "уйти" или "исчезнуть". Куда же мне исчезать? Наверное, это слово обозначает исчезновение плоти!»

Вам, несомненно, интересно узнать, что значит «исчезновение плоти»? Испокон веков происходило так. В тот день, когда человек до конца постигал Дао, он покидал мир людей. Некоторые среди бела дня возносились на небо, что называлось «оперившись, взлететь»{187}. Другие умирали, как обычные люди, но их останки куда-то вдруг пропадали из гроба. Это и называлось «исчезновение плоти». Однако у разных людей происходило оно по-своему и в полном согласии с пятью качествами человека{188}, а поэтому люди часто не догадывались, что ушедший из мира стал небожителем.

Рассказывают, что в тот день, о котором сейчас пойдет речь, Ли Цин поднялся ни свет ни заря.

– Сегодня я не буду продавать лекарства, – сказал он ученикам и приказал снять таблицу. – В полдень я с вами навсегда расстанусь.

– Что вы говорите, учитель? Вы же совсем здоровы, – удивились ученики. – К тому же вы не можете нас покинуть, ведь мы не успели постигнуть и частицы вашего мастерства. Останьтесь с нами хотя бы ненадолго, передайте нам ваши тайны. Тогда все узнают, учитель, что вы настоящий небожитель, и потомки поверят в то, что вы постигли Дао-Путь.

– У меня, как вам известно, нет особых тайн, которые я мог бы передать, и вовсе не обязательно, чтобы обо мне знали потомки, – улыбнулся Ли Цин. – Сегодня наступает великий предел моей жизни, и вам не по силам меня удержать. Жаль только, что нынче нет здесь моего старого соседа Цзиня, поэтому придется побеспокоить вас. Купите гроб, а когда остановится мое дыхание, положите в него мое тело и забейте крышку. Только прошу вас, не откладывайте этого до завтра. Все хозяйство, а также инструменты я дарую Цзиню, с которым мы знакомы вот уже семьдесят лет. Ведь я как-никак не только его сосед, но и клиент.

Ученики поспешили выполнить его распоряжение и купили все, о чем их просил Ли.

Надо сказать, что Цзиню в это время исполнилось восемьдесят девять лет. Это был крепкий и здоровый старик, ходил он быстро и стремительно, будто летел по воздуху. У Цзиня, основателя большого дела, сейчас была куча внуков, а поэтому его величали дедушкой Цзинем. Только Ли Цин, знавший торговца еще юношей, по-прежнему звал его Цзинь Даланом, то есть Цзинем Старшим. В тот день Цзиня действительно не было дома. Он поднялся в пятую стражу{189} и отправился за город.

Наступил полдень. Ли Цин совершил омовение и, переодевшись во все новое, направился во внутренние комнаты. Ученики хотели было последовать за ним, но старик их остановил.

– Подождите у ворот. Мне нужно спокойно посидеть одному и очистить свое сердце, дабы освободить его от забот и волнений… Когда придет Старший Цзинь, мой давний приятель, пошлите его ко мне проститься.

Ученики столпились возле ворот. Кто-то сходил к Цзиню, но оказалось, что тот еще не вернулся. Через некоторое время ученики вошли в дом посмотреть, что с учителем, а он уже испустил дух. Кто-то из старых учеников, живших у Ли Цина давно, заплакал. Другие – из тех, кто пришел недавно, – шныряли по углам в поисках ценностей. После некоторого замешательства, вызванного неожиданной смертью старика, ученики, выполняя волю умершего, решили положить тело в гроб. Стали класть – ничего не получается. Руки и ноги странно скрючились возле груди, и тело напоминало свернувшегося дракона. Ученики попытались было распрямить конечности, но куда там – они будто окаменели или затвердели, как железо. Положив старика в гроб как есть, заколотили крышку и оставили гроб в доме.

За долгую и славную жизнь, которую прожил Ли Цин, его узнали много людей, и проститься с ним пришло полгорода. Ученики едва успевали встречать и провожать бывших больных старого Ли Цина, у них чуть язык не отсох от приветствий, а спины не разгибались от бесчисленных поклонов. Верно говорится в стихах:

Больше ста лет следы его ног

оставались в мирской пыли.

Но однажды, простившись, на облаке белом

он скрылся в небесной дали.

Балдахин из перьев и радужный стяг

больше не встретятся вам.

Лишь ступка и снадобья в мире остались,

завещанные ученикам.

А теперь мы расскажем о сановнике Пэй Пине, который, добравшись до города Цинчжоу, был встречен старейшинами города во главе с начальником округа. В зале, куда проводили столичного гостя, горели свечи и дымились благовония. Пэй Пинь зачитал государев указ, повелевающий пригласить ко двору бессмертного Ли Цина. Начальник округа первый раз слышал эту фамилию и спросил местных старейшин. Кто-то из них доложил:

– Есть в Цинчжоу некий Ли Цин, но он детский лекарь. В этом году ему исполнилось сто сорок лет. Говорят, что вчера в полдень он вдруг скончался – без всякой болезни. Только этот Ли Цин и жил здесь, а вот о бессмертных мы ничего не слышали.

Новость очень огорчила сановника. «Сколько мне пришлось претерпеть в пути, чтобы добраться сюда с государевым приказом! – подумал он, вздохнув. – Я должен был найти этого лекаря и пригласить его ко двору. Увы! Я не выполнил государева распоряжения. Какое невезение! Приехал не раньше, не позже, а именно тогда, когда этот старик протянул ноги. Даже лица его не видел. Какая жалость! Помнится, еще в стародавние времена ханьский Уди, узнав, что где-то живет человек, добывавший снадобье бессмертия, послал к нему большого вельможу с приказом узнать рецепт эликсира. Но сановник не успел добраться – тот человек уже умер. Уди страшно разгневался на вельможу за то, что тот вернулся с пустыми руками, и приказал его казнить. Хорошо еще, что за него вступился Дунфан Шо{190}. Он сказал, что, если покойник обладал эликсиром бессмертия, значит, он должен был сам его испробовать и остаться живым. А коли он умер, значит, его снадобье не приносит бессмертия, поэтому нет в нем никакого проку. Уди понял, что совершил оплошность. По счастью, наш Сын Неба, не в пример ханьскому владыке, отличается светлым умом, и, хотя при дворе сейчас нет второго Дунфан Шо, который бы за меня вступился, дело, быть может, не дойдет до того, что произошло с тем вельможей… Но вот что непонятно. Оба даосских наставника сказали, что этот Ли Цин – бессмертный. Если это так, он не должен был стареть, тем более – не мог умереть. Однако он все-таки умер. Значит, он никакой не бессмертный. Впрочем, дожить до ста сорока лет и скончаться без всякого недуга – такое тоже встречается редко».

Государев посланник Пэй Пинь повелел окружным властям собрать от соседей Ли Цина сведения о нем, чем он занимался, какие добрые дела совершил, в каком году, в какую луну и в какой день он преставился. Это было необходимо вельможе для отчета. Областные чиновники сей же час приказали соседям старого лекаря написать бумагу и немедленно принести ее для вручения императорскому посланцу. Соседи почесали в затылке и задумались.

– Что писать? Как писать? Все мы гораздо моложе Ли Цина. Откуда нам знать о нем?!

Кто-то из соседей вспомнил:

– Кажется, один только дедушка Цзинь знает лекаря сызначала, и наверняка ему известна вся его жизнь. Жаль только, Цзиня нынче здесь нет. Может быть, он все же сегодня вернется или, на худой конец, завтра утром. Пусть он и сочинит эту бумагу, а потом передадим начальству.

Все согласились с предложением и пошли по домам. И вдруг навстречу идет сам Цзинь, а за ним парень с вязанкой травы за спиной.

– Какая удача! Дедушка Цзинь, как хорошо, что ты вернулся! Если бы ты вчера не ушел в деревню, ты успел бы проститься со своим старым другом – лекарем Ли Цином.

– А чего с ним прощаться?.. Он что, куда ушел?

– Вчера в полдень преставился…

– Я же его вчера встретил у южных ворот. Что вы чепуху несете! Грех какой! Грех!

Соседи опешили от неожиданности.

– Он взаправду умер. Не мог ты его видеть!.. А может, ты повстречался с духом?

– Чудно! Ни за что не поверю! – воскликнул изумленный старик и, не поворачивая к себе, поспешил к дому Ли Цина. Вошел и видит: стоит гроб, подле которого толпятся ученики лекаря, одетые в белую одежду, и кто-то из знакомых, пришедших проститься с покойным.

– Чудеса! Чудеса! – замотал головой старый Цзинь.

Ученики обступили его.

– Душа учителя отлетела на небо вчера в полдень. Поскольку вас вчера не было, мы гроб пока оставили здесь, – сказал кто-то.

Другой ученик протянул Цзиню бумагу со списком вещей, которые Ли Цин оставлял ему в дар.

– Неужели он действительно умер? – Цзинь взял бумагу, но даже не взглянул на нее. – Не верю я, не верю!

– Дедушка Цзинь! Ты сказал, что вчера будто ты его видел? – спросил кто-то.

– Вчера я вышел из дома очень рано, но не успел я дойти до южных ворот, как встретил родственника, который затащил меня к себе домой выпить и закусить. Я, понятно, у него задержался. Наконец простился – а это было примерно в полдень – и пошел к Горе Заоблачных Врат. Давно я приметил там разные травы и коренья, нужные для моей аптеки. И тут вдруг я заметил мальчика в темной одежде, наверное, слугу, который нес курильницу с благовониями. Я не обратил на него особого внимания. Прошел вперед шагов шестьдесят или семьдесят и впереди увидел вашего наставника. Только странное дело: левая нога у него была обута, а правая босая, непонятно почему. Спрашиваю его, куда, мол, направляетесь, а он мне в ответ: «Иду на Гору Заоблачных Врат. Там, в Беседке Сгнивших Веревок, меня ожидают девять наставников – моих братьев. Хотят со мной потолковать о том о сем! Несколько дней я буду в отлучке». Достал из рукава письмо и сует его мне. Потом протягивает расшитую сумку, а в ней лежит что-то похожее на жезл жуи. Иди, говорит, поскорее в город и передай сановнику Пэю – гонцу государя. Письмо и сума его у меня. А вы говорите, он умер!

Старый Цзинь пощупал рукав халата. Ученики сначала решили, что старик шутит, но, когда увидели письмо и сумку, все их сомнения пропали.

– В полдень или не в полдень – это неважно, – проговорил один ученик. – Удивительно другое: как он смог передать тебе эти вещи, если он не выходил из дому! Очень странно!

– Вот именно! – поддакнул другой. – Он же скончался, никак он не мог тебе передать.

– А ведь он заранее знал, что приедет государев посланец Пэй и что его будут просить ко двору… Может быть, это его дух являлся тебе! – предположил третий. – Наверное, он все-таки бессмертный!

– Какой такой Пэй? Куда его хотели пригласить? – спросил Цзинь с любопытством.

Соседи и ученики объяснили ему, что произошло за это время. Приехал, мол, государев гонец Пэй просить Ли Цина ко двору, но начальник округа сообщил ему, что Ли Цин уже скончался. Тогда власти приказали соседям писать бумагу с объяснением.

– Вон, оказывается, в чем дело! – проговорил Цзинь. – Никакие доказательства не понадобятся, если есть письмо и сумка. Мы вместе пойдем в ямынь, и я передам вещи гонцу государя.

Соседи вместе со стариком отправились в окружную управу. Старый Цзинь рассказал начальнику о том, как он встретил Ли Цина, как тот передал ему письмо и сумку. Удивленный чиновник поспешил к Пэй Пиню. В это время Пэй, обескураженный своей неудачей, с нетерпением ожидал отчета местных властей. Он собирался в обратную дорогу, когда появился начальник округа с большой толпой жителей. Чиновник доложил вельможе о письме и сумке лекаря, которые тот отдал своему соседу – старому Цзиню, велев передать их посланцу двора. Пэй Пинь раскрыл письмо, содержание которого, как оказалось, напоминало благодарственную реляцию. Ли Цин писал:

«Ваше величество! Золотые письмена Вашего нефритового послания достигли Девяти Чистых Сфер. Ответствую Вам: Совершенные мужи спускаются в бренный мир, дабы обеспечить спокойствие людей и благополучие их жизни. При этом они следуют принципам недеяния Тана и Юя{191} и соблюдают бережливость, свойственную Вэню и Цзину{192}. С почтительностью они ожидают наступления предела движения, чтобы вознестись в чертоги Пэнлая. Их не заботит еда, как не волнует одежда, они не желают терзать свою душу и истощать разум. Им нужны лишь горы да немного журчащей воды, чтобы спокойно совершенствоваться в искусстве волшбы. Ваш слуга когда-то давно и лишь мимолетно увидел Дао-Путь, но не успел тогда вступить в ряды бессмертных. И вот патриарх Чжан Го и мой друг по учению Ло Гунъюань сказали, чтобы я шел к ним. Посему я не могу находиться при Вашем чистейшем дворе. Вместе с ними я ухожу служить великой истине. Давным-давно государь Цинь Шихуан пригласил к себе Ань Цишэна{193} с Восточного моря, но Ань отказался от приглашения и передал государеву посланцу пару туфель пурпурного цвета. Ваш слуга не имеет талантов, но и он не может оставить Ваше послание без ответа. Примите от меня этот яшмовый жезл – жуи – как знак моей искренней признательности. Надеюсь, что Ваше величество возьмет сей дар».

Прочитав это удивительное послание, Пэй Пинь вздохнул:

– Говорят, что бессмертные не умирают, но плоть их исчезает. Надо вскрыть гроб. Если он окажется пустым, значит, Ли Цин – небожитель. Это несомненно! Вернувшись ко двору, доложу об этом нашему государю, и тогда у нас не будет лишних хлопот.

Начальник округа и соседи поспешили в лавку лекаря. Если бы они не открыли гроб, может быть, все осталось бы по-прежнему… Но, приподняв крышку, они застыли в изумлении. Тело исчезло, а на дне колоды лежал бамбуковый посох да пара туфель, и поднимался синей ленточкой дымок. И вдруг – о чудо! – гроб взмыл вверх и исчез в вышине. По городу разлился странный аромат, который, как потом говорили, ощущали даже за триста ли от Цинчжоу. Сановник Пэй, чиновники из округа, все жители города принялись истово кланяться, обратя взоры к небесам. Благодарственное послание Ли Цина вместе с сумкой аккуратно положили в пакет, и посланник Пэй передал его государю.

В следующем году во всей Поднебесной вспыхнула эпидемия язвы, но Цинчжоу она обошла стороной – наверное, подействовал странный аромат. Ли Цин хоть и умер, но, как видно, сила его врачевания сохранялась в этих краях. Вот почему до сегодняшнего дня жители города осенью и весной поднимаются к кумирне на Горе Заоблачных Врат и совершают там жертвоприношение и поклонение духам. А теперь послушайте стихи:

О гнилом топорище, о шахматном бое

легенду слыхали не раз.

А сегодня повесть Заоблачных Врат

поведали вам без прикрас.

Как день, летят-мелькают века

в мире земной тщеты.

Но корысть по-прежнему гонит глупцов в

сети мирской суеты.

ЗАКЛЯТИЕ ДАОСА

Тревожна-тревожна жизнь и несладка –

Жаждешь богатства,

но нет и достатка.

Как черепаха, голову спрятать умей,

будь скромен, живи с оглядкой.

Достигнув и малой меры довольства,

остановись поскорей,

Помни, что жизнь перемен полна, –

никогда не действуй вслепую,

Как те, кто годы младые свои

тратят напропалую,

Жизнь проживают впустую.

Эти строфы взяты из вступления к стихотворению, сложенному на мотив «Вся река красна», а принадлежат они перу сунского поэта-монаха, имевшего прозвание Хуэйань, что значит Темная Обитель{194}. В них говорится о том, что богатство и знатность, почет и известность весьма ненадежное дело, все это зависит от разных превратностей и коловращений, коих следует остерегаться. Да, жизнь полна тревог и беспокойств. Вот, скажем, вы помышляете о грядущем или, вспоминая прошлую жизнь свою, сокрушаетесь о том, что вам всегда будто чего-то недоставало. Но на деле вы только напрасно забили голову пустяками, не наполнили ее, а именно опустошили, только и всего. Посему не лучше ли вести свою жизнь в согласии с предначертанным уделом?

Именно так надо поступать, если к тому ж мы припомним историю некоего сюаньилана{195}, то бишь советника Вань Яньчжи из Наньсиня округи Цяньтан{196}, который жил в годы Счастливой Помощи{197} эпохи Сун. В свое время он сдал очередные экзамены и, вступив на чиновную стезю, занимал посты в двух или трех уездах и даже округах. Однако ж, поскольку Вань был человеком прямодушным и простого нрава, – ну, словом, как чистая холстина, – не любил извиваться и угождать, ему скоро пришлось, как говорится, сбросить парадное платье и удалиться от дел, хотя был он еще не стар. Он переехал в Юйхан, где заранее присмотрел землю в низине, и собрался заняться землепашеством. Поля лежали в заболоченных местах, которые во время наводнений постоянно заливались, правда, и цена их была на редкость низкая. Словом, Вань Яньчжи скупил здесь много участков земли, а заплатил сущие пустяки. Как видно, Вань родился под счастливой звездой, потому как через эту самую землю он сильно разбогател. Несколько лет подряд в этих краях стояла засуха, а вот низкие болотные земли дали добрые урожаи. Ваню удалось получить с арендаторов свыше десяти тысяч даней риса. Понятно, он был доволен и часто говаривал:

– Я собрал в нынешнем году целый вань{198} зерна. А все почему? Потому что моя фамилия Вань – Десять Тысяч. Хлеба у меня теперь в достатке.

Он приобрел роскошный дом, купил сад и задумал женить сыновей. Кто-то из услужливых советчиков предложил сваху, и скоро третий сын богача стал мужем внучки государева зятя Ван Цзиньцина, имеющего чин дувэя{199} – командующего столичными войсками. Правда, на свадьбу Ваню пришлось изрядно поистратиться и выложить ни много ни мало 20 тысяч монет, но зато его отпрыск, благодаря знатному родству, сразу же получил назначение на высокую должность. Одним словом, Вань стал знатным, богатым вельможей и, как все, принялся чинить беззакония над простым людом.

Надо вам знать, что в доме у Ваня была одна редкостная и дорогая вещь. В пору чиновной службы в столице, когда был еще запрет на медь, он купил всего за десять цяней глиняный таз для умывания, который, как оказалось, обладал дивным свойством. Известно, что после умывания остатки воды обычно выплескивают прочь, но все же немножко остается на дне. Так произошло и в тот зимний день, о котором пойдет сейчас речь. После умывания в тазу, как обычно, осталось немного воды. Прошла ночь. Вода на холоде замерзла, и вдруг в ледяном узоре возникла веточка персика. Кто-то заметил это и, подивившись, рассказал советнику Ваню, но тот объяснил:

– Ничего странного нет! Вода всегда застывает льдом, а лед непременно дает узоры. Что же до ветки персика изо льда, то это – чистая случайность.

Вань не обратил на таз никакого внимания. Но вот на следующий день снова осталось в тазу немного воды, и, застыв на морозе, она на сей раз изобразила куст пиона с густыми ветвями, усыпанный цветами. Вряд ли мог простой смертный создать столь дивную красоту. Доложили хозяину.

– Нынче появился новый узор, неужели он тоже возник случайно? – спросили его.

– И верно, странно! – согласился советник Вань. – Надо мне испытать самому!

Он вытер и вычистил таз, налил в него воды. На следующий день взглянул, и (вот так чудеса!) перед ним раскрылась картина зимнего леса. Увидел он деревеньку близ речки, бамбуковые хижины, диких лебедей и цапель, дальние и ближние горы, подернутые дымкой. «Как все это странно», – подумал Вань с робостью и благоговением. Он позвал серебряных дел мастера и велел ему сделать к посудине оправу – выложить ее пластинами из белого серебра, чтоб ее сохранить на долгие годы. С тех пор в холодные зимние дни он часто приглашал к себе гостей на пирушку, как водится, с вином и во время застолий показывал им льдяные картинки. Одна прекраснее другой, они были столь разнообразны и не похожи друг на друга, что даже знаменитый живописец, взглянув на них, удалился бы в стыдливом смущении.

Однажды произошло удивительное событие. По случаю восшествия на престол государя императорским двор издал милостивейший указ о поощрениях чиновного люда и повышениях в звании. К чину сюаньилана добавили слова: Муж, Возвещающий Добродетель. Бумага двора пришла к отставному советнику Ваню как раз в день его рождения. К нему пожаловали с поздравлениями многочисленные родственники, друзья и знакомые. Их усадили в гостевой зале, а в центре комнаты на плетеной циновке поставили таз с водой. В это время как раз стояли холода, и, понятно, вода в сосуде быстро замерзла, явив всем присутствующим чудесную картину. Гости увидели горную скалу, а на ней сидящего старца, слева и справа от его – черепаху и аиста. Ни дать ни взять – изображение бога долголетия Шоусина{200}. Над столом пронесся вздох восхищения. И тут один из гостей, сведущий в делах не только нынешних, но и минувших, сказал:

– Это обычный таз, обожженный в простой печи, а не диковинное порождение Неба и Земли и не детище Пяти Первостихий{201}, однако ж, спору нет, вещь эта редкостная, а в чем тут дело – постичь невозможно.

Еще кто-то – человечишко, к слову сказать, жалкий и подлый – угодливо хохотнул и подобострастно заметил:

– Такая редкая драгоценность есть знак бесконечного долголетия. Она может принадлежать только самому счастливом мужу в Поднебесной.

Пиршество окончилось, и все, довольные, разошлись.

Породнившись с самим государем, Вань обрел еще больший почет и еще более разбогател. Как говорят в подобных случаях: слава его расцвела несравненно, а величие засверкало необычайно! И еще говорят: золота и серебра у него не счесть, а радостей в жизни – не исчерпать. Но увы! Все проходит, как убегают облака иль рассеивается дым. Смежил очи – и все исчезло. Пришла пора, и Муж, Возвещающий Добродетель, по имени Вань Яньчжи скончался. Вслед за ним умер и его третий сын – высокий сановник. Родственники государева зятя стали требовать поместье Ваня себе, говоря, что богатства семьи пришли из дома дувэя. Как-то, собрав человек двадцать-тридцать челяди, они ворвались в поместье и растащили все ценности подчистую. Младшие сыновья Ваня взирали на гнусные бесчинства, вытаращив глаза, но не решались оказать сопротивление. После этого грабежа пришла новая беда. Тысяча цинов{202} заболоченных земель несколько раз кряду заливались водою. Хозяевам пришлось дать арендаторам дополнительное зерно, отчего закрома Ваней быстро опустели, а потом вся земля перешла в чужие руки. Хозяйство семьи вконец захирело. Обоим сыновьям пришлось просить приюта у родственников. Наступило время, и они умерли в убогой старости.

Ну, а драгоценный таз утащили в семью государева зятя, а потом диковина попала в руки тайши – Великого Наставника Цай Цзина{203}. Кто-то из людей, проницательных и дальновидных, впоследствии заметил:

– Сей сосуд таит в себе несчастье, так как в нем рождаются льдяные узоры, похожие на цветы. Он находился в семье Ваня, счастливая судьба коего оказалась краткотечной, ибо богатства его растаяли, подобно цветам изо льда!

Правда, эти слова – лишь догадка потомков. В пору могущества Ваня вряд ли кто мог предполагать подобное всерьез или, тем более, осмелился бы высказать такой вздор вслух. Однако ж впоследствии подтвердилось, что жизнь Ваня и вправду была не более чем сон.

В древности сложили притчи вроде «Ханьданского сна» или «Вишневого сна»{204}. Они говорят о том, что богатство и знатность, а также громкая слава подобны мимолетному сну, в котором человек видит как бы всю свою жизнь. Эта греза ничуть не лучше истории Чжуанцзы о молодом пастухе. В ней, как известно, рассказывается о юноше, который днем был простым волопасом, а ночью становился знатным вельможей. И так долгое время. Впрочем, ваш ничтожный слуга поведает вам эту историю во всех подробностях, а пока послушайте стихотворение:

Жизнь человека –

вроде долгого сна.

Где явь, где сон –

порой не поймешь никак.

Кому во сне

богатая жизнь суждена,

Считай, наяву –

последний будет бедняк.

Рассказывают, что в эпоху Весен и Осеней{205} в Горах Южных Цветов – Наньхуашань, что лежат в округе Цаочжоу царства Лу{206}, в какое-то время жил отшельником Чжуанцзы, уроженец Шанцю царства Сун. Найдя здесь пристанище, он постиг Дао-Путь и способы достижения бессмертия, о чем поведал в книге. Неудивительно, что потомки нарекли мудреца Бессмертным с Гор Южных Цветов, а его книгу назвали «Наньхуацзин», что значит «Канон Южных Цветов». В ту пору у подножия горы проживал некий Мо Гуан – почтенного возраста селянин, занимавшийся хлебопашеством. У него было много десятков му{207} тучной земли, которую обрабатывали батраки, имел он и скотину – нескольких волов. Ему хватало и одежды и пищи, а поэтому слыл он в своей округе за человека не то что богатого, но не бедного. Беда одна – не было у него детей, отчего все помыслы супругов (а надо вам знать, что жена его тоже была в летах) обратились к хозяйству. О нем пеклись они денно и нощно: как землю вспахать и как ее промотыжить, как вырастить волов и откормить свиней. Есть стихи, которые, как нельзя кстати, подходят к нашей истории:

Старик-хлебопашец спокойно жил

с давних-предавних пор

В уединенном домишке

на склоне пологих гор.

Хозяйство было не слишком большое –

какая-то сотня му,

Но землю пахать и мотыжить

приходилось ему одному.

Доносились громкие крики кукушки

весною, по вечерам.

Весенние тучи над крышею дома

проплывали к близким горам.

Иногда случалось ему призывать

в помощь себе батраков.

Они приносили с собою мотыги,

приводили бурых волов.

Первая вспашка –

пусто поле пока,

Во время второй –

работа очень трудна,

После третьей появятся

всходы наверняка,

Зелень обильная –

радует глаз она.

Труд, что летом в поле вложил,

осень сторицей вернет:

Колосья густою стеною стоят,

словно туча над полем плывет.

Несут урожай богатый с полей,

много громадных корзин,

Все амбары наполнены доверху –

не пустует теперь ни один.

Вина для домашних богов приготовить

прикажет старик жене.

Велит зарезать свинью и барана –

пир устроить родне.

Ночь напролет гремят барабаны –

колотушек доносится стук,

Но вот потускнел Яшмовый заяц{208} –

восток озарился вдруг.

Стадо волов у почтенного Мо, человека, как мы уже знаем, прилежного и трудолюбивого, постепенно увеличилось настолько, что следить за ним старику стало трудно, и тогда он решил нанять пастуха. Надо вам сказать, что в деревеньке проживал парень по фамилии Янь, которого все звали Цзиэром, что значит Приемыш, так как он после смерти родителей нашел пристанище у чужих людей. Парень рос круглым невеждой: он не знал ни единого письменного знака и не умел делать ни одного путного дела, кроме как трудиться на тяжелой и грязной работе. Как-то раз, когда он косил траву на склоне горы, Цзиэр увидел даоса с двумя пучочками на голове. Взглянув со вниманием на юношу, даос промолвил:

– Отрок! Твой лик благороден, но он затемнен дремучим невежеством. Я вижу на твоем пути много тяжких испытаний. Если хочешь их избежать, следуй за мной.

– Что ж, значит, мне будет спокойней, если я пойду за тобой? – спросил пастух.

– А ты хочешь избавиться от хлопот и волнений без меня? – проговорил даос. – Ну да ладно! Мне ведом секрет, как можно обрести радость во сне. Но только надобно кое-чему научиться. Ты согласен?

– Почему бы и нет? Ночные удовольствия – вещь неплохая. Учитель, раскрой тайну, как получить их.

– А с грамотой ты знаком?

– Не знаю ни единого знака!

– Что с тобой делать? У меня есть одно заклятие, состоящее всего из пяти слов. Их легко запомнить, даже если ты полный невежда, ибо они западают в самую душу. – Он приложил уста к уху юноши: – Внемли и запомни: «По шань по янь ди»! Перед сном непременно повторяй заклятие сто раз, и на тебя снизойдет благодать!

Приемыш постарался запомнить странные слова, а даос продолжал:

– Делай все, как я тебе сказал, и тогда заклятие явит свою силу.

Даос ударил в рыбий барабанчик, щелкнул дщицами, произнес молитвенные слова и пошел прочь.

Вечером Цзиэр сто раз повторил таинственные словеса, которые сказал ему даос, и погрузился в сон. По этому поводу написаны такие стихи:

Жизнь человека тревожна, трудна,

в ней много горя и бед.

В горы далекие ты ушел

и там на камне уснул.

И во сне оказался в счастливом краю,

где несчастий и горя нет.

Можно в этом прекрасном сне

прожить и тысячу лет.

Уважаемый читатель! Слушая наш рассказ, помни, что в нем говорится не только о сне, но и о были, а их путать никак не должно.

Однако ж продолжим наш разговор. Цзиэр – Подкидыш увидел во сне, будто он оказался ученым чиновником. Гордый своими познаниями, идет он по улице, небрежно раскачиваясь из стороны в сторону, и вдруг навстречу ему человек.

– Государь страны Хуасюй{209} повелел вывесить желтый щит{210}, в коем он призывает всех мудрецов страны пожаловать ко двору. Почему бы и вам не попытать счастья, отчего не поискать пути, ведущие к славе и почету?

Услышав новость, Цзиэр тотчас решил поменять свое старое имя и взял другое: Цзихуа – Цветущий. Затем он накропал какое-то бестолковое сочинение под названием «Дальний план из десяти тысяч слов» и послал его ко двору. Государь, как положено, повелел Ведающему Мерой Словесности проверить бумагу. Приемыш, то бишь Цветущий, как теперь все его называли, преподнес этому сановнику несколько золотых слитков в виде подковок. Обрадованный вельможа заявил во всеуслышание, что Цзихуа – человек редкого, просто поразительного таланта, способного, как говорится, потрясти не только Землю, но и Небо. Вынеся такое суждение, он передал сочинение государю, который тотчас пожаловал Цзихуа титул чжуцзолана – Творца-сочинителя, поручив ему руководить всеми сочинительскими делами Поднебесной. Новый вельможа верхом на гордом коне, в окружении свиты, несущей знамена и стяги, под грохот барабанов и гонгов направился в свой ямынь. Какое величие, какое изящество! Цзихуа не ехал, а будто парил в облаках. Есть в связи с этим стихотворение:

Молнии блещут, пламя бушует,

а он будто сном объят;

Белая лошадь, алые ленты,

прекрасный новый наряд.

Славой овеян всесильный вельможа –

никто не сравнится с ним.

Зачем же ему книжная мудрость,

если он знатен, богат?!

Цзихуа – Цветущий соскочил с коня и вдруг оступился. Ах, какое невезение!.. И тут он проснулся. Испуганный, протер глаза – оказалось, все это время он спал в ворохе скошенной травы.

– Ай-я! Ну и чудеса, мамаша родная! – вскричал он. – Надо же! Я не знаю ни единого письменного знака, а во сне неожиданно настрочил длинный доклад, за что получил чиновную должность и стал даже ведать всеми сочинениями Поднебесной! Интересно, сон это был или нет и что мне доведется увидеть наяву?

Крепко задумался парень над своим сном и даже не сразу заметил соседа Шасаня, с которым водил знакомство.

– Брат Цзи! – крикнул Шасань, подходя к нему. – Старому Мо, что живет в передних дворах, нужен пастух. Почему бы тебе не наняться? Попробуй, чего тебе маяться в батраках?

– И то верно! – обрадовался Приемыш. – Только кто за меня поручится, кто слово замолвит?

– Вчера я уже говорил о тебе, – успокоил его Шасань. – Нынче можем зайти к нему вместе. Надо только составить бумагу, и вся недолга.

– Премного благодарен! Спасибо тебе за совет!

Поговорив еще о том, о сем, они вместе отправились к Мо. Шасань сказал старику, что Приемыш согласен служить пастухом, и добавил, что Цзиэр – работник старательный. Старику понравился этот простой и грубоватый, но крепкий парень. Он решил взять его в работники и велел ему составить договорную бумагу.

– Писать не умею, – сказал Приемыш. – Я грамоте не учен.

– Я за тебя составлю, – предложил Шасань, который проучился у деревенского учителя целых два года и мог написать несколько знаков. – А ты только распишешься.

Он сочинил договорную бумагу, в которой написал, что Цзиэр по собственной воле идет в работники к старому Мо и согласен пасти его скот. Правда, некоторые иероглифы были написаны не так, как надо, но все же понять, что к чему, было можно. Внизу Шасань указал год и месяц. Дело оставалось за подписью. Приемыш взял кисть. Ему показалось, что она весит не меньше тысячи цзиней. «Где провести черточку, налево или направо? – стал гадать он и вдруг улыбнулся. – Надо же, а вчера я составил длиннющий доклад – в десять тысяч слов!»

С помощью Шасаня парню удалось кое-как вывести крест. Старый Мо сразу же назначил ему плату и время работы, определил и жилье, хижину на склоне горы, где Приемыш должен был жить и возле которой пасти скот. Получив ключи, Приемыш вместе с Шасанем направился к своему новому жилищу и отблагодарил за хлопоты приятеля, дав ему немного денег. В тот же вечер перед сном парень сто раз повторил пять слов заклятия. Долго ворочался он, но наконец заснул.

Читатель! Ты, конечно, скажешь: раньше всегда было так, что нить прерванной истории продолжает рассказчик. Неужели во сне тоже может быть продолжение прошлого сна? Однако же в этот раз (вот чудеса!) произошло именно так. Приемыш заснул и вновь стал Цзихуа – Цветущим, как и прошлую ночь.

В нарядной шляпе, подпоясанный парадным поясом, он направляется в ямынь и садится в широкое кресло вершить суд. К нему, спотыкаясь, торопливо бегут какие-то книжники с ворохами своих сочинений – просят и ждут его наставлений. Цзихуа просмотрел одну бумагу, проверил вторую, третью он похвалил, охаял четвертую, еще на одном сочинении поставил кружочки{211}, а какое-то просто перечеркнул и отдал обратно. Книжники бросились к нему, чтобы узнать о результатах. Одним оценки понравились, другим, понятно, пришлись не по вкусу. В зале поднялись шум и крики. Цветущий тотчас огласил новые правила и повелел книжникам следовать им неукоснительно, а тот, кто проявит несогласие, получит плети и палки. Книжники, почтительно внемля приказу, умолкли и, потоптавшись на месте, бочком удалились. В тот же день по случаю назначения на должность в ямыне устроили пиршество, на котором присутствовали все служащие управы. На столах стояли прекрасные вина, тонкие яства, разнообразные кушанья, редкие и изысканные. Под звуки музыки и песнопений гости веселились допоздна, а когда повернулся Ковш и склонилась к западу звезда Шэнь{212}, пиршество кончилось, и все разошлись.

Цветущий уснул – там, в его грезе, а здесь, наяву, он проснулся. Свой сон юноша помнил доподлинно, будто стоял он у него перед глазами.

– Чудеса! – воскликнул он, невесело улыбнувшись. – Странное дело, чтобы сон снился с продолжением! Надо же! Я стал большим начальником, в моем приказе служат чиновники, я читаю какие-то сочинения, а сам даже иероглифов не знаю! И потом этот пир… Красота, веселье!.. – Приемыш потянулся за платьем, чтобы одеться. – Куда же девался мой парадный халат и пояс чиновника? – и вздохнул при виде лохмотьев. Накинув рваный халат, парень слез с постели. И тут к его хижине подошел старый слуга почтенного Мо, который привел с собой семь-восемь волов. Цзиэр взялся за веревку, привязанную к кольцу, продернутому в носу животных. Волы не признавали незнакомого человека. Несколько животных взбрыкнули, другие стояли на месте как вкопанные. Старик-слуга дал парню кнут, Цзиэр хлестнул раз-другой, и упрямые животные смирились. Парень собрал их вместе, спутал веревкой и пустил пастись.

– По случаю твоей новой работы у нашего хозяина неплохо бы пропустить по чарочке, – предложил слуга. – Ты ведь, кажется, вчера договорился с Шасанем. Он сейчас придет…

Не успел он это сказать, как появился Шасань с кувшином вина и лукошком, в котором оказались тарелка с мясом, миска с юйтоу{213} и бобами.

– Брат Шасань! Мы тут рядили с Цзиэром, как бы нам выпить по чарке-другой, а ты тут как тут и все уже заранее устроил, – сказал слуга и обратился Цзиэру: – Я могу внести за тебя долю!

– Так не пойдет! – возразил Приемыш. – С какой стати вы будете тратиться, что я, сам не могу заплатить?! Я тоже вношу свой пай!

– Подумаешь, какое дело! – воскликнул старик. – Стоит ли спорить? Было бы хотение!

Они уселись и приступили к трапезе.

– Нынешней ночью видел я сон, – проговорил Приемыш. – Вот было пиршество! Складно! Красиво! Не то что сейчас – небо и земля!.. – Но, боясь, что приятели его засмеют, парень осекся.

Сон свой друзьям поведать хотел,

Но глупцом перед ними предстать не посмел.

Ведь рыба речная знает всегда,

Где холодней, где теплей вода.

Надо вам знать, что Цзиэр в выпивке был не слишком силен, поэтому, приняв лишнюю чарку, сразу же захмелел. Друзья простились и ушли, а он как повалился на траву, так тут же и уснул. И вот он вновь очутился в стране Хуасюй…

Государь страны издал высочайший приказ, по которому Цзихуа, имевшему титул Творца-сочинителя, разрешалось возглавить братию книжников, дабы навести среди них самый строгий порядок. Ему даровалось парчовое платье и пояс чиновника, а также желтый балдахин и оркестр музыкантов с барабанами и трубами. В поездках вельможу теперь сопровождала шумная свита, и его выезды собирали множество людей, которые кричали и толпились вокруг. Величественное и яркое зрелище! Вдруг однажды занялся пожар – со всех четырех сторон заполыхал страшный огонь. Цзихуа испугался и… проснулся. Видит: восток уже сияет лучами алого солнца, а он, как оказалось, заснул на солнцепеке. Приемыш закусил, а потом, взобравшись на вола, погнал стадо на лужайку. День стоял жаркий, солнце палило так, что не было мочи. Парень пожаловался старому Мо, но тот его успокоил:

– Есть у меня соломенная накидка и шляпа – постоянная снасть волопаса. Есть и дудка – ее обычно берут с собой пастушата. Я тебе их отдам, а ты хорошенько смотри за скотом. Помни, если какой вол похудает, взыщу с тебя строго!

– Дал бы еще и зонт, чтобы прикрыться от солнца, – попросил Цзиэр. – Что она – шляпа! Только макушку прикроет – и все!

– Откуда у меня зонт? Сорви в пруду лотоса лист покрупнее, вот и прикроешься.

Приемыш взял у старика соломенную одежду и дудку. Сорвав в пруду широченный лист лотоса, он взобрался на вола и поднял лист над головой, как зонт. Едет на воле и думает думу: «В стране Хуасюй я – знатный вельможа, а здесь у меня нет даже зонта. Приходится прикрываться лотосовым листом!» Внезапно пришла догадка: «А ведь мой лист – не иначе тот желтый балдахин, что я видел во сне. Верно!.. А накидка и шляпа – парадное платье!» Цзиэр приложил дудку к губам и дунул раз-другой. «А вот и оркестр!» Он усмехнулся. «Как ни ряди, а во сне жизнь веселее!»

По этому случаю есть стихотворение, которое здесь уместно напомнить:

Копны свежескошенных трав

видны на многие ли.

Легкий ветер подул, слышна

пастушья дудка вдали.

В сумерках поздно вернулся домой,

наскоро перекусил,

Уснул под луною, накидку с шляпой,

усталый, снять позабыл.

С этого времени всякий раз, когда Цзиэр погружался в сон, он оказывался в стране Хуасюй, где его окружали почет и богатство, но как только он просыпался, парень снова был прежним пастухом, который пасет свое стадо на склоне горы. И так день за днем. И каждую ночь видел он продолжение того же самого сна. Но для нашего рассказа вовсе не обязательно в тонких подробностях говорить о том, что случилось с Приемышем в эти дни и ночи. Мы выберем лишь несколько картинок из его удивительной истории.

Однажды государь той страны, куда во сне попадал Цзиэр, решил найти мужа для своей дочери-принцессы. Кто-то из чиновников представил доклад, в котором предложил:

– Янь Цзихуа, наш Творец-сочинитель, имеет ни с кем не сравнимый литературный дар, талантом своим превосходит других. Посему надобно выбрать его.

Государь согласился и дал повеление:

– Нынче мы отдаем нашу дочь, принцессу Фаньян, в жены Янь Цзихуа, имеющему титул Творца-сочинителя и дувэя – командующего столичными войсками.

В хоромах Цветущего, который стал государевым зятем, появилась жена. В этот час ослепительно ярко горели светильники, повсюду блистали драгоценности-подарки. Поразительное великолепие, несравненная красота! О судьбе Цветущего лучше всего сказать стихами, сложенными на мотив «Похвалы жениху», – вот они, эти стихи:

Чистый рассвет

пары благодати струит,

Взвился жемчужный занавес,

Музыка где-то звучит.

Толпы святых небожителей

покидают остров Пэнлай,

Упряжка фениксов и луаней

до земли их быстро домчит.

Грациозные, нежные

идут небесные феи.

Легкий ветер повеял –

Слышно, как мелодично звенит

Драгоценных подвесок нефрит,

Выступают одна за другой,

гибкие, словно ивы.

Подобных красавиц нет на земле,

прекрасны они на диво.

У благородной принцессы Фаньян было удлиненное лицо и крупные уши{214}, а говорила она протяжно, нежным и высоким голосом. Ходила чинно, но странно – будто кругами. С тех пор как Цветущий стал государевым зятем, он находился подле принцессы денно и нощно, а за столом они всегда сидели друг против друга. Если ж говорить о роскоши, что его окружала сейчас, то она не шла ни в какое сравнение с прошлым.

Но вот проснулся Цзиэр. И слышит, что кличет его хозяин, почтенный Мо. Он привел с собой колченогую ослицу и велел Приемышу пасти ее в стаде. Парень потянул за веревку. «Ночью мне досталась в жены принцесса, – усмехнулся он. – В день нашей свадьбы разливалось яркое сияние. А нынче? Что досталось мне нынче? Эта колченогая тварь!» Взобравшись на круп животного, он хорошенько уселся, как на воле, и попытался погнать ослицу в гору, но животное, по всей видимости непривычное к седоку, заупрямилось и, вместо того чтобы идти вперед, стало кружиться на месте. Ослица каждый день тянула мельничный жернов, и ей поваднее было ходить по кругу. Делать нечего! Цзиэр слез с упрямой скотины, хлестнул ее плетью и потащил за собой. Так добавилась в его стаде еще одна животина. Боясь растерять животных, Приемыш не оставлял их ни на минуту, ему некогда было даже поесть спокойно, и порой он довольствовался сухою коркой. Да и старый Мо не давал ему поблажки: то и дело приходил посмотреть, все ли в порядке.

Да, днем Приемышу жилось нелегко, но зато ночью приходило блаженство. Так и в эту ночь увидел он во сне, будто веселится с принцессой-женой. Вдруг приходит известие, что на страну идут походом два соседа: Страна Черных Трав и Страна Радостных Волн{215}. Государь Хуасюй повелел зятю Цветущему, имевшему воинский чин дувэя, представить план боевых действий. В ямыне Творца-сочинителя тотчас собрались литераторы-книжники. Не спрашивая их совета о том, как надобно строить оборону или вести наступление, Цветущий завел высокие разговоры об истинных и честных помыслах, с помощью коих-де можно склонить соседей-врагов к миру. Многие чиновные люди рвались в бой, но Цветущий их советов не принял, и они удалились в смущении. Среди книгочеев оказались двое, представившие бумагу, в которой давали согласие ехать к соседям говорить о мире. Обрадованный Цзихуа щедро одарил их и направил к супостатам с посольством. Получив приказ, книжники отправились в путь и сумели уговорить недругов отказаться от похода. Цветущий доложил об этом государю, не преминув приукрасить заслуги своих подчиненных. Обрадованный монарх, посчитав успех посольства за великий военный подвиг, присвоил Цветущему титул хоу – владетеля Темной и Сладкой Волости, а также даровал Девять почетных регалий{216}, возвысив тем самым над всеми вельможами двора. Богатство и знатность Цветущего достигли предела возможного. На этот счет есть такие стихи:

По совету Вэй Сяна мир заключили

с кочевниками-сюнну{217}.

Ни один полководец не смог бы так

обогатить страну.

И стало легче распространяться

ученье о Дао-Пути,

Потому что при Сунах мечтали о мире

так же, как в старину.

Итак, Цветущий удостоился титула хоу и Девяти почетных регалий. Его выезды сейчас поражали ослепляющим великолепием. Одетый в роскошное парадное платье, в шляпе высокого вельможи, с державным скипетром в руке, он разъезжал в изящном экипаже, который везли кони, легкие, как птицы луань. Вокруг него свита с красными луками и черными стрелами; слева гарцуют всадники, в руках держащие червленые секиры, справа скачут воины с позлащенными топорами.

Как-то Цветущий возвращался от государя к себе в поместье. Вдруг откуда ни возьмись пред ним неизвестный ученый-книжник. Остановил лошадей и сказал:

– Ваша светлость! Почет и слава, которых вы достигли, дошли до предела. Их более нельзя умножать! Помните: солнце, что стоит на закате, рано иль поздно склонится к западу, а полная луна станет ущербной. Счастье уйдет, появится горе. Сейчас пока еще не поздно остановиться. В стремительном вашем взлете имейте смелость отступить немного назад, чтобы потом не раскаиваться.

– У меня счастливая судьба! – рассмеялся Цветущий, довольный, что все его планы и желания сбылись. – Я действительно богат и знатен, как никто. А своими благами я хочу пользоваться сейчас, не думая ни о чем и не рассуждая. Что ты понимаешь, жалкий книжник! – Он громко расхохотался.

И вдруг его экипаж накренился, и Цветущий свалился на землю. Упал и… проснулся. Бросился к с гаду и принялся считать волов.

– Беда! – завопил он, когда увидел, что недостает двух животных. Он стал бегать туда и сюда по горе, надеясь, что обнаружит какой-нибудь след. Вскоре на склоне он заметил вола, задранного тигром. Со вторым животным тоже случилась беда. Вол подошел к воде напиться, и стремительный поток унес его в пучину. Приемыш растерялся. Невольно вспомнился сон. «Там напали два недруга-соседа, а здесь потерял двух волов!» – сказал он про себя и со всех ног бросился к хозяину.

– Так-то ты сторожишь! – закричал разъяренный старик. – В свое время меня предупреждали, что для тебя главное – это поспать! Теперь я сам убедился. Подумать надо, погубить такую скотину!

Он схватил коромысло и бросился на парня.

– Так ведь то был тигр, – стал оправдываться Цзиэр. – С ним не то что я, и сами быки не совладают. Посуди сам, хозяин, как я мог спасти вола?! Ну а с тем, что утонул, я тоже не мог ничего поделать. Скотина заходит в воду постоянно, сам знаешь. Кто ж мог подумать, что речка унесет вола?

Старый Мо чувствовал, что парень прав, но, раздосадованный потерей двух животных, он продолжал кипятиться и размахивать коромыслом. Как ни молил его Цзиэр о пощаде, как ни упрашивал, коромысло раз десять прошлось по его хребту и пониже. Утирая слезы, парень пошел к своему шалашу, держась рукой за поясницу.

– Вот тебе и Девять регалий!.. Колотушки по гузну!

Вспомнился ему ученый муж, преградивший дорогу. «Он советовал вовремя остановиться. Может, его слова означали, что мне больше не надо пасти волов?.. Правильно говорят, что во сне и наяву все бывает наоборот. Приснилась радость, жди горя; во сне – смех, наяву – слезы! Видно, все несчастья идут от заклятия, что я повторяю перед сном. Вот и получается, что ночью вижу радости, а днем – одни огорчения. Хватит! Больше не буду повторять заклинание! Посмотрю, что будет тогда!» Парень перестал читать заклинания, а горести его лишь умножились. Чудеса, да и только!

В эту ночь он снова попал в мир грез. Его супруга, принцесса Фаньян, вдруг занедужила. На спине у нее появилась красная опухоль, и жена слегла в постель. Цветущий испробовал все способы лечения, но ничего не помогало. Как раз в это время несколько сановников, не слишком видных по чину, но все же выдвинувшихся в последнее время, стали поговаривать, что, если с принцессой случится беда, звезда Цветущего закатится. Потом они раскопали какие-то ранние его прегрешения, настрочили донос, в котором писали, что Цветущий-де оказался неспособным построить заслон против врагов, что он, мол, сильно приукрасил свои заслуги, тем самым обманув государя и народ. В бумаге сообщалось также и о других его злодеяниях. Доклад царедворцев привел властителя в ярость. Он лишил Цветущего титулов и почетных регалий, запретил возглавлять заседания в Зале Творческого Созидания, а потом повелел заточить его в подземную темницу, где он должен был ждать допроса. Принцессе незамедлительно нашли нового мужа.

Два здоровенных стражника по монаршему повелению надели на Цветущего оковы и бросили в темницу возле выгребной ямы. Цзихуа чуть не задохнулся от смрада. «В какое страшное место я попал! – тяжело вздохнул он. – А я-то думал весь свой век наслаждаться богатством и славой! Видно, прав был тот книжник, сегодня сбылись его слова!» Из глаз его хлынули слезы. И тут он проснулся. «Нечистая сила! Какой страшный сон мне привиделся!» – вымолвил он, прокашлявшись от стоявших в горле слез. Бросив взгляд на животных, он заметил, что ослица лежит на земле. Парень стегнул ее раз-другой, а та не встает, да и только. Посмотрел Цзиэр на ослицу внимательнее и видит, что на спине у животного огромная рана, – видно, веревка натерла. Парень всполошился:

– В прошлый раз мне крепко досталось за то, что я потерял двух волов. А сейчас еще эта тварь заболела! Если подохнет, снова отвечать придется.

Он бросился к речке, зачерпнул воды, промыл животному гноящуюся рану, дал пучок свежей травы. Потом с серпом отправился в гору, чтобы побольше нарезать травы. Увидел хороший куст, взмахнул серпом, но куст оказался крепким. Парень, разозлившись, схватил его обеими руками и выдернул с корнем. И вдруг в углублении он увидел каменную плиту, припорошенную рыхлой землей. Корни растения охватили камень со всех сторон и проникли в каждую щель и пору. Цзиэр подсунул под плиту серп, и плита приподнялась. Под ней оказалась глубокая яма, выложенная камнем, а в яме много золота и серебра.

– Сон среди бела дня! – взволновался парень и протер на всякий случай глаза. Посмотрел по сторонам. Нет, не сон: вон травы, деревья, которые можно даже сосчитать, а в небе плывут облака. Цзиэр отбросил прочь серп и лукошко для травы.

– Сколько же мне взять денег на жизнь? – Он выбрал слиток серебра весом пятьдесят лянов, а может, и больше. Поставив каменную плиту на место, он забросал ее землей, закрыл травой и отправился к старому Мо.

– Хозяин! – сказал он старику, не дав тому даже рта раскрыть. – Я плохо пас твоих волов, двух волов загубил. А нынче опять же случилось несчастье – захворала колченогая ослица. Видно, я плохо за ней смотрел. Хозяин, за все мои прегрешения возьми слиток серебра. Вычти, что нужно, а остальные верни мне на прожитие. И вот еще что: отпусти меня, а себе найди другого пастуха!

– Никогда не доводилось мне держать в руках такой большой слиток! Целый век я трудился да потел на земле, а видел одни лишь серебряные обрезки! – Старый Мо изумился и встревожился. – Откуда он у тебя? Может, ты с кем посторонним сделал недоброе дело? Отвечай по-хорошему! Если тут что неладно, тотчас сволоку тебя в управу. Там допытаются до правды!

– Все скажу, хозяин! – испугался Цзиэр. – Их много, этих слитков, там, где я их нашел. Я взял только один…

– А где взял-то?

– На горе… в одном месте! Я резал траву и ненароком ковырнул землю. А там каменная плита вроде крышки.

Старик понял, что ценности кем-то были схоронены, и велел парню молчать, а сам стал допытываться, где то тайное место. Цзиэр показал старику. Отодвинули вместе плиту – действительно, полна яма золота и серебра, счетом его не счесть.

Старик от радости чуть не грохнулся наземь.

– Сынок! – он погладил Цзиэра по спине. – Здесь столько добра, что его не истратить за целую жизнь. Волов моих пасти тебе больше не надо. Ты будешь жить в моем доме и вести счетные книги. Пить и есть станешь в свое удовольствие. Что до скотины, то я найду другого пастуха.

Посоветовавшись, они взяли часть денег, а оставшиеся закрыли рогожей, сверху набросали травы и отправились домой. Старик шел впереди, Цзиэр с тюком серебра на спине следовал сзади. Схоронив деньги, они снова вернулись и сходили туда еще и еще, пока яма не опустела. Радость старого Мо не знала границ. Он быстро нашел какого-то парня пасти скотину, а Цзиэра оставил у себя в доме. Он определил юноше для спанья место и сам старательно прибрал его постель. Цзиэр подумал: «Намедни во сне я испытывал великие муки. Кто мог подумать, что смрадная яма предвещала такие богатства! Однако ж сегодня именно так и случилось! Видно, правду говорят: во сне происходит все наоборот. А если так, зачем мне богатства во сне? И это пятисловное заклятие мне совсем ни к чему – незачем его повторять!» С этой мыслью он и уснул.

И привиделось ему, что государь страны Хуасюй отобрал у него все богатства, а его самого заключил в дом призрения, где Цветущий должен был коротать оставшиеся дни своей жизни. И вот тогда долетела до его слуха песня:

Дерево сохнет,

корень гниет.

Смысл в нашей жизни

кто же найдет?

Сражались шесть враждующих царств{218},

и мир был страданием полн,

Величаво стоят три священных горы{219}

вдалеке от бушующих волн.

Некто кичится богатством,

потерял жемчужинам счет,

А его впереди разорение ждет.

Прав только тот,

кто чашу вина всему предпочтет

И возвышенно-чистую песнь

с друзьями споет.

Цветущий сразу узнал голос певца – это был тот самый ученый муж, который в свое время делал ему предостережения. Цветущий подозвал к себе книжника и спросил:

– Тогда я не последовал твоим наставлениям, учитель, и вот до чего докатился. Скажи, можешь ли ты помочь мне сейчас, в силах ли спасти меня?

И книжник сказал ему четыре фразы, выговорив их неторопливо и четко:

Рушится все и кружится все –

Неужели так будет всегда?

Встретишь Мужа из Черного Сада{220},

Обо всем узнаешь тогда.

Проговорив странные слова, книжник заторопился уйти, но Цветущий схватил его за рукав и не отпускал. Книжник вырвался, и Цзиэр, оступившись, чуть было не упал. И тут он проснулся.

– Какая радость, что ничего не случилось! – воскликнул он, тараща глаза от испуга. – Чуть было не попал в дом призрения!

В этот момент на пороге появился старый Мо. Накануне у него был разговор с женой. Старик рассказал ей о деньгах, которые нашел парень, и о его редкой щедрости.

– У нас с тобой нет ни сына, ни дочери, кому мы могли бы передать хозяйство, – сказал Мо жене. – А сейчас еще эти большие деньги, которые свалились на нас нежданно-негаданно… В общем, думаю я, надо нам усыновить Цзиэра и передать ему хозяйство, чтобы жили мы втроем одной семьей. Он, глядишь, позаботится о нас. За его щедрость мы отплатим ему своей добротой.

– Верно говоришь! И правда, наше хозяйство передать некому, – поддержала его жена. – Можно, конечно, найти кого-то чужого и отдать ему все дело, только с незнакомым человеком одно беспокойство. А Цзиэра мы знаем. Он ничего особенного не требует и от нас ничем не отличается. К тому же теперь он богач – вон сколько денег! Возьмем его в сыновья и отдадим все хозяйство ему.

На том они и порешили. Старый Мо тотчас пошел к юноше со своим предложением.

– Я не смею! – вскричал Цзиэр. – Хоть убейте, недостоин я!

– Если ты против, то и мне не к лицу принимать от тебя все эти богатства. Словом, отказываться тебе никак нельзя. Мы уже решили с женой – целую ночь совещались!

Цзиэр, не смея противиться, четырежды поклонился старому Мо, а потом пошел поклониться его жене. Став приемным сыном, он теперь получил еще одно имя: Моцзи, что значит Мо Преемник. А сейчас послушайте стихотворение:

Некогда он

волов и ослицу пас.

Теперь неожиданно

стал он приемным сыном.

Как же с хозяином

он породнился сейчас?

Видно, всему

богатство было причиной.

Рассказывают, что с этого времени юноше стали сниться беспокойные и страшные сны: то вспыхнул в доме пожар, то случилось наводнение, то его ограбили воры, то потащили в суд. Вначале он думал так: «Пусть их! Ведь все эти беды приходят во сне, зато днем у меня радость. Все ж это лучше, чем ночью блаженствовать, а днем мыкать горе!» Но страшные сны повторялись каждую ночь, и, проснувшись, он долго не мог прийти в себя от дьявольских видений. Встревоженный, он снова принялся повторять старое заклятие, только сейчас оно не приносило ему облегчения, как раньше. Вы спросите почему? А все потому, что его сердцем крепко завладели думы о богатстве и выгоде, о самом себе и своем хозяйстве. Теперь он боялся, что случится пожар или его обворуют. Понятно, что беспокойная душа его находилась в полной растерянности. Не то что раньше, когда он был простым пастухом, – ни тревог, ни волнений. Тогда каждая ночь проходила в беззаботном блаженстве, и он вкушал радости жизни знатного мужа.

Мо Преемнику очень хотелось вернуться к прежним грезам, но у него ничего не получалось. Сейчас он будто находился в пьяном дурмане, а его душу обволокла тупая одурь. Юноша заболел. Старик Мо решил вызвать к больному лекаря, и тут как раз к дому подошел незнакомый даос с двумя пучочками, завязанными на голове. Даос сказал, что он излечивает от помутнения рассудка. Мо повел его в гостевую комнату и позвал Моцзи. Тот узнал в пришельце странника, который когда-то дал ему заклинание.

– Разве ты не пробудился еще от сна? – спросил даос.

– Учитель! Я не забыл твоего заклятия и повторял его каждую ночь. И вот получилось, что во сне я имел все радости жизни, а днем случались беды. Тогда я бросил читать заклинание, и счастливые сны пропали. Сейчас снова стал его повторять, но – увы – напрасно. Скажи, отчего?

– Пять слов, что назвал тебе, – это заклятие духа ночи. В книге «Хуаяньцзин»{221} по этому поводу так говорится: «Некий пастух, кто богатства любил, однажды захотел узнать смысл жизни. Для этого он отправился в град Капилаваста страны Магадха, что находится на священной земле Джамбудвипа{222}, где встретил Властителя Ночи по имени Пошаньпояньди{223}. Дух сказал: «Чтобы стать бодисатвой, надобно развеять темь и невежество, и тогда засияет свет твоего освобождения». Слова заклятия следует повторять сотню раз, и ты увидишь сны радости. Я дал тебе это заклинание, потому что видел, что жизнь твоя полна тяжких забот. Сейчас все переменилось – днем ты имеешь почет и богатство, а ночью тебя терзают кошмары. Такова жизнь, в которой за радостью следует горе, а за цветущим взлетом – жалкое прозябание. Разве ты не убедился сам?

Только тут к Моцзи пришло настоящее прозрение.

– Учитель! – сказал он, склонившись в низком поклоне перед даосом. – Я и сам осознал, что в нашей жизни нет полного совершенства. Зачем мне теперь богатства и слава – весь тот почет, который меня окружал, когда я был знатным вельможей? Лучше я последую за тобой, учитель, уйду из семьи{224}!

– Я – ученик почтенного небожителя Циюаня с Южных Гор{225}. Наставник как-то поведал мне о тебе и сказал, что твой облик отмечен знаком Пути. Он послал меня сюда с тем, чтобы я спас тебя. Поскольку сейчас ты увидел пределы жизни, ты можешь последовать за мной.

Моцзи рассказал старикам о своем решении, и те, видя, что за юношей и впрямь явился святой человек – небожитель, не стали перечить. К тому же юноша оставлял им много золота и серебра, которых хватило бы на долгое время. Моцзи, соорудив на голове два пучочка, ушел за даосом. И они исчезли, как уплывают вдаль облака. Неизвестно, что произошло с юношей дальше. Скорее всего, постигнув Дао, он стал небожителем. Если читатель не верит, пусть откроет книгу под названием «Истинный трактат Южных Гор», где он найдет эту историю. Здесь наш рассказ подошел к концу, и, как говорится, представление окончено. А сейчас послушайте стихи:

От мыслей пустых рождаются

сны в головах глупцов.

Эти мечтания можно

разрушить в конце концов

Окриком или действом{226} –

не советами мудрецов.

ПОДМЕТНОЕ ПИСЬМО

Как тонки, легки одежды весной,

как прохладны они;

Слышу, по листьям шуршит шелкопряд

за галереей, в тени.

Под вратами Юймынь{227} – волна лепестков,

это персик цветет.

Аромат от цветущей кассии{228}

по Лунному залу плывет.

Птица пэн обитает

в далеком море Бэйхай,

Приют волшебного феникса –

горный восточный край.

Меч или книга в руке твоей

сулят дорогу одну:

День настанет, и ты вознесешься

в заоблачную вышину.

Но достойны насмешек те, что спешат

в небесную эту страну.

В сорока пяти ли к северу от столицы страны Чанъани стоял уездный город Сяньян. В свое время здесь проживал человек по фамилии Юйвэнь, а по имени Шоу. Как-то он покинул родные места и отправился в стольный град на экзамены. Надо вам знать, что Юйвэнь уже трижды экзаменовался, но судьба не была к нему благосклонна. Жена Юйвэня, по фамилии Ван, чтобы как-то пронять супруга, сочинила стихотворение под названием «Вдаль смотрю и вижу Южноречье», в котором шутливо намекала на фамилию мужа – Юйвэнь{229}. Вот оно, это стихотворение{230}:

Мой господин удручен –

До великого древа

не смог дотянуться он.

Помнишь, как у Западных Врат

мы расставались с тобой?

А сейчас узнала: лишь осенью поздней

ты возвратишься домой.

От этой вести недоброй

хлынули слезы рекой.

Ныне, ученье презрев,

объятый глубокой тоской,

В утлом челне

возвращаешься ты ко мне.

До щита Дракона и Тигра{231}

не сумел дотянуться рукой.

От жизни устал,

не рад ничему –

Век скоротать собрался

в убогом дому.

Госпоже Ван показалось, что ей не удалось полностью выразить свою мысль, и тогда она сочинила еще одно стихотворение:

Мой муж, ты должен быть счастлив –

талантом ты выше всех.

Но почему ежегодно

минует тебя успех?

Отныне при неудаче

постыдишься взглянуть мне в лицо –

Лучше уж ночью темной

всходи на родное крыльцо!

Это стихотворение действительно задело Юйвэня за живое.

– Если снова провалюсь на экзаменах, домой не вернусь, – в сердцах сказал он.

Но неожиданно получилось, что в следующем году он добился успеха и прославился на ученой стезе. И все же домой он поехал не сразу, а остался на некоторое время в Чаньани. Жена, конечно, поняла, в чем причина. «Я обидела его своими стихами, вот он и решил задержаться», – подумала она и решила написать мужу письмо. Позвав слугу Ван Цзи, она ему повелела:

– Это письмо свези господину. Ехать придется тебе сорок пять ли.

Послание начиналось обычными церемонными словами, после которых следовало стихотворение, сложенное на мотив «Нанькэ»:

Повсюду разносится

веселый гомон сорок,

В полночь расцвел

в лампе фитиль-цветок.

Наконец-то домчалась громкая весть

до самого края земли:

Со славою едете вы домой –

успеха добиться смогли.

Брови хмурить в печали

теперь не придется мне.

Лик молодой осветила

радостная заря.

Сомнения душу терзали,

но печалилась, верно, зря –

Думала, муж в беспутстве погряз,

остался в чужой стороне.

После этих стихов следовали такие строки:

Неподалеку от наших мест

Чанъань – столичный град,

Красота и пышность построек

приезжего удивят.

Мой господин так молод,

повеселиться не прочь;

Где же он, захмелевший,

коротает сегодня ночь?

Юйвэнь Шоу, прочитав стихи, воскликнул:

– Ах, негодная! В прошлый раз ты дала мне ясно понять, чтобы я приходил к тебе только темной ночью. А сейчас, когда я сдал экзамены, ты вдруг торопишь меня с возвращением!

Он велел слуге гостиницы принести ему письменные принадлежности и сочинил стихи на мотив «Ступаю по болотной траве».

Всхожу по ступеням,

что ведут в облака,

К кассии – древу бессмертных –

протянулась моя рука.

Первым выдержал я экзамен –

нету меня славней!

Скачут гонцы – имя Первейшего{232}

спешат сообщить поскорей.

Нынче со мною пышная свита,

сверкает сбруя коней.

Кончается праздник,

скоро в путь,

В квартал певичек

спешу заглянуть.

Ныне я счастлив, как никогда, –

стали явью мои мечты.

В башню феникса весть посылаю,

туда, где томишься ты.

Муж твой теперь – праздный гуляка,

не вернется до темноты.

Юйвэнь Шоу взял лист цветной бумаги и сложил его, чтобы переписать заново стихи. Растирая тушь, он сделал неосторожное движение – камень для растирания дрогнул, и несколько капелек брызнули на бумагу. Лист пришлось заменить. Наконец с письмом было покончено, и он передал его Ван Цзи.

– Скажи госпоже, что столичные экзамены я выдержал с блеском, но домой вернусь лишь ночью. Быстрей отправляйся и не забудь доложить ей все так, как я сказал: раньше ночи, мол, он не вернется.

Ван Цзи сразу же тронулся в путь и, проехав ровно сорок пять ли, добрался до дома.

Между тем Юйвэнь, отослав слугу, отправился почивать, поскольку особых дел у него не было, а время было уже позднее. Едва он смежил веки, как сразу же и уснул. И вдруг ему почудилось, что он уже дома, в родном Саньянском уезде. Смотрит – и видит слугу Ван Цзи, который, сбросив соломенные туфли, моет ноги возле ворот.

– Эй, Ван Цзи, ты давно вернулся? – спросил он. Ему пришлось повторить свой вопрос несколько раз, но слуга не отвечал. Юйвэнь закипел от возмущения. И тут он заметил свою супругу, госпожу Ван, которая со свечою в руке шла в дом.

– Жена, я приехал! – бросился к ней Юйвэнь, но женщина не обратила на него ни малейшего внимания.

«Может быть, мне все это снится?» – подумал Юйвэнь и пошел вслед за женой. Вошел в дом и видит: госпожа Ван поставила свечу на стол, достала его письмо и золотой шпилькой, которую она вынула из волос, вскрыла конверт. Странно, но в нем лежало совсем не письмо, а чистый лист бумаги. Усмехнувшись, госпожа Ван взяла кисть и написала на листе такие строки:

Золотою шпилькой вскрыла письмо,

уняв дрожанье руки.

Предо мной чистый лист бумаги –

и на нем ни одной строки.

Поняла: ты хочешь вернуться,

чувства твои глубоки,

Без меня так сильно тоскуешь,

что не смог описать тоски.

Написала, вложила послание в новый конверт и шпилькой стала снимать нагар со свечи. Тут шпилька случайно уколола Юйвэня в щеку, он в испуге отпрянул… и проснулся. Оказалось, что все это время он спал, а свеча успела уже догореть до конца. Взгляд его остановился на столе, на котором он увидел свое письмо. Значит, он отправил домой не его, а чистый лист бумаги. Юйвэнь взял листок и записал сочиненные накануне стихи.

На следующее утро слуга Ван Цзи принес письмо от жены. Вскрыв послание, Юйвэнь обнаружил те самые четыре строки, которые видел во сне. Юйвэнь тут же сложил вещи и отправился домой.

Случай, который мы здесь рассказали, можно назвать историей о письме, с которым произошла ошибка. А сейчас мы поведаем другую – о письме, посланном со злым умыслом. Речь пойдет о некоем господине, который однажды сидел с женой дома, и тут один человек передал супруге записку. Именно из-за нее произошла та удивительная история, о чем мы и хотим поведать в нашем рассказе. А покуда послушайте стихи:

Как будет всегда клубиться пыль

под копытами скакуна –

Так с сердцем связан любой поступок

на вечные времена.

А вот еще одно стихотворение, написанное на мотив «Куропатка». В нем воспевается некая красавица:

Гребень в неубранных волосах,

подкрашены брови слегка;

Ныне не радует сердце ее

даже вышивки тонкий узор.

В укромной беседке сидит одиноко,

за окном плывут облака…

Пишет письмо и, на миг замечтавшись,

вдаль устремляет взор.

Как нежна ее красота!

Как она непорочна, чиста!

Ликом, словно бессмертная дева, –

в мире такая одна.

Кажется, с нежным цветком мэйхуа

можно ее сравнить.

Но только взглянешь – сразу поймешь:

ни с чем не сравнима она!

В восточной столице Кайфыне, в Финиковом переулке, проживал господин по фамилии Хуанфу, а по имени Сун, служивший вестовым в левом приказе дворца. Было ему от роду двадцать шесть лет, а жене, по фамилии Ян, – двадцать четыре года. В доме жили только они вдвоем, если не считать, конечно, тринадцатилетней служанки по имени Инъэр. В то время, о котором идет речь, Хуанфу только что вернулся с границы, куда он отвозил одежду для солдат. Приехал он к Новому году.

У входа в Финиковый переулок стояла крохотная чайная, хозяина которой звали Второй Ван. Был полдень, и торговля уже кончилась.

Вдруг в чайной появился человек. Его облик можно описать так.

Брови – вразлет,

Большие глаза,

Нос, как обрубок,

Огромный рот.

Высокой шапкой, словно кувшином,

покрыта его голова,

Ватный халат странно широк,

необычной длины рукава.

Под халатом надето белье,

как носит приличный люд,

Чулки на ногах, и в чистые туфли

незнакомец обут.

Когда незнакомец уселся за стол, хозяин чайной Второй Ван, поприветствовав гостя, поднес ему чашку чая.

– Я посижу здесь немного, подожду знакомого! – проговорил мужчина, отхлебнув из чашки.

– Милости просим! – ответствовал хозяин.

Через какое-то время у чайной появился парень-торговец с блюдом.

– Пирожки-перепелочки! Продаю пирожки-перепелочки! – заголосил он.

– Эй! – посетитель в чайной сделал ему знак рукой. – Иди сюда, я покупаю!

Торговец Сэнъэр, что значит Монашек, вошел в чайную и, поставив на стол блюдо, стал нанизывать пирожки на бамбуковую палочку.

– Отведайте, господин! – Монашек высыпал на стол щепотку соли.

– Сейчас попробую… У меня будет к тебе одна просьба…

– Да, господин?

Мужчина показал на четвертый дом в переулке:

– Знаешь, кто там живет?

– Как не знать? Там живет Хуанфу, вестовой из дворца. Он отвозил амуницию на границу и только вернулся.

– А кто у него еще в доме? Сколько у них человек в семье?

– Кроме вестового, его жена, да еще девочка-служанка.

– Жену его знаешь?

– А как же! Я ведь бываю у них. Сама-то она почти не выходит, но иногда зовет меня в дом, когда хочет купить товар. А зачем она вам?

Мужчина вынул из-за пояса украшенную золотом коробку и вытряхнул на блюдо около пятидесяти монет. При виде денег Сэнъэр чуть не задохнулся от радости.

– Приказывайте, ваша светлость, что надобно сделать! – воскликнул он, почтительно сложив руки у груди.

– Дело вот в чем. – Незнакомец вынул из рукава халата чистый лист бумаги и стал завертывать в него пару серег, две короткие золотые шпильки и записку. – Все эти вещи вместе с запиской отдашь женщине, о которой мы с тобой говорили, но только не передавай хозяину. Встретишь ее, скажи, что некий, мол, господин дарит ей эти вещи и надеется, что она их примет. Ну, иди, а я подожду тебя здесь.

Сэнъэр поставил блюдо на прилавок и со свертком в руках направился по проулку к нужному дому. Подойдя к жилищу Хуанфу, он раздвинул занавес из темных бамбуковых трубок и заглянул внутрь. В это время вестовой сидел на стуле как раз напротив двери. Заметив, что парень, едва заглянув в комнату, испуганно отпрянул прочь, Хуанфу сердито крикнул:

– Чего тебе, парень?

Его окрик был столь грозен, что его можно выразить лишь такими словами:

Чжан Фэй на мосту Данъянцяо

сражается, как герой:

Грозным криком поверг врага –

проиграл Цао Цао бой{233}.

Торговец что-то ответил и быстро пошел прочь. Хуанфу в два прыжка догнал его и, схватив за полу халата, спросил:

– Эй, парень! Почему ты, едва увидев меня, вдруг убежал? Отвечай!

– Один господин просил передать вещи вашей супруге… а вам отдавать не велел.

– Что за вещи?

– Не спрашивайте, все равно больше ничего не скажу!

Хуанфу изо всей мочи треснул парня кулаком по макушке.

– А ну, давай по-хорошему! – заревел он.

Получив затрещину, Монашек тотчас вытащил из-за пазухи сверток.

– За что меня стукнули? – недовольно проворчал он. – Мне приказано отдать жене, а не вам!

Хуанфу вырвал у парня сверток, развернул и увидел пару сережек, две золотые шпильки и письмо. Вестовой развернул письмо и прочитал: «Преисполненный трепета, я вновь с поклоном обращаюсь к молодой госпоже. Сегодня, когда весна только вступает в свои права, я с почтением желаю вам всякого благополучия. Несколько дней назад я был осчастливлен приглашением на чарку вина, и воспоминания об этой сладчайшей минуте с тех пор ни на миг не покидают меня. Однако сейчас одно мелкое и неожиданное дело не позволяет навестить вас. Вот почему я пишу небольшое стихотворение под названием «Излияние чувств», которое преподношу вам, уповая на то, что вы милостиво его прочтете.

Я узнал неожиданно, что ваш муж

с границы вернулся домой,

Отчаянье рвет мое сердце,

исполненное тоской. Прошу, вместе с этим письмом

примите подарок мой:

Не отвергайте серьги и шпильки –

я шлю их с чистой душой!

С тех пор, как расстались,

Я потерял покой,

Один за холодным пологом

Век коротаю свой».

Вестовой Хуанфу, прочитав письмо, выпучил глаза.

– Кто тебе велел его передать? – крикнул он и даже заскрежетал зубами.

Сэнъэр показал рукою на чайную Вана Второго.

– Один господин приказал отдать эти вещи молодой госпоже, только не велел передавать вам… У него густые брови, большие глаза, приплюснутый нос и рот – вот такой широченный.

Хуанфу, схватив парня за волосы, потащил его к чайной Вана.

– Сидел вон там, внутри, на топчане… – проговорил Монашек, указывая рукой. – Он и велел передать письмо… только не вам, а госпоже… За что бьете?

В чайной никого не было.

– Проклятье! – выругался вестовой. Не спросив ни о чем хозяина, он потащил парня обратно.

Войдя в свой дом, Хуанфу закрыл за собой дверь, чем поверг парня в трепет. Затем он вызвал из внутренних комнат молодую жену, прекрасную, как цветок.

– А ну-ка, взгляни на эти вещи, – проговорил муж.

Молодая женщина, ни о чем не догадываясь, спокойно подошла к стулу и села. Муж показал ей письмо, украшения, однако женщина, прочитав письмо, ничего не поняла.

– С кем ты распивала вино эти три месяца, пока меня не было дома?

– Я обручена с вами с малых лет! С кем же еще я могла пировать?

– Тогда объясни, кто их тебе прислал?

– Не знаю…

Муж изо всей силы ударил жену по лицу. Молодая женщина вскрикнула и, зарыдав, убежала в свою комнату, закрыв лицо руками. Хуанфу позвал служанку Инъэр. Подойдя к стене, он снял связку бамбуковых прутьев, что идут на изготовление стрел и, положив их на пол, подозвал девчонку поближе. А надо вам знать, что Инъэр была такова:

Очень короткие руки,

Словно лютня, изогнуты ноги,

Может дров нарубить без труда,

В дом воды натаскает всегда,

Сытную любит еду,

С чувством справляет нужду.

Вестовой снял с вешалки пояс, связал служанке руки и подвесил Инъэр к балке.

– Отвечай, с кем моя жена распивала вино, пока я был в отлучке? – Он взял в руки прут.

– Не было здесь никого! – ответила служанка.

Хозяин поднял прут и принялся стегать ее по ногам. Инъэр завизжала, как поросенок. В конце концов девчонка, не выдержав побоев, проговорила:

– Когда вы, хозяин, уехали, она каждую ночь спала с одним человеком.

– Так! – проговорил Хуанфу и развязал ей руки. – С кем спала? Говори без утайки!

– Не стану вас обманывать, хозяин, – служанка вытерла слезы. – С тех пор как вы уедали, хозяйка действительно спала с одним человеком… только это была я…

– Ах ты, соплюшка! – Хуанфу выругался. – Но знай, меня не проведешь!

Он вышел из дому и запер снаружи дверь. В конце переулка за углом он нашел четырех постовых стражников, из тех, кто «вяжет руки»: Чжан Цяня, Ли Ваня, Дун Чао и Сюэ Ба. Вестовой повел их к своему дому и, открыв ключом замок, распахнул дверь.

– Хочу потревожить вас, почтенные. Возьмите этого негодяя. – Хуанфу вытащил из дома продавца пирожков.

– Начальство дает приказ, наше дело его исполнять! – ответили служивые.

– Стойте! Здесь для вас есть еще кое-кто! – Вестовой вытолкнул служанку Инъэр и жену. – Отведите их тоже!

– Нет, начальник, твою госпожу мы не смеем! – воскликнул один из стражников.

– Трусите! – взорвался вестовой. – А вы знаете, что дело связано с убийством?

Напустив на постовых страху, он приказал отвести всех троих в управу начальника Кайфынской области.

Поклонившись правителю области Цяню, он передал челобитную. Как только Цянь прочитал бумагу, он тотчас приказал вызвать чиновника ямыня Шань Дина, который и приступил к допросу. Начал он с торговца Сэнъэра.

– В чайной сидел какой-то мужчина, такой глазастый, с густыми бровями, широченным ртом и приплюснутым носом, – сказал парень. – Он велел мне передать письмо молодой госпоже. Хоть убейте, я говорю сущую правду.

Допросили Инъэр.

– Никто из посторонних не приходил к моей госпоже и не распивал с ней никакого вина. Что до письма, то не знаю, кто его мог послать. Верьте не верьте, только все это чистая правда!

Очередь дошла до молодой женщины.

– С тех пор как я еще в юные годы стала женой моего господина, никто из посторонних мужчин, даже родственники, не переступал порог моего дома. Вот так вдвоем мы и жили все это время. Что до письма, то я просто ума не приложу, кто мог его послать.

Шань Дин, взглянув на молодую женщину, подумал: «Какая она хрупкая и слабая! Как ее пытать? Она не выдержит пытки!»

В этот момент двое тюремщиков вывели из внутренних помещений преступника, внешность которого можно описать такими словами:

Кости, как сучья,

на лице задубела кожа,

Высокие скулы

выпирают резко и грубо,

Вправду, наружность его с

дьявольской схожа,

Где ни появится он,

людям приходится туго.

Это был известный главарь разбойников по кличке Владыка Цзиншаньских гор. Молодая женщина, едва взглянув на преступника, в страхе закрыла руками глаза, представив мучения, которые его ожидали.

– Ну, что вы там тянете? – крикнул Шань Дин тюремщикам.

Они повернули кангу, так что голова преступника сразу опустилась книзу и, схватив батоги, принялись что есть мочи его колотить, пока разбойник не запросил пощады.

– Людей убивал?

– Убивал!

– Поджоги устраивал?

– Устраивал! – признался злодей.

Шань Дин приказал стражам отвести преступника в тюрьму.

– Видела? – спросил он, повернувшись к жене Хуанфу. – Разбойник не выдержал и нескольких ударов, сразу сознался в своих злодеяниях. Советую тебе во всем признаться. Ведь все равно не выдержишь пытки.

– Господин начальник, я не смею ничего скрывать! – Из глаз женщины брызнули слезы. – Берите бумагу и кисть, я все расскажу. С тех пор как мы поженились, я не виделась ни с кем из посторонних мужчин, не встречала даже никого из родни. Кто послал мне это письмо, я не знаю. А если все ж я в чем провинилась, пусть нас рассудит сам правитель области.

Сколько чиновник ни допрашивал молодую женщину, она отвечала все то же. Прошло уже три дня, а Шань Дин так и не разобрался в запутанном деле. Он стоял у ворот окружного ямыня, погруженный в свои мысли, когда его окликнул вестовой Хуанфу. Поклонившись, вестовой поинтересовался, как ведется расследование. Он уже стал подозревать, что оно идет не так, как надо. Может быть, тот, что послал письмо, дал в ямыне взятку, и дело хотят замять?..

– Господин вестовой, как вы собираетесь поступить с женой? – спросил Шань Дин.

– Прогоню ее, и все!

Вечером Шань Дин доложил о ходе следствия правителю Цяню, и тот вызвал к себе Хуанфу.

– Разве можно обвинять жену, не имея никаких доказательств? – спросил правитель. – Ты что, не знаешь поговорки: чтобы осудить грабителя, надо найти краденое, чтобы наказать любовников, надо схватить обоих.

– Все равно я домой ее не возьму! – стоял на своем вестовой. – Хоть увольняйте!

Правитель Цянь постановил: «Кончить дело сообразно решению супруга». После того как Хуанфу ушел, стражники вызвали заключенных. Торговец Сэнъэр и служанка пошли по домам. Жена Хуанфу, узнав, что муж от нее отказался и бросил на произвол судьбы, горько заплакала.

– Что мне делать, куда податься? Никого из родни у меня нет, а муж бросил, – рыдала она. – Лучше мне умереть!

Выйдя за ворота ямыня, она поднялась на Мост Млечного Пути и с тоскою посмотрела на золотистые воды Бяньхэ, которые в этом месте преградила полоса дамбы. Молодая женщина хотела было броситься вниз, как вдруг чья-то рука схватила ее за одежду. Она увидела перед собой незнакомую старуху.

Брови будто присыпал

свежевыпавший снег.

Словно из нитей

свита ее коса,

Глаза мутнее,

чем воды осенних рек,

Белей облаков в Чушаньских горах

седые ее волоса.

– Дитя! Зачем искать смерти! – сказала старуха. – Ты знаешь меня?

– Нет, не знаю, бабушка…

– А ведь я твоя тетя. Когда ты вышла замуж, мне, старой нищенке, уже несподручно было приходить к тебе в дом, поэтому я и не появлялась/На днях до меня дошли слухи, что у вас с мужем будто бы суд. А нынче я узнала, что вы разошлись… Грустно, конечно, но зачем же топиться?.. А ведь я тебя уже несколько дней здесь поджидаю!

– Что же мне остается делать? Нет у меня ни крыши над головой, ни клочка земли под ногами. Муж меня бросил, родственников, которые бы меня приютили, у меня нет. Чего мне еще ждать от жизни?

– Пойдем ко мне, пока поживешь у меня, а там видно будет.

Молодая женщина подумала: «Не знаю, кто в действительности эта старуха: тетка моя иль чужая, но деваться мне все равно некуда. Пойду я за ней, а там само собою решится…» И она отправилась вслед за старухой. Жилье старой женщины оказалось небогатым, но сносным. Постель прикрывал светло-синий полог, в комнате стояли стол и скамьи да несколько стульев.

Прошло два-три дня. Молодая женщина сидела за столом и ела, когда снаружи раздался громкий мужской голос:

– Эй, старая, вещи мои продала, а деньги почему не вернула?

Услышав сердитый голос, старуха заволновалась. Она выбежала навстречу гостю, провела его в комнату и посадила на скамью. Жена Хуанфу взглянула на незнакомца.

Брови – вразлет,

Большие глаза,

Нос как обрубок,

Огромный рот.

Высокой шапкой, словно кувшином,

покрыта его голова,

Ватный халат странно широк,

необычной длины рукава.

Под халатом надето белье,

как носит приличный люд,

Чулки на ногах, и в чистые туфли

незнакомец обут.

«По описанию Сэнъэра, это как раз тот человек, что послал мне письмо», – пронеслось в голове молодой женщины.

Тем временем незнакомец, усевшись на скамью, с недовольством проговорил:

– Бабка! Сегодня истек месяц, как ты взяла у меня вещи для продажи – на целых триста связок монет. Но денег я покамест не видел.

– Вещи у людей, а деньги они еще не отдали, – засуетилась старуха. – Как отдадут, сразу верну, достопочтенный!

– Если взял вещь или деньги, полагается вернуть без промедления… Учти, как только получишь, чтобы мигом мне возвратила! – сказал гость и, поднявшись, удалился.

Проводив его, старуха вошла в комнату.

– Что мне теперь делать? – запричитала она.

– А что случилось? – спросила молодая женщина.

– Это был господин Хун, бывший тунпань{234} из Цайчжоуского округа. Сейчас он, правда, не служит, а промышляет торговлей редкими каменьями да всякими украшениями. Как-то он попросил меня продать кое-что из ценностей, а меня обманули. До сих пор не могу вернуть ему денег. Понятно, что он беспокоится. Этот Хун в свое время просил меня устроить для него одно дельце, только я отказалась…

– Какое дельце? – поинтересовалась женщина.

– Просил подыскать ему наложницу покрасивей. Если найду ему такую ладную, как ты, он сразу сменит гнев на милость… Послушай, красавица, а почему бы тебе не пойти за него? Муж все равно от тебя отказался. Давай, я тебя просватаю. Коли выйдешь за этого господина замуж, не промахнешься. Да и я, старая, найду в жизни опору. Что скажешь?

Повздыхала-поохала молодая женщина, но другого выхода не нашла и в конце концов согласилась. Старуха тут же сообщила господину Хуну, а через день-другой он взял молодую женщину в жены.

Быстро ли медленно, пролетел год, и подошел первый день первой луны. Надо вам сказать, что, с тех пор как вестовой Хуанфу отказался от своей молодой жены, для него настала безрадостная жизнь. Верно говорят: время – что пламя на ветру, оно растопит даже ледяное сердце.

«Каждый год в первый день первой луны мы с женой отправлялись воскурять благовония в храм Первого Вельможи в нашей округе, – думал вестовой. – А в нынешнем году сижу дома один как перст и не знаю, где сейчас моя жена…» Из глаз его невольно полились слезы, а сердце объяла тоска. Накинув лиловый халат, он взял серебряную коробочку с благовонным порошком и отправился в храм на богомолье. Покончив с воскурениями, он собрался было уже уходить, как вдруг взгляд его упал на каких-то мужчину и женщину. У мужчины были густые брови, глаза навыкате, приплюснутый нос, широкий рот. Женщина, стоявшая рядом, оказалась его бывшей женой. Взгляды бывших супругов встретились, но с губ не сорвалось ни единого звука. Мужчина и женщина вошли в храм, а Хуанфу остался у ворот, объятый печалью. И тут ему на глаза попался паломник, собиравший деньги на свечи и благовонное масло. При виде мужчины, шедшего с молодой женщиной, паломник в сердцах воскликнул:

– Вот где ты попался, проклятый! Много горя ты мне причинил! – Паломник большими шагами устремился вслед за парой.

– Соблюдающий Пять Запретов{235}! – окликнул его вестовой. – Почему ты за ними погнался?

– Вы не представляете, сколько горя причинил мне этот злодей! До сегодняшнего дня не могу опомниться! И все из-за него!

– А женщину знаешь?

– Нет, а что?

– Она моя жена.

– Почему же тогда она с ним?

Хуанфу рассказал историю с письмом и разводом.

– Ну и дела!.. А вы знаете, кто этот человек?

– Понятия не имею.

– В свое время он был монахом в храме Фаньтайсы, что у восточной стены столицы, а я в этом храме был вроде прислужника. Наш учитель – настоятель храма принял его постриг и нарек младшим учителем. Надо вам сказать, что у нашего настоятеля водились немалые деньги. Так вот… С год назад этот негодяй стащил в храме серебряную утварь на целых двести лянов и дал деру, а вся вина пала на меня. Меня избили, выгнали из храма, даже подаяние негде было просить. К счастью, один знакомый монах из храма Первого Вельможи разрешил мне собирать подношения на благовонные масла. И вот сегодня я, наконец, встретил злодея. Теперь он от меня не уйдет!

Едва он произнес эти слова, как в воротах храма показалась пара, о которой шла речь. Паломник, подобрав полы халата, собрался было броситься на врага, но вестовой его удержал. Оба они спрятались возле ворот.

– Сейчас его бить не стоит! – сказал Хуанфу. – Лучше проследим за ним, узнаем, где живет, и подадим в суд.

Они незаметно пошли следом.

А теперь мы поведем наш рассказ о Хуне и женщине. Когда бывшая жена Хуанфу увидела супруга, на глаза ее навернулись слезы. Едва сдерживая рыдания, она вошла в храм, поставила свечу…

– Жена! Стоит ли плакать о нем! Знала бы ты, сколько трудностей я преодолел, чтобы тебя заполучить!.. – сказал Хун, когда они вышли за ворота. – Помню, однажды я проходил мимо вашего дома и увидел тебя. Ты тогда стояла возле двери, прикрытой занавеской. Твоя красота поразила меня, и душа моя затрепетала и устремилась к тебе. Очень трудно мне было добиться тебя, но в конце концов ты стала моею…

Незаметно они подошли к дому и вошли в ворота.

– Кто же тогда послал мне письмо? – спросила женщина.

– Теперь, пожалуй, можно тебе рассказать!.. Это я велел торговцу Сэнъэру передать письмо. Твой муженек попался на удочку и мигом от тебя отказался.

Услышав эту новость, женщина зарыдала. Стенания и крики испугали Хуна. Он схватил ее за горло и стал душить. В это время Хуанфу и его спутник, которые шли следом за Хуном, оказались возле дома. Они видели, как бывший монах и женщина вошли в дверь, а вскоре из дома послышались крики. Хуанфу и паломник бросились внутрь и увидели Хуна, душившего женщину. Они схватили злодея и потащили его к правителю Кайфынской области Цяню. Вы спросите, как выглядел этот сановник? Его внешность можно описать такими словами:

Едва за ворота выйдет –

рядом стража с плетьми.

Только в усадьбу приедет –

услужить ему каждый готов.

Род его издавна славился

знатнейшими людьми,

И он – их гордый потомок –

достиг высоких постов.

Цянь, правитель обоих Чжэ{236},

его почтенный отец.

Князю У и Юэ{237} доводится внуком

этот вельможа-гордец.

Правитель Цянь занял свое место в присутственной зале, и ему доложили о деле вестового Хуанфу. Когда вестовой рассказал о том, что случилось, правитель пришел в ярость. Он приказал стражникам надеть на преступника самую тяжелую кангу, отмерить ему сто ударов батогами по ногам, а после этого отправить в следственный приказ. После расследования Хуанфу взял госпожу Ян обратно, и они снова стали мужем и женой, а нищий паломник получил небольшое вознаграждение. Наконец все подробности злодеяний бывшего монаха всплыли наружу. Его преступления не подходили под статью о блуде, обмане или убийстве, поэтому его подвели под другой закон, по которому полагалась смертная казнь через битье батогами. Старуху за соучастие в мошенничествах Хуна и за ее лицедейство приговорили к ссылке в соседний округ. В тот день, когда объявили приговор, некий сочинитель тут же в зале суда написал стихи на мелодию «Южная деревня». Послушайте их:

Гласит молва,

что некий монах

пред судом сознался во всех злодеяньях

и наказан – другим на страх.

Был забит батогами

злой блудодей,

Казнен при огромном стеченье людей,

Умер у всех на глазах.

И слышал собравшийся

у дороги народ,

Как молитва в честь Гуаньинь-бодисатвы{238}

небу вознесена.

Защищает богиня закон и счастье –

в благости руки сложила она.

И веруют все,

что отныне злодей

Не будет больше, подобно Цзиньгану{239},

жизни лишать людей.

УТАЕННЫЙ ДОГОВОР

Удачи, несчастья, слава, бесславье –

все в небесных руках.

Долго лелеешь планы,

и вдруг тебя постигает крах.

Алчность безмерна: глотает змея

слона, раздирая пасть.

Коль выхода нет, то и богомол

на цикаду может напасть.

Нету на свете таких пилюль,

чтоб жизни продлили года.

Мудрыми сделать потомков твоих

бессильна любая мзда.

Поэтому радостно бедность прими

и жизнь, что тебе суждена.

Тогда, как бессмертный мудрец, познаешь

довольство и счастье сполна!

Рассказывают, что во времена великой династии Лян{240} жил один богатый человек по фамилии Чжан. Его жена, родив ему единственную дочь, давно умерла, а дочь со временем вышла замуж и осталась жить с отцом. Когда Чжану перевалило за семьдесят, он передал зятю землю и хозяйство по дому, надеясь, что все они будут жить одной дружной семьей, а зять с дочерью станут ухаживать за ним до самой его кончины. Дочь и ее муж с покорным видом приняли это решение и в душе были очень довольны. Разумеется, Чжан, который, как мы сказали, был в летах, уже не помышлял о том, что ему когда-нибудь доведется иметь детей. Старик стал вести спокойную жизнь, ни о чем не заботясь.

Однажды он стоял у ворот, как вдруг из дома выбежал внук и стал звать:

– Дедушка, иди обедать!

– Меня, что ли, кличешь? – спросил старый Чжан.

– Не вас, а своего собственного деда, – ответил мальчишка.

Чжану очень не понравился такой ответ. «Правильно говорят: замужняя дочь – отрезанный ломоть, все равно что чужой человек, – подумал старик, и вдруг у него мелькнула мысль: – А почему бы мне не жениться? Хоть я и в годах, однако же силы мои не иссякли! Быть может, у меня еще родится сын и станет продолжателем моего рода!» Придя к такому решению, он на припрятанные деньги нанял сваху, и та быстро подыскала ему жену из семьи Лу. Вскоре жена понесла, не прошло года, и у старика родился сын. Все родственники пришли с поздравлениями к счастливому Чжану, и только дочь с зятем не радовались.

Старик нарек сына Ифэем, что означало Один Взлет, однако чаще мальчика звали Чжан Иланом, то есть Молодым Чжаном. Прошло два года. Однажды старый Чжан заболел, да так тяжело, что не мог подняться с постели. Чувствуя, что дни его сочтены, он написал два завещания. Передавая один лист жене, он сказал:

– Я женился на тебе потому, что в свое время внук сильно обидел меня непочтительностью. Небо сжалилось надо мной и подарило сына, которому я сейчас отдаю все мое состояние. Жаль, конечно, что он еще мал годами. Поэтому хозяйством пока будет заниматься зять, одной тебе с ним не управиться – ведь, как-никак, ты женщина… Но свою последнюю волю я сейчас открыто высказать не могу – боюсь, что они замыслят супротив тебя зло. Поэтому я написал особое завещание, в котором скрыта загадка. Спрячь его, а когда сын подрастет, какой-нибудь умный и честный судья разрешит ее. Глядишь, все кончится благополучно!

Госпожа Лу, выполняя волю супруга, спрятала бумагу. Чжан позвал дочь и зятя. Отдав необходимые распоряжения, он достал второй лист завещания и протянул его зятю. Тот прочитал: «Чжан И – не мой сын. Все состояние отдаю моему зятю. Посторонние не имеют никаких прав». Обрадованный зять передал бумагу жене. У старого Чжана были припрятаны кое-какие деньги, которые он отдал госпоже Лу на расходы, и распорядился снять дом, где она могла бы отдельно жить с сыном.

Через несколько дней старик умер.

– Теперь все наше! – сказал зять после похорон тестя.

Надо ли говорить о том, сколь рады были супруги такому повороту дела?

А теперь мы расскажем о госпоже Лу и ее мальчике. Время летело быстро, и ребенок незаметно вырос. И тогда мать вспомнила о завещании мужа, нашла бумагу и отправилась с сыном в управу. Однако там ей ответили, что все состояние принадлежит дочери Чжана и ее мужу, именно так-де распорядился покойный. Зять, узнав о действиях вдовы, подкупил чиновников ямыня, и те отказались пересматривать дело. В родне быстро сообразили, что молодому Чжану не по плечу тягаться с зятем.

– Не завещание, а смех! – говорили они. – Старый Чжан во время болезни наговорил всякого вздору, из которого ровным счетом ничего не поймешь!

Через некоторое время в уезде появился новый начальник. Прослышав о том, что этот правитель человек деловой и справедливый, вдова с сыном решили попытать счастья еще раз.

– Ваша светлость! – обратилась она к начальнику уезда. – Мой муж перед смертью сказал, что в завещании таится загадка.

Начальник уезда несколько раз внимательно прочитал бумагу и вдруг все понял. Он немедленно распорядился привести в управу дочь Чжана и ее мужа, а также всех родственников и старейшин.

– Ваш отец был, несомненно, очень умным человеком, – сказал чиновник дочери и ее мужу. – Если бы не эта бумага, вы, наверное, так бы и владели всем состоянием. Ну, а теперь слушайте, что на самом деле написано в завещании: «Чжан Ифэй – мой сын. Все состояние отдаю ему. Мой зять – посторонний, а посему не имеет никаких прав». Вы, конечно, спросите, почему знак фэй следует понимать по-другому{241}. Я думаю, старик опасался, что вы станете строить козни и, в конце концов, обведете малолетнего Чжан Ифэя вокруг пальца. Поскольку загадка разрешена, состояние должно перейти к законному владельцу. Ясно?

Начальник уезда поднял кисть и начертал знак, обозначающий окончание дела. Состояние старика возвращалось молодому Чжану. Супруги остались недовольны таким решением, но вынуждены были смириться. Присутствие закрылось. Вот так все узнали, что старый Чжан еще тогда, когда нарек своего сына Ифэем, имел весьма далекий план. А теперь послушайте стихи:

Не вправе никто из чужого рода

законным наследником стать.

Отец, без сомнения, сыну хотел

богатство свое завещать.

Но смысл завещания долго никто

не мог до конца разгадать.

Лишь мудрый правитель уезда понял,

что наследник – сын, а не зять.

Из рассказанной истории видно, что родственные связи, как близкие, так и далекие, имеют свою определенность. Правда, порой разобраться в них весьма нелегко, однако прозорливый и честный судья рано или поздно все поймет и решит. От него ничего утаить невозможно. Ну, а сейчас я, ничтожный, расскажу еще одну историю, которая называется так: «Бао Драконова Печать ловко заполучил договор о наследстве». Вы спросите, когда и где приключилась эта история. А вот слушайте.

В годы династии Сун возле западной заставы Бяньляна{242}, в местечке под названием Идинфан, что значит Слобода Справедливого Установления, жил с женою по фамилии Ян некий Лю Тяньсян, или, как его чаще величали, Лю Старший. Его брат, Лю Тяньжуй, он же Лю Второй, имел жену из рода Чжан. Чтобы не делить хозяйство на части, обе семьи проживали вместе. Лю Тяньсян был бездетным, но его супруга Ян, вышедшая за Старшего Лю вторично, привела с собой в дом девочку – дочь от первого брака. Как говорится в таких случаях, притащила с собой бутыль с маслом. Что до Лю Тяньжуя, то он имел сына по имени Лю Аньчжу. Надо сказать, что в этом же местечке жил некий Ли – старейшина общины, у которого была дочь Динну, родившаяся в один год с Лю Аньчжу. Обе семьи дружили между собой и еще до того, как у них появились дети, договорились в будущем их поженить. Когда Лю Аньчжу исполнилось два года, его отец и старейшина Ли решили помолвить детей всерьез. Не всем это решение пришлось по вкусу. Очень недовольна была жена старшего брата. Женщина весьма недалекая и завистливая, она ждала, когда ее дочь вырастет и выйдет замуж, – ведь тогда ей досталась бы вся доля. Не случайно, что в семье то и дело поднимался разговор о наследстве. К счастью, до скандала не доходило, так как братья жили в мире и дружбе, а жена Лю Тяньжуя отличалась добрым и покладистым нравом.

Как-то случился голодный год – не уродилось ни риса, ни другого зерна. Чтобы уменьшить число едоков в этих местах, власти разослали бумагу, в которой говорилось, что жителям разрешается идти в чужие края на прокорм. Об этом стали подумывать и братья Лю. Как-то Лю Тяньжуй сказал старшему брату:

– Ты уже в возрасте, тебе уезжать тяжелее. Попытаю-ка я счастья в чужих краях, поеду куда-нибудь с женой и сыном.

Лю Тяньсян одобрил решение брата, и они поделились своими планами со старейшиной Ли.

– Нынешний год – неурожайный, голодный, прокормиться здесь будет трудно, – объяснил Лю Тяньсян. – К тому же начальство прислало бумагу, в которой советует отправляться в другие места, чтобы сократить число едоков в семьях. Мы с братом решили: лучше всего, если поедет он с семьей. Ты ведь знаешь, что мы и раньше не хотели делить хозяйства, пусть и сейчас останется все как есть. Но для порядка мы все же думаем составить две договорные бумаги, каждому по одной, в которых будет записано о доме с пристройками, о земле и имуществе. Если Лю Тяньжуй через год-другой вернется, все останется, как и было. Если же лет через десять он не придет, бумага будет доказательством моих прав на имущество. Всякое в жизни может случиться. Мы пригласили тебя сегодня, чтобы ты приложил свою подпись как свидетель.

– Я согласен, – сказал Ли.

Лю Тяньсян достал два листа бумаги и кистью написал: «Хозяин Лю Тяньсян из Слободы Справедливого Установления, что у западной заставы в восточной столице, а также его брат Лю Тяньжуй и племянник Аньчжу сообщаем. Поскольку наша семья не собрала урожая, младший брат Тяньжуй, исполняя указ властей об уходе в другие края на прокорм, дабы сократить число едоков, добровольно принял решение вместе с женой и сыном идти в чужие места. Имущество и дом мы согласились не разделять. Сей день мы составили две договорные бумаги, дабы каждый мог иметь их при себе как доказательство соглашения.

Год, месяц, день.

Бумагу составили Лю Тяньсян и младший брат Лю Тяньжуй. Свидетель: старейшина Ли».

Все трое поставили подписи, и, после того как каждый из братьев взял по одной бумаге, старейшина Ли отправился домой.

Семья Тяньжуя собрала пожитки и ожидала лишь благоприятного дня для отъезда. И вот такой день наступил. Братья при расставании всплакнули, что до жены Лю Тяньсяна, то она была очень довольна и с нетерпением ждала отъезда родственников. В связи с этим уместно вспомнить стихи, сложенные на мотив песни «Люй, небожитель, любуется цветами». Послушайте их:

Две договорных бумаги составили,

каждому брату – своя.

День расставания наступил,

в безмерной печали семья.

Пусто возле жнивья.

Покидают люди дома,

Уходят в чужие края.

Погиб урожай –

здесь не будет житья.

Родину оставляют,

грусть в душе затая.

Рассказывают, что Лю Тяньжую и его семье пришлось перенести много невзгод. Как говорится в таких случаях, спали они у воды, ели они на ветру; у моста с лошади слезут, у переправы садятся в лодку. Прошло немало дней, прежде чем беженцы добрались до уезда Гаопин округа Лучжоу провинции Шаньси и остановились в деревне Сямацунь – Долой с Коня. В этих местах год выдался урожайным, потому и торговые дела шли хорошо. Лю Тяньжуй решил здесь остаться и снял домик у одного местного жителя по имени Чжан Бинъи. Он и жена его Го были люди справедливые, добрые, всегда помогали другим и, хотя были богаты, совсем не гнались за наживой. Чжан имел, кажется, все: дом и землю, только вот детей не было, что, понятно, сильно удручало супругов. Семья Лю с их обходительностью и вежливостью сразу пришлась по душе хозяевам, но особенно им полюбился смышленый и симпатичный малыш Аньчжу, которому в то время уже исполнилось три года. Однажды Чжан, посовещавшись с женой, решил сделать маленького Аньчжу своим наследником и послал слугу к Лю Тяньжую. Слуга сказал:

– Господину Чжану очень полюбился ваш малыш, и он решил его усыновить. Значит, вы можете породниться. Хозяин ждет только вашего согласия.

Какие могли быть возражения у супругов Лю, если такой богатый человек, как Чжан, решил сделать их сына своим наследником! Понятно, они сразу же согласились. Лю Тяньжуй при этом заметил:

– Мы, бедняки, не могли об этом и мечтать! Теперь нам следует особенно стараться, не ударить лицом в грязь, быть достойными нашего хозяина.

Такой ответ очень обрадовал Чжана и его жену. В один из благоприятных дней, специально выбранных для церемонии наследования, маленький Аньчжу получил фамилию Чжан. Поскольку его мать имела ту же фамилию, она стала величать хозяина дома старшим братом. Лю Тяньжуй и господин Чжан постоянно ходили друг к другу в гости и так подружились, что стали вроде как родные братья. Причем почтенный Чжан не позволял новой родне даже тратиться на одежду и пищу или нести какие-то расходы по дому.

Прошло полгода, и нежданно-негаданно обрушилось горе. Супруги Лю вдруг заболели заразной болезнью, слегли и уже больше не встали.

Суровый иней внезапно лег

на молодую траву.

Нагрянуло горе, и счастье ушло,

словно по волшебству.

Почтенный Чжан не раз вызывал лекаря – ведь супруги Лю стали для него ближе самых близких родственников. Но, увы, лечение не помогло, больным становилось все хуже и хуже. Через несколько дней супруга Лю Тяньжуя скончалась. Хозяин дома купил гроб и устроил похороны. Убитый горем Лю Тяньжуй чувствовал себя все хуже. Когда он окончательно понял, что ему уже не выкарабкаться из болезни, он позвал к себе Чжана и сказал:

– Благодетель! Я давно хотел раскрыть одну тайну, да все не решался!

– Брат, мы с тобой близкие люди, все равно что мясо с костями, не таись от меня, говори откровенно! Быть может, по своему неразумию я не смогу помочь, но все же скажи, что тебя беспокоит?

– Перед отъездом из родных мест мы с братом написали две договорные бумаги об имуществе, и каждый взял себе по одной. Всякое может случиться в жизни, а здесь, как-никак, есть доказательство. Потом, как ты знаешь, я пришел в ваши края и благодаря твоей доброте остался в твоем доме. Но, увы, мой удел оказался коротким, злая судьба хочет, чтобы стал я бесприютном духом… Раньше меня очень тревожило будущее сына, который еще мал годами и неразумен. К счастью, мой благодетель, ты усыновил его, и я уверен, что сын с твоей помощью встанет на ноги. Ведь ты человек редких достоинств и качеств… Я прошу тебя, когда мальчик подрастет, дай ему бумагу с договором и вели отвезти прах его родителей на наше родовое кладбище. Мой сын не должен забывать своего рода! Сейчас я уже ничем не смогу возблагодарить тебя, но в будущей жизни я отплачу за всю твою доброту: буду служить тебе, как осел или лошадь.

Из глаз Лю Тяньжуя полились слезы. Почтенный Чжан, вытирая глаза, принялся успокаивать умирающего и обещал сделать все, как он сказал.

Лю Тяньжуй передал бумагу, а к вечеру его не стало. Чжан купил гроб, заказал похоронные одежды, и супруги были погребены подле родовой могилы семьи Чжан. С этих пор Чжан и его жена стали воспитывать Аньчжу как родного сына, но до поры до времени не раскрывали тайны его происхождения. Постепенно Аньчжу вырос, и его отдали учиться. Смышленый и развитой не по годам, Аньчжу в десять лет прочитал все сочинения историков и философов, не говоря о Пятикнижии{243}. Ему достаточно было одним глазом взглянуть в книгу, и он мог пересказать ее наизусть. Чжан и его жена души не чаяли в мальчике, который им платил такой же любовью и заботливостью. Ежегодно весной и осенью они брали Аньчжу на кладбище{244} и там заставляли свершать поклоны перед могилой покойных родителей, но при этом ничего ему не объясняли.

Время, словно стрела, летит, солнце с луною мелькают, будто челнок; щелкнешь пальцами – пролетели многие годы. Прошло пятнадцать лет, и Аньчжу исполнилось восемнадцать. Почтенный Чжан, посоветовавшись с женой, решил, что наступила пора рассказать юноше о его родителях и посоветовать ему отвезти их прах в родные места для погребения на родовом кладбище. Как-то во время Праздника Чистых и Светлых Дней, когда совершается поминовение усопших, все трое отправились на кладбище. Аньчжу, остановившись возле могилы родителей, вдруг спросил:

– Батюшка! Почему вы всегда заставляете меня совершать перед этой могилой поклон? Раньше я не спрашивал, а теперь решил узнать: какие родственники здесь похоронены?

– Сынок! Я давно собирался тебе рассказать, да все боялся, что ты, узнав о своих настоящих родителях, охладеешь к нам, забудешь, что мы тебя растили… Так вот слушай! На самом деле твоя фамилия не Чжан и ты не из наших мест.

Твоя настоящая фамилия Лю. Ты – сын Лю Тяньжуя из восточной столицы. Он проживал там возле западной заставы в Слободе Справедливого Установления. У тебя есть дядя Лю Тяньсян, который и сейчас живет в тех местах. Случилось как-то, что год выпал голодный, и власти решили сократить в тех местах число едоков. И тогда твои родители приехали с тобой в наши места на прокорм. К несчастью, они неожиданно умерли, и я похоронил их здесь. Твой отец перед кончиной передал мне одну бумагу – договор о вашей земле и доме. Он велел мне, когда ты вырастешь, рассказать тебе обо всем, а ты чтобы показал бумагу родственникам. Еще он наказал захоронить прах его и матушки твоей на родовом кладбище. Сейчас ты все знаешь!.. Я надеюсь, ты не бросишь нас, стариков, не забудешь, что мы растили тебя целых пятнадцать лет.

Аньчжу, горько заплакав, упал подле могилы. Почтенный Чжан с женой бросились его поднимать.

– Сейчас, когда я узнал о своих настоящих родителях, мне нельзя дольше здесь оставаться!.. – воскликнул юноша и сделал низкий поклон. – Батюшка! Матушка! Мне надо без промедления ехать на родину. Дайте мне эту бумагу! Я поеду в восточную столицу и захороню прах родителей, а потом снова вернусь сюда и буду ухаживать за вами. Будет ли на то ваша воля? Ответствуйте!

– Разве можно мешать исполнению сыновнего долга! – воскликнул Чжан. – Одного лишь хочу: поскорей возвращайся, не заставляй нас, стариков, расстраиваться и волноваться!

Вернувшись с кладбища, Аньчжу сложил свои вещи, а на следующий день пришел к приемным родителям проститься. Почтенный Чжан передал ему бумагу и велел слуге принести прах.

– Постарайся не задерживаться! Не забывай нас! – напутствовал он юношу.

– Могу ли я забыть вашу доброту! Как только исполню похоронный обряд, сразу же вернусь обратно, чтобы ухаживать за вами.

Смахнув набежавшие слезы, они простились, и Аньчжу уехал. В пути он старался нигде не задерживаться, поэтому добрался до восточной столицы довольно быстро. Найдя слободу Идинфан, что у западной заставы, он спросил, где живет семья Лю. Ему показали. У ворот дома он заметил женщину и, поздоровавшись с ней, сказал:

– Позвольте вас обеспокоить, сударыня! Где живет Лю Тяньсян? Я Лю Аньчжу, сын Лю Тяньжуя, приехал выразить свое почтение родственникам.

Женщина переменилась в лице.

– А где сейчас второй брат с женой? – спросила она. – Если ты Аньчжу, у тебя должна быть бумага. Без нее никто не поверит постороннему человеку.

– Мои родители пятнадцать лет назад умерли в Лучжоу. Но к счастью, у меня есть приемные родители, которые все это время воспитывали меня. А бумага при мне.

– А я – жена старшего Лю, – сказала женщина. – Если у тебя есть бумага, значит, все в порядке. Только ты сначала все же ее покажи! Сам ты пока постой здесь, я ее сличу со своей, а потом пущу тебя в дом.

– Так вы моя тетушка! Простите меня за невежливость! – вскрикнул юноша. Поспешно открыв корзину с вещами, он достал бумагу и, держа ее обеими руками, почтительно протянул женщине. Тетка ушла с бумагой в дом, а юноша остался ждать у ворот. Женщина больше не появлялась.

Надо вам сказать, что дочь госпожи Ян к этому времени уже вышла замуж и мать, надеясь передать ей состояние семьи, очень боялась возвращения Лю Тяньжуя. Нынче неожиданно оказалось, что Второй Лю и его жена давно в могиле. Правда, остался племянник, но ведь здесь его никто не знает – даже сам дядя не помнит, так много лет прошло с тех пор. На этом ловко можно было сыграть. Надежно спрятав бумагу под кофтой, тетка решила, что, если племянник поднимет шум, она его мигом утихомирит, так как бумага находится в ее руках. Да, не повезло бедному Аньчжу! Если бы он встретил не тетку, а Лю Тяньсяна, все, быть может, оказалось бы иначе!

Но вернемся к Аньчжу, который устал от ожидания и изнывал от жажды. Юноша находился в полной растерянности. Что делать? Войти в дом – неудобно. Ждать у ворот? Но из дома никто не выходит. И вдруг он увидел пожилого мужчину, направлявшегося к воротам.

– Эй, парень! Ты откуда? Чего торчишь у ворот моего дома? – спросил мужчина.

– Вы, наверное, мой дядя! – обрадовался юноша. – Я – Лю Аньчжу, ваш племянник. Мои родители пятнадцать лет назад уехали со мной в Лучжоу, спасаясь от голода.

– Значит, племянник?.. А где договорная бумага?

– Ее забрала в дом тетушка!

Лю Тяньсян, широко улыбнувшись, взял юношу за руку и повел в переднюю комнату, служившую гостиной. Аньчжу опустился перед дядей на колени.

– Сынок! К чему эти церемонии? Ты ведь устал с дороги… – сказал Лю Тяньсян, помогая племяннику встать. – А мы с женой совсем постарели, словно свечки на ветру – вот-вот погаснем… Да, пятнадцать лет пролетело, как вы уехали из родных мест. И за все это время никаких вестей… А мы с братом когда-то возлагали на тебя большие надежды. Как-никак состояние большое, а наследовать некому. Я вот от разных забот даже зрение потерял, да и на ухо стал туг. Да, большая радость, что ты вернулся, мой мальчик! Ну, а как отец, мать? Где они? Почему приехал без них?

Вытирая глаза, юноша рассказал о кончине родителей и о том, как его усыновили в семье Чжан. Лю Тяньсян, всплакнув, позвал жену:

– Жена! Гляди-ка, наш племянник вернулся!

– Какой еще племянник? – удивилась Ян.

– Ну, тот, что уехал пятнадцать лет назад, – наш Аньчжу.

– Так уж и он? Много здесь ходит всяких проходимцев! Видно, пронюхал, что у нас есть деньги, вот и назвался племянником. Ну да проверить нетрудно. Ведь в свое время была договорная бумага, составленная перед их отъездом. Если она у него, значит, это он и есть, а коли нет, мошенник он…

– Мальчик сказал, что он отдал бумагу тебе!

– Никакой бумаги я и в глаза не видала!

– Что вы такое говорите, тетушка? Ведь я ее вам отдал собственными руками! – вскричал юноша.

– Жена! Будет меня разыгрывать! Мальчик говорит, что бумага у тебя!

Женщина замотала головой и стала твердить, что никакой бумаги не было.

– Так где же она в самом деле? – спросил Лю племянника. – Говори правду!

– Дядюшка, разве могу я вас обманывать? Я действительно отдал ее тетушке! Небо мне свидетель! Почему только она отпирается?

– Ах, ты, брехун! – вскричала тетка. – Бессовестный щенок! Я не видела никакой бумаги!

– Ну, хватит шуметь! – остановил ее Лю. – Дай мне на нее хотя бы взглянуть!

– Старый дурень! Ты что, рехнулся? – обрушилась на него Ян. – Сколько мы прожили вместе, а ты мне не веришь! Поверил какому-то постороннему, проходимцу! Зачем мне нужна его бумага? Я бы и окна ею не стала заклеивать! Неужели ты думаешь, что я не обрадовалась бы приезду племянника? К чему мне все это? Этот мошенник все выдумал, обмануть нас хочет, деньги выманить!

– Дядюшка! – вскричал Аньчжу. – Мне не нужно никаких денег! Дайте только захоронить прах родителей на родовом кладбище, и я уеду в Лучжоу. Там мой дом, там – очаг!

– Кто поверит этим лживым да хвастливым речам! – закричала женщина. Схватив тяжелую скалку, она принялась колотить юношу и все норовила попасть по затылку, пока у него не выступила кровь. Лю Тяньсян пытался остановить жену и получше расспросить юношу, но унять ее было невозможно. Что же делать? Сам старик успел забыть племянника, а жена от всего отказывалась. Кто из них прав? Загадка! И старик пошел на попятную. Женщина, вытолкав юношу за порог, заперла дверь. Есть поговорка, которую уместно привести:

У черных змей

по жалу стекает яд.

У желтых пчел

ядовитые иглы торчат.

Иглы и жало

хоть кого устрашат,

Но женская злоба

еще ядовитей стократ.

Аньчжу, которого тетка выгнала из дому, упал возле ворот и потерял сознание. Прошло довольно много времени, прежде чем он пришел в себя. «Как жестоко обошлись со мной родственники!» – проговорил он, прижимая к груди ящичек с прахом. Из глаз юноши полились слезы. В этот момент к нему подошел какой-то человек.

– Вы что плачете, юноша? Откуда вы? – спросил он.

– Меня зовут Лю Аньчжу. Лет пятнадцать назад я уехал отсюда с родителями в чужие края, спасаясь от голода.

Незнакомец, удивленный ответом юноши, внимательно взглянул на него.

– Кто вас так отделал? Вся голова разбита!

– Моя тетка! Она отняла у меня бумагу с договором и отказалась признать меня… Дядюшка здесь ни при чем!

– Меня зовут Ли. Я – старейшина нашей общины. Судя по тому, что вы здесь сказали, вы, кажется, мой будущий зять. Расскажите, что произошло за эти долгие годы. Может быть, я сумею чем-то помочь!

Юноша почтительно поклонился мужчине, который назвался его будущим тестем.

– Моя история такова… – начал он и вытер выступившие на глазах слезы. – Много лет назад я с отцом и матушкой уехал в Лучжоуский округ провинции Шаньси. Там мы остановились в доме господина Чжан Бинъи, что живет в деревне Сямацунь Гаопинского уезда. Мои родители умерли от злой болезни, а я остался сиротой, но, к счастью, господин Чжан усыновил меня и вырастил. Сейчас мне исполнилось восемнадцать лет. Недавно приемный отец рассказал мне о моем происхождении. Он велел отвезти на родину прах родителей и познакомиться с дядей, что я и сделал. Но моя тетка выманила у меня бумагу с договором и вдобавок избила. Не знаю, куда мне теперь и жаловаться… – Из глаз молодого человека ручьем полились слезы.

Рассказ привел почтенного Ли в большое волнение. Его лицо покраснело от гнева.

– Вы помните, что было в бумаге? – спросил он.

– Как не помнить!

– Расскажите!

Аньчжу слово в слово повторил содержание бумаги, не сделав при этом ни единой ошибки.

– Все ясно, вы – действительно мой зять! – проговорил Ли. – Ах, эта Ян! Ну и пройдоха, ну и шельма! Я сейчас же пойду к ним и потребую бумагу. Если они не отдадут, обращусь в кайфынскую управу к самому судье Бао. Он человек мудрый и сразу во всем разберется. Подадим жалобу от нас обоих. Увидим, удастся ли им присвоить вашу долю наследства!

– Уважаемый тесть, я весь в вашем распоряжении!

Ли направился в дом Лю Тяньсяна.

– Где же справедливость, родственники? – закричал он. – Приехал родной племянник, а вы отказываетесь его признавать! Даже голову ему пробили!

– Почтенный Ли! Неужели тебе не ясно, что он обманщик, который явился, чтобы нас одурачить? – возразила Ян. – Если он племянник, у него должна быть бумага с вашей же подписью. Коли она у него есть, значит, он действительно Лю Аньчжу.

– Он сказал, что вы завладели бумагой и спрятали, перестаньте хитрить!

– Смешно! Я в глаза не видала никакой бумаги. Все, что он говорит, сущее вранье и чертовщина!.. И вообще, с какой стати вы-то вмешиваетесь в чужие дела?

Женщина подняла скалку, собираясь вновь обрушить ее на юношу, который стоял тут же, но почтенный Ли ей помешал.

– Злобная, коварная баба! – проговорил он, уводя юношу из дома дяди. – Пусть бы не признала, но она еще издевается! Ну, ничего, мой мальчик, не огорчайся! Бери свои пожитки, ящик с прахом, и пошли ко мне. Заночуешь, а завтра подадим жалобу в кайфынскую управу.

Вместе с почтенным Ли юноша отправился к нему домой. Он познакомился с будущей тещей, которая, перевязав ему голову, накрыла для гостя стол с угощениями. Утром они сочинили жалобу и пошли в управу Кайфына. В положенное время открылось присутствие. Судья Бао по прозванию Драконова Печать занял свое место. По этому поводу можно сказать:

В кайфынской управе

барабаны грозно гудят.

Чиновники важные

вдоль стен рядами стоят.

Похоже, что это –

Яньвана страшный чертог,

Владыка Восточного Пика{245}

с душами смертных жесток.

Старейшина Ли и Лю Аньчжу рассказали судье Бао о нанесенных им обидах и передали письменную жалобу. Ознакомившись с бумагой, Бао Драконова Печать сначала расспросил старейшину Ли. Тот обстоятельно все ему рассказал.

– А может быть, ты нарочно подбил парня на судебную тяжбу? – проговорил судья.

– Он – мой будущий зять, – возразил Ли. – К тому же молод годами и неопытен. Понятно, что я решил ему помочь с прошением. А вот обмана здесь никакого нет, ведь на бумаге стояла и моя подпись. Я чист перед Небом!

– Скажи, а сам-то ты узнаешь этого племянника?

– По правде говоря, не очень! Мальчика увезли, когда ему было всего три года.

– Племянника не признаешь, бумага потеряна… Откуда такая уверенность, тот ли он человек, за кого себя выдает?

– Бумагу с договором, кроме меня с братьями, никто не видел. А парень читает ее наизусть без единой ошибки. Какие еще доказательства?

Судья Бао вызвал на допрос юношу. Аньчжу подробно все рассказал и даже показал свои раны.

– Скажи откровенно, может быть, ты не сын Лю Тяньжуя, а просто мошенник? – сказал Бао.

– Господин судья! – вскричал юноша. – Конечно, в Поднебесной много всякого обмана и мало правды. Но только мне-то с какой стати лукавить? У моего приемного отца Чжан Бинъи есть дом и много земли. Его богатств мне хватит на всю жизнь. Поэтому я с самого начала сказал, что отказываюсь от доли моего батюшки. Я хочу одного – захоронить прах родителей и вернуться в Лучжоу к приемному отцу. Господин судья, прошу вас, расследуйте мое дело по справедливости!

Убедившись в искренности Ли и юноши, судья Бао принял жалобу и вызвал на допрос Лю Тяньсяна с женой.

– Ты хозяин дома, а своего мнения у тебя нет. Говоришь только то, что подсказывает жена, – сказал судья Лю Тяньсяну. – Ведь сначала ты сказал, что этот парень твой племянник, а потом отказался от своих же слов.

– Ваша милость! Ничтожный совсем не помнит своего племянника. Я полагаюсь только на бумагу. Парень говорит, что бумага была, а жена клянется, что никогда ее не видала. Кому верить? Ведь глаза-то у меня одни, на спине других нет!

Судья допросил женщину, но та твердила одно – не видела никакой бумаги, и все тут. Тогда судья вызвал Аньчжу.

– Твои родственники бессовестные люди, поэтому я решил их строго наказать. Если хочешь – сам можешь отомстить за все обиды, которые они тебе нанесли!

– Нет, я не могу! – испуганно вскричал юноша, и на глаза его навернулись слезы. – Мой отец и дядя родные братья! У меня рука не поднимется ударить родного дядю! К тому же я приехал не за наследством, а по долгу сыновней совести, чтобы захоронить прах и познакомиться с родственниками. Такого страшного поступка я совершить не могу!

Судью тронула искренность молодого человека.

А сейчас послушайте такое стихотворение:

Бао-судья, как святой мудрец,

всеведущ и прозорлив.

С первого взгляда узнает он,

кто правду сказал, кто лжив.

Не пытать преступника-дядю молил

племянник в зале суда.

Понял судья, что родной человек

родным остается всегда.

Бао Чжэн вызвал на допрос жену Лю Тяньсяна.

– Этот парень – несомненно мошенник, поэтому отпустить его без наказания никак нельзя. Я посажу его в тюрьму, а через день-другой допрошу под пыткой. А вы с мужем возвращайтесь домой.

Супруги Лю и старейшина Ли, поклонившись судье, пошли домой. Юношу отправили в тюрьму, чему тетка несказанно обрадовалась. Надо ли говорить, что старейшина Ли и молодой человек остались очень недовольны подобным решением и усомнились в проницательности и честности судьи Бао. Ведь сегодня он умудрился заключить в тюрьму ни в чем не повинного человека.

Вернемся, однако, к судье. Арестовав Лю Аньчжу, он тотчас вызвал к себе тюремщика и повелел ему особенно не притеснять заключенного. В то же время нескольким служащим ямыня судья приказал распустить слух о том, что юноша-де от ран заболел и вот-вот ноги протянет. Один гонец отправился в Лучжоу за Чжан Бинъи, который без промедления прибыл в столицу. Подробный разговор с этим почтенным человеком развеял все сомнения. Судья вновь дал наказ тюремщикам ухаживать за юношей и обходиться с ним наилучшим образом и подписал бумагу об открытии дела. Отдав тайные распоряжения судебным исполнителям, он велел привести в суд всех, кто был причастен к делу… Суд начался с допроса почтенного Чжана и жены Лю Тяньсяна. Женщина держалась прежних своих показаний и твердила одно и то же. Тогда судья приказал привести Лю Аньчжу. Через некоторое время тюремщики доложили:

– Лю Аньчжу тяжело заболел и находится при смерти. Он не может подняться на ноги!

Присутствующие в зале зашептались. Между старейшиной Ли и женщиной Ян началась перепалка. В этот момент прибежал другой тюремщик.

– Лю Аньчжу умер! – закричал он.

– Хвала тебе, о великое Небо! – воскликнула женщина. – Все-таки протянул ноги! Наконец-то мы избавились от всех неприятностей.

– Немедленно осмотреть тело и установить причину смерти! – приказал судья следственному чину.

Через некоторое время чиновник возвратился.

– Докладываю о результатах осмотра. Умершему около восемнадцати лет. Возле виска обнаружена рана от удара каким-то предметом, она и является причиной смерти. Все тело в кровоподтеках и ссадинах.

– Ах, вот как! Значит, это убийство! Дело становится серьезным! – проговорил судья и обратился к жене Лю. – Кем же все-таки приходится тебе парень? Родственник он или нет?

– Никакие мы не родственники, господин судья! – воскликнула женщина.

– Жаль! Если бы вы были родственники, все было бы проще. Ты старшая, он младший. Даже если бы ты прибила его насмерть, можно сказать, что это случилось нечаянно. Смерть младшего от старшего из родни не считается убийством, и мы бы ограничились простым штрафом. А вот ежели вы не родня, дело усложняется. На этот счет есть такое правило: «Взял в долг – верни, убил человека – заплати жизнью!» Этот юноша из чужих мест, и ты, женщина, могла его просто прогнать, не признав. Между тем ты скалкой пробила ему голову, то есть нанесла рану, которая свела его в могилу. В судебнике же на этот счет сказано следующее: «Если избиение человека привело к его смерти, виновный лишается жизни». Эй, стражники! Надеть на нее кангу и бросить в камеру смертников! Она будет казнена за убийство молодого человека!

– Слушаем! – рявкнули стражи, обликом свирепые, точно волки или тигры. При виде колодок женщина позеленела.

– Ваша светлость, господин судья! – закричала она. – Он мой племянник!

– А где доказательства?

– У меня есть его договорная бумага. – И она вытащила из-за пазухи документ.

По этому поводу можно сказать:

Сначала она в зале суда

отпиралась, ловчила, лгала.

Но, узнав о том, что грозит ей смерть,

правду скрыть не могла.

В ловушку, расставленную судьей,

невольно попала она.

И вот в руках у судьи бумага,

которая так важна.

Судья Бао пробежал документ глазами.

– Ну что ж! Если он твой племянник, я велю сейчас же принести его тело, и вы обязаны похоронить его как положено и без всякого промедления.

– Будет исполнено, господин судья! – воскликнула Ян.

Судья отдал распоряжение привести Лю Аньчжу. В присутственном зале появился юноша, живой и невредимый. Казалось, у него даже зажили раны на голове. Госпожа Ян обомлела.

– Лю Аньчжу! – обратился к нему судья Бао. – Мне удалось добыть твою бумагу.

– Ах, господин судья, если бы не вы, я бы погиб! – воскликнул молодой человек.

Тетка стояла, низко опустив голову, с красным от стыда лицом. Судья Бао поднял кисть и начертал приговор, который гласил:

«Лю Аньчжу проявил редкую почтительность к старшим, а Чжан Бинъи – великую человечность. Сии качества, являющиеся украшением рода, должны быть особо отмечены. Старейшине Ли следует в подходящий день сыграть свадьбу. Останки Лю Тяньжуя и его супруги захоронить на родовом кладбище семьи Лю. Лю Тяньсяна, проявившего неразумие и тупость, от наказания освободить ввиду преклонного возраста. Его жена Ян, свершившая тяжкое преступление, облагается денежным штрафом. Ее зятю, родственных уз с родом Лю не имеющему, пользоваться состоянием семьи не разрешается!»

Написав такой приговор, судья Бао повелел всем разойтись по домам, что они и сделали, совершив положенные поклоны. Почтенный Чжан, оставив Лю Тяньсяну свою визитную карточку, сразу же уехал в Лучжоу. Лю Тяньсян, хорошенько отругав жену, занялся вместе с племянником захоронением праха. Старейшина Ли в один из подходящих дней устроил свадьбу молодых, которые спустя месяц отправились в Лучжоу навестить Чжана и его супругу. Впоследствии Лю Аньчжу вступил на чиновную стезю и скоро добился славы и богатства. Поскольку Лю Тяньсян, как и почтенный Чжан, не имел наследников, состояние обеих семей перешло к Лю Аньчжу. Отсюда следует, что процветание человека, как, впрочем, и его безвестность, предрешены заранее, а посему не должно гнаться за выгодой и домогаться ее любыми способами. Что до родственных отношений, то в них не должно быть лжи или обмана, иначе будет нанесен вред первородному духу. Мы рассказали эту историю, дабы предупредить людей не рваться даже за малым богатством, ибо такая погоня может разрушить природные качества человека и его внутренние достоинства. Наш рассказ венчают стихи:

Названый отец и приемный сын

добродетельны и чисты.

А родные люди встали на путь

злобы и клеветы.

В жизни все предначертано свыше,

от своей судьбы не уйдешь.

К чему же тогда коварные планы,

хитрость, лукавство, ложь?!

ТРИЖДЫ ОЖИВШИИ СУНЬ

Рано Гань Ло{246} добился почета,

Цзыя{247} – на старости лет.

Умер совсем молодым Янь Хуэй{248},

Пэн Цзу{249} – седым стариком.

Ученый Фань Дань{250} – из бедных бедняк,

богаче Ши Чуна – нет.

В судьбе человека с рожденья заложен

будущей жизни секрет.

Рассказывают, что в годы Изначального Покровительства Великой династии Сун{251} жил знаменитый сановник Чэнь Я, ведавший при дворе жертвоприношениями и церемониями. Однажды он выступил против тогдашнего канцлера Чжан Цзыхоу, но, увы, своего не добился. Его понизили в должности, назначив выездным инспектором и начальником области Цзянькан. Как-то, пируя с чиновниками в Линьцзянтин – Беседке Подле Реки, он услышал чей-то голос:

– Без помощи Пяти Стихий и Четырех Подпор{252} я угадываю грядущую судьбу человека. Узнаю, что ждет его: счастье или горе, слава иль беды.

– Кто там болтает? – крикнул Чэнь.

– Это слепой гадатель Бянь из Нанкина, – ответил один из сотрапезников.

– Позовите-ка его сюда! – приказал вельможа.

У дверей беседки появился старый ворожей с сучковатым посохом в руке.

Нахлобучена рваная шапка,

Болтается темный халат,

Слепые глаза, голова бела,

Скрючен весь и горбат.

Ворожей поклонился и, ощупав рукою лестницу, опустился на ступеньку.

– Слепец! Тебе не дано читать древние священные книги. Как ты смеешь поносить учение о Пяти Стихиях? Надо меру знать! – сказал Чэнь с раздражением.

– Сиятельный господин! По стуку гадательных бирок я догадываюсь, вознесется ли человек вверх или низвергнется вниз. Простое шарканье туфель мне подскажет, умер ли кто-то или родился на свет.

– И ты способен это доказать? – спросил Чэнь.

Взглянув в сторону реки, он заметил богатое судно, плывущее вниз по течению. До пирующих доносился скрип уключин.

– Скажи, что там у них на лодке, горе или радость?

– Весла доносят звуки скорби, значит, они везут покойника. Очевидно, это – крупный чиновник.

Чэнь послал слугу узнать. И что же? Действительно, на лодке находился гроб с телом военного инспектора Ли из Линьцзяна. Он умер на службе в чужих краях, и сейчас его прах везли на родину.

– Если бы даже воскрес Дунфан Шо{253}, он не смог бы тебя превзойти в искусстве гадания! – воскликнул изумленный Чэнь и велел налить ворожею десять чарок вина, а потом подарил ему десять лянов серебра.

Только что мы вам рассказали о слепом гадателе Бяне, который по шуму весел узнал, что происходило на лодке, а теперь поведаем вам о другом ворожее, по имени Ли Цзе, из восточной столицы, который гадал по триграммам{254}. Однажды Ли Цзе отправился в уезд Фэнфу Яньчжоуской области, открыл гадальню и вход украсил оклеенным золотой бумагой мечом Тайэ{255} и вывеской с надписью: «Караю тех собратьев по ремеслу, кто не смыслит в своей науке». Надо сказать, что этот Ли был и вправду очень сведущ в учении о темных и светлых силах{256}. О его искусстве лучше всего скажут такие слова:

Великий «Ицзин»{257} понял старик,

Шесть основ гаданья постиг,

Только увидит знаменье Неба

смысл его тотчас поймет,

Узнает, едва поглядев на землю,

значенье Ветров и Вод.

Пяти Планет ему ведом ход.

Знает он, где будет покой,

а где несчастье грядет,

Прозревает, кому предстоит паденье,

а кого ожидает взлет.

Едва гадатель водрузил вывеску, как заметил приближавшегося незнакомца. Если хотите узнать, как одет был тот, послушайте:

Высокая шапка

повязана лентой цветной,

Две черные куртки надеты

одна поверх другой.

В чистые туфли обут он,

на ногах белеют чулки,

Свиток заправлен в рукав, а на свитке –

странные значки.

Поклонившись ворожею – владельцу Золотого Меча, – незнакомец попросил его погадать и назвал знаки своего рождения.

– Вашу судьбу предсказать невозможно! – проговорил ворожей, составив картину триграмм.

Сунь Вэнь (так звали незнакомца, который оказался старшим стряпчим из судебного приказа) спросил:

– Отчего же невозможно?

– В определении вашей судьбы, почтенный, я предвижу много трудностей, – ответствовал гадатель.

– Какие еще трудности? – удивился Сунь.

– Достопочтенный господин! Дам вам совет: никогда не следуйте по дурному пути, а если у вас есть пристрастие к вину – поскорей избавьтесь от него!

– Я не пью вина, да и дурного, кажется, не делаю.

– Ну, ладно! Тогда еще раз скажите знаки вашей жизни. Быть может, я в чем и ошибся!

Сунь Вэнь повторил все восемь знаков своего рождения. Ворожей снова нарисовал триграммы, но опять прервал гадание.

– Нет, не могу!

– Говори без утайки! Я ничего не боюсь!

– Очень плохо ложатся триграммы! – вымолвил наконец гадатель и написал четыре фразы:

Белый тигр

нынче к тебе придет,

Значит, должна

случиться большая беда.

Не позже утра

несчастье произойдет,

В великую скорбь

твой погрузится род.

– Что же все-таки показывают знаки? – спросил стряпчий.

– Не скрою, сударь, вас ожидает кончина.

– В каком году это может случиться?

– В этом.

– А в какую луну?

– В нынешнюю…

– А какого числа?

– Сегодня!

– …В какое же время?

– Вас ждет смерть нынче в третью стражу.

– Что ж, коль я должен нынче скончаться, значит, так тому и быть. Но если я останусь цел и невредим, то завтра мы потолкуем с тобой в уездной управе…

– Если я в чем солгал, вы можете вот этим мечом, карающим невежд, отсечь мою голову напрочь!

Слова ворожея рассердили Сунь Вэня. Как говорят, гнев его поднялся из самого сердца, ярость переполнила печень. Он схватил гадателя за шиворот и потянул из лавки на улицу. А как же колдун? О нем можно сказать не иначе такими словами:

Была ему ведома

посторонних людей судьба.

А самому только беды

приносила всегда ворожба.

Как раз в это время из ямыня шли несколько мелких чиновников. Обступив Суня, стали расспрашивать, в чем дело.

– На что это похоже?! – возмущался Сунь. – Я просил его погадать, а он нагадал невесть что – будто нынешней ночью я найду смерть. Посудите сами, почтенные, могу ли я умереть, если нет у меня никакой хвори? Вот и тащу его в управу, чтобы вывели его там на чистую воду!

– Поверишь этим мошенникам – хоть дом продавай! – заметил кто-то из присутствующих, а другой добавил:

– Пасть у гадателя, что ковш без дна!

Все заговорили, загалдели. Одни принялись успокаивать Суня, другие – корить и ругать предсказателя.

– Ай-ай! Учитель Ли! – воскликнул кто-то с укоризной. – Такого уважаемого человека и так обидеть! Никуда не годится твое гадание! Забыл ты, наверное, что еще в древности говорили: бедность и сирость легко угадать, судьбу человека нельзя предсказать! Ты ведь не родственник владыки ада Яньвана или судей загробного царства, а потому не дано тебе предрекать, когда человек появится на свет, а когда опочиет, да еще определять с точностью: в такой-то день, в такой-то час… Придется тебе держать ответ!

Старик вздохнул:

– Верно говорят: если хочешь потрафить, утаивай при гадании правду; коли скажешь ее, непременно кого-то заденешь… Видно, придется мне уходить отсюда. Как в поговорке: если в одном месте не удержался, другое ищи, что тебе по душе.

Ворожей собрал свой скарб и пошел прочь.

Стряпчий Сунь, несмотря на уговоры и утешения друзей, все же чувствовал себя не в своей тарелке. Вернувшись в ямынь, он принялся за свои бумажные дела, а после работы побрел домой, охваченный нерадостными думами.

– Что у тебя стряслось? – спросила жена, заметив его сумрачный и встревоженный вид. – Случилось что в управе? Ошибся в каком документе?

– Не пытай меня! – ответил муж в сердцах.

– Наверное, тебе сделал выговор начальник уезда! – не унималась жена.

– Да нет же!

– С кем-нибудь поругался?

– Тоже нет… Сегодня я решил погадать возле нашего ямыня, и ворожей сказал, что нынешней ночью, в третью стражу, я должен умереть.

– Здоровый человек – и вдруг, на тебе, умереть! Так не бывает! – Тонкие, как ивовый лист, брови жены удивленно взметнулись вверх, а глаза округлились. – Нужно было стащить обманщика к уездному!

– Я и сам хотел, да меня отговорили.

– Муженек! – сказала жена. – Ты посиди дома, а я отойду ненадолго. Заодно зайду к уездному и пожалуюсь ему вместо тебя. Пусть пошлет людей за мошенником и допросит его с пристрастием. С какой стати ты должен нынче умереть? Деньги казенные не крал, взятки не брал, никакой суд тебе не угрожает…

– Нет, в ямынь тебе идти не пристало, ты все-таки женщина. Если я останусь жив и здоров, я сам с ним завтра рассчитаюсь, по-мужски.

Наступил вечер.

– Приготовь мне вина, – сказал Сунь жене. – Нынче ночью я спать не лягу, буду бодрствовать и веселиться!

Он выпил чарку, за ней опорожнил вторую, третью. Очень скоро от вина Суня разморило, глаза его потускнели, и он стал клевать носом. Видя, что муж, сидя в кресле, задремал, жена спросила:

– Муженек! Да никак ты заснул?! – Она позвала служанку: – Инъэр! Растолкай господина!

Инъэр окликнула хозяина, но не получила ответа. Она стала трясти его, но тот не просыпался.

– Надо отвести его в комнату, пусть проспится, – сказала хозяйка.

Эх! Если бы в этот момент рядом с Сунем оказался какой-нибудь молодец, вроде вашего рассказчика – такой же здоровяк с широкими плечами! Обхватил бы он Суня за пояс да повернул бы обратно пить вино, не позволил бы он ему идти в постель. Вот тогда, быть может, стряпчий Сунь не умер бы в ту ночь смертью жестокой, как погиб Ли Цуньсяо{258}, упомянутый в «Истории Пяти династий», или Пэн Юэ, о котором повествует «Книга о династии Хань»{259}. Но как говорят:

Ветер злой чует цикада,

когда он еще не возник.

Но ведом лишь духам смерти

смерти грядущей миг.

Жена Суня, уложив хозяина спать, велела Инъэр погасить в кухне свечу и идти к себе.

– Ты слыхала, что сказал господин? – спросила она девушку. – Ворожей ему нагадал, что нынешней ночью, в третью стражу, он будто бы умрет.

– Слыхала, хозяйка, только разве можно этому верить?

– Инъэр! Мы с тобой займемся рукоделием и посмотрим, что будет! Если хозяин останется жив, завтра гадателю несдобровать!.. Только не засни!

– Что вы, хозяйка!

Скоро служанка уже клевала носом.

– Инъэр! Я же не велела тебе спать, а ты все-таки заснула.

– Я не сплю, – пробормотала служанка и снова задремала.

Через некоторое время хозяйка снова окликнула ее и спросила, который час. Где-то возле уездной управы раздались удары колотушки. Пробили ровно три раза.

– Инъэр! Не спи! Пришло как раз то самое время!

Но служанка не откликнулась на зов хозяйки. Она сладко спала.

И тут послышались шаги, будто кто-то сошел с постели. Через несколько мгновений раздался скрип двери. Хозяйка бросилась к служанке и, растолкав ее, велела зажечь лампу. В этот момент хлопнула наружная дверь. Обе женщины выбежали из комнаты с лампой в руках. И вдруг видят какого-то человека в белом. Прикрыв рукой лицо, он выскочил на улицу и побежал прямо к реке. Раздался всплеск, и… все замерло. Верно говорят:

Пошли такие дела,

что о них и сказать невмочь.

Лучше, чтоб их унес

ветер восточный прочь.

Надо вам знать, что река в уезде Фэнфу впадала в Хуанхэ и течение здесь было очень быстрое. Неудивительно, что утопленников здесь находили лишь с превеликим трудом. Госпожа Сунь и служанка Инъэр подбежали к берегу.

– Господин! – закричала женщина. – На кого ты оставил нас, несчастных? Зачем ты утопился?

Крики и причитания женщин всполошили соседей. Сбежались все, и среди них, конечно, тетка Дяо, жившая в верхнем конце, тетка Мао, что жила пониже, и Гао – из дома, что напротив.

Госпожа Сунь принялась рассказывать им о том, что стряслось.

– Надо же такому случиться! – заохала тетка Дяо. – Непостижимо!

– Только нынче я его видела, мы еще поздоровались, – пробормотала Мао. – Он шел в черной куртке, а в рукаве держал какую-то бумагу.

– Вот-вот! И я с ним поздоровалась, – поддакнула тетушка Гао.

Еще одна соседка, по имени Бао, рассказала:

– Вышла я из дома сегодня пораньше (дело надо было одно уладить) и вот возле ямыня вижу: господин Сунь держит гадателя за шиворот. Помнится, пришла я домой и рассказала, а мне еще никто не поверил… Надо же, а он, на тебе, – помер!

– Ах, служивый, служивый! – снова запричитала Дяо. – Почему ты ничего не рассказал нам, соседям, зачем сгубил себя? – Она заплакала.

– А какой был замечательный человек!.. Какое горе стряслось! – заголосила Мао.

– Никогда-то мы больше тебя не увидим! – воскликнула Бао.

Как и положено, местный староста направил в уездный ямынь бумагу с объяснением. А госпожа Сунь совершила заупокойную службу, дабы проводить душу мужа в загробное царство.

Быстро пролетело три месяца. Однажды госпожа Сунь вместе с Инъэр сидела, как обычно, дома, и тут занавеска, прикрывавшая дверь, отдернулась, и на пороге появились две женщины. Их лица были пунцовыми от только что выпитого вина. Одна держала бутыль с вином, вторая – два пучка цветов тунцао{260}.

– А вот и наша хозяйка! – крикнула первая, увидев жену стряпчего.

Госпожа Сунь с первого же взгляда узнала свах. Одну звали тетушкой Чжан, вторую – тетушкой Ли.

– Давненько я вас не видела!.. – проговорила хозяйка.

– Не обижайся, госпожа, что мы вовремя не поднесли тебе обрядной бумаги{261}… Мы ничего не знали… Сколько времени прошло со дня его смерти? Умаялась ты, бедняжка!

– Позавчера исполнилось сто дней.

– Ишь ты, как быстро летит время! Уже минуло сто дней! – проговорила одна из свах. – Да, хороший был человек господин стряпчий. Бывало, поздороваешься с ним, непременно тебе поклонится…

– Надо же, сколько времени уже прошло, как он умер!.. А в доме все постыло, одиноко… Между прочим, мы пришли поговорить с тобою о свадьбе…

– Вряд ли найдется человек, который родился в одно время с моим мужем! – воскликнула молодая женщина.

– Не скажи! И такого отыскать возможно! – сказала одна из свах. – Есть у нас на примете.

– Будет вам болтать! Не может он походить на покойного мужа!

Свахи испили чаю и ушли, а через несколько дней появились опять и снова завели разговор о свадьбе.

– Опять заладили! – проговорила хозяйка. – Так и быть! Выкладывайте, кто у вас на примете! Только прежде я скажу вам три условия. Если вы их не выполните, лучше не заикайтесь о браке. Пусть уж я останусь вдовой до конца своих дней.

По этому поводу можно сказать: как видно, судьба предрекала ей встретиться с лютым врагом, что появился на свете еще пятьсот лет назад. Она умерла, и каре жестокой подвергся еще один человек. Поистине:

При цинъском дворе загадку с оленем{262}

не решило много людей.

Кто знает, бабочка снилась Чжуанцзы

иль Чжуанцзы приснился ей{263}.

– Каковы твои условия? – поинтересовались свахи.

– Первое: я выйду замуж лишь за того, кто носит фамилию Сунь, как у моего мужа. Второе: поскольку мой супруг был стряпчим в уезде Фэнфу, у нового мужа должна быть такая же должность. И наконец, последнее: я не собираюсь уезжать из своего дома, пускай новый муж сам переселяется ко мне.

– Так-так! Значит, хочешь выйти за человека по фамилии Сунь и чтобы он служил в судебной палате, к тому же не желаешь идти к нему в дом, а чтобы он пришел сюда, – сказала одна из свах. – Так и быть! Мы принимаем эти условия… Может быть, другие бы нам не подошли, а эти мы принимаем.

– Госпожа, тебе, конечно, известно, что твоего супруга величали Старшим Сунем, потому что он служил главным стряпчим в уезде. Но в ямыне есть еще один стряпчий – тоже по фамилии Сунь. Он-то и сватается к тебе! После смерти твоего мужа его повысили в должности и сделали старшим. Младший Сунь (как его все называют) не прочь переехать к тебе. Вот мы и предлагаем тебе выйти за него. Согласна?

– Сколько совпадений! Даже не верится! – воскликнула молодая женщина.

– Я уже старуха, – сказала тетушка Чжан, – мне нынче исполнилось семьдесят два. Коли я соврала, пусть из меня выйдут семьдесят две суки и пусть они в твоем доме станут поедать нечистоты!

– Ну что же, почтенные, если то, что мне здесь сказали, правда, можете дать ему мое согласие… Только не знаю, удачный ли вы выбрали день?

– Еще бы! Самый наисчастливейший! – обрадовалась сваха Чжан. – Вот только нужно послать свадебную карточку…

– У меня ее нет!

– На то мы и свахи, чтобы у нас было все под рукой, – сказала тетушка Ли и достала из-за пазухи цветной лист с изображением пяти сынов и двух дочерей.

Как говорится в таких случаях:

Белую цаплю в метель не увидишь,

коль она не вспорхнет на миг.

Поймешь, что на иве сидит попугай,

только заслышав крик.

Госпожа Сунь велела служанке Инъэр принести письменный прибор. Получив от молодой женщины карточку с благоприятным ответом, свахи покинули дом. Вскоре от жениха, как положено, прислали свадебные дары, а через два месяца в доме появился новый муж – стряпчий Сунь. Молодые супруги оказались хорошей парой. Как видно, ловкие старухи удачно свели их вместе…

Однажды муж и жена решили выпить вина, после чего, как водится, сильно захмелели. Хозяин приказал служанке приготовить протрезвляющего отвару. Инъэр нехотя отправилась на кухню.

– Когда был жив старый хозяин, я в такое время давно уже спала, а сейчас приходится делать какой-то отвар! – недовольно ворчала она себе под нос.

Огонь в печи не разгорался: видно, трубу забило сажей. Инъэр сняла ее и стукнула по основанию очага несколько раз. Вдруг видит, что очаг начал медленно приподниматься – поднялся на целый чи или больше, а под очагом сидит человек с колодезной решеткой на шее. Волосы растрепались, язык вывалился изо рта, из глаз капают кровавые слезы.

– Инъэр! – прохрипел он. – Ты должна мне помочь!

Объятая ужасом, служанка закричала дурным голосом и грохнулась оземь. Лицо ее посерело, глаза помутнели, губы сделались лиловыми, а кончики пальцев посинели. Как говорится в подобных случаях: не знаем, что случилось с пятью внутренними органами, но члены ее стали неподвижными. Есть по этому поводу такая присказка:

Жизнь ее словно тающий месяц,

Что к рассвету повис над горой.

Как лампа, в которой кончается масло

предутреннею порой.

На крик прибежали муж с женою, стали приводить ее в чувство, а потом дали укрепляющего настоя.

– Почему упала? Иль что заметила? – спросила хозяйка.

– Стала я разводить огонь и вдруг вижу, очаг начал медленно приподниматься, а под ним… наш старый хозяин. На шее у него решетка от колодца, волосы взлохмачены, из глаз капает кровь. Он позвал меня… и тут я со страху потеряла сознание.

– Ах, ты, мерзавка! – закричала хозяйка и дала служанке затрещину. – Тебе было велено приготовить отвар! Где он? Сказала бы, что поленилась, а то придумала разные страхи. Нечего прикидываться дурочкой!.. А ну, пошла спать! Да не забудь погасить огонь в печи!

Инъэр отправилась к себе, а супруги вернулись в комнату.

– Муженек! – тихо сказала жена. – Эту девку не следует больше держать в доме, после того что она здесь наговорила. Пусть убирается прочь!

– Куда же мы ее денем? – спросил Сунь.

– Есть у меня один план.

Утром после завтрака, когда муж ушел в ямынь, госпожа Сунь позвала служанку к себе.

– Инъэр! Ты живешь у нас уже семь или восемь лет. Я привыкла к тебе. Но сейчас ты стала работать хуже. Думается мне, ты подумываешь о муженьке. Хочешь, я помогу тебе?

– Я не смела даже мечтать! – воскликнула Инъэр. – А за кого вы меня хотите выдать, хозяйка?

Из-за того, что хозяйка позволила служанке выйти замуж, ей пришлось еще теснее связать свою судьбу с судьбою покойного мужа.

По этому поводу можно вспомнить такие стихи:

Только затихнет ветер –

сразу цикада слышна.

Едва потускнеет лампа –

станет заметна луна.

Так вот, хозяйка, не спрашивая Инъэр, за кого она хочет выйти, отдала ее замуж за Ван Сина по прозвищу Пьянчужка – большого любителя не только попоек, но и азартных игр. Уже через месяца три Инъэр пришлось расстаться с вещами, которые она принесла в дом мужа: одеждой и даже постелью. Ван Син, то и дело приходивший домой хмельным, по всякому поводу набрасывался на жену с попреками и бранью.

– Подлая баба! Переломать тебе хребет, и то мало! – лаялся он. – Видишь, как я бедствую, но все не хочешь сходить к бывшей хозяйке и занять у нее какие-нибудь триста или пятьсот монет.

Не выдержав упреков, Инъэр оделась поприличнее и направилась к Суням.

– Инъэр! У тебя же есть теперь муж! Что тебе нужно от меня? – спросила ее госпожа Сунь.

– Не скрою, хозяйка, мое замужество оказалось не слишком счастливым. Пьет он, играет… Не прошло трех месяцев, а он умудрился спустить все мое приданое. Вот и приходится теперь просить у вас денег: дайте мне монет триста-пятьсот на расходы.

– Если тебе не повезло с мужем – это твоя забота… Так и быть – дам тебе лян серебра, но только больше сюда не ходи!

Инъэр поблагодарила хозяйку и отправилась домой. Через четыре-пять дней от денег не осталось и следа. Как-то вечером Пьянчужка пришел домой сильно навеселе.

– Подлая баба! – закричал он, едва переступив порог. – Взгляни, до чего мы стали бедны! Пойди еще раз к своей старой хозяйке!

– Не могу я больше туда идти! В прошлый раз, когда она дала мне лян серебра, мне пришлось выслушать целую проповедь в тысячу слов.

– Тварь! Если не пойдешь, я тебе ноги переломаю!

Инъэр побежала к Суням. В этот поздний час ворота дома оказались на запоре, и женщина не решилась стучать. Постояв в нерешительности возле ворот, она повернула назад и прошла дома два-три, как вдруг заметила фигуру мужчины. Надо вам сказать, почтенные слушатели, что как раз из-за этого человека, которого повстречала Инъэр, у госпожи Сунь и ее нового супруга и возникли пресерьезные неприятности. Мужчина стоял под карнизом дома, и женщина могла его хорошенько разглядеть. Недаром говорят:

Когда черепаха плывет в воде,

ее разглядишь тотчас.

На вершине сосны не спрячется аист

от посторонних глаз.

На незнакомце была шелковая шляпа с отворотами, будто крыльями, пурпурный халат, перевязанный поясом, украшенным роговыми пластинами. В руках – свиток, испещренный иероглифами.

– Инъэр! А ведь я твой прежний хозяин – старший стряпчий Сунь… Есть у меня к тебе дело, но не хочу здесь о нем говорить. Протяни свою руку, я дам тебе одну вещь!

Женщина сделала, что ей сказали. Стряпчий сунул ей что-то и тут же исчез. Инъэр взглянула – то был сверток, а в нем серебро. Инъэр что есть духу бросилась домой и заколотила в дверь.

– Это ты, жена? – послышался голос Пьянчужки. – Почему так рано вернулась?

– Обожди, сейчас я все объясню! – едва выговорила Инъэр. – Пошла я к хозяйке, думаю, попрошу у нее хотя бы риса, а ворота уже закрыты. Я не стала стучать – побоялась, что она рассердится, – и повернула было обратно. Вдруг вижу: возле одного дома, под крышей, стоит человек. Кто, ты думаешь?.. Мой прежний хозяин – стряпчий. На нем шелковая шляпа с отворотами, будто крыльями, пурпурный халат, перевязанный поясом, украшенным роговыми пластинами. Он дал мне вот это – сверток с серебром.

– Подлая баба! – разъярился Ван. – Что за чертовщину ты несешь!.. Ну да ладно, входи в дом… А все-таки непонятно мне, откуда у тебя серебро?

Когда они вошли в комнату, муж спросил:

– Ты мне как-то говорила, что возле очага тебе будто привиделся прежний хозяин. Я запомнил твой рассказ… Очень он мне показался странным!.. А сейчас я накричал на тебя только потому, что побоялся соседей. Вот что: завтра же это серебро надо отнести в ямынь и подать челобитную.

По этому случаю можно вспомнить такие слова:

Холишь цветок, а он не растет –

все твои усилья впустую.

Дикий побег без ухода разросся –

дает уже тень густую.

Утром, перед тем как отправиться в ямынь, Ван Син прикинул в уме: «Нет, с управой надобно обождать. На то есть целых две причины. Во-первых, против Младшего Суня идти опасно. Он как-никак старший стряпчий в уезде. Во-вторых, нет у меня никаких доказательств. Подашь жалобу, а где виноватый? Только деньги уплывут в казну… Нет, лучше будет заложить свою одежонку, купить два короба подарков и с ними прямиком к Суням. Так будет вернее!»

Недолго думая, Ван Син пошел за подарками. И вот муж и жена, одевшись понаряднее, направились в дом Суней. Вид разодетых гостей с дарами изрядно удивил госпожу Сунь.

– У вас, как я вижу, завелись деньги. Откуда это? – спросила она.

– Вчера ко мне попала одна жалоба, на которой я заработал два ляна серебра, – соврал Ван Син. – Вот мы и решили вас отблагодарить. К тому же я теперь не пью, не играю…

– Ван Син! – сказала хозяйка. – Ты иди домой, а жена пусть погостит у меня денек-другой.

Ван Син ушел.

– Мы завтра пойдем с тобой на богомолье в храм Восточного Пика, – сказала хозяйка. – Хочу поставить богам свечу.

О том, что было в этот вечер, мы больше говорить не будем. Утром, когда стряпчий ушел на работу, госпожа Сунь, заперев двери дома, отправилась с Инъэр в храм. Сначала госпожа Сунь зажгла свечи в главном зале храма, потом воскурила благовония в обоих приделах, после чего женщины вошли в Зал Воздаяния, где находились изваяния судей загробного мира, ведающих жизнью и смертью людей. И тут Инъэр почувствовала, что пояс, стягивающий ее платье, как-то странно ослаб, вот-вот развяжется вовсе и упадет. Она остановилась, чтобы натянуть его покрепче. Хозяйка тем временем пошла вперед.

– Инъэр! – неожиданно раздался голос.

Среди судей загробного мира женщина заметила чиновника в шелковой шляпе с отворотами, будто крыльями, в пурпурном халате, перевязанном поясом, украшенным роговыми пластинами.

– Инъэр! Я твой прежний хозяин! Передай за меня жалобу! На-ка, возьми!

– Чудеса! Оказывается, глиняные истуканы умеют разговаривать! – Инъэр протянула руку. – Что ты мне даешь?

По этому случаю можно сказать:

Такое диво вовек не увидишь,

хоть разверзнутся небеса!

И в былые года никогда не случались

подобные чудеса.

Инъэр взяла вещь, которую протянул ей прежний хозяин, и поспешно сунула за пазуху, чтобы не заметила госпожа Сунь. После богомолья женщины вернулись домой, а потом Инъэр отправилась к себе. Когда она рассказала мужу о том, что произошло в храме, Ван велел ей показать ту вещь, что дал старый хозяин. Оказалось, это простой лист бумаги, но с надписью: «Сын старшей дочери и сын младшей дочери. Первый впереди пашет, а второй собирает плоды. Чтобы узнать о случившемся в третью стражу, надобно воду открыть под огнем. В будущий год, во вторую или в третью луну, "фраза кончится" и разгадают ее». Ван Син, разумеется, ничего не понял, но на всякий случай сказал жене, чтобы она помалкивала. Все же он смекнул, что во вторую или третью луну будущего года обязательно что-то случится.

Быстро пролетело время, и вот уже наступила вторая луна. Как раз в это время в уезде сменился начальник. На пост правителя прислали Бао Чжэна – уроженца города Цзиньдоу из округа Лучжоу. Это был тот самый знаменитый судья Бао, которого сейчас все величают Бао Драконова Печать, потому что он дослужился до поста Ученого из Кабинета Драконовой Печати. Пост начальника уезда была его первая должность. Как известно, судья Бао с малых лет отличался необыкновенной проницательностью и честностью. Дела он решал самые запутанные и таинственные, а суды вершил самые сложные. На третий день по приезде в уезд Бао ночью увидел сон. Видит, будто сидит он в зале, а перед ним висят два парных свитка{264} с такой надписью: «Чтобы узнать о случившемся в третью стражу, надобно воду открыть под огнем». На следующий день, заняв место в присутственной зале, Бао Чжэн велел стряпчим разъяснить смысл таинственных слов, однако никто не сумел отгадать. Тогда судья приказал переписать их уставным письмом на белую дощечку. Когда стряпчий Сунь кончил их писать, судья красной тушью приписал такую фразу: «Всякий, кто разъяснит словеса, получит награду – десять лянов серебра», – и повелел вывесить таблицу перед управой.

Новость вызвала большое оживление среди служивых и простого люда. Перед таблицей стояла густая толпа народа. Каждый норовил протиснуться вперед, как можно ближе к объявлению, в надежде, что ему повезет и он получит награду. В это самое время Ван Пьянчужка возле управы покупал сладкие лепешки с финиковой начинкой. Само собой, он услышал о странной надписи, которую приказал вывесить начальник уезда. Ван Син подошел ближе и взглянул: слова на таблице оказались точно такими же, как на бумаге, которую жене передал в Зале Воздаяния судья загробного мира. Ван удивился, но виду не подал.

«Надо пойти заявить, – подумал он. – Вот только, по слухам, новый уездный очень чудной. Не ровен час, разозлится! Нет, пока обожду. Если никто не поймет, тогда пойду я».

Приняв такое решение, Ван купил лепешек и отправился домой. Когда он рассказал жене о новости, та ответила:

– Прежний хозяин трижды являлся ко мне и всякий раз просил передать жалобу. К тому же он подарил нам сверток с серебром. Если не заявить об этом, дух может обидеться!

Озадаченный Ван снова пошел к уездной управе. По дороге ему встретился сосед по фамилии Пэй, служивший письмоводителем в управе. Зная, что Пэй поднаторел в разных сутяжных делах, Ван Син отвел его в укромный уголок и все рассказал.

– Не знаю, что делать, сосед, идти или нет? – растерянно проговорил он.

– А где бумага, что дал загробный судья? – спросил Пэй.

– В сундуке, где лежат женины платья.

– Возвращайся домой за бумагой и иди с ней прямо в управу, а я тем временем доложу начальнику. Когда он тебя вызовет, ты ее и покажешь как доказательство.

Ван Син побежал домой, а Пэй поспешил в ямынь. К этому времени начальник уезда уже закончил присутствие. Увидев, что стряпчего Суня поблизости нет, Пэй приблизился к начальнику и упал перед ним на колени.

– Ваша светлость! – проговорил он. – По соседству со мной живет некий Ван Син, который может разгадать надпись на таблице. Он рассказал мне, что в Зале Воздаяния, в храме Восточного Пика, его жене будто бы передали бумагу, в которой есть те же слова, как и на вашей таблице.

– Где он сейчас, этот Ван Син?

– Пошел за бумагой.

Начальник уезда приказал посыльному немедленно привести Ван Сина в управу.

В это время Ван Син, вернувшись домой, бросился к сундучку и поспешно открыл его. Но, развернув лист, он, к своему ужасу, увидел, что бумага совершенно чиста – ни единого знака. С чем идти в уездную управу? Ван Син, забившись в самый дальний угол, трясся от страха. И тут появился посыльный со срочным приказом начальника уезда. Конец! Теперь не открутишься! Бедняге ничего не оставалось, как с пустым листом отправиться в ямынь. Посыльный проводил его в зал, где сидел судья Бао. Удалив посторонних, Бао Чжэн велел остаться одному Пэю.

– Наш служащий Пэй сообщил нам, что в храме тебе будто передали какую-то бумагу. Покажи!

Ван Син бросился на колени:

– Господин начальник! В прошлом году моя жена пошла на богомолье в Храм Восточного Пика. В Зале Воздаяния она вдруг увидела духа, который дал ей лист с таинственной надписью. В нем были слова, точно такие же, как на вашей таблице. Я спрятал бумагу в сундук с одежей. Сегодня решил взять ее… Посмотрел – а на ней все пусто. Я принес ее с собой. Вот она!

Бао Чжэн, взглянув на чистый лист, спросил:

– Ты запомнил, что на нем было написано?

– Запомнил, – ответил Ван и повторил надпись слово в слово.

Начальник уезда записал то, что сказал Ван, и стал внимательно вчитываться в таинственные слова.

– Ван Син! – вдруг сказал он. – Вот что я хочу спросить. Когда дух давал твоей жене эту записку, он говорил что-нибудь или нет?

– Он просил передать какую-то жалобу.

– Чушь! – рассердился Бао. – Будто ему негде пожаловаться! Он же дух! Зачем ему было об этом просить твою жену! Как видно, ты решил меня обмануть!

– Есть еще одна причина, ваша светлость… – воскликнул Ван, отбивая поклон.

– Тогда выкладывай, да только все по порядку. Если будет в твоих словах смысл, получишь награду, если нет – быть тебе битым!

– Моя жена раньше служила в доме Суня – старшего стряпчего из нашего уездного ямыня. Как-то один ворожей нагадал Суню, что он умрет в том же году, в том же месяце, в тот же день, ровно в третью стражу, то есть ночью. Так и получилось. Сунь, точно, скончался. Хозяйка вышла потом замуж за Младшего Суня из нашего же ямыня, а Инъэр (так зовут мою жену) отдали мне в жены. В первый раз моя жена увидала хозяина на кухне. У него на шее была колодезная решетка, волосы всклокочены, язык вывалился изо рта, а из глаз лились кровавые слезы. Он сказал ей: «Инъэр! Ты должна мне помочь!» Во второй раз он явился ей ночью возле ворот дома. На нем уже была шелковая шляпа с отворотами, будто крылья, пурпурный халат, перевязанный поясом, украшенным роговыми пластинами. На этот раз он дал жене сверток с серебром. В третий раз он явился жене судьей из загробного царства, а случилось это в Зале Воздаяния. Он дал ей эту самую бумагу и велел передать жалобу в ямынь. По обличью своему он был вылитый Сунь – ее прежний хозяин.

– Вот, оказывается, в чем дело! – усмехнулся судья и тотчас приказал подчиненным привести к нему Суня вместе с женой. Через некоторое время стряпчий Сунь и женщина стояли перед судьей.

– Хорошеньких дел вы натворили! – вскричал Бао.

– За мной нет никакого проступка! – проговорил Сунь.

– Может быть, объяснишь, что означает такая фраза?..

Бао Чжэн показал ему надпись: «Сын старшей дочери и сын младшей дочери», а потом стал ее сам объяснять:

– Известно, что сын дочери есть внук, а внук обозначается иероглифом «Сунь», который используется и как фамилия. Значит, речь идет о стряпчем по фамилии Сунь. Теперь такая фраза: «Первый впереди пашет, а второй собирает плоды». Это значит, что ты получил его жену и захватил его богатства. А о чем говорят такие слова: «Чтобы узнать о случившемся в третью стражу, надобно воду открыть под огнем»? Как известно, Сунь умер ночью в третью стражу. Чтобы выяснить причину смерти, следует «воду открыть под огнем». Как известно, Инъэр увидела хозяина возле очага. Он был со всклокоченными волосами, вывалившимся языком, а глаза его кровоточили. Это значит, хозяина удавили. А при чем тут колодезная решетка? Колодезь – это значит вода, очаг – огонь. Поэтому сказано: «Вода под огнем». Очевидно, очаг в доме сложен над колодцем, и тело надо искать там. И наконец, последнее: «В будущий год, во вторую иль третью луну…» – это означает сегодняшний день. И самые последние слова: «фраза кончится и разгадают ее». «Фраза кончится» состоит из двух иероглифов. Соединенные вместе, они образуют иероглиф «Бао». Таким образом, некий Бао, заступив на свой пост, разгадает смысл этих слов и отмстит за невинно убитого.

Бао Чжэн приказал стражникам тащить стряпчего Суня в его дом и там искать тело убитого, а потом продолжить допрос. Надо вам знать, стражники шли, охваченные сомнениями, но, разобрав очаг, они действительно обнаружили каменную плиту, которая закрывала горловину колодца. Стражники позвали рабочих и велели им вычерпать из колодца воду. Потом в колодец спустили человека в корзине. Он принялся шарить багром и выловил тело, которое сейчас же вытащили наружу. Многие из присутствующих сразу признали Суня, потому что лицо стряпчего почти не изменилось. На шее мертвеца болталось полотенце, которым его удавили. Младший Сунь онемел от ужаса. Да и остальные присутствующие стояли, объятые ужасом.

Как же все произошло? Оказывается, в свое время Старший Сунь спас Младшего Суня, который во время метели чуть было не замерз на дороге в снегу. Стряпчему понравился паренек, и он стал учить его грамоте, а потом писать разные бумаги. Стряпчий, конечно, никак не мог подумать, что парень может спутаться с его женой. В злополучный день гадания Младший Сунь прятался в его доме. Услышав, что ворожей нагадал стряпчему смерть в третью стражу, злодей подговорил хозяйку напоить мужа допьяна, ночью убил его, а тело бросил в колодец. Сам он, прикрывши лицо рукой, побежал к реке и швырнул в воду большой камень. Раздался громкий всплеск. Все соседи тогда решили, что это упал в воду Сунь. Потом Младший Сунь поставил очаг над горловиной колодца. А вскоре Сунь объявил о свадьбе.

Обо всем, что произошло, как и положено, доложили судье Бао. Младший Сунь и жена без пыток сознались в своем преступлении, и их обоих приговорили к смерти. Так они заплатили за жизнь стряпчего. Бао сдержал свое слово и наградил Ван Сина десятью лянами серебра, из которых три ляна тот отдал письмоводителю Пэю. Но об этом распространяться не стоит. Надо сказать, судья Бао, совсем недавно занявший свою первую должность, после решения этого сложного дела сразу прославился во всей Поднебесной. До сего времени люди говорят, что Бао Драконова Печать днем судит людей, а ночью – духов. Есть такие стихи в подтверждение:

В словах и делах таится загадка,

но как ее разгадать?

А Бао тайну раскрыл и заставил

демонов трепетать.

Надо, чтоб весть об этом событии

до всех злодеев дошла.

Пусть они знают, что мудрое Небо

никогда не потерпит зла.

ПУ СУНЛИН

ЛИСЬИ ЧАРЫ

Перевод В.М.Алексеева

ЛИС ВЫДАЕТ ДОЧЬ ЗАМУЖ

Министр Инь из Личэна в молодости был беден, но обладал мужеством и находчивостью.

В его городе был дом, принадлежавший одной старой и знатной семье и занимавший огромную площадь в несколько десятков му, причем здания с пристройками тянулись неразрывною линией. Однако там постоянно видели непонятные странности нечистой силы, поэтому дом был заброшен, никто в нем жить не хотел. Затем прошло много времени, в течение которого лопух и бурьян закрыли все пространство, так что даже среди белого дня туда никто не решался зайти.

Как-то раз Инь устроил с товарищами попойку, на которой один из них сказал:

– Вот если кто-нибудь сумеет провести там одну ночь – тому мы устроим в складчину пир.

Инь вскочил и вскричал:

– Подумаешь, как трудно!

Взял с собой циновку и пошел к дому. Остальные проводили его до самых ворот; все шутили и говорили ему:

– Мы тебя пока тут подождем. Если что-нибудь тебе покажется, ты сейчас же закричи.

– Ладно, – сказал Инь, – если там будет бес или лиса, я захвачу вам что-нибудь в доказательство.

Сказал – и пошел в дом.

Войдя туда, он увидел высокий бурьян, закрывавший собой все тропы; лопухи и пырей выросли высотою с коноплю. В эту ночь луна была в первой четверти и светила мутно-желтым светом, но двери все-таки различить было можно. Пробираясь ощупью сквозь несколько дверей, он, наконец, дошел до последнего, главного здания и взобрался наверх, на лунную площадку, которая привлекательно сияла и блистала чистотой. Тут он и решил остановиться.

Сначала он стал смотреть на запад, где еще светила луна, словно полоска в пасти гор. Посидел так довольно долго: ничего, решительно ничего странного. Он посмеялся про себя над вздорными слухами, постлал циновку, положил под голову камень и стал лежа смотреть на Ткачиху и Пастуха, а когда эти звезды начали меркнуть, сознание его помутнело, и он уже отходил ко сну, как вдруг услышал в нижней части дома стук шагов, быстро подымавшихся наверх.

Инь притворился спящим, но наблюдал. Видит: пришла какая-то служанка с фонарем в виде лотоса в руках. Вдруг она его увидела и в испуге попятилась, говоря тому, кто шел за ней:

– Здесь живой человек!

Внизу спросили:

– Кто такой?

– Не знаю, – отвечала она.

Тут поднялся какой-то старик, подошел к циновке, внимательно посмотрел на спящего и сказал:

– Это министр Инь. Он сладко спит, пусть его – будем делать наше дело. Барин – человек без предрассудков, не закричит, если что странное увидит.

С этими словами старик и служанка вошли в комнаты.

Раскрылись все двери, и народу прибывало все больше и больше. Загорелись в доме огни – стало светло как днем. Инь слегка поворочался, потом чихнул и кашлянул. Услышав, что он проснулся, старик вышел, стал на колени и сказал:

– Барин, моя дочка сегодня ночью выходит замуж. Нежданно-негаданно мы вдруг встречаем здесь вашу милость. Позвольте надеяться, что вы не будете нас осуждать слишком сурово.

Инь поднялся, потянулся, поправился и сказал:

– Я не знал, что сегодняшней ночью будет эта радостная церемония. Ужасно сконфужен, что мне нечем одарить молодых.

– Пусть только ваша милость, – отвечал старик, – соблаговолит подарить нас своим светлым посещением, и этого будет достаточно, чтобы отогнать от нас все зловещее. Мы будем очень счастливы. Если же ваша милость даст себе труд пожаловать к нам посидеть, то мы польщены этим будем чрезвычайно.

Инь с удовольствием согласился и пошел в комнаты. Видит: обстановка и сервировка блестящи. Выходит какая-то женщина, лет за сорок, и кланяется ему.

– Это, с вашего позволения, моя жена, – представил ее старик.

Инь ответил приветствием. Сейчас же послышались оглушительные звуки флейт, по лестнице бежали люди и кричали:

– Приехали!

Старик быстро выбежал встречать, а Инь остался стоять и тоже как бы ждал. Через несколько минут толпа слуг с фонарями, обтянутыми газом, ввела жениха, которому можно было дать лет семнадцать-восемнадцать. Наружность его была очень элегантна, манеры прелестны. Старик велел ему прежде всего сделать церемонию приветствия перед знатным гостем. Юноша обратился к Иню, а тот, играя роль как бы принимающего гостей, держал себя наполовину хозяином. Затем уже обменялись поклонами старик и юноша.

После этого уселись за стол. Через некоторое время стали собираться густыми толпами разряженные и разрумяненные женщины. Подавали вино и кушанья, жирные, отменные, – от них шел туман. Яшмовые кубки и золотые чаши на столах так и сверкали.

Когда вино обошло гостей уже по нескольку раз, старик позвал слугу и велел пригласить невесту. Слуга ушел и долго не появлялся. Тогда старик встал и сам открыл полог невесты, торопя ее выйти; и вот ее вывели под руки несколько старух служанок. На невесте нежно звенели драгоценности, и запах сильных духов шел от нее во все стороны. Старик велел ей обратиться к почетному месту, где сидел Инь, и поклониться. После этого она встала и уселась подле матери. Инь незаметно окинул ее взором. Нежно-синие краски головного убора сочетались с пышным нарядом феникса, в котором сияли блестящие серьги. Лицо блистало красотой, в мире не встречаемой.

Теперь стали угощать вином в золотых чашах, каждая по нескольку бутылок. Иню пришло тут на мысль, что эту-то вещь и можно взять, в виде доказательства происходящего, для предъявления приятелям, и он незаметно сунул чашу в рукав, затем притворился пьяным, склонился к столу, свалился и уснул, а все кричали:

– Барин пьян!

Вслед за тем Инь слышит, как жених собирается уезжать. Вдруг заиграла музыка, и все толпой бросились по лестнице вниз. Когда они ушли, хозяин стал убирать винные сосуды. Глядь – не хватает одной чаши. Искали, шарили – так и не нашли. Кто-то намекнул на лежащего гостя, но старик сердито запретил ему говорить, боясь, как бы Инь не услыхал. Затем все стихло и в комнатах, и на дворе.

Инь встал. Было темно: ни свечи, ни фонаря. Но все было насыщено запахом духов и вина. Подождав, пока на востоке забелело, Инь не торопясь вышел, пощупывая в рукаве своем золотую чашу. Когда он пришел к воротам, оказалось, что компания уже давно его поджидала. Ему выразили некоторое сомнение, говоря, что он, может быть, ночью вышел, а только утром снова вошел в дом, но Инь вытащил чашу и предъявил ее скептику. Зрители ахнули и стали расспрашивать. Инь рассказал, и все убедились, что такой вещи у бедного ученого не бывает, – убедились и поверили.

Впоследствии, когда Инь уже выдержал последние государственные экзамены, он был как-то назначен в Фэйцю. Однажды его угощали у местных богачей Чжу. Хозяин велел вынуть большие чаши. Слуги долго не приходили. Наконец подошел мальчик-слуга и, прикрыв рот, о чем-то шепнул хозяину, и тот выразил гневное раздражение. Затем гостю поднесли золотую чашу с вином, приглашая выпить. Инь посмотрел и заметил, что по форме и по отделке эта чаша не отличается от той лисьей, что у него дома, и, в крайнем смущении, спросил, откуда она и кто ее делал. Хозяин отвечал, что этих чаш всего восемь. Они были заказаны у искусного мастера его дедом, когда тот жил в столице. Как родовая драгоценность, они хранились за десятью замками, и очень долгое время их не вынимали, но теперь, ввиду лестного посещения начальника области, их вынули из сундуков, но их оказалось только семь: по-видимому, кто-то из домашней прислуги одну украл. С другой стороны, и пыль и печати не тронуты. Совершенно необъяснимая вещь.

Инь засмеялся:

– Ну что же, значит, чаша полетела в эмпиреи! Однако драгоценность, передававшаяся из поколения в поколение, затеряться не может. Вот у меня есть одна такая чаша, что-то уж слишком похожая на вашу. Подождите, я вам ее преподнесу.

После обеда, вернувшись к себе, Инь вынул чашу и с нарочным послал ее угощавшему. Тот рассмотрел ее внимательно и ахнул от изумления. Сейчас же явился лично благодарить и спросил, как она к нему попала. Инь тогда рассказал ему все подробности от начала до конца. И стало ясно, что лисица может, правда, временно, достать редкостную вещь, но не смеет оставить ее у себя навсегда.

ЛИСА-УРОД

Студент My из Чанша был совершенно бедный человек, так что зимой оставался без ватных одежд. Раз вечером, когда он сидел в неподвижной усталости, к нему вошла какая-то женщина в наряде ослепительной красоты, но сама черная, отвратительная, – вошла и, смеясь, спросила:

– Неужели не холодно?

My испугался и спросил ее, что это значит.

– Я – фея-лиса, – сказала она. – Мне жаль вас, такого бедного, скучного, несчастного, и я хочу вместе с вами согреть вашу холодную постель.

Студент, боясь лисы и испытывая отвращение к ее уродливому виду, громко закричал. Тогда она положила на стол слиток, серебра и сказала:

– Если будете со мною милы и ласковы, подарю вам это.

Студент обрадовался и согласился. На кровати не было ни матраца, ни подстилок. Женщина разложила вместо них свой кафтан. Перед утром она встала, наказав студенту сейчас же купить на подаренные ею деньги ваты и сделать постельные принадлежности, а на оставшиеся деньги купить себе теплое платье и устроить угощение.

– Денег на все это хватит, – сказала она на прощание, – если нам удастся жить в вечной дружбе, то не беспокойся: беден больше не будешь! – Сказала – и ушла.

Студент рассказал это своей жене. Та тоже обрадовалась, сейчас же пошла, накупила ваты и все сшила. Женщина ночью пришла, увидела, что вся постель сделана заново, сказала студенту с довольным видом:

– Прилежная, однако, жена у тебя. – И опять оставила ему в награду серебра.

С этой поры она стала приходить каждый вечер, не пропуская ни одного, и, уходя, непременно что-нибудь оставляла. Так прошло около года. Весь дом обстроился, принарядился, стали носить и дома и на улице красивые шелка – незаметно разбогатели, не хуже известных зажиточных семей. Затем женщина стала оставлять наградной мзды все меньше и меньше, и студенту от этого она окончательно опротивела. И вот он позвал знахаря и велел ему начертить на дверях талисманные узоры. Когда женщина явилась, она накинулась на них, вцепилась зубами, разодрала, бросила, вошла в дом и, тыча пальцем в студента, сказала ему:

– Чтобы быть таким неблагодарным за мое доброе отношение и за мое чувство, – это уж чересчур… Однако что делать? Если я вызываю отвращение и презрение, я и сама уйду. Только вот что: раз наши отношения прекращаются, то мое оскорбленное чувство обязательно требует удовлетворения. – В сильном гневе повернулась и ушла.

Студент испугался и опять обратился к знахарю. Тот пришел и стал устраивать заклинательный алтарь… Не успел он расставить свои вещи, как вдруг свалился на пол, и кровь залила все его лицо. Смотрят – у него отрезано ухо. Все бросились в крайнем испуге бежать. Знахарь тоже, закрыв рукой ухо, быстро куда-то юркнул. В доме началось швыряние камнями величиной с таз, и окна, горшки, котлы – все было разбито. Студент забрался под кровать, съежился, свернулся, скорчился в ужасе… Вдруг видит: входит его женщина с какою-то тварью в руках, у которой голова кошки, а хвост собачий. Поставила эту тварь у постели и стала науськивать:

– Сс-сс. Грызи подлецу ногу!

Тварь сейчас же вцепилась в туфлю студента. Зубы ее оказались острее стали. Студент пришел в дикий ужас, хотел было спрятать ногу, но не мог шевельнуть ни суставом. Тварь стала грызть палец, тот так и захрустел. Студент, испытывая невероятные боли, молил и заклинал прекратить его мучения.

– Все золото и все жемчуга сейчас же вынуть и не сметь утаивать, – кричала женщина.

Студент обещал. Женщина цыкнула, и тварь перестала кусать. Студент, однако, не мог выбраться из-под кровати и только рассказывал, где что лежит. Женщина пошла искать сама. Отыскала драгоценности, жемчуг, разное платье и, сверх этого, еще двести с чем-то лан. Ей показалось этого мало, и она снова стала натравливать свою тварь, которая опять принялась грызть. Студент жалобно вопил, просил простить его. Женщина назначила ему срок в десять дней, с тем чтобы ей было выплачено шестьсот лан. Студент согласился.

Тогда она ушла, захватив с собой животное. Через некоторое, довольно продолжительное время стали понемногу собираться домашние. Вытащили студента из-под кровати: у него из ноги хлестала кровь, – оказывается, два пальца потеряны. Осмотрели дом – все богатство исчезло, осталось только рваное одеяло былых дней, которым его и накрыли, уложив в постель. Теперь, боясь, что через десять дней женщина опять появится, продали прислугу и все имущество, чтобы выручить сполна назначенную сумму. Действительно, женщина явилась в срок, ей быстро вручили деньги, после чего она ушла, не сказав ни слова. На этом посещения и прекратились.

Раны на ноге у студента стали заживать лишь после всевозможного лечения; прошло около полугода, прежде чем он выздоровел. После этого он остался так же гол и беден, как был раньше. А лиса пошла в соседнюю деревню к некоему Юю, бедному крестьянину, бывшему в вечной нужде. И вот через три года он внес все недоимки; огромные дома его тянулись один за другим, одевался он в роскошные одежды, половина которых была из тех, что были в доме студента. Тот видел это, конечно, но не смел даже спросить. Как-то раз на пути он встретил свою женщину, стал на колени и долго так стоял у дороги. Она не проронила ни слова и только взяла пять-шесть лан, завернула в простую тряпку и издали швырнула ему, затем повернулась и пошла дальше.

Юй рано умер, а женщина по временам все-таки приходила в его дом, и все золото, все одежды сейчас же стали исчезать. Сын Юя, завидев ее, поклонился и представился, а затем издали стал заклинать ее, говоря так:

– Раз отец наш умер, то мы, его дети, должны бы и вам быть детьми. Если вам не угодно даже пожалеть и приласкать нас, все же как можете вы так спокойно допустить нас до разорения?

Женщина ушла и более не приходила.

ДЕВА-ЛИСА

И Гунь был из Цзюцзяна. Ночью пришла к нему какая-то дева и легла с ним. Он понимал, что это лиса, но, влюбившись в красавицу, молчал, скрывал от людей: не знали об этом даже отец с матерью.

Прошло довольно много времени, и он весь осунулся. Отец с матерью стали допытываться, что за причина такой болезни, и сын сказал им всю правду. Родители пришли в крайнее беспокойство и стали посылать с ним спать то того, то другого по очереди, да еще повсюду развесили талисманы, но так и не могли помешать лисе. Только когда старик отец сам ложился с ним под одеяло, то лиса не приходила. Если же он сменялся и спал кто другой, то она появлялась опять. И Гунь спросил ее, как это понять.

– Все эти обыкновенные вульгарные талисманы, – отвечала лиса, – конечно, не могут меня удержать. Однако для всех ведь существует родственное приличие, а разве можно допустить, чтобы мы с тобой блудили в присутствии отца?

Старик, узнав это, еще чаще стал спать с сыном, даже не отходил от него. Лиса перестала приходить.

Затем случилась смута. Разбои и мятежи свирепо прошли по всей стране. Вся деревня, где жил И, разбежалась, и вся семья его рассеялась. Сам он бежал в горы Гуньлунь. Кругом были дикие, безлюдные места, а с ним никого близкого или знакомого. Солнце уже закатывалось, и в душу все сильнее и сильнее закрадывался страх. Вдруг он видит, что к нему подходит какая-то дева. Думал было, что это из беженок. Посмотрел вблизи: оказывается, его дева-лиса. После разлуки и средь разрухи свидание было радостным и милым.

– Солнце уже на западе, – сказала ему лиса. – Идти больше, пожалуй, некуда. Подожди-ка здесь некоторое время, пока я не присмотрю места получше, где бы можно было устроить домик, чтобы спрятаться от тигра и волка.

Прошла несколько шагов к северу, присела где-то в траве, что-то там такое делая. Потом через небольшой промежуток времени вернулась, взяла И за руку и пошла с ним к югу. Сделали десяток-другой шагов – она опять потащила его обратно. И вот он вдруг видит тысячи огромных деревьев, которые окружают какое-то высокое строение, с медными стенами, и железными столбами, и с крышей, напоминающей серебро. Посмотрел вблизи – стены оказались ему по плечо, причем нигде в них не было ни ворот, ни дверей, но все они были усеяны углублениями. Дева вскочила на стену и перепрыгнула. То же сделал И. Когда он вошел в ограду, то подумал недоверчиво, что золотые хоромы человеческим трудом не создаются, и спросил лису, откуда все это явилось.

– Вот поживи здесь сам, – сказала она, – а завтра я тебе это подарю. Здесь золота и железа на тысячи и десятки тысяч. Хоть полжизни ешь – не проешь.

Затем стала прощаться. И принялся изо всех сил ее удерживать, и она осталась, причем сказала ему:

– Меня бросили, мной пренебрегли – этим я уже обречена на вечную разлуку. А теперь смотри: не могу быть твердой.

Когда И проснулся, лиса ушла неизвестно куда. Рассвело. И перепрыгнул через стену и вышел. Обернулся, посмотрел туда, где был, – никакого здания уже не было, а только четыре иглы, воткнутые в перстень, а на них коробка из-под румян. А то, что было большими деревьями, оказалось старым терновником и диким жужубом.

ОЖИВШИЙ ВАН ЛАНЬ

Ван Лань из Лицзиня скоропостижно умер. Янь-ван{265}, пересмотрев дело о его смерти, нашел, что это произошло по ошибке одного из бесов, и велел взять Вана из ада и вернуть его к жизни. Оказалось, однако, что труп Вана уже разложился. Бес, боясь наказания, стал говорить Вану:

– Быть человеком, стать нечистой силой – это мука. Быть нечистой силой, стать святым – это радость. Если это радость, то к чему обязательно возрождаться к жизни?

Ван согласился, что это так.

– Здесь есть некая лисица, – продолжал бес, – у которой золотая красная ярь бессмертия уже готова. Если украсть эту пилюлю и проглотить – душа не уйдет и жить можно долго. Ты только дай мне идти, куда я поведу, – все будет так, как тебе желательно. Хочешь ты или нет?

Ван согласился, и бес повел его.

Вошли они в высокий дворец. Видят – высятся большие здания, но томительно грустно и пустынно. Какая-то лисица сидит под луной, подняв голову кверху и смотря в пространство. Выдохнет – какой-то шарик выходит изо рта, и взвивается вверх, и там влетает в середину луны. Вдохнет – он падает обратно. Поймает его ртом и опять выдохнет… И так до бесконечности. Бес подкрался и стал выслеживать, поместившись у нее сбоку. Дождался, когда она выплюнула шарик, быстро схватил его в руку и дал Вану проглотить. Лисица испугалась и с грозным видом обернулась к бесу, но, увидев, что тут двое, побоялась, что ей не справиться, и, разъяренная, убежала. Ван простился с бесом и пошел домой.

Когда он пришел домой, то жена и дети, увидев его, испугались и попятились. Ван, однако, все рассказал, и они стали мало-помалу сходиться. Ван стал спать и жить по-прежнему. Его приятель Чжан, услыхав про все это, пришел его проведать. Свиделись, разговорились о здоровье и других делах.

– Мы с тобой были всегда бедны, – говорил Ван Чжану. – А теперь у меня есть секрет: можно им добыть себе богатство. Можешь ли ты пойти со мной, куда я пойду?

Чжан нерешительно соглашался.

– Я могу лечить без лекарства, – продолжал Ван. – Решать будущее без гадания. Я хотел бы принять свой вид, но боюсь, что те, кто меня знает, испугаются меня, как наваждения. С тобой я пойду и при тебе буду. Согласен?

Чжан опять сказал «да», и они в тот же день собрались и пошли.

Пришли они к границе губернии Шаньси. Там в одном богатом доме вдруг захворала девушка, перестала видеть и погрузилась в обморок. Пичкали ее всеми лекарствами, служили всякие молебны – словом, все испробовали, что было можно. В это время Чжан пришел в дом и стал хвастаться своим искусством. У богатого старика она была единственная дочь, он ею дорожил и любил ее, говоря, что тому, кто сможет ее излечить, он даст в награду тысячу лан. Чжан просил разрешения посмотреть девушку и в сопровождении старика вошел в комнату. Видит: она лежит в забытьи. Открыл одеяло, пощупал тело. Девица в полном обмороке, ничего не чувствовала. Ван шептал Чжану:

– Ее душа ушла. Пойду поищу ее.

– Хотя и опасна болезнь, – заявил Чжан старику, – однако спасти можно.

Старик спросил, какое здесь нужно лекарство, но Чжан ответил, что никакого лекарства не нужно.

– Душа барышни, – говорил он, – ушла куда-то в другие места, и я уже послал духа искать ее.

Часа так через два вдруг появился Ван и сказал, что нашел душу. Тогда Чжан еще раз попросил у старика позволения войти. Опять пощупал, и сейчас же девица стала потягиваться, и глаза ее открылись. Старик очень обрадовался, стал ласково ее расспрашивать.

– Я играла в саду, – рассказывала девушка, – и вдруг вижу: какой-то юноша с самострелом в руке стреляет в птицу. Несколько человек ведут прекрасных коней и идут за ним. Я хотела сейчас же убежать, но мне нагло загородили дорогу. Юноша дал мне лук и велел стрелять. Я застыдилась и закричала на него, но он сейчас же схватил меня и посадил на лошадь, сел со мной, и мы поскакали. «Я люблю с тобой играть, – говорил он мне, – не стыдись!» Через несколько верст мы въехали в горы. Я сидела на коне, кричала и бранилась, юноша рассердился и столкнул меня так, что я упала у дороги. Хотела идти домой, но не знала куда. Но вот идет какой-то человек, берет меня за руку, и мы быстро мчимся, словно скачем на коне… И в мгновение ока мы дома. Все это произошло быстро, словно во сне, от которого просыпаюсь.

Старик боготворил Чжана и действительно подарил ему тысячу лан. Ван ночью решил с Чжаном так: они оставят двести лан на путевые расходы, все остальные Чжан унесет, постучится к Вану в ворота и передаст деньги его сыну, веля при этом послать триста лан в подарок Чжанам. Затем он вернется.

На следующий день Чжан пошел прощаться со стариком, но и не взглянул даже, где лежат деньги, чему тот еще более удивился и проводил его с самым большим почетом.

Через несколько дней Чжан встретил на окраине города своего земляка Хэ Цая. Цай пил и играл, не занимаясь производительным трудом, и был до смешного беден, словно нищий. Услыша, что Чжан добыл секрет, с помощью которого загребает деньги без числа, побежал и отыскал его. Ван стал советовать дать ему поменьше и отправить обратно. Но Цай не изменил своего прежнего образа жизни и в какие-нибудь десять дней все промотал до конца. Хотел опять идти искать Чжана, но Ван уже об этом знал и говорил Чжану:

– Цай – сумасшедший наглец, с ним жить нельзя. Нужно сунуть ему что-нибудь – и пусть убирается. Все-таки меньше будет беды от его поведения.

Через день Цай действительно явился и стал жить у Чжана против его воли.

– Я знал, конечно, что ты снова придешь, – говорил ему Чжан. – Если целые дни проводишь в пьянстве и за картами, то и тысяча лан не сможет наполнить бездонную дыру. Вот если ты серьезно исправишься, я тебе подарю сотню лан.

Цай изъявил согласие. Чжан отсыпал ему деньги, и тот ушел.

Теперь, с сотней в кармане, Цай стал играть еще азартнее, да к тому же связался со скверной компанией и стал мотать и сыпать деньги, словно пыль. Сторож в городе, заподозрив неладное, задержал его и представил в управление, где его пребольно отдубасили, и он рассказал всю правду о том, откуда взялись эти деньги. Тогда его послали под конвоем, чтобы арестовать Чжана, но через несколько дней раны его стали болеть, и он по дороге умер.

Однако его душа не забыла Чжана и опять пристала к нему – встретилась, значит, с Ваном. Однажды они собрались и пили вместе у какого-то холма, одетого туманом. Цай напился страшно и стал орать как сумасшедший. Ван пробовал его остановить, но тот не слушал. Как раз в это время проезжал местный цензор. Услышав, что кто-то кричит, велел искать. Нашли Чжана, который в испуге рассказал всю правду. Цензор рассердился, велел дать ему палок и послал с бляхой к духу. Ночью ему явился во сне человек в золотых латах и заявил следующее:

– Дознано, что Ван Лань умер без вины, а теперь является блаженным бесом. Лечение – милосердное искусство. Нельзя узаконивать его силой бесовщины. Сегодня я получил приказание Владыки вручить ему титул вестника Чистого Дао. Хэ Цай подл и развратен. Он уже казнится, скрытый в горе Железной Ограды{266}. Чжан невинен, его надо простить.

Цензор проснулся и подивился сну. Отпустил Чжана, который собрал свои пожитки и вернулся на родину. У него в мошне оказалось несколько сот лан, из которых он половину почтительно передал семье Вана, и ей эти деньги принесли богатство.

СЯН ГАО В ТИГРЕ

Сян Гао, по прозванию Чудань, из Тайюаня был очень близок и дружен со своим старшим братом, рожденным от наложницы, Чэном. Чэн имел любовницу-гетеру, по имени Босы, с которой был связан клятвенным обещанием и союзом: они дали друг другу слово, как бы руку на отсечение. Однако ее мать брала с него слишком дорого, и их союз не состоялся.

Как раз в это время мать Босы хотела выйти из сословия и стать честной женщиной. Для этого она сначала хотела отправить Босы. И вот граф Чжуан, всегда благоволивший к Босы, просил дать ему ее выкупить, с тем чтобы взять в наложницы.

– Вот что, – сказала она тогда матери, – раз мы обе хотим уйти от этого зла, то, значит, мы стремимся выбраться из ада и подняться в небесные чертоги. Если же он берет меня как наложницу, то далеко ли это уйдет от нынешнего? Если уж я соглашусь кому отдаться всей своей душой, то студенту Чэну – ему, да!

Мать изъявила согласие и сообщила Чэну решение дочери. Чэн как раз в это время потерял жену и еще не женился вторично. Он был страшно рад: вынул все свои сбережения, посватался к Босы и женился на ней.

Об этом узнал Чжуан и сильно рассердился на Чэна, который отнял увлекшую его женщину. Как-то случайно они повстречались на дороге, и граф начал ругать и поносить Чэна. Чэн не стерпел… Тогда граф натравил на него людей из свиты, и те наломали палок и стали его бить. Били до тех пор, пока он не умер, а затем поехали дальше.

Узнав об этом, Гао прибежал, посмотрел – брат его был уже мертв. Вне себя от горя и гнева, он написал жалобу уездному начальнику, но Чжуан всюду, где нужно, совал большие взятки и добился того, что Гао справедливости восстановить не удалось. Гао затаил в себе гнев, который так и засел ему в сердце, но жаловаться было уже некому. Он только и думал теперь, как бы на какой-нибудь проезжей дороге зарезать Чжуана. У него весь день был при себе острый нож. Он лежал в засаде средь травы возле горных троп.

Тайна его, однако, стала обнаруживаться и дошла до Чжуана, который, проведав о его замыслах, стал теперь выезжать не иначе как с большой осторожностью. Затем ему сказали, что в Фэньчжоу есть некто Цзяо Дун, отважный и ловкий стрелок. Он призвал его сейчас к себе в телохранители и дал ему большое жалованье. Гао был лишен возможности осуществить свой замысел, но все-таки ежедневно подстерегал своего врага.

Однажды, в то время как он лежал в своей засаде, вдруг полил сильный дождь, и он весь промок сверху донизу, застыл и продрог, терпя сильные мучения. После дождя сразу же поднялся со всех сторон резкий ветер и с ним посыпал ледяной град… Все тело Гао как-то потеряло способность ощущать боль и зуд.

Он вспомнил, что на перевале раньше был маленький храм, посвященный горному духу. И вот, сделав над собой усилие, вскочил и бросился туда. Вошел он в храм – и вдруг увидел, что там сидит его знакомый даос, который ходил к ним в деревню за подачками и которого Гао подкармливал. Даос, конечно, его сейчас же узнал и, видя, что одежда Гао промокла насквозь, дал ему холщовый халат.

– Смените, – сказал он, – пока хоть на это.

Как только Гао переменил платье, он вдруг как-то преодолел озноб и сел на ноги, как сидят собаки… Посмотрел на себя и видит, что у него сразу наросла кожа и шерсть. Что такое? Он превратился в тигра. А даос уже исчез, и неизвестно куда.

Испугался Гао – в душе заныла досада. Но затем ему пришло в голову, что теперь-то он уж наверное поймает врага и полакомится его мясом, так что в конце концов все это было ему в высшей степени на руку. Он спустился с горы, дошел до места своей засады и видит, что его труп лежит в зарослях трав. Гао понял, что его первое тело уже умерло. Однако, боясь, что придется схоронить себя в зобы ворон и коршунов, он время от времени расхаживал вокруг и стерег свое тело.

Через несколько дней случилось проехать здесь Чжуану. Тигр выскочил, сбросил Чжуана с лошади, отгрыз ему голову и проглотил ее. Тогда Цзяо Дун пустил в него сзади стрелу, которая попала ему в брюхо. Тигр свалился и тут же издох.

Гао лежит теперь в густой траве и что-то смутно ощущает, как будто пробуждаясь ото сна. Прошла еще ночь; наконец он встал и мог идти. Он тихо зашагал домой.

Дома все были напуганы тем, что Гао не возвращался несколько ночей кряду, и не знали, что думать. Увидя наконец его, обрадовались и бросились к нему с вопросами и ласковыми словами, но Гао лег на постель в крайнем изнеможении и не был в состоянии отвечать.

Вскоре дошли вести о Чжуане, и родные наперерыв подходили к Гао и поздравляли.

– Да ведь тигр – это был я! – сказал Гао и описал всю свою чудесную историю, которая сейчас же распространилась по деревне.

Чжуанов сын сильно горевал о смерти отца. Слыша теперь рассказы о Гао, он возненавидел его и подал жалобу. Начальник, однако, оставил жалобу без рассмотрения ввиду невероятности дела и за отсутствием доказательств и улик.

КАК ОН ВЫГНАЛ ПРИВИДЕНИЕ

Чаншаньский Сюй Юаньгун был студентом еще при прежней династии Мин. После того как треножники были от нее отрешены{267}, он бросил конфуцианскую школу и обратился к даосизму. Мало-помалу он выучился искусству заклинать нечистую силу и приказывать ей, так что его имя было в ушах и у ближних, и у дальних жителей.

Некий господин Цзюй из какого-то города прислал ему вместе с шелками – подарком, очень искреннее и приветливое письмо, приглашая его приехать на верховом коне. Сюй спросил, с какою целью он приглашается. Слуга ответил, что не знает.

– Мне, маленькому человеку, велено всего-навсего передать, чтобы вы обязательно дали себе труд удостоить нас своим посещением.

И Сюй поехал. Когда он прибыл на место, то увидел, что среди двора был накрыт роскошный стол. Его встретили с большой церемонией и крайней почтительностью. Тем не менее так и не сказали, по какому случаю его так встречают. Сюй наконец не вытерпел и спросил:

– Чего, собственно, вы от меня хотите? Сделайте мне удовольствие – устраните из моей души сомнение!

Хозяин поспешил сказать ему, что ничего особенного нет, и сам взял чарку вина, заставил его пить – вот и все. При этом речь его была пламенной… Сюй решительно ничего не понимал.

За беседой не заметил он, как уже завечерело. Хозяин пригласил Сюя пить в саду. В саду все было устроено чрезвычайно красиво. Но бамбук навис густой сетью, так что картина получалась мрачная, словно лес! Было много разных цветов, которые росли сплошными купами и наполовину тонули в простой траве.

Сюй подошел к какому-то зданию, с дощатого настила которого свисали пауки, ткавшие всякие узоры, то поднимаясь, то опускаясь, – крупные и мелкие, в неисчислимом множестве.

Вино обошло уже много раз, и день потемнел. Хозяин велел зажечь свечу, и они снова стали пить. Сюй отказался, уверяя, что не может больше справиться с вином. Хозяин сейчас же велел дать чай. Слуги торопились, метались с уборкой посуды, причем всю ее они сносили на стол, находившийся в левой комнате того самого здания.

Еще не допили чай, как хозяин под предлогом какого-то дела неожиданно вышел, слуга сейчас же со свечой в руке провел Сюя на ночлег в левую комнату, поставил свечу на стол, быстро повернулся и вышел. Все это он делал как-то слишком суетливо. Сюй думал, что, быть может, он захватит с собой постель и придет лечь с ним вместе, но прошло довольно много времени, а человеческие голоса совершенно замерли. Тогда Сюй поднялся, сам закрыл дверь и улегся.

За окном сияла светлая луна, свет которой входил в комнату и падал на кровать. Разом закричали ночные птицы, осенние жуки. Сюю стало так грустно на душе, что сон от него бежал.

Минута – и вдруг по настилу топ, топ, как будто послышались шаги, стучавшие как-то очень грозно. Вот они доносятся со спасательной лестницы, вот приближаются к двери спальни…

Сюй испугался. Волосы стали ежом. Он быстро натянул на себя одеяло и закрылся с головой. А дверь уже тррах – открылась настежь. Сюй отодвинул угол одеяла, чтобы посмотреть, кто это. Оказалось, что то была какая-то тварь с головой животного и телом человека. Шерсть росла по всему телу, такая длинная, словно конская грива, и глубокого черного цвета. Зубы сверкали горными вершинами, глаза пылали двумя факелами.

Дойдя до стола, тварь припала и стала слизывать с блюд остатки кушаний. Пройдется языком – и разом несколько блюд чисты, словно выметены.

Кончив лизать, тварь устремилась к постели и стала нюхать одеяло Сюя. Сюй сразу вскочил, повернул одеяло и накрыл им голову призрака, надавил и стал безумно вопить. Призрак, застигнутый врасплох, высвободился, открыл наружные двери и скрылся.

Сюй накинул одежду, встал и убежал. Двери сада оказались запертыми с наружной стороны, так что выйти он не мог. Он пошел вдоль забора, выбрал место пониже, перелез… Оказывается: хозяйские конюшни. Конюхи переполошились. Сюй рассказал им, в чем дело, и просил дать ему переночевать у них.

Под утро хозяин послал посмотреть на Сюя. Сюя в комнате не было. Хозяин сильно перепугался. Наконец Сюя нашли в конюшне. Он вышел в сильном раздражении и сказал с сердцем:

– Я не привык заниматься изгнанием призраков. Вы, сударь, послали меня туда, держа дело в секрете и ни слова мне не сказав! А у меня в мешке был спрятан крюк, действующий по желанию! Мало этого, вы даже не проводили меня до спальни. Ведь это значило послать меня на смерть.

Хозяин принялся извиняться.

– Мне казалось, – бормотал он, – что если вам сказать, то как бы вы не затруднились… Да я и не знал вовсе, что у вас в мешке спрятан крюк! Дайте ж мне счастье и простите все десять смертных моих грехов!

Но Сюй все-таки был недоволен, угрюм, потребовал, чтобы ему дали лошадь, и поехал домой.

Однако с этих пор привидение исчезло, и, когда хозяину приходилось собирать гостей на пир в своем саду, он неизменно улыбался и говорил гостям:

– Я не забуду трудов студента Сюя!

БЕСОВКА СЯОСЕ

В доме вэйнаньского Цзяна, служившего секретарем в одном из министерств, стали появляться массами бесы и домовые, часто морочившие и изводившие людей. Тогда он переехал, оставив сероголового{268} сторожить ворота. Но тот умер, и, сколько раз ни меняли привратников, все они умирали. Тогда Цзян забросил дом окончательно.

В том же селе жил студент по имени Тао Вансань. Он с ранних пор отличался свободным, ничем не стесняющимся нравом. Был охоч до любезничанья с гетерами, но, когда вино кончалось, он их сейчас же отсылал. Друзья-приятели подсылали ему гетер нарочно, и они бежали к нему, льнули. Тао ничего, смеялся, принимал их без возражений и недовольства. На самом же деле всю ночь проводил без всякой нечистоплотности.

Как-то он ночевал в доме у секретаря министра. Ночью к нему прибежала служанка. Студент решительно ее отстранил, не стал чинить беспорядка. За это секретарь стал дружить с ним и уважать его.

Семья была самая бедная, да тут еще жили родственники по так называемому «удару в таз»{269}. В этих крытых соломой помещениях, всего в несколько столбов, когда наступала жара, Тао не был в состоянии выносить духоту и обратился к секретарю с просьбой временно одолжить ему заброшенный дом. Секретарь, имея в виду живущие в доме привидения, отклонил его просьбу. Тогда студент написал рассуждение «О том, что чертей нет» (продолжение предыдущих) и представил его секретарю, добавив при этом:

– Что могут сделать черти?

Ввиду настойчивых его просьб секретарь согласился.

Студент пошел в дом, убрал приемную и кабинет, а с наступлением вечера принес туда свои книги. Потом пошел за прочими вещами. Хватился книг – уже исчезли. Подивился, лег на постель и затаил дыхание, чтобы посмотреть, каковы будут дальнейшие перемены обстоятельств.

Прошло этак с время, нужное для обеда. Послышались шаги: кто-то шел в туфлях. Тао взглянул. Видит: из спальни вышли две девушки и вернули на стол пропавшие книги. Одной из них было лет двадцать, а другой, пожалуй, лет семнадцать-восемнадцать. И та и другая были отменные красавицы.

Они нерешительно топтались, стоя возле кровати, на которой лежал студент, переглядывались, пересматривались. Студент лежал тихо, не шевелясь. Тогда старшая подняла ногу и толкнула студента в живот, а младшая, зажав рот, тихо смеялась. Студент чувствовал, как сердце его волнуется волной и что, по-видимому, ему не выдержать. Он стал думать о вещах неколебимой правоты, быстро стал серьезен и решительно не обращал больше на дев внимания. Тогда дева левой рукой стала дергать его за усы, а правой рукой легонько хлопать по щекам. Послышались слабые звуки, которым младшая еще усерднее смеялась. Студент быстро вскочил и заорал на них:

– Эй, как ты смеешь, дьявольское отродье!

Обе девушки в испуге убежали и скрылись.

Студент, боясь, что придется всю ночь терпеть подобные мучения, хотел было уже переехать обратно домой, но затем устыдился, что слова его не будут покрыты, зажег лампу и принялся читать. В мрачном пространстве бесовские тени реяли вокруг него беспрерывно, но он не обращал на них ни малейшего внимания.

К полуночи он зажег свечу и улегся спать. Только что смежил он вежды, как почувствовал, что ему попало в нос что-то тонкое. Стало невероятно щекотно, и он сильно чихнул. И вот слышит, как в темных углах сдержанно-сдержанно смеются.

Студент, ничего не говоря, притворился, что уснул, и стал выжидать. Вдруг видит, что младшая дева взяла бумажный кружок, свернула его тоненьким коленцем и подходит к нему, то шествуя, как аист, то припадая, как цапля.

Студент разом вскочил и закричал на нее. Она вспорхнула и скрылась. Только что улегся, как ему опять полезли в ухо. И всю ночь его таким образом теребили, прямо невыносимо. Но как только пропели петухи, стало тихо, звуки исчезли, и студент наконец сладко уснул.

Весь день не было ничего ни слышно, ни видно. Как только солнце пало вниз, появились какие-то призраки. Тогда студент принялся ночью стряпать, решив дотянуть стряпню до утра. Старшая мало-помалу подошла к столу и согнула на нем свои локти, наблюдая, как студент занимается. Затем взяла да закрыла студенту книгу. Студент рассердился, хвать ее – ан уже вспорхнула, растворилась.

Через самое малое время она опять стала его трогать. Студент положил руку на книгу и продолжал читать. Тогда младшая, подкравшись сзади, закрыла сложенными руками студенту глаза. Мгновение – и убежала. Стала поодаль и смеялась.

Студент, тыча в нее пальцем, бранился:

– Вы, чертовы головушки! Уж если поймаю – так сразу убью!

Девы и не подумали пугаться. Тогда он сказал насмешливо:

– Даже если проводите меня в спальню, я все равно не умею… Так что бесполезно ко мне приставать!

Девы усмехнулись. Потом повернулись к печке, стали щипать растопку, мочить рис и вообще готовить студенту пищу. Студент поглядел на них и похвалил.

– Ну, скажите же мне обе, – спросил он, – неужели ж это не лучше, чем глупо скакать и прыгать?

Не прошло и пустячного времени, как кашица уже была готова. Обе девы наперерыв бросились класть на стол ложки, палочки и глиняные чашки.

– Я очень тронут, – сказал студент, – вашей услугой… Чем только за вашу доброту мне отплатить?

Девы засмеялись.

– Да, но в каше-то моча с мышьяком, – сказала одна.

– Послушайте, – ответил студент, – ведь у меня с вами никогда никаких недоразумений не было: ни ненависти, ни злобы. Зачем вам так со мною обращаться?

Кончив есть, опять наполнили чашки и бегали, усердно хлопоча и соревнуясь. Студент ликовал. Так привыкли делать постоянно. С каждым днем осваивались все больше и больше. Сидели уже рядышком и говорили по душам.

Студент стал подробно расспрашивать, как их зовут.

– Я, – сказала старшая, – зовусь Цюжун («Осеннее Лицо»). Фамилия моя Цяо. А она из дома Жуаней. Сяосе («Маленькая Благодарность»).

Затем студент полюбопытствовал, откуда они обе.

– Глупый какой мужчина, – смеялась Сяосе. – Мы еще не смеем ему отдать свое тело, а он… Кто тебе велит, скажи, спрашивать о наших домах? Что мы, замуж идем, или ты на нас, что ли, женишься?

– Вот что, – сказал студент, сделав серьезное лицо, – если передо мной прелестное существо, то неужели с ним можно обойтись без свойственных человеку отношений? Теперь так: если дух из мрачных мертвых сфер ударит в человека, то тот обязательно умрет. Так что, кому не нравится со мной жить – что ж, пусть уходит. А кому нравится, примирись, и дело с концом. Если я вам не нравлюсь, к чему вам, таким красавицам, пятнать себя? Если ж нравлюсь по-настоящему, зачем, скажите, вам смерть какого-то шалого студента?

Девы переглянулись. С этих пор они не очень уж приставали к нему с шутками и издевками. Тем не менее, время от времени они лезли руками к себе в груди, снимали штаны и клали их на пол. Студент оставлял это без внимания, более не дивясь.

Однажды он что-то списывал с книги, но не кончил и вышел. Когда ж вернулся, то нашел Сяосе припавшей к столу и с кистью в руке ему дописывающей. Увидав студента, она бросила кисть и засмеялась, искоса на него поглядывая.

Студент подошел к столу, посмотрел. Хотя и плохо – даже и не письмо совсем, – а все же строки расположены четко и правильно. Студент похвалил.

– Ты, милая, – сказал он, – человек тонкий. Если это тебе доставляет удовольствие, то я тебя буду учить!

Прижал ее к груди, взял ее руку и стал учить писать.

В это время вошла со двора Цюжун. Она изменилась в лице, по-видимому, ревнуя.

– Когда я была еще ребенком, – сказала, улыбаясь, Сяосе, – я училась у отца писать. Давно не занималась и теперь вот словно вижу сон!

Цюжун молчала. Студент, угадав, что у нее на уме, притворился, что не замечает, обхватил и ее, дал кисть и сказал:

– Ну-ка, я посмотрю, можешь ли ты это делать?

Написав несколько знаков, он встал.

– Цю, милая, – вскричал он, – да у тебя очень хороший почерк!

Цюжун выразила радость.

Студент сложил две бумажки в виде линеек и велел обеим списывать, а сам взял себе отдельную лампу и стал заниматься, втайне довольный тем, что у каждой теперь было свое дело и, значит, тормошить его и лезть к нему они обе не будут.

Закончив списывать, они в благоговейной позе встали у стола и слушали замечания студента. Цюжун никогда не умела читать и наваляла ворон так, что нельзя было разобрать. Когда разбор кончился, она увидела, что у нее хуже, чем у Сяосе, и сконфузилась. Студент хвалил ее, ободрял, и наконец лицо ее прояснилось.

С этих пор девы стали служить студенту, как своему учителю. Когда он сидел, они чесали ему спину. Когда ложился спать, они укладывали ему ноги. И не только не смели больше над ним издеваться, но, наоборот, взапуски ухаживали, стараясь угодить.

Прошло несколько дней, и списывание Сяосе стало определенно правильным и хорошим.

Студент как-то похвалил ее, а Цюжун сильно застыдилась, ресницы стали мокрыми, и слезы висели нитями. Студент принялся на все лады утешать ее и развлекать. Наконец, она перестала плакать.

Затем студент стал учить их классикам. Сметливы и остры они оказались необычайно. Стоило раз показать, как второй раз уж ни одна не спрашивала. И обе наперерыв занимались со студентом, часто просиживая всю ночь.

Сяосе привела еще своего брата Третьего, который поклонился студенту у двери. Лет ему было пятнадцать-шестнадцать. Красивое лицо дышало тонкой привлекательностью. Он преподнес студенту золотой крюк «чего хочешь»{270}. Студент велел ему читать по одной с Цюжун книге. Вся комната наполнилась криками «и-и-у-у»{271}. И вот, значит, студент устроил, так сказать, «шатер» для бесов.

Когда секретарь об этом узнал, он был рад и стал время от времени давать ему жалованье натурой.

Так прошло несколько месяцев. Цюжун и Третий уже умели писать стихи и иногда друг другу ими вторили. Сяосе по секрету наказывала студенту не учить Цюжун. Студент обещался. Цюжун же наказывала не учить Сяосе. Студент тоже обещал.

Однажды студент собрался ехать на экзамены. Обе девы, проливая слезы, держались за него и прощались.

– На этот раз, знаете, – сказал Третий, – вам можно бы под предлогом болезни избежать этого путешествия. Иначе, боюсь, как бы вам не пришлось пойти по стезе беды!

Студент, считая позором сказаться больным, отправился.

Надо сказать, что студент давно уже имел страсть в стихах своих высмеивать действительность, чем навлек на себя беду со стороны обиженного им знатного в уезде человека, который каждый день о том лишь и думал, чтобы повредить студенту в его успехах. Он втихомолку подкупил инспектора по учебной части, и тот оклеветал студента в нарушении экзаменационных правил. Его задержали, посадили в тюрьму. Деньги, взятые с собой на расходы, у него все вышли, и он выпрашивал пищу у тюремщиков. Он уже приговорил себя к тому, что никаких оснований для жизни у него нет.

Вдруг кто-то к нему впорхнул. Оказывается, это Цюжун. Покормила студента обедом, обернулась к нему и горько зарыдала.

– Наш Третий выразил ведь опасение, что с вами будет несчастье, – говорила она, – вот видите, и действительно, он не ошибся. Третий, знаете, пришел вместе со мной. Он отправился в присутствие искать права в вашем деле!

Сказала еще несколько слов и вышла, причем никто ее не видел.

Через день начальник присутствия вышел, и Третий, загородив ему дорогу, громко заявил о несправедливости. Бумагу от него приняли, и Цюжун прошла в тюрьму сообщить об этом студенту. Потом ушла, чтобы проследить далее, и три дня не приходила. Студент горевал, голодал, был вне себя от неудовольствия, и день ему казался за год.

Вдруг явилась Сяосе в смертельном унынии и горе.

– Цюжун, – рассказывала она студенту, – на обратном пути проходила мимо храма Стен и Рвов{272} и была силком схвачена черным судьей из западной галереи{273}. Он вынуждал ее поступить к нему в наложницы. Цюжун не сдавалась. И вот теперь тоже сидит в одиночной тюрьме. Я бежала сотню ли, бежала так, что сильно устала. Когда же добежала до северного пригорода, то наколола ногу о старый терновник. Боль въелась в сердце и пошла до костного мозга. Боюсь, что уже больше не смогу прийти!

Тут она показала свою ногу. Кровь густо и темно краснела на ее «мчащейся по волне»{274}. Она достала три ланы серебра, заковыляла и исчезла.

Ввиду того что Третий никаким образом не приходится подсудимому родственником и, следовательно, не имеет оснований за него хлопотать, судья-сановник постановил дать ему палок. Когда же наказание хотели привести в исполнение, то он ударился о землю и исчез. Сановник был поражен этим диковинным случаем. Просмотрел жалобу. Дело в ней было изложено в словах, полных скорби и сострадания. Велел позвать студента для дачи личного показания и спросил его, что за человек этот Третий. Студент сфальшивил и сказал, что не знает. Сановник увидел ясно, что студент не виноват, и велел его освободить.

Студент пришел домой. Целый вечер никого не было. К концу стражей появилась наконец Сяосе.

– Наш Третий, – сказала она с грустью в голосе, – был схвачен в канцелярии сановника духом присутственных зданий{275} и отправлен под стражей в судилище Тьмы{276}. Царь Тьмы, видя чувство долга, проявленное Третьим, велел ему сейчас родиться в одном знатном и богатом доме. Цюжун давно уже томится взаперти. Я подала было жалобу богу Стен и Рвов, но меня тоже задержали, и проникнуть в присутствие мне не удалось. Ну что ж я буду теперь делать?

Студента охватил гнев.

– Ах, вы, черные старые бесы! Да как же вы смеете так поступать? Вот завтра же я сброшу на пол ваши изображения и растопчу их в слякоть. Выскажу все Чэн-хуану и даже ему выражу порицание. Что, в самом деле: подьячие у его стола так жестоко обнаглели, а он спит, что ли, и видит пьяный сон?

И, скорбя и гневаясь так, сидели они друг с другом, не заметив даже, что уже четвертая стража{277} на исходе. Вдруг впорхнула Цюжун. Оба были радостно поражены и бросились к ней с вопросами.

Цюжун плакала.

– Вот, – говорила она, обращаясь к студенту, – пришлось-таки мне нынче за вас претерпеть десяток тысяч казней. Судья каждый день приставал ко мне с ножом и палкой. Но вдруг сегодня вечером он отпустил меня домой, сказав при этом следующее: «Я ведь ничего, я все это любя… Но раз ты не хочешь, то я, конечно, не буду тебя грязнить и бесчестить. Потрудись, пожалуйста, передать Осеннему Министру Тао{278}, чтобы он меня не карал».

Услыхав это, студент несколько повеселел. Затем он выразил желание лечь вместе с девами.

– Ну, – сказал он им, – теперь я хочу от вас умереть!

– Нет, – отвечали они, – мы в свое время получили от вас открывающее пути наставление и глубоко сознаем, чем вам обязаны и как к вам надо относиться. Неужели мы можем допустить, чтобы, любя вас, – мы вас же погубили?

И ни за что не согласились, хотя в то же время привлекли к нему свои шеи, склонили головы и вообще выказывали супружеские чувства. Обе они после беды совершенно изгнали из себя всякую ревность.

Как-то студенту случилось встретить на дороге одного даоса, который, взглянув на него, сказал, что в нем сидит бесовский дух. Студенту эти слова показались странными, и он рассказал даосу все.

– Нет, – сказал даос, – это бесы хорошие. Не стоит с ними ссориться!

И, написав два талисмана, вручил их студенту.

– Вот что, – сказал он при этом, – вы вернетесь домой и передадите эти талисманы обоим бесам: пусть их обогащают свою судьбу! Если они услышат за воротами плачущую деву, то пусть проглотят талисманы и быстро ринутся из дома. Та, что раньше добежит, может воскреснуть.

Студент поклонился даосу, принял от него талисманы, вернулся домой и вручил их девам.

Прошло этак с месяц. И действительно, послышался плач девы. Обе девы, обгоняя друг друга, выбежали из дома… Но Сяосе второпях забыла проглотить свой талисман.

Увидев проходящий мимо них траурный балдахин, Цюжун вышла, влезла в гроб и умерла. Сяосе не удалось влезть, и она с горькими рыданиями вернулась домой.

Студент вышел взглянуть. Оказывается, это богатый дом Хао хоронил свою дочь. И вот все видели, как какая-то девушка влезла в гроб и там пропала. Только что зрители, пораженные и удивленные, стали высказывать свое недоумение, как в гробу послышался голос. Спустили балдахин с плеч, открыли, освидетельствовали, а девица вдруг воскресла. Поставили ее у кабинета студента и стали стеречь. Вдруг она открыла глаза и спросила про студента Тао.

Хао стали ее допрашивать.

– Да, я не ваша дочь, – отвечала она. И рассказала всю историю.

Хао не очень-то верили и хотели уже отнести ее к себе домой, но дева не соглашалась, а встала и прямехонько прошла к студенту в кабинет. Там она повалилась и не желала вставать.

Хао тогда признали Тао своим зятем и ушли. Студент подошел взглянуть на лежащую. Правда, черты лица были другие, но светлая красота не уступала Цюжун. Радость, ликование студента перешли границы всяких чаяний, и вот она принялась рассказывать ему всю свою жизнь.

Вдруг в это время послышался плач беса: «У-у-у!»

Оказывается, то плакала в темном углу Сяосе. Всей душой жалея ее, студент взял лампу и подошел к ней, стал разными хорошими словами сообщать ей о своем сочувствии, но ворот и рукава у ней намокли волнами, и рассеять ее больную тоску не удалось. Ушла лишь к рассвету.

Утром Хао прислал со служанками туалет и приданое, так что они вполне стали теперь тестем и зятем.

Только что он вечером забрался под полог, как Сяосе опять стала плакать. И так продолжалось ночей шесть-семь. Муж с женой были охвачены горестным волнением… Так и не могли совершить брачную церемонию соединения в чаше.

Студент, полный беспокойных дум, не знал, что предпринять.

– Знаешь что, – сказала ему Цюжун, – наш даос – бессмертный волшебник. Пойди еще раз к нему, попроси: быть может, он пожалеет нас и поможет!

Студент согласился, проследил местопребывание даоса, поклонился в землю, распростерся и изложил свое дело. Даос энергично заявил ему, что на это у него нет средств. Студент умолял не переставая.

– Глупый ты, студент, – рассмеялся даос, – как ты любишь к людям приставать! Должно быть, у меня с тобой связана судьба. Давай уж, испытаю до конца все, что умею.

И пришел со студентом домой. Там он потребовал, чтобы ему отвели спокойное помещение, закрыл двери, уселся и запретил обращаться к нему с вопросами. Так просидел он дней десять. Не пил, не ел. Подкрались и подсмотрели. Он сидел, закрыв глаза, спал.

Однажды утром он встал. Вдруг какая-то молоденькая девушка вошла к нему, подняв занавес. У нее были светлые глаза и блестящие белые зубы – красота такая, что прямо светила на людей.

– Всю ночь, – смеялась она, – топтала я свои башмаки. Устала страшно. Но ты меня опутывал и тянул неотступно, так что я пробежала больше сотни верст и наконец добралась до хорошего дома!

Даос привел ее в дом студента, дал ей войти и передал ему из рук в руки.

Когда свернулись сумерки, пришла Сяосе. Дева быстро вскочила, бросилась ей навстречу, обняла ее и вдруг слилась с ней в одно существо, которое грохнулось наземь и вытянулось.

Даос вышел из своего помещения, сделал знак приветствия и быстро удалился. Студент с поклонами его проводил. Когда же вернулся, дева уже ожила.

Подняли ее, положили на кровать. Дух и тело стали понемногу расправляться. Только все держалась рукой за ногу, стонала и говорила, что у нее боли в ноге. Наконец, через несколько дней она уже могла подниматься.

После этого студент прошел на экзамене в «проведенные по спискам»{279}. Некий Цай Цзыцзин был с ним в одной группе, зашел к нему по делу и остался на несколько дней. В это время вернулась от соседей Сяосе. Цай, пристально на нее воззрившись, быстро побежал ей наперерез. Сяосе посторонилась и старалась от него убежать, вся сердитая от подобного легкомысленного приставания.

– Вот что, – заявил Цай студенту, – у меня есть к вам дело… Боюсь, оно сильно напугает вас, когда вы услышите… Можно говорить или нет?

Студент стал расспрашивать.

– Дело, видите ли, в том, – отвечал Цай, – что года три тому назад у меня в раннем возрасте умерла младшая сестра. Прошло две ночи, и вдруг тело ее пропало. Так до сих пор мы ничего не могли понять – думали, думали… И вдруг я увидел вашу супругу… Откуда такое глубокое сходство, скажите?

– Моя горная колючка{280}, – засмеялся студент, – груба, неудачна… Стоит ли сравнивать с вашей сестрицей? Впрочем, раз уж мы товарищи по группе, чувства у нас должны быть самыми близкими. Что помешало бы отдать даже жену с детьми?

С этими словами он вошел в комнаты и велел Сяосе принарядиться и выйти к гостю. Цай был страшно поражен.

– Серьезно говорю – это моя сестра!

И заплакал.

Студент рассказал всю историю от начала до конца. Цай повеселел.

– Ну, раз ты, сестричка, не умерла, то мы с тобой поскорее поедем домой, утешим строгого и милостивую{281}.

И уехал с ней.

Через несколько дней явилась вся семья, и с той поры установили отношения вроде тех, что были с Хао.

Историк этих странностей скажет здесь так:

Красавицу, в мире исключительную, – одну и то трудно сыскать… Как это вдруг он достал сразу двух? Такую вещь увидишь разве один раз в тысячу лет, и случиться она может лишь с тем, кто не бегает к девчонкам зря.

Даос – святой, что ли? Откуда такая божественная у него сила?

Если такая сила есть, то сойтись можно и с уродливой бесовкой.

ЧЖЭНЬ И ЕГО ЧУДЕСНЫЙ КАМЕНЬ

Чанъаньский чиновник Цзя Цзылун, проходя случайно по соседнему переулку, увидел какого-то незнакомца, обладавшего живым, элегантным духом. Спросил, кто такой. Оказалось: студент Чжэнь из Сяньяна, снявший здесь временное помещение. Цзя всем сердцем увлекся им и на следующий же день пошел занести ему свой визитный листок. Студента как раз он не застал. Заходил после этого еще три раза – и все не мог его поймать. Тогда он тайно отправил своего человека подсмотреть, когда Чжэнь будет дома, и затем пошел к нему. Чжэнь притаился и не выходил к нему. Цзя пошел шарить по дому, и наконец Чжэнь вышел. Прижали друг к другу колени, изливаясь в беседе. Поняли друг друга и очень полюбили.

Цзя явился в гостиницу и послал мальчика за вином. Чжэнь, вдобавок ко всему, оказался умелым выпивалой, причем ловко острил. Обоим было очень весело и приятно. Когда вино уже готово было кончиться, Чжэнь поискал в своем сундучке и достал оттуда сосуд для выпивания. Это была яшмовая чарочка без дна. Чжэнь влил в нее чарку вина, глянь: она полна через край! Тогда он взял чарку поменьше и стал ею вычерпывать в чайник. И сколько он ни черпал, вино в чарке нисколько не убывало.

Цзя подивился и стал настойчиво выспрашивать у него тайну.

– Я, знаете, не хотел свидания с вами, – сказал Чжэнь, – и это вот почему: у вас никаких иных недостатков нет, кроме еще не очищенного, алчного сердца. А это – тайное средство бессмертных людей. Могу ли я его вам передать?

– Что за несправедливость! – воскликнул Цзя. – Да разве я жадный человек? Если и рождаются где-то во мне по временам мечты о роскоши, то только оттого, что я беден.

Посмеялись и разошлись.

С этих пор стали заходить друг другу без перерыва, совершенно забывая, кто к кому. Но каждый раз, как Цзя случалось бывать в затруднительном положении, Чжэнь сейчас же доставал кусок какого-то черного камня, дул и наговаривал над ним, потом тер им о черепки и обломки, которые сейчас же превращались в серебро. И он дарил это серебро Цзя, причем, только-только, чтобы тому хватало на расходы – никогда больше, ничего лишнего. Цзя же всегда просил прибавить.

– Говорил же я, что ты жаден! Ну что это такое? Ну что это такое?

Цзя был убежден, что если ему говорить открыто, то дело ни за что не удастся, и принял решение воспользоваться его пьяным сном, чтобы украсть камешек и затем предъявлять ему требования. И вот однажды, после того как они напились и легли, Цзя тихонько поднялся и стал шарить в глубине одежды Чжэня. Тот заметил.

– Ты, скажу тебе теперь по правде, – промолвил он, – погубил свою душу. Нельзя тут жить!

Простился с ним и ушел; нанял себе другое помещение.

Прошло этак с год. Цзя гулял как-то на берегу реки; заметил камень, блистающий, весь чистый, необыкновенно напоминающий вещицу студента Чжэня. Подобрал и стал беречь, как драгоценность и сокровище.

Через несколько дней вдруг к нему пришел Чжэнь с удрученным видом, словно у него случилась какая-то потеря. Цзя выразил ему сочувствие и ласково стал спрашивать.

– То, что ты видел у меня, помнишь, прежде, – был камень бессмертного для превращения в драгоценный металл. В те давние дни, когда я дружил и странствовал с Баочжэнь-цзы{282}, он полюбил меня за твердость и стойкость; подарил мне эту вещь. А я в пьяном виде ее потерял. Погадав тайно, я открыл, что она должна быть у тебя. Если ты сжалишься надо мной, как, помнишь, в истории с «возвращением пояса»{283}, то я не посмею забыть о благодарности.

Цзя засмеялся.

– Я в своей жизни, – сказал он, – никогда не смел обманывать друга. Действительно, как ты гадал, так и есть! Однако, кто, скажи, лучше знал о бедности Гуань Чжуна, как не Бао Шу{284}?.. Ну, а как ты поступишь?

Чжэнь просил разрешения подарить ему сто лан.

– Сто лан? – сказал Цзя. – Немало! Передай лишь мне твой наговор и дай мне лично попробовать… Отдам без всякой досады!

Чжэнь выразил опасение, что ему вряд ли можно поверить.

– Послушай, друг, – сказал на это Цзя, – ты ж ведь святой: разве не знаешь ты, что Цзя не может потерять доверие друга?

Чжэнь передал ему наговор. Цзя, усмотрев на крыльце большой камень, хотел испробовать на нем, но Чжэнь схватил его за локоть и не давал двинуться вперед. Тогда Цзя подобрал половинку кирпича, положил на булыжник и сказал:

– Ну, а в таком роде штука – не много будет?

Чжэнь разрешил, но Цзя стал тереть не кирпич, а булыжник. Чжэнь весь изменился в лице и хотел вступить с ним в драку, как булыжник уже превратился в слиток серебра. Цзя вернул камень Чжэню.

– Ну, раз сделано такое дело, – сказал со вздохом Чжэнь, – о чем тут дальше разговаривать? Тем не менее наградить человека совершенно зря счастьем и благополучием – значит непременно навлечь на себя небесную кару… Вот что: если мне можно будет избежать наказания, то согласишься ли ты пожертвовать за меня штук сто гробов да готовых одежд из оческов ваты, штук тоже сто?

– Зачем, скажи, я хотел достать деньги, а? – спросил Цзя. – Конечно, не для того, чтобы хранить их в яме! Ты все еще смотришь на меня как на раба, стерегущего богатства!

Чжэнь выразил свое удовольствие и удалился.

Цзя, завладев серебром, стал, с одной стороны, благотворить, с другой – на него торговать. Не прошло и трех лет, как все, что положено было раздать, было роздано полностью.

Вдруг явился Чжэнь, взял его за руку и сказал:

– Ты, друг, действительно честный человек. После нашей с тобой разлуки дух счастья доложил небесному богу, и меня вычеркнули из списков святых. Но с тех пор, как ты почтил меня своими щедрыми дарами, мне, за эти добрые дела и заслуги, удалось погасить положенную кару. Я хочу, чтобы ты старался дальше… Не разрушай дела!

Цзя поинтересовался, какую должность на небесах исполняет Чжэнь.

– Я, видишь ли, лис, обладающий сверхземным Дао-Путем. Происхождения я самого ничтожного и не мог допустить себя до оков греха. Вот почему всю жизнь свою я себя щадил и не смел ничего делать зря!

Цзя поставил вина, и они предались веселому выпиванию, точь-в-точь как то делали в прежнее время.

Цзя дожил до девяноста с чем-то лет. Лис появлялся у него время от времени.

ИСКУССТВО НАВАЖДЕНИЙ

Покойный господин Юй в молодости был прям и честен, как рыцарь. С увлечением предавался кулачному спорту. Силища у него была такая, что он мог с двумя жбанами в руках высоко подпрыгивать и исполнять танец вихря.

В годы царствования, называемые «Возвышением Правоначалия», он был в столице, куда приехал держать высшие дворцовые экзамены. Здесь чем-то заразился и захворал его слуга. Юя это встревожило. Тут как раз подвернулся уличный гадальщик, о котором говорили, что он очень искусно гадает и может в точности определить человеку и жизнь и смерть. Юй решил спросить его насчет слуги.

Только что он подошел к гадателю, как тот, не дав ему еще ничего сказать, спросил:

– Скажите, сударь, вы хотите меня спросить, не правда ли, относительно болезни вашего слуги?

Юй опешил и ответил утвердительно.

– Больному-то, видите ли, – продолжал гадатель, – вреда не будет, а вот вам, сударь, может грозить беда!

Тогда Юй попросил гадать о нем лично. Гадатель взметнул гуа{285} и заявил, растерянный:

– Вы, сударь, должны умереть через три дня!

Юй долго стоял, ошарашенный этим прорицанием, а гадатель меж тем довольно развязно говорил ему:

– Вот что, сударь: ваш покорнейший слуга располагает, видите ли, кое-каким искусством в данном отношении. Уплатите мне за труды десять лан серебром, и я, так и быть, за вас отчитаюсь перед духом{286}!

Юй подумал про себя, что раз уже решено, жить ему или умирать, то разве может человеческое искусство это отвратить. Не согласился на предложение, встал и собрался уходить.

– Вот видите, – сказал гадатель, – вы жалеете денег для такого пустячного расхода… Не кайтесь же, не кайтесь!

Люди, питавшие к Юю расположение, испугались за него и дали ему совет лучше уж хоть всю мошну выворотить, лишь бы улестить гадателя, но наш герой их не слушал.

Время пробежало быстро. Наступил третий день. Юй сидел в своем помещении с серьезным видом, хранил спокойствие и внимательно глядел. Однако весь день ничего неприятного не случилось.

Когда настала ночь, он запер двери, устроил свет, сел в позе готового ко всему и облокотился на меч… Водяные часы{287} уже шли к концу первой стражи{288}, а все еще не было смертельных для него подвохов, и он уже подумывал о том, как бы идти к подушке.

Вдруг он слышит, как в оконной скважине что-то зашуршало-зашуршало… Юй быстро ринулся взглянуть и увидел, что в комнату проникает какой-то маленький человек с копьем на плече. Опустившись на пол, он вдруг стал нормального роста.

Юй схватил меч, вскочил и рубанул по нему. Удар порхнул по воздуху, не попав, куда было нужно. А человек вдруг опять стал малюсеньким и стал искать прежней скважины, желая, очевидно, убраться вон.

Юй сейчас же ударил по нему опять. Человек повалился вслед за ударом. Юй посветил на него: оказалось – это бумажная фигура{289}, разрубленная в пояснице пополам.

Наш герой уже не решался теперь лечь. Сел опять и стал ждать.

Через некоторое время опять что-то такое проникло через окно и выглядело причудливо, ужасно, словно черт. Только что оно достало до полу, как Юй нанес резкий удар… Разрубил – стало двое, и оба заерзали по полу, как черви… Боясь, как бы они не встали, Юй наносил им удар за ударом. Раз-раз – и все прямо в цель. Но звук был не мягкий. Вгляделся пристально: оказывается – глиняный божок! И весь разломан на мелкие кусочки!

Теперь наш Юй пересел уже к самому окну и уставился взором в скважину.

Прошло довольно-таки долгое время. Вдруг он слышит за окном что-то вроде коровьего фырчания и будто какая-то тварь налегает на оконную раму, отчего вся стена заходила, затрещала, готовая, по всем признакам, сейчас же рухнуть.

Боясь, как бы стена его не задавила, Юй решил, что все-таки лучше всего, по-видимому, выскочить вон и драться уже снаружи. Тррах! – сорвал засовы и выбежал.

Перед ним был огромный бес, столь высокого роста, что был в уровень с крышей дома. При мутном свете луны Юй видел лишь, что у него лицо черно как уголь и глаза сверкают, словно молнии, давая какой-то желтый свет. На верхней части тела у него не было никакой одежды и на ногах обуви, но в руках он держал лук, а у поясницы торчали стрелы.

Пока наш Юй стоял перед бесом, ошеломленный зрелищем, тот уже успел пустить в него стрелу. Юй взмахнул мечом и отразил стрелу, которая тут же упала на землю. Только что он хотел ударить по бесу, как тот пустил вторую стрелу. Юй стремительно отскочил в сторону, и стрела прямо впилась в стену, дрожа и воя.

Бес рассвирепел, выхватил из-за пояса нож, размахнулся им, как порыв ветра, и, уставясь глазами на Юя, изо всех сил ударил по нему ножом. Юй с ловкостью обезьяны ринулся вперед, и нож врезался в каменную плиту, которая тут же раскололась.

Тогда Юй, пробежав у беса промеж ног, резанул его по самую щиколотку. Раздался резкий звук: ррр… Бес еще пуще рассвирепел, зарычал громовыми раскатами, обернулся и снова ударил ножом. Юй опять припал к земле и ползком пролез к бесу. Нож хватил по концу его кафтана и отрезал полу. А в это время Юй уже успел подскочить к бесу под самые ребра и нанес отчаянный удар. Опять раздался какой-то треск, бес свалился и замер.

Юй давай рубить его по чему попало, но слышал лишь звук чего-то твердого, словно то была доска ночного сторожа. Зажег огонь – смотрит: какой-то деревянный истукан, величиной с нормального человека! И лук и стрелы оставались у пояса, но раскраска и резьба истукана были ужасны, чудовищны. На всех тех местах, куда пришлись удары меча, была кровь.

Юй взял свечу в руку и сидел до самого утра. Он, наконец, понял, что эти бесовы твари были подосланы гадателем, желавшим привести человека к смерти, чтобы создать своему искусству славу чего-то божественного.

На следующий день Юй рассказал обо всем этом друзьям, и они всей толпой пошли туда, где сидел гадатель. Тот, издали завидев Юя, в мгновение ока стал невидим.

Один из присутствовавших заметил, что это тоже особое искусство – скрываться от взоров и что его можно парализовать собачьей кровью. Юй поступил, как было указано, и, запасшись чем следовало, пришел опять. Гадатель сейчас же скрылся, как и в первый раз. Юй смочил то место, где он стоял, собачьей кровью, и его взорам предстал тот же гадатель, у которого, однако, все лицо и вся голова были измазаны собачьей кровью. Глаза же так и сверкали, словно то стоял черт.

Гадателя связали и передали властям.

Он был казнен.

Историк этой небывальщины сказал бы при этом так:

Сказано уже, что покупать себе гаданье – своего рода идиотство. Много ль найдется таких жрецов этого искусства, которые не ошибались бы в жизни или смерти человека? Гадать же с ошибкой – то же, что и вовсе не гадать.

Однако, раз ты уже совершенно ясно и определенно предсказал мне день смерти, что тут еще, казалось бы? Ан нет – есть среди гадателей, оказывается, и такие, что для божественного прославления своего знахарства желают использовать чужую жизнь. Эти-то будут, кажется, пострашнее прочих!

ЧАНТИН И ЕЕ КОВАРНЫЙ ОТЕЦ

Ши Тайпу, человек из Тайшаня{290}, интересовался наукой амулетов и заклинаний, изгоняющих нечистую силу. Некий даос, повстречав его, пришел в восторг от его сообразительности и принял в свои ученики. Он открыл «роговые застежки» и вынул две книги{291}. Первая из них трактовала об изгнании лисиц, вторая – об изгнании бесов. Вручив Ши вторую книжку, он сказал:

– Проникнись благоговением и вниманием к этой книге. В ней будет все: и одежда, и пища, и красавица жена!

Ши спросил, как его фамилия и как имя.

– Я Ван Чичэн из храма Первородного Владыки, что в селе к северу от Бяньского города{292}.

Даос оставил его у себя на несколько дней и передал ему полностью все свои тайные приемы и заговоры. С этих пор Ши стал исключительным мастером заговоров и талисманных письмен; следы людей, несших ему деньги и подарки, сплетались, как говорится, одни с другими у его ворот.

Однажды к нему явился какой-то старик, назвавший себя фамилией Вэн. Он выложил перед Ши ослепительные шелка и кучу серебра; сказал, что у его дочери болезнь от беса и что она уже погибает; настойчиво просил Ши посетить больную. Ши, услыхав, что болезнь стала опасной, отказался и не принял подношений, но пока что пошел вместе с ним.

Через десять с чем-то ли они вошли в горный поселок. Дойдя до дома старика, Ши увидел перед собой роскошные, прекрасные строения, хоромы. В спальне, куда его ввели, перед ним лежала молодая девушка за тонким газовым пологом. Служанка подняла занавеску на крюк, и Ши издали посмотрел на больную. Ей было, пожалуй, лет четырнадцать-пятнадцать. Тело было слито с постелью и совершенно походило на скелет. Ши подошел поближе. Вдруг она раскрыла глаза и сказала:

– Пришел настоящий врач!

Вся семья выразила радость. Ши сказали, что больная уже несколько дней совсем не говорила. Ши вышел и теперь уже стал расспрашивать о симптомах болезни. Старик сказал, что они среди бела дня видят, как появляется молодой человек и ложится к ней. Они его хвать – исчез; через минуту – снова тут.

– Мне кажется, – заключил старик, – что это бес.

– Если это бес, – сказал ему на это Ши, – то изгнать его нетрудно. Боюсь, что это лис, и тогда я не решусь взяться.

– Наверно не лис, наверно! – утверждал старик.

Ши вручил ему писаный талисман и в этот вечер лег спать в доме старика. Около полуночи вошел какой-то молодой человек в безупречной, строгой и приличной одежде и шапке. Ши решил, что это кто-нибудь из родственников хозяина, встал и спросил, кто он такой.

– Я – бес, – сказал юноша, – но дом Вэнов – сплошь лисицы. Мне случайно полюбилась их дочь Хунтин, и я пока остановился здесь. Когда бес попадает своим наваждением на лисицу, то никакому тайному предопределению небесных сил это не грозит. Скажите, господин, зачем вам понадобилось расторгать чужую судьбу-связь и охранять именно ее? Сестра этой девицы, Чантин, блеском своей красоты отмечена еще более, и я, из почтения к вам, оставил ее, как говорится, «цельною яшмой», для угождения Вашему Высокому Совершенству. Если старик согласится ее за вас выдать, то только в этом случае вы можете применить ваше лечение к данной девице. Но к тому времени я и сам, вероятно, уйду.

Ши согласился, и в эту ночь молодой человек не приходил, а девушка вдруг очнулась. Утром обрадованный старик пришел сообщить об этом Ши; пригласил его пройти взглянуть на больную. Ши сжег свои прежние талисманы, сел и стал ее свидетельствовать. Видит, за вышитой занавеской стоит девушка, красивая, как небесная фея. Ши догадался, что это Чантин.

Освидетельствовав больную, он потребовал воды, чтобы покропить в пологе. Девушка быстро подала ему чашку воды. Пока она суетилась, мысли Ши заволновались, и вся его душа хлынула потоком. И в это время внимание его было не на бесе… Он вышел, простился со стариком и под предлогом изготовления лекарств ушел домой. В течение нескольких дней Ши не приходил, и бес стал неистовствовать еще сильнее. Кроме Чантин, им были изнасилованы и одурманены решительно все женщины в доме: жены сыновей, служанки и все другие. Старик опять послал слугу с конем за Ши. Ши не поехал под предлогом болезни. На следующий день старик явился к нему сам. Ши, притворившись, что у него болит нога, вышел к старику с костылем. Старик поклоном приветствовал его и спросил, в чем дело.

– В этом, видите ли, и трудность одинокой жизни вдовца. Намедни ночью служанка моя полезла ко мне на кровать, да споткнулась и упала, уронив госпожу Грелочку и обварив мне обе ноги!

– Почему же вы так долго не возобновляете женатой жизни? – спросил старик.

– Да как ни досадно, а все не было на примете чистого, нравственного дома, вроде вашего!

Старик помолчал и вышел. Ши пошел его провожать.

– Как только болезнь пройдет, – сказал он на прощанье, – я сам обязательно приду. Не утруждайте, пожалуйста, своих драгоценных стоп!

Прошло еще несколько дней. Старик пришел опять. Ши принял его, хромая. Старик участливо спросил его в двух-трех словах и сейчас же сказал:

– Я только что говорил с моей, так сказать, «зарослью». Если вы изгоните беса, дав всем нам наконец спокойно спать на подушках, то вот у меня есть младшая дочь Чантин, ей семнадцать лет, которую я хочу послать в услужение Вашему Совершенству.

Ши от радости бухнулся в землю головой и сказал старику:

– Ну, если ваши восхитительные намерения именно таковы, то посмею ли я щадить свое больное тело по-прежнему?

И сейчас же вышел из дому. Они сели вместе со стариком на коней и помчались. Войдя в комнату и осмотрев одержимую, Ши подумал с опаской, не нарушили бы уговора родители, и просил разрешения заключить торжественное условие с матерью девушки. Старуха тут же вышла к нему.

– Послушайте, сударь, за что это мы видим с вашей стороны недоверие?

И сейчас же, взяв у Чантин из головы золотую шпильку, передала Ши в знак верности. Тот торжественно приветствовал ее поклоном. После этого он собрал всех бывших в доме и произвел над ними очистительные действия. Только одна Чантин куда-то так далеко укрылась, что и следов ее не нашли. Тогда Ши написал талисман для ношения на теле и велел поднести ей от его имени. В эту ночь все было погружено в безмолвие. Призрак беса совершенно исчез, и только Хунтин все еще не переставала протяжно стонать. Ши окропил ее заговоренною водою, и все, чем она мучилась, словно куда-то исчезло. Ши хотел проститься и уйти, но старик схватил его за руки и стал удерживать, искренне упрашивая его не уходить. Вечером заставили стол кушаньями и фруктами; старик принялся потчевать Ши с отменной настойчивостью. Водяные часы дали три удара{293}. Хозяин простился с гостем и удалился.

Только что Ши прилег на подушку, как раздались крайне нетерпеливые удары в дверь. Он встал, смотрит – входит Чантин, осторожно, тихонечко, и, вся запыхавшись, быстро-быстро ему шепчет:

– Моя семья хочет вам отплатить, что называется, «белым лезвием»… Сейчас же бегите!

Проговорив эти слова, она круто повернулась и убежала. Ши, весь бледный, перелез через стену и быстро скрылся. Завидя вдали огонек, он к нему устремился – то были деревенские ночные охотники из его же мест. Ши был рад им, подождал конца их облавы и вместе с ними вернулся домой.

В сердце своем он затаил теперь злобу и гнев, но как отомстить – не знал. Думал было пойти в Бянь, чтобы там разыскать своего учителя Чичэна, но дома был старик отец, который давно хворал и дряхлел. Ши днем и ночью все думал и строил разные планы, но не пришел ни к какому решению: предпринимать ли ему что-нибудь или же сидеть дома. Вдруг в один прекрасный день к его дверям подходят два паланкина. Оказывается, это прибыла старуха Вэн. Она сопровождала дочь.

– Вы что же, – сказала старуха, – убежали тогда ночью домой и с тех пор больше о браке ни слова?!

У Ши при виде Чантин разом исчезли все обиды и вся досада, и он скрыл их пока в себе, не выказывая. Старуха заторопила обоих сделать обряд поклонения в доме, после которого Ши хотел устроить обед, но старуха отказалась.

– Я несвободный человек, – сказала она, – и не могу сидеть тут с вами и наслаждаться вкусными вещами. Дома у меня сидит мой старик, глупый и злой… Если что не будет, как следует, так уж вы, зятек, пожалуйста, сделайте мне большое удовольствие: ради Чантин вспомните хоть раз и обо мне!

С этими словами она села в повозку и уехала.

Дело в том, что о намерении убить жениха дочери старуха ничего не слыхала; и только когда старик погнался за ним, не поймал и вернулся обратно, – только тогда она об этом узнала. Узнала, и совершенно не могла с этим примириться, целые дни бранилась и грызлась со стариком. Чантин тоже лила слезы и ничего не ела. Тогда старуха сама привезла Ши дочь, наперекор старику. Когда Чантин вошла в дом к Ши, он расспросил ее подробно и все наконец узнал.

Месяца через два-три Вэны прислали за дочерью, торопя ее проведать родителей. Ши, предвидя, что она не вернется, воспротивился и не пустил ее, и она с этих пор время от времени роняла слезы. Прошло больше года. Чантин родила сына, назвав его Хуэр. Для кормления его она купила ему няньку-кормилицу. Тем не менее мальчик любил плакать и ночью требовал, чтобы его несли к матери.

Однажды от Вэнов опять пришли с паланкином и сказали, что старуха сильно тоскует по дочери. Чантин загрустила пуще прежнего. Ши уже не мог ее удерживать. Она хотела ехать с ребенком, но Ши не позволил, и она поехала домой одна. Когда они расставались, она назначила сроком возвращения месяц. Тем не менее прошло полгода, а вестей от нее никаких не было. Ши послал было к Вэнам узнать, в чем дело, но оказалось, что тот дом, который они нанимали раньше, давно уже пустует. Прошло еще два года. У Ши пропала всякая надежда. А мальчик плакал целыми ночами, и в «сердечном дюйме» у Ши словно резало ножом.

Вслед за тем отец Ши, похворав, умер. Это еще более его опечалило и сразило. Он захворал, ослабел и, «спя на соломе»{294}, задерживался у себя целыми днями, так что не мог принимать соболезнующих гостей и друзей. И вот, как раз когда он был в мрачном и беспокойном настроении, вдруг слышит, что к нему идет женщина. Посмотрел на нее – видит: женщина одета в глубокий траур. Это была Чантин. Ши в большом огорчении почувствовал острый прилив скорби и потерял сознание. Служанка в испуге закричала. Тогда женщина вытерла слезы, стала его гладить и гладила его очень долго, пока он наконец не стал понемногу оживать. Он, оказывается, решил, что уже умер и что, значит, видится с ней в мрачном мире.

– Нет, – сказала жена, – я скверная дочь, не сумела расположить к себе сердце своего отца, и он держал меня при себе целых три года. Это, конечно, было с его стороны бессовестно. Сегодня как раз наша семья с востока, от моря, проходила здесь, и я получила грустную весть о смерти свекра. Тогда я, уже раз послушавшись отцовского приказания и отогнав от себя чувства, свойственные женщине с мужчиною, на этот раз не посмела принять к руководству его бесстыдные слова и нарушить обрядный долг невестки по отношению к свекру. Я пришла сюда: мать знает об этом, отец не знает.

Пока она это говорила, мальчик бросился ей на грудь. И только высказав все, она погладила, приласкала его, заплакала и сказала:

– У меня есть отец, а у тебя, сынок, нет матери!

Мальчик тоже разразился слезами, и все в комнате, закрывшись рукой, проливали слезы. Женщина встала и принялась за домашние хлопоты. Перед гробом она расставила обильную жертвенную снедь, убрала и приготовила все очень чисто. Ши был весьма этим утешен. Однако болезнь оказалась затяжною, и он не мог быстро встать с постели. Тогда она попросила его двоюродного брата взять на себя прием являющихся в дом посетителей и выражаемых ими теплых чувств. Только по окончании похорон Ши мог встать, опираясь на палку, и вместе с ней устроить жертвенный обряд на могиле.

После этого жена хотела проститься с ним и уйти домой, чтобы там получить наказание за ослушание отцовской воли, но муж стал ее удерживать, ребенок заплакал, – и она, сдержав в себе решимость, осталась. Не прошло и нескольких дней, как пришли сообщить, что ее мать больна.

– Я пришла сюда ради твоего отца, – заявила она мужу. – Неужели же ты не отпустишь меня ради моей матери?

Ши согласился. Тогда она велела кормилице забрать мальчика и уйти куда-нибудь, а сама, вся в слезах, вышла из дому и удалилась. После этого ухода она не возвращалась несколько лет. Ши-отец и Ши-сын стали даже понемногу забывать ее. Но однажды на рассвете, когда в доме открывали двери, в них вихрем впорхнула Чантин. Полный изумления, Ши начал было ее расспрашивать, но она села грустно-грустно на диван и вздохнула.

– Ах, знаешь, – говорила она, – прежде мне, выросшей в теремах да комнатах, какая-нибудь ли казалась далью, а вот сегодня в один день и в одну ночь я пробежала тысячу ли… Ух, устала!

Ши стал ее подробно обо всем расспрашивать, а она то хочет говорить, то снова остановится. Ши упрашивал ее без конца, и она наконец со слезами сказала:

– Теперь я тебе расскажу то, что мне больно, а тебе, боюсь, доставит радость. За последние годы мы перебрались на житье к цзиньской границе{295} и поселились в доме местного магната Чжао. Наш хозяин был с нами, с жильцами, в наилучших отношениях, и отец выдал Хунтин за его сына. Тот, однако, всегда был человеком бездельным, праздным расточителем, и в его доме жилось очень беспокойно. Сестра вернулась домой и сказала об этом отцу. Тот оставил ее дома и в течение полугода не позволял ей уходить обратно. Молодой магнат вскипел гневом и досадой и неизвестно где нанял какого-то злодея, который пришел к нам в дом и с помощью нечистой силы, вооружившись цепью и замком, заковал и увез моего отца. Весь дом был крайне этим потрясен, и в один момент все разбежались в разные стороны.

Ши, услыхав, стал неудержимо хохотать. Женщина рассердилась.

– Хоть он и недобрый человек, – сказала она, – но он мой отец. Я с тобой, как лютня с цитрой, прожила несколько лет, между нами была только любовь и никакой неприязни… Теперь же, когда человек погиб, а дом разрушен и все его рты разбрелись, – если бы ты даже не болел за моего отца, то разве ради меня-то не должен высказать сожаления? А ты, услыхав это, возликовал, заплясал, не сказав мне ни полслова в утешение и защиту. Что за бессовестное поведение!

Взмахнула рукавом и вышла. Ши бросился за ней с извинениями, но она уже исчезла. Ши загрустил, стал раскаиваться. Он решил, что теперь она окончательно от него ушла. Однако прошло дня два-три, и она явилась, а с ней вместе и старуха. Ши обрадовался им, бросился участливо их расспрашивать… Но мать и дочь легли перед ним на землю… Удивившись, он спросил, что это означает. Мать с дочерью принялись плакать.

– Я ушла, полная гнева, – сказала дочь. – А вот теперь не могу взять себя крепко в руки, да еще хочу просить его… Что же у меня за лицо после этого?

– Мой тесть, конечно, не человек, – отвечал ей Ши. – Однако любезность твоей матери и твоя любовь мною не забыты. И то, что я, услышав про несчастье с твоим отцом, радовался ему, тоже ведь одно из человечески понятных чувств. Почему ты не сумела быть хоть немного более терпеливой?

Чантин сказала:

– Я только что на дороге повстречала мать и узнала наконец, что тот, кто связал моего отца, был как раз твой учитель!

– Вот как! Ну что же, все-таки это дело весьма легкое. Весь вопрос в том, что если твой старик не вернется домой, то отец и дочь будут разлучены. Если же, как я боюсь, он вернется, то твой муж будет плакать и сын горевать.

Старуха поклялась совершенно определенно, и дочь тоже дала клятву отблагодарить его. Тогда Ши в тот же час собрался и поехал в Вянь. Там он расспросил о дороге и явился в храм Первородного Владыки. Оказалось, что Чичэн вернулся незадолго перед тем. Ши вошел к нему и поклонился. Тот сейчас же спросил его, зачем он пришел. Ши увидел на кухне старую лису, которая была повешена за передние лапы с продетой в них веревкой, засмеялся и сказал:

– Ваш ученик является к вам, учитель, из-за этой вот самой чертовщины!

Чичэн спросил, в чем дело.

– Да это, видите ли, мой тесть!

И рассказал ему всю историю. Даос сказал, что лис этот злой и коварный, и не соглашался так легко его выпустить. Ши стал усердно упрашивать, и даос наконец изъявил согласие. По этому поводу Ши стал подробно рассказывать о проделках лиса, а тот, слушая эти речи, прятался в печь, и, похоже было, что он конфузится. Даос смеялся:

– Не совсем еще забыл, видно, чувство стыда за свою подлость!

Ши поднялся и вытащил лиса. Взял нож, обрезал веревку и стал ее продергивать. Лис от непомерной боли яростно скрипел зубами. Ши не стал выдергивать веревку всю сразу, нарочно то останавливался, то дергал снова.

– Ну, что, – спрашивал он лиса, улыбаясь, – больно вам, почтеннейший? Не дергать, что ли?

У лиса зрачки так и сверкали: по-видимому, он сердился. Ши наконец отпустил его, и лис, взмахнув хвостом, выбежал из храма и исчез. Ши откланялся даосу и пришел домой, а уже за три дня до его прихода пришли сообщить вести о старике. Старуха ушла первая, оставив дочь дожидаться Ши. Когда тот пришел, она встретила его, упав перед ним на землю. Ши поднял ее за руки.

– Если ты, милая, не забудешь нашей ладной жизни, то ведь дело не в благодарности.

– Теперь, знаешь ли, мы снова переезжаем на прежнее место, – сказала она. – Наша деревня и этот дом в близком соседстве, так что нашим вестям друг о друге ничто не будет мешать. Я хочу идти и проведать наших; через три дня я вернусь. Веришь ли ты мне или нет?

– Сын вырос без матери, – сказал Ши, – и не умер ребенком. Я тоже жил все время, день за днем, и это вошло у меня в привычку. Сегодня я, как видишь, поступил не так, как молодой Чжао, а, наоборот, отплатил старику добром. Таким образом, все, что для тебя надо было сделать, сделано. Если ты не вернешься, с твоей стороны это будет бессовестно. Тогда – пусть и недалеко от вас до меня – ты не приходи сюда и не беспокойся о нас. При чем – тут верю тебе я или нет?

Женщина на следующий день ушла, а через два дня уже вернулась.

– Что так скоро? – спросил Ши.

– Отец мой говорит, что не может забыть, как ты в Бяне над ним трунил и издевался. Он долго ворчал, нить за нитью навязывая свои речи, но я больше не захотела его слушать… Вот отчего так скоро и пришла!

С этих пор женщины ходили друг к другу без перерывов, но между стариком и зятем так и не установилось ничего, даже брачных или похоронных посещений.

Автор этих странных историй скажет так:

Лисьи маневры, то так, то этак, хитры и предательски до крайности.

Раскаянье в своем браке у обеих женщин оказалось, как в одной колее: ясно, что это был ловкий прием и обман. Однако раз захотели, пошли же они замуж! Значит, отвержение брака было ими предрешено.

Скажу еще: если муж ради жены спасает ее отца, то следовало бы ему ограничиться своим добрым делом, влияющим на человека, а злобу оставить. Но нет – он к этому присоединяет издевательство и глумление, и как раз тогда, когда жертва находится в самом трудном положении.

Нечего удивляться, что тот не мог этого позабыть до конца жизни!

Если бывают где-либо в мире «лед» и «яшма»{296}, то они, вероятно, вроде этих.

ГАДАЛКА НА МОНЕТАХ

Ся Шан родился в Хэцзяни. Его отец, Дунлин, был богатый самодур, расточительный до крайности. Бывало, ест «свертки»{297}, а углы их бросает, так что весь пол вокруг него бывал усеян безобразной грудой объедков. Человек был тучный, тяжелый, и его за все это прозвали Теряющим углы воеводой.

В вечереющих его годах семья дошла до крайней бедности, так что он ежедневно недоедал. Плечи исхудали, и с них кожа свисала мешком. За этот вид ему дали новое прозвание – Монаха, нищенствующего по деревням. Прозвище это намекало на мешок, висящий за плечами.

Перед кончиной он сказал Шану так:

– В своей жизни я грубо уничтожал небесные дары, навлек на себя с высот гнев неба и вот умираю от холода и голода. Тебе же следует, ревнуя о своем счастье, усиленно работать над своим поведением. Этим ты покроешь грехи отца.

Шан с полным благоговением стал исполнять волю покойного отца. Это был искренний, совершенно простой человек, без всякой двойственности. Сам пахал и кое-как сводил концы с концами. В деревне все его любили и почитали.

Один богатый старик, сжалившись над его бедностью, дал ему в долг денег, чтобы он поучился розничной торговле. Но Шан сразу же потерпел убыток, даже, как говорится, «на мать»{298}. Ему было стыдно, что убыток нечем выплатить, и он попросился к старику в наемники. Тот не соглашался.

Тогда Шан, встревожившись и потеряв покой, продал всю свою землю и дом, взял деньги и пошел к старику отдавать долг. Старик, узнав из расспросов, как было дело, почувствовал к нему еще большее расположение, пожалел его еще глубже и силком выкупил ему обратно прежнее хозяйство. При этом он дал ему еще более крупную сумму, чем в первый раз, понуждая стать торговцем. Шан все отказывался.

– Я, – сказал он, – даже эти десять с чем-то лан, и то не мог вам отдать. Зачем же мне теперь надевать на себя узел долга в будущей жизни и стать в ней ослом или лошадью?

Тогда старик позвал другого торговца вступить с Шаном в компанию. Через несколько месяцев Шан вернулся и только-только сумел остаться без убытка. Старик же и не думал получить от него барыши, а велел снова делать то же самое.

Через год у него была полна телега и от взятого в долг, и от нажитого. Но, очутившись на Цзяне{299}, он попал в бурю, и корабль его чуть не перевернулся. Вещи же наполовину погибли и растерялись.

Вернувшись домой, он подсчитал то, что у него осталось, и обнаружил, что, в общем, он может выплатить своему хозяину долг. Подумал и сказал товарищу:

– Если небо кого сделало бедным, то разве кто-нибудь может тому помочь? Я все время только обременяю вас…

Произвел расчеты, вручил товарищу деньги, а затем, в чем был, ретировался.

Старик стал снова настаивать на своем, но Шан решительно не шел на это и по-прежнему стал сам пахать.

– Живут же на свете люди, – вздыхал он про себя, – и хоть несколько лет, да попользуются жизнью в свое удовольствие. Как же это моя жизнь пала так низко?

В это время откуда-то у них появилась колдунья, которая гадала на монетах. Она узнавала судьбу человека в совершенной полноте и точности… Шан явился к ней, весь в благоговейном внимании. Колдунья оказалась старой женщиной. Дом, который она снимала, блистал отменной чистотой. В середине помещения стоял трон духа, перед которым все время в душистом дыму курились свечи. Шан вошел и сделал старухе почтительный поклон. Она сейчас же потребовала денег. Шан вручил ей сто монет, она их положила в деревянный ящик и с ним в руках опустилась перед троном на колени, встряхивая его и шумя, наподобие того, как это делается, когда просят божество о жребии.

Окончив эти движения, она встала с колен и высыпала монеты в руку, а с руки на стол, расположив их в известном порядке. При этом у нее было принято, что знаки лицевой стороны будут считаться плохими, а оборот монеты – хорошим.

Она принялась отсчитывать монеты. До пятидесяти восьми все были знаки, а после пошли исключительно гладкие.

– А сколько вам лет? – спросила старуха.

– Двадцать восемь, – ответил Шан.

Старуха покачала головой.

– Ой, рано еще, – сказала она. – Нынешняя ваша жизнь идет не по вашей собственной судьбе, а по судьбе ваших предшественников. Только к пятидесяти восьми годам вы встретитесь со своей собственной судьбой, и только тогда, наконец, не будет подобных переплетений.

– А что значит, как вы говорите, «мои предшественники»?

– А вот что: если у предшественника были добрые заслуги и если его счастье не исчерпывается в его собственной жизни, то наслаждается благами идущий за ним. Наоборот: если предшественник обладал запасом недобрых дел и в его жизни несчастье не погашено, то терпит преемник.

Шан стал загибать пальцы.

– Еще тридцать лет, – сказал он. – Я уже буду совсем стариком, и жизнь уже подойдет к деревянной домовине.

– До пятидесяти восьми, – ответила старуха, – у вас будет еще пять лет возвращающейся благодати. Можно будет кое-что предпринять, – да, но только-только чтобы избежать голода и холода. Когда вам исполнится пятьдесят восемь лет, то к вам сами собой должны прийти большие деньги, и не надо будет их усиленно искать и просить о них. У вас, сударь, за всю жизнь не было никаких грехов, так что и вторая ваша жизнь будет наслаждаться счастьем бесконечно.

Шан распростился с гадалкой и пошел домой. Он наполовину сомневался в том, что она ему наговорила, наполовину верил. Тем не менее он спокойно переносил свою бедность и, соблюдая себя в строгости, не позволял себе искать чего-либо непоказанными путями. Когда ему исполнилось пятьдесят три года, он подумал о себе и стал проверять предсказанное.

Дело было как раз в пору «восточных работ»{300}, а Шан все время хворал, пахать не мог. Когда же поправился, стояла страшная засуха, и ранние посевы все, как есть, посохли. Лишь к осени полили дожди. У Шана дома не было никаких семян, кроме проса, и он все свои несколько му засеял только им. После этого наступила снова засуха. Греча, горох наполовину погибли, и только просо уцелело. Затем вдруг, на его счастье, полили дожди, и просо поднялось еще лучше. Подошла весна, был большой голод, но Шану удалось избежать недоедания.

Все это заставило Шана поверить колдунье. Он опять занял у старика денег, сделал маленький оборот и сейчас же кое-что заработал. Ему советовали начать большое торговое дело, но он на это не шел.

Наконец ему стукнуло пятьдесят семь лет. Как-то случилось ему чинить забор. Он стал рыть землю и нашел железный котел. Взял его на свет – оттуда шел белый пар, словно вились шелковые нити. Шан испугался и не решался вскрыть его. Но вот через некоторое время пар исчез, и перед ним был полный белыми слитками жбан. Позвал жену, втащил вместе с ней в дом, взвесил: оказалось – тысяча триста двадцать пять лан. И они решили, что колдунья в своих вычислениях несколько промахнулась.

Жена соседа, войдя в дом к Шану, подсмотрела, что делалось, побежала домой и рассказала мужу. Тот в страхе кинулся к местному уездному правителю и сделал тайный донос.

Правитель отличался исключительной жадностью: схватил Шана и потребовал у него серебро. Жена Шана хотела половину скрыть, но Шан сказал ей:

– Оставлять у себя то, что добыто неправедно, – значит самим себе покупать горе.

И представил все, как есть, правителю. Тот, получив серебро, заподозрил Шана в утайке и послал за жбаном, в котором серебро лежало, наполнил его снова серебром; оказалось – полно.

Тогда он Шана отпустил.

Вскоре этого правителя перевели начальником области Наньчан. Через год Шан по торговым делам тоже прибыл в Наньчан. Оказалось, что правитель уже умер. Жена его с детьми собиралась ехать домой и продавала все наиболее громоздкое и тяжелое. Среди этих вещей были, между прочим, плетенки с туновым маслом, примерно этак с тысячу штук. Шан купил их по дешевой цене и с товаром поехал домой.

Дома он обнаружил в одном из сосудов течь. Перелил масло в другой – и вдруг внутри его оказалось два слитка белого серебра. Перебрал все жбаны – то же самое. Проверил – и получилось как раз столько, сколько было выкопано.

После этого Шан сразу разбогател. Но вместе с тем стал усиленно помогать всем бедным и находившимся в крайности, раздавал деньги щедрой рукой и не скупясь. Жена уговаривала его отложить что-нибудь для детей и внуков, но Шан возражал:

– Вот таким-то образом я им наследство и оставлю!

Сосед его обеднел догола, дошел до нищенства. Хотел было попросить у Шана, но было совестно. Шан прослышал об этом.

– Вот что, – заявил он соседу, – то, что случилось тогда, было моей судьбой, пришедшей в свое время к чему полагалось. Вот почему духи и боги твоими руками разрушили и погубили меня. Какая вина на тебе?

И помог ему весьма основательно. Сосед, весь растроганный, лил слезы.

Шан достиг восьмидесяти лет. Дети, внуки шли, череда за чередой, несколькими поколениями и – не беднели, не опускались.

Автор этих странных историй сказал бы при этом так:

Мотовство и расточительность, доходящие до крайности, неизбежны даже у князей, графов и им подобных. Еще бы им не быть у человека из черни!

Жаль, конечно, когда человек в своей жизни грубо обращается с небесными дарами, а перед смертью – есть-то и нечего!

Счастье еще, что птица (отец), умирая, жалобно запела, а сын сумел покрыть отцовскую беду! Счастье, что отец с сыном, пробыв в бедности и упадке семьдесят лет, кончили тем, что повернули-таки вверх (к счастью)!

Иначе отцовское злое горе опутало бы сына, а сын запутал бы в свою очередь внуков и т.д. И до тех пор, пока не опустились бы до выпрашивающих подаяние нищих, не остановились бы…

А что за создание эта старая колдунья, что разоблачает тайны неба?

Ох, как странно!

ЧЕЛОВЕЧЕК

При Канси{301} появился какой-то маг с коробкой, в которой был спрятан маленький человек, ростом около фута. Когда ему бросали деньги, то он открывал коробку и выпускал человека, который пел песню и опять уходил к себе.

Маг явился в ямынь{302}. Народоправитель потребовал коробку и удалился в свои покои, где стал подробно допрашивать человечка о его происхождении. Тот сначала не решался говорить, но правитель продолжал задавать настойчивые вопросы, и человечек наконец рассказал о себе и о своих родных все подробно.

Оказалось, что это мальчик, начитанный и образованный. Как-то раз он шел домой из школы. К нему пристал с разными соблазнами маг, давший ему, кроме того, еще какое-то снадобье, от которого все четыре его конечности съежились быстро, сократились. Тогда маг стал носить его с собой, как игрушку или прибор для фокуса.

Правитель рассердился и казнил мага, а мальчика оставил у себя.

Хотел было лечить его, но до сих пор все еще не набрел на верное средство.

ПРОНИКНУТЬ ЗА ВЕЛИКУЮ КИТАЙСКУЮ СТЕНУ

Название для сборника составитель заимствовал у писателя эпохи Тан (VII-IX вв.) Ван Ду (новелла «Древнее зеркало»). Как нам кажется, оно наиболее точно характеризует сложившееся у просвещенного европейца представление о Китае. Зеркало (так же, как фарфор, порох, бумага) – изобретение китайское, а в подсознании европейца Китай и поныне – древний. Мы легко произносим – современная Англия, Россия, Франция, современный же Китай – произносится с какой-то внутренней запинкой. Гениально просто, одним лишь словом охарактеризовал эту страну А.С.Пушкин: «От потрясенного Кремля до стен недвижного Китая». Недвижного Китая. Может быть, секрет и кроется в этой недвижности, отгороженности от всего мира Великой Стеной? Возникает образ двух стен – физической и метафизической, отделивших эту уникальную цивилизацию от остальных, при всех своих различиях вступавших друг с другом в контакт, взаимообогащавшихся. В старину народы довольствовались скудными сведениями от немногочисленных, с огромным трудом проникших в пределы Поднебесной империи путешественников, по большей части нелепыми, фантастическими. Но и правдивые сведения не вносили ясность, а порой еще больше запутывали. И оттого китайцы рисовались в воображении не людьми, а какими-то диковинными существами, у которых все наоборот. Мужчины носят косы и обмахиваются веерами, у всех народов цвет траура черный, а у китайцев – белый, вместо глаз у них какие-то щелочки, а едят они змей, лягушек и ящериц. Но время пробило брешь в Великой Китайской Стене. Экспедиции Марко Поло, Великий Шелковый Путь, по которому вели свои караваны арабские и персидские купцы, миссия нашего соотечественника Иоакинфа Бичурина, археологические раскопки Масперо и Шаванна, все это постепенно изменило обывательски-извращенное представление о китайской цивилизации… и оказалось, что под причудливыми китайскими одеждами бьется такое же, как у нас, человеческое сердце, что китайские поэты и мыслители размышляют и мечтают о том же, о чем поэты и философы Европы, – о Добре, Зле, о том, что ныне принято называть «общечеловеческими» ценностями. Но это уже сфера ученых-синологов, культурологов, искусствоведов, наша задача – составить сборник, дающий представление о «сказочной» прозе Древнего Китая, о китайской фантазии, а явление это совершенно уникальное. В «сказочном» фантастическом творчестве большинства народов всегда есть некая дистанция, грань, разделяющая два мира – реальный и потусторонний. Эту границу нечистая сила нарушает лишь в определенные ночные часы (с полуночи до первых петухов). У китайцев же никакой грани, разделяющей два этих мира, нет. Они переплетены столь причудливо, что в этой поистине «китайской» головоломке европейский читатель совершенно путается, теряется и лишь только в конце повествования узнает, кто на самом деле живой человек, а кто нечистый дух, лис-оборотень, ведьма. Хаотичность, перенасыщенность китайской фантазии коренится в мифологии. Миф – это изначально данный божественный, архетипический текст, фундамент, на котором покоится здание цивилизации, литература, искусство, наука, национальный характер народа, ее создавшего. Различаются четыре наиболее значительные мифологии мира: индийская, древнеегипетская, древнегреческая и китайская. Первые три сохранились как цельные законченные системы, китайская же представляет собой, увы, лишь многочисленные осколки, черепки от некогда драгоценного, необыкновенной красоты и формы сосуда. Эти осколки собирали и собирают археологи, филологи, историки, собирают, пытаясь склеить, восстановить этот сосуд, но… осколков слишком много, и далеко не все еще найдены. Мифы сохранились в поэзии, в учениях философов Древнего Китая: Конфуция, Мэн-цзы, Чжуан Чжоу, в исторических, географических трактатах. Настоящими гомерами и гесиодами Древнего Китая были еще самые обыкновенные чиновники, сидевшие в присутственных палатах и по указанию начальства с китайской кропотливостью составлявшие каталоги с описаниями земель и областей Поднебесной империи. Эти каталоги оказались подлинным кладом для ученых-исследователей. Огромное внимание в них уделялось описанию гор, камней, деревьев, рек. Мифологическое мышление китайцев во многом определено необыкновенным ландшафтом этой страны, животным, минеральным, растительным миром. Совершенно особое место занимает культ камней. Здесь и маленькие камни (из них самые любимые китайцами нефрит и яшма), и Камни Большие – горы. На горе живут солнце, ветры, облака. Вершина горы соприкасается с небом – Ян (творческое, мужское начало), а подошва уходит в землю – Инь (начало женское, пассивное). В горах обитает еще один очень важный «предмет» культа – Дракон, олицетворение водной стихии. Днем он витает в облаках, а ночь проводит в глубоких земных водоемах.

Если миф – результат работы «коллективного бессознательного», то в волшебных сказках наряду с чудесными превращениями появляются и рассудочные, «сознательные» мотивы. Здесь и выстроенность сюжета, дидактика, мораль. И как много у этих сказок общего с произведениями Шарля Перро, братьев Гримм, Уайльда. Но и народные сказки – плод «коллективного» творчества, теперь же мы переходим к «авторским», литературным сказкам, к блистательной эпохе Тан (VII-IX вв.), танской новелле. Вот что писал о танской новелле собиратель жемчужин древней словесности, ученый-литератор XII века Цзэн Цао:

«Рассказы эти помогут исцелить тело, познать великие учения, поведают о беседах и шутках давно прошедшего, расширят круг виденного и слышанного. Они подобны вечно ценному жемчугу, удивительным яствам, укрепляющим мышцы, великому и непременному порядку суши и вод».

Танская новелла – образец непревзойденного мастерства, виртуозного умения «нарядить» сухой факт, незначительное происшествие в необыкновенные по красоте и причудливости одежды вымысла. Мастерством рассказа, построения сюжета писатели Тан обладали в гораздо большей степени, чем их персидские, арабские и греческие собратья по ремеслу. Танская новелла подобна китайской картине на шелке, расписным ширмам, веерам. Все соткано, вышито столь искусно, что создается иллюзия абсолютной достоверности как реального, так и фантастического. Выбранные нами новеллы, как нам представляется, наиболее характерны.

Китайские «городские» повести собраны и составлены учеными Фэн Мэнлуном и Лин Мэнчу. Здесь авантюрно-приключенческий сюжет, традиционный для китайской прозы не только XVII, но и последующих веков, сочетается с волшебными, мифологическими мотивами. Должен предупредить, что эти повести трудны для восприятия европейца, в них много длиннот, стихотворных вставок, морализирования, но все же, читатель, наберись терпения, почаще заглядывай в комментарии, и ты узнаешь много интересного о политической культуре Китая, судебной системе, философии, поэзии…

Мы сочли нужным также включить в сборник произведения китайского Джованни Боккаччо – Пу Сунлина (XVII- нач. XVIII вв.), известного в России благодаря трудам крупнейшего исследователя китайской литературы академика В. М. Алексеева. Это сборники «Лисьи чары», «Монахи-волшебники», «Странные истории», «Рассказы о людях необычайных».

Как и в рассказах, фаблио, новеллах писателей европейского Возрождения, здесь смешалось все: плуты-монахи, проворовавшиеся чиновники, ярмарочные фокусники, гадатели. Среди этой тесной толпы средь бела дня бродят принявшие человеческий облик божества, оборотни-лисы, черти, и, когда они совершенно неожиданно принимают свой истинный облик, у читателя волосы становятся дыбом. Это пострашнее, чем современные фильмы ужасов. Здесь и удивительные по красоте и выразительности описания лунной ночи, элементы трагедии, ярмарочного фарса…

Но, пожалуй, следует остановиться. Нам хотелось бы надеяться, что этот сборник стал для вас волшебной шапкой-невидимкой, при помощи которой вы проникли за Великую Китайскую Стену и окунулись в стихию древней-древней, таинственной цивилизации…

Даниил ПЕРЕЛЬМАН

1

Эта особенность изложения отражена в переводе названия памятника его переводчиком и исследователем Э.М.Яншиной – «Каталог Гор и Морей».

2

Китайские мифы – древнейший литературный памятник, относящийся к VIII веку до н.э.; и перевод его был еще и работой по восстановлению пропусков. Этим объясняется обилие в тексте квадратных скобок, в которые заключены слова, расшифрованные позднейшими переписчиками и переводчиками. (Примеч. сост.).

3

Она подходит к Западному морю… - по представлениям древних китайцев, обитаемая земля омывалась с четырех сторон морями.

4

Съешь ее, утолишь голод - в чудесных свойствах растений, животных, минералов и различных предметов окружающего мира, упоминаемых в «Книге гор и морей», нашли отражение как положительные знания, так и фетишистские, тотемистические представления.

5

Юйпэй – растение, трава.

6

Деревья Бессмертия - мифические деревья, дающие плоды бессмертия.

7

Озеро Проса - место «ухода» бога – покровителя хлебов, владычествующего над Просом (Хоуцзи), одно из его святилищ.

8

Желтый Предок - Хуанди, главный бог, так же, как в других циклизациях, предок выдающийся (Цзюнь).

9

Гора Колокол - название, возможно, связано с культом фетиша-колокола.

10

Куньлунь - китайский Олимп, страна бессмертных, здесь обитали боги и духи.

11

Предок - см. Желтый Предок.

12

Чудовищность есть свидетельство ранней стадии развития представлений о духах.

13

Бабка [Хозяйка] Запада - богиня Запада, страны бессмертных, сочетала в себе губительные и целительные функции, что указывает на ее древнее происхождение.

14

Нюйва - известна по мифу о починке небосвода.

15

Гора Материнский Алтарь - то же, что гора Матери Цзи.

16

Медведь-горе, как Предку - здесь слышны отголоски тотемистических и анимистических представлений.

17

…по ритуалу Великого Заклания - торжественное жертвоприношение, включавшее заклание быка, барана и свиньи.

18

…вместе с нефритовым диском (би) - при жертвоприношении часто использовались культовые предметы, которым приписывались свойства оберегов, – от болезней, смерти, от несчастья.

19

Отец Цветущего (Куафу) – бог плодородия.

20

Предок Выдающийся (Цзюнь) – в этой циклизации главный бог. По одной из версий обитает в царстве Тьмы.

21

Олицетворение солнца в образе Матери Солнц Сихэ находит параллель в «Книге гор и морей» в многочисленных Матерях-прародительницах, почитавшихся и как родоначальницы родов и как боги – создатели орудий труда, основатели социальных институтов и прочее.

22

Зыбучие пески - с этим названием ассоциировалось представление о крайнем Западе.

23

Девять песен - число «девять» значит просто «множество».

24

Владычествующая над Землей (Хоуту) – богиня Земли.

25

Бог Разливов (Гунгун) - божество воды, олицетворявшееся в образе полудракона-получеловека.

26

Юй - мифический герой, победитель потопа.

27

Этот миф, по мнению исследователей, является частью мифа о борьбе Юя с богом Разливов и подвластными ему богами.

28

Чию - бог войны, представлявшийся в зооморфном образе.

29

Демон-Засуха (Ба) - Дочь Желтого Предка.

30

По другим версиям, культ Гуня восходит к представлениям о тотеме-медведе (см. прим. 33).

31

Здесь и далее перечислены боги – изобретатели благ цивилизации.

32

Охотник - герой, поразивший из лука девять солнц из десяти, когда они, перепутав очередь, вместе вышли на небосвод и вызвали катастрофу на земле.

33

Подобные генеалогии богов в «Книге гор и морей» являются следами древнекитайской теогонии, плохо сохранившейся.

34

Гунь - первопредок племени ся, чтился в образе медведя, в которого превратился после смерти. (См. также другие отождествления, примеч. 29.).

35

Этот миф толкуется как богоборческий. Возможно, Предок приказал казнить Гуня за его попытку помочь людям справиться с потопом, посланным им в наказание за какую-то провинность.

36

Трактат «Чжуанцзы» назван по имени даосского философа Чжуан Чжоу, жившего приблизительно в 369-286 гг. до н. э. Памятник сложился, вероятно, позже III в. до н. э. в школе философа.

Мир героев трактата весьма разнообразен – здесь мифологические и исторические герои, персонажи животного эпоса, предметы живой и неживой природы, герои, родившиеся в воображении мудреца и носящие самые разнообразные прозвища…

37

Высочайший - Яо – один из правителей эпохи «золотого века». Яо, так же, как и другой правитель – Шунь, высочайший авторитет для Конфуция и его последователей.

38

Никого не Стесняющий - Сюй Ю, современник Яо, которому последний хотел передать престол и лишь затем, после его отказа, передал его Шуню.

39

…Покойник и жрец не станут его заменять и подносить чаши с жертвенными яствами - имеется в виду обряд, связанный с культом предков, когда одетый в костюм умершего, его внук или другой родственник изображал умершего, – к нему было обращено действо, он был центральной фигурой. Второй фигурой был жрец, который вел обряд и непосредственно обращался к покойнику.

40

Цзянь У - как многие персонажи «Чжуанцзы», с трудом поддается отождествлению, поскольку принадлежит нетрадиционному ряду. По одним комментариям – бог, по другим – древний герой. Лянь Illy известен только по этому фрагменту.

41

Встречающий Колесницы - Цзеюй упоминается и в «Изречениях» под именем «Чуский безумец Цзеюй».

42

Ограждающий - Шунь. Один из правителей эры «золотого века».

43

Хойцзы - Хой Ши, известный философ и оратор, друг Чжуанцзы.

44

Владеющий Своими Чувствами из Южного предместья - Наньго Цзыци, возможно, реально существовавшая личность, но упоминается только в «Чжуанцзы».

45

Странник Красоты Совершенной - Яньчэн Цзыю, ученик Наньго Цзыци, как явствует из контекста.

46

Преждерожденный - почтительное обращение к старшему учителю.

47

Вэец - т. е. родом из царства Вэй.

48

Никто не слыхал, чтобы он запевал – всегда лишь вторил - т.е. не проявлял собственной воли, как истый даос (Дао – Великая Пустота, основа Сущего, незримое, невидимое, неслышное и все порождающее. Даос – следующий Пустоте.), полагающийся на целесообразность природы.

49

Я, единственный - так называли себя ваны (князья).

50

Ведающий закланием скота - цзай, в сущности, первый министр, ведающий государственным управлением. Содержание термина, раскрытое в переводе Л. Д. Позднеевой, указывает на его древнее происхождение.

51

Конфуций (философ Кун-цзы) у Чжуанцзы зачастую играет роль даосского мудреца, выступает толкователем даосских положений. Но это прием, используемый Чжуанцзы, для того чтобы представить несостоятельность теорий Конфуция – сторонника строгой системности, ритуала, закона. Философия Чжуанцзы основана на свободе, философия Конфуция на иерархии, подчинении.

52

Если Конфуций считал, что по внешнему виду узнается добродетель, то даосский мудрец «одет в рубище, а за пазухой держит драгоценный нефрит».

53

Стоять лицом к югу - значит, быть царем.

54

Настоящий человек - или совершенный человек, даосский идеал.

55

Приносящий жертвы, Носильщик, Пахарь, Приходящий - типичный для Чжуанцзы ряд героев, созданных по аналогии с героями притч.

56

…то, что творит вещи - т.е. Дао.

57

…силы жара и холода пришли в нем в смятение - согласно китайской традиционной медицине в здоровом организме силы жара и холода находятся в гармонии.

58

…к тебе не будут иметь доступа ни горе, ни радость - поскольку даосы стремились к достижению полного бесстрастия.

59

…огромная масса - возможно, небо и земля, которые, по даосскому учению, отличаются от других вещей только своими огромными размерами.

60

Меч Мосе - один из двух знаменитых мечей Поднебесной империи (так назывался Китай), отлитых чудесным образом.

61

…странствуя, не оставляй следов - полемизируя с конфуцианцами, которые заботились о том, чтобы дела их были продолжены потомками, а имя осталось бы в памяти поколений, даосы проповедовали такое деяние, которое бы вписывалось в общее движение природы и любого естественного процесса, ничем не останавливая на себе чьего бы то ни было внимания.

62

Радующийся Мастерству - Болэ, знаменитый в древности знаток и укротитель коней.

63

Полководец Тянь Чэнцзы - захватил царство Ци, убив его царя в 481 г. до н. э.

64

Высоченный Боязливый - возможно, вымышленный персонаж.

65

Гунсунь Лун - философ IV в. до н. э.

66

Молодой Дракон - Юй (см. примеч. 25 в разделе «Книга гор и морей»). Мифический герой. Победитель Потопа.

67

Испытующий - Чэн Тан, покоритель племени Ся, основатель династии Шань-Инь (XVIII в. до н. э.).

68

Хао - река на юге Китая.

69

Цзи Синцзы - эпизод относится ко времени правления чжоуского князя Сюаня (827-782 гг. до н. э.).

70

Речи за вином – всегда новые, вторящие естественному началу, - по учению даосов, соединиться с естественным началом (а следовательно, и познать его) человеку мешает его чувственная природа. Как у безумца, так и у человека в состоянии опьянения, чувственные реакции ослаблены, и потому они более, чем другие люди, способны «вторить» Дао.

71

Цунь - мера длины, равная 3,2 см.

72

Ниже их шли кругом восемь триграмм… - имеются в виду восемь тройственных комбинаций («ба гуа») из целых и прерывистых линий. Каждая триграмма имела свое название, свойство и образ: нянь (творчество); кунь (исполнение, самоотдача, земля); чжэнь (возбуждение, подвижность, гром); кань (погружение, опасность, вода); гэнь (пребывание, незыблемость, гора); сунь (уточнение, проникновенность, ветер); ли (сцепление, ясность, огонь); дуй (разрешение, радость, водоем). Триграммы с глубокой древности служили гадательным целям; им соответствовали также восемь сторон света, восемь частей человеческого тела, восемь животных.

73

Двенадцать созвездий - знаки Зодиака.

74

Ли (точнее лишу) – древний иероглифический почерк, окончательно оформившийся во времена императора Цинь Ши-хуана (правил с 246 по 210 гг. до н. э.).

75

…они означали двадцать четыре времени года - согласно сельскохозяйственному календарю, установленному в Китае в период династии ранняя Хань (II-I вв. до н. э.), каждый лунный месяц делился на два отрезка по пятнадцать дней каждый (до и после полнолуния).

76

Хуан-ди (Желтый Предок) - один из пяти богов, первопредков китайцев, правил согласно традиции с 2698 по 2598 гг. до н. э.

77

Чи - мера длины, равная 32 см.

78

…седьмого года «Дае»… - «Дае» (605-616) – девиз царствования императора Суйской династии Ян-ди. Седьмой год правления соответствует 611 году.

79

Чанъань (букв. «Вечное спокойствие») – древняя столица Китайской империи, основанная императором Ханьской династии Хуэй-ди (правил с 195 по 188 гг. до н. э.).

80

…у храма Владыки горы Хуа… - гора Хуа (букв. «Цветок») находится на территории нынешней провинции Шэньси. В Древнем Китае пяти направлениям (юг, север, восток, запад, центр земли) соответствовали пять гор, почитавшихся священными. Гора Хуа символизировала запад.

81

…ты приняла человеческий облик, чтобы чинить людям зло? - лиса, принявшая облик молодой, привлекательной женщины, – популярный в китайской классической литературе образ. Китайцы долгое время относились к лисам с почтительно-опасливой настороженностью. В чжоуский период (конец второго – первое тысячелетие до н. э.) верили, что лисы, живущие в норах и находящиеся, таким образом, в постоянной близости к производящим силам земли, обладают большим запасом жизненной силы («дэ») и живут более тысячи лет. Считалось, что лиса может наслать на человека порчу, болезни и прочие несчастья.

82

…имело тайную связь с силами света и тьмы Ян и Инь - согласно древнекитайской «Книге перемен» («Ицзин») весь мировой процесс представляет собой чередование ситуаций, происходящее от взаимодействия и борьбы сил света «Ян» и тьмы «Инь». Каждая из таких ситуаций выражается одним из знаков-символов («гуа»), европейской синологии известны как гексаграммы. Каждый символ есть комбинация из двух триграмм, общее их число – 64. Часть «Книги перемен» написана обычными иероглифами и представляет собой интерпретацию гексаграмм в целом, отношений составляющих их триграммы отдельных черт.

83

…составить жизнеописание знаменитого Су Чо… - Су Чо (498-546 гг., второе имя Лин-чо) славился своей ученостью и математическими способностями.

84

…погадать… на тысячелистнике… - гадание на стеблях тысячелистника лежит в основе гадания по «Книге перемен» и является одним из самых древних в Китае.

85

Был он родом хусец - хусцами в танском Китае называли выходцев из западного края, в частности согдийцев.

86

Наступила вторая стража - с глубокой древности в Китае время от семи часов вечера до пяти часов утра делилось на стражи по два часа каждая.

87

…к моим обязанностям управителя Жуйчэна прибавились полномочия инспектора двора по общим делам - инспекторат Танской империи делился на три приказа, один из которых занимался общими (то есть общегосударственными вопросами).

88

Хэбэй - одна из десяти провинций Танской империи.

89

Шан Цзы-пин известен тем, что страстно любил уединение. Еще в молодости отказался от служебной карьеры. Женив сыновей, он оставил семью и удалился в горы.

90

Шаоши – западная вершина Сун («Высочайшие»), почитавшихся священными и соответствовавших направлению центра земли. Находятся на территории современной провинции Хэнань.

91

Совок-гора (Цзи-шань) находится в современной провинции Хэнань. С древности почиталась священной.

92

Гора Дарительница (Шэшань) находится в нынешней провинции Цзянсу. Славилась необычайной красотой пейзажей и многочисленными памятниками старины. На горе росло множество лечебных трав. В древности верили, что травы эти даруют человеку бессмертие. Отсюда название горы.

93

Гора Небесная башня (Тяньтайшань) находится в нынешней провинции Чжэнцзян; с горой связано множество преданий о бессмертии.

94

Цзинь – мера веса, ок.600 г.

95

Гора Шалаш (Лушань) находится на территории нынешней провинции Цзянси. Почиталась как священная. Отсюда согласно конфуцианской традиции император Юй начал усмирение великого потопа.

96

«Кайюань» (713-741) – один из девизов правления императора Танской династии Сюань-цзуна (712-755).

97

Сняв шапку и распустив пояс… - то есть расположившись без всяких церемоний. В китайских правилах вежливости головной убор играл важную роль. При церемонном приеме китайцы надевали шапку даже у себя дома в знак особого почтения к посетителю.

98

Изголовье было из зеленого фарфора с отверстиями по бокам - в Китае с древнейших времен принято было пользоваться твердой подушкой-подголовником. Подголовники имели самую разнообразную форму и изготовлялись из бамбука, дерева, кожи, циновок, иногда покрывавшихся лаком, а также из керамики и фарфора.

99

Вскоре Лу начал богатеть - вступившая в брак китаянка приносила в семью мужа лишь свои личные вещи и драгоценности. При заключении брака в танском Китае принималось во внимание прежде всего общественное положение и связи семьи невесты, которые уже сами по себе могли доставить реальные выгоды жениху. Род Цуй был одним из самых знатных и влиятельных в танском Китае.

100

…Лу сдал экзамены на степень цзиньши… - в танский период существовало много ученых степеней; важнейшими считались восемь: сюцай, минцзин, цзиньши, минфа, минсуань, даоцзюй и тунцзы.

101

Вскоре он сменил свое грубое платье… - сразу же после обнародования результатов государственных экзаменов выдержавшие испытания совершали церемонию смены партикулярного платья на официальный чиновничий костюм.

102

Секретарь - редактор государственных бумаг – одна из самых низких категорий чиновников в танском государственном аппарате.

103

Ли – мера расстояния, равная 576 м.

104

…имперским посланником в Хэнани - имеется в виду провинция Танской империи. Для каждой из десяти танских провинций был свой посланник.

105

В этом самом году император предпринял военный поход против народов жун и ди… - то есть против тангутов и монголов.

106

…туфаньские полководцы Симоло… Манбучжи захватили крепость Гуа - со времени правления императора Гао-цзуна опасным соперником Танской империи становится значительно усилившееся государство Туфань (Тибет). В новелле речь идет о событиях 727 года, когда полководцы Симоло, Гунлу, Чжулун и Манбучжи захватили и разрушили до основания город Гуа, центр области Гуачжоу.

107

Ван Цзюнь-хуань в первой трети VIII века получил пост наместника в Лунши. Считался одним из талантливейших военачальников своего времени. Весьма успешно вел военные действия против Тибета.

108

…очистил от врага огромный край… - по всей видимости, имеется в виду победа китайских войск над тибетскими у озера Хухупор в 728 году, когда полководец Ду Бинь-хэ с четырьмя тыс. воинов разбил тибетцев у Цилянчена.

109

Гао Ли-ши (683-762) – крупный политический деятель, фаворит императора Сюань-цзуна.

110

«Ифэн» (676-678) – один из девизов правления императора танской династии Гао-цзуна.

111

Местные жители почитают его священным - в танском Китае продолжал существовать культ богов-деревьев – покровителей растительности, а также культ богов плодородия.

112

Афан (Эфан) – крупнейший дворец из двухсот семидесяти дворцов столицы Циньской империи Сяньяна. Был построен императором Цинь Ши-хуаном на южном берегу реки Вэй.

113

…девятилетний потоп в годы правления Яо… - миф о потопе в царствование правителя Яо (с 2357 по 2258 гг. до н. э.).

114

…вызван его неудержимым гневом… - у древних китайцев змеи-драконы олицетворяли водную стихию. Драконы были благостными богами, приносящими необходимые посевам дожди, но могли стать и виновниками слишком обильных дождей. Особенно страшны были драконы – божества рек, следствием их гнева были ужасные наводнения, губительные для посевов, уносящие тысячи жизней.

115

В храме Бо - имеется в виду фамильный храм императора династии Инь (Шан) в столице Иньской империи Бо.

116

…выказывая глубокое знание основ человеческих отношений… - имеется в виду пять основных типов взаимоотношений между людьми, являвшихся краеугольным камнем морально-этической системы конфуцианства: 1) между государем и подданным, 2) отцом и сыном, 3) старшим братом и младшим, 4) супругами, 5) друзьями.

117

…что высшим существам всех пяти категорий… - древние китайцы подразделяли животное царство на пять категорий: пернатых, поросших шерстью, покрытых раковиной и панцирем, чешуйчатых и безволосых. Высшими видами этих категорий были соответственно феникс, единорог, черепаха, дракон и человек.

118

«обезьяна в повозке, трава, растущая к востоку от ворот» и «идет меж колосьев, муж на один день» - иероглифические шарады, основанные на том, что входящие в них иероглифы состоят из сочетаний нескольких простейших знаков, имеющих самостоятельное значение.

119

«Юаньхэ» (806-820) – девиз царствования императора Танской династии Сянь-цзуна.

120

…к северу от Великой реки… - имеется в виду Янцзыцзян.

121

«Чунцю» («Весны и Осени») – летопись царства Лу, авторство которой приписывается Конфуцию.

122

…во времена Лян, Чэнь, Суй… - Лян (502-557), Чэнь (557-588), Суй (589-618) – название династий, правивших до Тан.

123

…из уважения к Шэнь У - императору династии Ци… – имеется в виду полководец Гя Хуань (VI в.). Состоял на службе у императоров Сяньбийской династии Вэй. В 550 году Гао Ян, сын Гао Хуаня, узурпировал трон Восточной Вэй и основал государство Северная Ци. Взойдя на престол, Гао Ян согласно принятому обычаю присвоил своим предкам почетные посмертные имена, как якобы правившим императорам. Гао Хуань получил два имени – Га-цзу и Шэнь У.

124

…в поход на Цзинчжоу против лянского государя Юанъ-ди - в 552 году на лянский престол в Цзянлине, ставшем с этого времени столицей империи Лян, взошел Сяо И, известный в истории под именем Юань-ди. В 554 году войска Западной Вэй вторглись в Цзинчжоу (область на территории нынешней провинции Хубэй), захватили ее центр Цзянлин, убили Юань-ди и посадили на престол своего ставленника в качестве марионеточного императора государства Западная (Поздняя) Лян.

125

Под словами «два рта идут»… то будете жить… почти тысячу лет - полное толкование сна: вернетесь домой – проживете лишь срок, назначенный небом; останетесь здесь (в Цзянлине) – продлите жизнь до тысячи лет, то есть станете бессмертным.

126

В вашем предыдущем рождении… - согласно буддийскому учению, все живые существа проходят через бесконечную цепь связанных между собой причинно-следственной связью существований. Эта непрерывная цепь перерождений – сансара – есть источник страдания, от которого можно освободиться, лишь познав истинное учение и достигнув нирваны, то есть состояния, позволяющего прервать цепь сансары.

127

…читали вслух по сто страниц творений Лао и Хуана – Лао (имеется в виду Лаоцзы, VI в. до н. э.) – основатель даосской философской школы. Ему приписывается авторство философского трактата «Дао Дэ-цзин». Хуан, или Хуан-ди, – в даосской традиции родоначальник китайского народа. Впоследствии его стали считать также основоположником даосской философии, которая часто именуется учением «Лао и Хуана».

128

Хаомин («Гора поющих аистов») – находится в провинции Сычуань. С глубокой древности была излюбленным местом уединения даосских отшельников.

129

…избавитесь от мук рождения и смерти… - по буддийскому учению, вся жизнь человека есть непрерывная цепь страданий: уже сама повторность рождения является ужасным злом, за которым следуют разлуки с друзьями и близкими, болезни, старость и, наконец, страх перед смертью.

130

Когда царило Великое единство… - в данном случае Великое единство (Тай су) тождественно понятию «пу», одному из самых важных социально-политических терминов даосской философии, обозначавшему социальную однородность, общественный коллективизм. Такое общество было социальным идеалом даосизма.

131

Западная Хань - династия, правившая с 206 г. до н. э. по 8 г. н. э.

132

Восточная Цзинь - династия, правившая с 317 г. по 420 г. н. э.

133

Яшмовые Девы - благостные богини времени в даосской традиции, властвующие над определенными годами и днями соответствующих циклических знаков, постоянные спутницы одного из главных божеств даосского пантеона – Сиванму.

134

…котел украшали фигуры Зеленого Дракона и Белого Тигра… - в алхимических трактатах даосского толка Зеленый Дракон является кореллятом киновари, воды, женской яйцеклетки, востока, силы Инь, женщины; Белый Тигр – свинца, огня, небесного эфира «ци», запада, силы Ян, мужчины.

135

«Цяньюань» (758-759) – один из девизов правления танского императора Су-цзуна.

136

…и передал мне слова своего властителя Хэ-бо… - по преданию, Хэ-бо, переправляясь через реку, утонул и стал богом реки. По другой версии – проглотил чудесное лекарство, попал в воду и стал бессмертным.

137

«Гуандэ» (с 7-й луны 763 г. по 764 г.) – один из девизов правления императора Дай-цзуна.

138

«Цзочжуань» - историческая хроника царства Лу, составленная Цзоцю Мином (IV в. до н.э.).

139

Так же было когда-то со служанкой Ин-у, когда она взглянула в волшебное зеркало Ван Ду - см. новеллу «Древнее зеркало».

140

«Датун» (с 535 г. по 4-ю луну 546 г.) – один из девизов правления императора Лянской династии У-ди.

141

…полководец Линь Цинь, посланный умиротворить мятежный юг… разбил… Ли Ши-гу и Чэнь Чэ – Линь Цинь, лянский полководец времен царствования У-ди, совершил по приказу императора поход на юг, в земли нынешней Юньани, против захватившего этот район Чэнь Бэнь-чэ.

142

Другой полководец, Оуян Хэ… - Оуян Хэ (538-570) занимал пост цензора в округе Гуанчжоу. Когда войска империи Чэнь напали на империю Лян, Оуян Хэ, сохранив верность Лянской династии, замышлял выступить против Чэнь. Об этом стало известно, и Оуян Хэ был казнен. Автор новеллы, очевидно, спутал Оуян Хэ с его отцом Оуян Бэем, прославленным полководцем, другом и соратником полководца Линь Циня, которого он и сопровождал в молодости в поход на юг против Чэнь Вэн-чэ.

143

…славившаяся необычайной белизной кожи… - в танскую эпоху в женской красоте ценилась белизна кожи; чаще всего это достигалось с помощью белил.

144

Строением тела он походил на своего истинного отца – по преданию, известный танский каллиграф Оуян Сюнь отличался уродливой внешностью.

145

Династия Суй правила в Китае с 581 по 681 гг. Вэнъди был на престоле с 581 по 604 гг. Начало его правления – с 581 по 600 гг. было названо Кайхуан, что значит Изначальное Правление.

146

Заоблачный странник (букв. «гуляющий в облаках») – метафорическое название даоса. По поверьям, тот, кто постигал тайны даосского учения, мог передвигаться, «оседлав облако».

147

Четыре Моря - одно из образных названий Китая. По старым китайским представлениям, Срединную Империю окружали четыре моря.

148

Дао – буквально означает «дорога». В философском понимании это путь жизни, путь познания и прозрения. Этим понятием широко пользовались как конфуцианцы, так и даосы, а также буддисты, вкладывая в него свое понимание и религиозно-философское содержание. Слово «дао» легло в название философии и веры. Дао в даосском понимании – путь постижения Истины бытия, путь гармонического слияния с природой.

149

Существует легенда об одном небожителе-даосе, который продавал на рынке лекарственные травы и снадобья, а потом исчез в чайнике, который был при нем. У даосов есть понятие Неба-чайника (своеобразная мистическая формула), в котором чайник уподобляется вместилищу всего сущего.

150

Государь Сюанъ Юань – легендарный правитель древности Хуанди (Желтый Предок) – своего рода прародитель китайцев. С его именем связано представление о золотом веке. Сюань Юань означает также звезду – божество даосского пантеона.

151

Яньван (Яньло, или Яньцзюнь) - букв. Государь Янь – правитель загробного мира. По китайским религиозным (в основном буддийским) представлениям, ад состоял из нескольких отделов, во главе каждого из них находился свой правитель. Одной из важных функций властителя загробного царства была оценка земных деяний человека и вынесение соответствующего приговора и наказания. Он же определял сроки жизни людей на земле.

152

Синюю или темную одежду (цинъи) обычно носили люди, находившиеся в услужении.

153

Луань – мифическая птица, провозвестник счастливого события. С ней связана также идея бессмертия.

154

Цилинь – фантастическое благовещее животное. Эпитет «киноварный» подчеркивает его сказочный облик. Киноварный цвет, как и киноварь (дань), имели символический смысл, ассоциируясь с идеей бессмертия.

155

Белый олень - символ долголетия.

156

Жуи (букв. «согласно желанию») – жезл изогнутой формы, который преподносили как знак счастья и благополучия. Он делался из дорогих пород дерева: бронзы, нефрита и других материалов.

157

Гора Пэнлай - одно из священных мест у даосов, обиталище бессмертных.

158

Богиня Запада Сиванму (букв. Мать-государыня Запада) – популярный персонаж китайских мифов и одно из божеств даосского пантеона. Легенда рассказывает, что в ее дворце, расположенном в западных краях, находился Нефритовый Пруд, по берегам которого росли персиковые деревья с плодами бессмертия.

159

Предание о дровосеке Ван Чжи, который однажды на горе Ланькэшань встретил двух старцев-небожителей, рассказывается во многих старых книгах. Гора Ланькэшань (Гора Сгнившего Топорища), находившаяся в провинции Чжэцзян, была для даосов священным местом, так как считалась одним из путей на Небо. Выражение «сгнило топорище» означает мимолетность и быстротечность человеческой жизни.

160

«Книга Захоронений» («Цзанцзин») – название гадательного трактата. Авторство приписывают известному ученому и литератору Го-Пу (276-324), с именем которого нередко связывалось искусство волшбы.

161

Направленность горных кряжей учитывалась при определении места захоронения. От правильного его выбора зависело, насколько будет счастлива душа умершего в загробном мире и насколько благополучной будет жизнь его потомков.

162

Рыбий барабанчик - своеобразный музыкальный инструмент, представляющий собой колено бамбука, с двух сторон заклеенное рыбьей кожей. Как и деревянными дощечками, им пользовались сказители во время своих выступлений.

163

Пятый год эры Вечного Благоденствия (Юнхуэй) – 655 г.

164

Если судить по расчетам слепца, то за этот период должно было пройти несколько больше времени, чем семьдесят два года.

165

В начале VII в. в стране началась смута, закончившаяся падением династии Суй (618 г.). В данном случае имеется в виду мятеж одного из царедворцев и фаворитов императора – крупного сановника Ван Шичуна, выступившего против двора. Суйский Янди правил с 605 по 617 гг.

166

Иероглиф цзинь имеет много значений («золото», «металл» и др.), выступает и в качестве фамильного знака. В данном случае обыгрывается семантика слова «золото».

167

Имеются в виду врачи, лечащие взрослых.

168

Щупать пульс - одно из важных положений традиционной китайской медицины. Лекари по пульсу (как и по внешнему виду человека, цвету лица и т.д.) определяют не только состояние больного, но и характер недуга.

169

Ци и Лу - названия древних княжеств на территории нынешней провинции Шаньдун. В конце династии Суй и начале Тан они частично входили в административный округ Цинчжоу, где происходит действие повести.

170

Чжао Ко - военачальник эпохи Борющихся (или Сражающихся) Царств (V-III вв. до н. э.). Он полагал, что книжные знания обеспечат ему победу на поле боя. Однако во время сражения с войсками княжества Цинь его армия была разгромлена, а сам он убит.

171

Первый год эры Вечной Доброты (Юнчунь) – 682 г. Эра Юнчунь – годы правления императора Гаоцзуна (682-683).

172

Гора Тайшанъ в провинции Шаньдун славилась как одна из священных гор Китая. На ее склонах располагалось множество храмов и кумирен, где совершались торжественные ритуалы.

173

Император Уди (Воинственный) находился на престоле с 140 по 87 гг. до н. э. С его именем связаны мероприятия, направленные на укрепление государственности.

174

Великий Юй - мифический государь древности, усмиривший потоп.

175

Линнанъ (букв, «к югу от хребта») – район в Южном Китае, одно из названий провинции Гуан-Дун.

176

Цзян Тайгун, или Цзян Цзыя, – имя министра при дворе чжоуских Вэньвана и Увана (примерно XII в. до н. э.). Оракул предсказал Вэньвану, что он найдет мудреца, который станет его советником. Однажды государь увидел на берегу реки старого рыбака. Это и был Цзян Цзыя, которому в ту пору было больше восьмидесяти лет. Государь пригласил его ко двору и сделал своим советником.

177

Сюй Фу, или Сюй Ши, – известный маг, живший во время императора Цинь Шихуана (III в. до н. э.). Сюй как-то поведал приятелю о трех священных горах, где будто бы живут бессмертные. Цинь Шихуан повелел ему искать дивные земли и определил многочисленную свиту отроков и юных дев. Сюй ушел вместе с ними на поиски чудесных земель и больше не вернулся.

178

Ли Шаоцзюнъ, живший во времен ханьского Уди, занимался поисками эликсира бессмертия и способов добывания золота.

179

Дун Фэн и Ханъ Кан - даосские отшельники и врачеватели. Дун Фэн жил в эпоху Трех Царств (III в.), врачуя в горах Лушань. Легенда гласит, что он не брал с больных денег, а заставлял каждого выздоровевшего посадить абрикосовое дерево. Хань Кан жил в эпоху Поздняя (Восточная) Хань. Он продавал лекарственные травы и снадобья. Ханьский государь, прослышав о высоком искусстве этого лекаря, хотел пригласить его ко двору, но Хань отверг предложение владыки и скрылся в горах.

180

С именем Конфуция связаны истории о комке ряски и об одноногой птице шанъян. Однажды о борт лодки, в которой ехал чуский князь Чжаован, ударился ком ряски. Государь спросил, что это значит, и мудрец разъяснил ему, что такое может случится лишь с могущественным владыкой, т. е. это счастливое знамение. Вторая легенда рассказывает об одноногой птице шанъян, которая якобы водилась в княжестве Ци. У этой ночной птицы были разноцветные перья и красный клюв. Она издавала звуки, напоминающие стон человека. Конфуций объяснил правителю Ци, что появление чудесной птицы сопряжено с ливневыми дождями.

181

У Цзэтянъ находилась на престоле с 684 по 705 гг. после смерти мужа. Она прославилась как умная, властная правительница. Во многих литературных памятниках говорится о ее склонности к политическим интригам и любовным похождениям.

182

Эра Открытого Начинания (Кайюань) – годы правления танского императора Сюаньцзуна (713-741), известного также под именем Минхуана (Государя Ясного). Первые годы его правления (712-713) назывались Сяньтянь, т.е. Изначальное Небо.

183

По буддийским верованиям, вокруг центра Вселенной – священного острова и горы Сюймишань (Меру) есть четыре больших острова-материка, которые плывут в бескрайнем океане. Один из них, южный, – Яньфути, или Джамбудвипа (санскр.), по форме напоминающий лист тропического дерева джамбу или деревянный короб телеги. Буддийско-даосские верования связывали это место с обителью бессмертных.

184

Черно-белое и ало-желтое начала символизировали магическое искусство волхвов и алхимиков. Например, сочетание черного и желтого (сюань и хуан) обозначало Небо и Землю, белый цвет (су) ассоциировался с идеей очищения, красный цвет (ни) подразумевал известное в алхимии понятие дань – киноварь, эликсир бессмертия.

185

Бэйхай (букв. Северное море) имело много значений. В частности, это одно из названий Бохая – района близ Желтого моря. Так же назывался древний округ в провинции Шаньдун.

186

Звание «тайчан боши» - почетный титул наставника при государственном училище Гоцзыцзянь.

187

По даосским представлениям, человек, достигший высшего понимания Дао, т.е. приобщившийся к сонму небожителей, уходил из мира не как простой смертный, он не умирал физически, но исчезал, уносясь ввысь, подобно птице.

188

Имеются в виду Пять первоэлементов природы, которые составляют основу всего сущего, в том числе и самого человека. Их комбинация у разных людей различна, поэтому умирают люди неодинаково.

189

Пятая стража - с 3 до 5 часов утра.

190

Дунфан Шо - государственный деятель времен ханьского Уди, прославившийся редкой прозорливостью, а также склонностью к оккультным наукам и магии. Впоследствии история его жизни обросла легендами, его отождествляли с Золотой звездой (Венерой), воплощением которой он якобы являлся.

191

Тан и Юй - мифические государи Яо и Шунь, с которыми у китайцев связывалось представление о счастливом веке, когда жизнь людей сливалась с природой, образуя гармоничное единство.

192

Вэнь и Цзин - ханьские правители (отец и сын), прославившиеся мудростью, с какой они вели государственные дела.

193

Ань Цишэн - житель местечка Ланъе близ Восточного моря. По легендам, он занимался продажей лекарственных снадобий и врачеванием. Прослышав о его магическом искусстве, Цинь Шихуан решил пригласить его ко двору, но Ань неожиданно исчез. Он оставил для правителя письмо, в котором говорилось, что его можно найти на Пэнлае, да пару пурпурных туфель для императора.

194

Хуэйанъ – религиозное имя (идущее от названия кабинета) знаменитого философа, основоположника неоконфуцианства, государственного деятеля эпохи Сун Чжоу Си (1130-1200), с именем которого, в частности, связано комментирование канонов, разработка основ учения о нравственном законе «ли» (лисюэ). В философской системе Чжоу Си нашли отражение доктрины буддизма и даосизма.

195

Сюаньилан - название должности чиновника, советника, занимающегося административными делами в провинции.

196

Округ Цяньтан был расположен на территории нынешней провинции Чжэцзян.

197

Годы Счастливой Помощи (Цзяю) – годы правления сунского императора Жэньцзуна (1055-1063).

198

Вань – десять тысяч. Иероглиф вань может быть и фамильным знаком.

199

Дувэй – начальник гарнизона. В данном случае имеется в виду начальник столичного гарнизона.

200

Шоусин (букв. Звезда Долголетия) – даосское божество, обычно изображалось в виде седобородого старца с удлиненной головой. Рядом с Шоусином часто изображались священные животные и предметы, имеющие символический смысл: черепаха, аист или журавль, белый олень, тыква-горлянка, персик и др.

201

Пять стихий, или Пять первоэлементов природы: огонь, вода, земля, металл, дерево. Пять стихий (у син) – одна из важнейших категорий древенекитайской натурфилософии и гадательной практики. Пять стихий, а также Две силы (инь и ян) составляют основу всего мироздания.

202

Цин – мера площади, равная примерно 6 га.

203

Цай Цзин - государственный деятель династии Сун (XII в.). Он оставил о себе дурную память как злой и коварный царедворец.

204

«Ханьданский сон» - драма жанра «куньцюй», принадлежащая перу известного драматурга Тань Сяньцзу. Ее сюжет восходит к танской новелле «Волшебное изголовье». «Вишневый сон» – название драмы Чэнь Юйсяо, где говорится о юноше, увидевшем во сне девушку-служанку с корзинкой вишен. Она привела его в дом, где он нашел жену.

205

Весны и Осени - исторический период, охватывающий время с VIII по V вв. до н. э. «Весны и Осени» – также название книги-летописи, якобы написанной самим Конфуцием.

206

Горы Нанъхуашань в древнем княжестве Лу были местом отшельничества китайских даосов. По преданию, здесь жил философ Чжуанцзы.

207

My - мера площади, равная 1/16 га.

208

Яшмовый заяц - образ луны, на которой, по народным преданиям, живет священный заяц, готовящий в ступе снадобье бессмертия.

209

Страна Хуасюй - волшебная страна, своего рода древнекитайская Утопия. Название восходит к даосскому трактату философа Лецзы, где рассказывается о блаженном крае – стране Хуасюй.

210

Особо важные объявления вывешивались на специальном щите желтого цвета, который был символом императорской власти.

211

Значок в виде небольшого кружка ставился при проверке экзаменационных сочинений для обозначения удачных мест.

212

Звезда Шэнъ - китайское название созвездия Орион. Выражение «Повернулся Ковш, и склонилась к западу звезда Шэнь» означает наступление рассвета.

213

Юйтоу – корнеплод. Нижняя часть его утолщенного стебля употребляется в пищу.

214

В Древнем Китае удлиненное лицо и крупные уши считались признаком благородства. В литературе нередко говорится о квадратном лице и ушах, свисающих до плеч, что также являло благородный облик.

215

Страна Черных Трав и Страна Радостных Волн (Сюаньту и Лэлан) – названия древних областей, которые в эпоху Хань принадлежали Корее. В настоящей повести эти названия имеют не исторический, а, скорее, фантастический смысл.

216

Девять почетных регалий (или символов почетной должности) обычно жаловались удельным князьям. Это были: экипаж, запряженный конями, парадное платье, музыканты, красные ворота, парадное крыльцо дома, свита, лук и стрелы, топор и секира, жертвенные сосуды.

217

Вэй Сян - цзинский вельможа, живший в эпоху Весен и Осеней. Он склонил своего государя к миру с кочевниками. В тексте говорится о жунах – общее название западных инородцев, которые нередко ассоциировались с народом сюнну.

218

Имеются в виду удельные княжества периода Борющихся Царств.

219

Подразумеваются три легендарных обиталища небожителей: Пэнлай, Фанчан, Инчжоу.

220

Муж из Черного Сада (Циюань) – одно из прозваний философа Чжуанцзы. Циюань – название места, где Чжуанцзы служил чиновником.

221

«Хуаяньцзин» - одна из священных книг буддистов.

222

Земля Джамбудвипа, страна Магадха, град Капила (Капилаваста) - священные места, часто упоминающиеся в буддийских книгах.

223

Имя духа ночи в данной повести совпадает с магической формулой-заклятием, которое даос дал герою.

224

Уйти из семьи обычно означало уход в буддийские монахи. Здесь это выражение означает постижение даосской Истины.

225

Небожитель Циюань с Южных Гор - одно из прозваний Чжуанцзы.

226

Окрик и действо (букв, «дубинка и брань») – один из способов обучения последователей буддизма (иногда и даосизма). Такого рода внезапный шок считался путем приобщения к Истине и достижения прозрения.

227

Юймынъ (Врата Юя) и Лунный зал ассоциируются с местом, где происходили какие-то торжественные события, например государственные экзамены.

228

Цветок кассии, как и персика, символизировал ученость и достижение успеха на экзаменах.

229

Юйвэнь – букв. Просвещенность Мира.

230

Все стихотворение построено на труднопереводимой игре слов. В ее основе лежит семантика иероглифов, образующих двусложную фамилию, которая одновременно является и вполне осмысленным словосочетанием.

231

Щит Дракона и Тигра - образное название экзаменационного щита, сообщавшего о результатах экзаменов.

232

Первейший (чжуанъюань) – первый из выдержавших в столице экзамен на высшую ученую степень цзиньши.

233

Чжан Фэй и Цао Цао - полководцы периода Трех Царств.

234

Тунпань – управляющий отделом по местным делам (часто по делам инородцев) в областном или окружном ямыне. Этот же чин нередко соответствовал должности помощника начальника округа.

235

Пять Запретов - пять заповедей, которых должен придерживаться всякий, кто посвящал себя служению Будде: не убивать, не красть, не прелюбодействовать, не лжесвидетельствовать и не пить вина.

236

Чжэ - название двух районов в бассейне реки Цяньтанцзян.

237

У и Юэ - названия древних царств, расположенных в нижнем течении Янцзы.

238

Гуаньинь – популярное божество буддийского пантеона, богиня милосердия, дарующая людям радость, помогающая в бедах, приносящая детей и пр.

239

Цзиньган - один из важных богов буддийского пантеона, главный хранитель буддийских законов, воспринимался как символ суровой решимости и неодолимой силы. В храмах часто изображался в виде одного или двух свирепого вида воинов, стоящих у ворот с алмазным скипетром в руке (цзиньган – букв. «алмаз», «диамант»).

240

Династия Лян правила с 907 по 923 гг. в так называемую эпоху Пяти Династий.

241

Завещание построено на игре слов. Вместо иероглифа со значением «взлет», который входил в имя юноши, в завещании употреблен его синоним – отрицание «не».

242

Бяньлян - одно из названий Кайфына, который был столицей страны при нескольких династиях.

243

Пятикнижие - пять конфуцианских канонов, или пять древних классических книг, знание которых было совершенно необходимо образованному книжнику: «Книга Песен» («Шицзин»), «Книга Истории», или «Исторические предания» («Шуцзин»), «Книга перемен» («Ицзин»), «Записки о ритуалах» («Лицзи»), летопись «Весны и Осени» («Чуньцю»).

244

Весной в Праздник Чистых и Светлых Дней (Цинмин), связанный с поминовением усопших, а также осенью в Праздник Чаши Юйлань все члены семьи или клана шли на родовое кладбище для совершения поминальных обрядов.

245

Под Восточным Пиком подразумевается Тайшань – священная гора даосов, на склонах которой в храмах приносились жертвы богам. Владыка Восточного Пика – божество даосского пантеона, распоряжавшееся жизнью и смертью людей.

246

Гань Ло служил канцлером при дворе циньского государя. Как рассказывают исторические предания, он рано проявил свои таланты и стал сановником в двенадцать лет.

247

Имеется в виду Цзянь Цзыя - один из героев исторических повествований о делах и людях древней династии Чжоу. Слава к нему пришла лишь в восьмидесятилетнем возрасте, когда он встретился с чжоуским Вэньваном.

248

Янь Хуэй - любимый ученик Конфуция, умер в юном возрасте.

249

Пэн Цзу - сановник мифического государя Яо, по преданиям, дожил до восьмисот лет.

250

Фань Дань - ученый, живший во времена династии Хань. Он был настолько беден, что очаг в его доме был всегда холодным.

251

Эра Изначального Покровительства (Юанью) – годы правления сунского императора Чжэцзуна (1086-1094).

252

Четыре Подпоры - четыре календарные первоосновы (год, месяц, день, час), используемые в гадательной практике для определения судьбы человека.

253

С именем Дунфан Шо связывалось искусство магии.

254

Триграммы - комбинации из целых и прерывистых линий (основных комбинаций восемь, поэтому часто говорится о «восьми триграммах»). В Древнем Китае триграммы использовались как своеобразный магический код для обозначения многих явлений и широко применялись в гадательной практике.

255

Тайэ – один из трех легендарных мечей, откованных знаменитым мастером – Плавильщиком Оу, который жил в эпоху Весен и Осеней.

256

Учение о светлых и темных силах (ян и инь) восходит к древнекитайской натурфилософии, в основе которой лежало дуалистическое представление о мире. Понятие инь-ян обычно соединялось с учением о Пяти первоэлементах (стихиях), имело широкое распространение в китайской медицине, гадательной практике.

257

«Ицзин» («Книга Перемен») – одна из книг древнекитайской натурфилософии и конфуцианского канона. «Книга Перемен» широко использовалась в гадательной практике, ей придавали магический, сакральный смысл.

258

Ли Цуньсяо - сановник, живший в эпоху Пяти Династий. В исторических документах говорится, что его оклеветали завистники и он был предан страшной казни: он был разорван лошадьми, к которым его привязали, погнав их затем в разные стороны.

259

О Пэн Юэ в «Книге о династии Хань» («Ханьшу») рассказывается, что его разрубили на мелкие части за то, что он якобы замышлял заговор против ханьского государя. Истории Ли Цуньсяо и Пэн Юэ приводились в литературе как примеры жестокой и страшной казни.

260

Здесь, по-видимому, имеется в виду растение Tetrapanax papirifera – высокий кустарник, листья и травы которого применялись в китайской медицине. Из луба растения, превращенного путем особой переработки в бумагу, делали украшения. Цветы тунцао использовались также для украшения дамских причесок.

261

Имеется в виду особая бумага, пропитанная ароматическими веществами, которая сжигалась при поминальных обрядах.

262

Во времена династии Цинь (III в. до н.э.) всесильный царедворец Чжао Гао однажды подарил царю Эршихуану оленя, назвав его при этом конем. Всякий, кто не захотел повторить эту нелепость, попадал за свою строптивость в опалу. И наоборот, тот, кто подлаживался под вельможу, удостаивался его милости. Впоследствии слова «загадка с оленем» стали обозначать испытание, определяющее искреннее или же угодливое, лицемерное поведение.

263

Имеется в виду знаменитая притча, изложенная в книге философа Чжуанцзы. Однажды ему приснилось, что он стал бабочкой. Проснувшись, он никак не мог понять, снилось ли ему, что он бабочка, или бабочке снится, что она Чжуанцзы. Эта притча обычно приводится как иллюстрация относительности человеческих представлений.

264

Парные свитки (дуйлянь и дуйцзы) - бумажные, шелковые полотнища с изречениями, стихотворениями, текст которых состоит из равного числа знаков. С двух сторон дверей дома часто прикреплялись деревянные доски с вырезанными на них благопожеланиями в виде парных надписей.

265

Янь-ван - Судья Мертвых в загробном мире.

266

…казнится, скрытый в горе Железной Ограды - то есть в аду.

267

После того, как треножники были от нее отрешены - то есть с наступлением Цинской (маньчжурской) династии в 1644 году.

268

Под сероголовым Ляо Чжай, исходя из древнего словоупотребления, разумеет слугу.

269

…родственники по… «удару в таз» - у Чжуанцзы читаем, что, когда у него умерла жена, он сидел и бил в таз, горланя изо всех сил. Друг, пришедший с поминальным визитом, упрекал его за несвоевременную веселость. Чжуанцзы сказал, что не может плакать по смерти, ибо смерть есть одно из очередных превращений и в ней особое величие. Таким образом, в рассказе речь идет об умершей жене.

270

…золотой крюк «чего хочешь» - это прихотливо изогнутый крюк, изображающий, строго говоря, символический гриб линчжи, предвещающий долговечность. Ввиду того, что он по форме напоминает скорописные знаки – «жу» и «и» (чего хочешь), его называют «жуи» и изображают в благожелательных ребусах, замещая таким образом целую фразу одной фигурой.

271

Вся комната наполнилась криками «и-и-у-у» - основой первоначального преподавания в Китае было строжайшее заучивание наизусть всего конфуцианского канона. Так как архаический язык его был не по силам начинающему, отстоя от языка, на котором тот уже привык думать и говорить, так далеко, что сходство можно рассмотреть лишь пристальным ученым глазом, запоминание его происходило чисто формальным порядком, без объяснений, в виде напевания самых прихотливых мелодий по загадочным нотам – иероглифам.

272

…храма Стен и Рвов - то есть храма бога города, судьи всех мертвых данной местности, которые поступают к нему от деревенских богов. Точная копия земного правосудия.

273

…схвачена черным судьей из западной галереи - в галереях перед входом в нишу бога города стоят статуи его помощников, отправителей правосудия, перед которыми население испытывает суеверный страх, считая их способными к заклятию и к отвращению нечистой силы.

274

Кровь… краснела на ее «мчащейся по волне» - то есть на ее ступне.

275

…был схвачен… духом присутственных зданий - на дверях правительственных зданий в Древнем Китае рисовались обычно две огромные фигуры, одетые в доспехи древних китайских полководцев, с алебардами в руках и преувеличенно грозным выражением лица. Это духи, охраняющие входы от вторжения нечистой силы, в том числе, конечно, и лисиц. Впоследствии эти изображения официально стали эмблемой власти.

276

Судилище Тьмы - подземное царство, где судят грешников.

277

Четвертая стража - то есть около пяти часов утра.

278

…Осеннему Министру Тао - то есть будущему министру уголовных дел, несущему людям смерть, как осень несет смерть природе.

279

…прошел на экзамене в «проведенные по спискам» - то есть в первые чины.

280

Моя горная колючка - то есть вежливо-уничижительное: моя жена.

281

…утешим строгого и милостивую - то есть отца и мать.

282

Баочжэнь-цзы - прозвание даоса-алхимика, означающее «Мыслитель, объявивший истину».

283

Если ты сжалишься надо мной, как, помнишь, в истории с «возвращением пояса»… - некая женщина, желая задобрить высокопоставленное лицо древности, случайно зашедшее в какой-то храм, оставила там, как бы забыв, три драгоценных пояса. Сановник вернул их ей. Гадатель, обсуждая этот случай, отказался от прорицания и нашел, что тут действуют какие-то тайные наследственные доблестные силы души.

284

…кто, скажи, лучше знал о бедности Гуань Чжуна, как не Бао Шу?.. - Гуань Чжун, знаменитый политический мыслитель и деятель VII в. до н. э., в молодости своей дружил с Бао Шу, который не сердился на его жадность к деньгам, выражающуюся в обсчитывании, ибо понимал чувства бедного человека.

285

Гадатель взметнул гуа… - особая практика гадания по гуа, то есть по мистическим фигурам, вернее элементарным чертежам, составленным из цельных и ломаных линий, в планомерном чередовании, прослеженном в приуроченных исторической традицией значениях.

286

…за вас отчитаюсь перед духом - то есть вознесу заклинательное моление, чтобы предотвратить имеющее напасть на вас несчастье.

287

Водяные часы - часы с довольно сложным устройством, известные в Китае с отдаленной древности.

288

…к концу первой стражи - то есть около девяти часов вечера.

289

Бумажная фигура - фигура из бумаги, самый обычный прием китайской симпатической магии. Если кто захочет кого погубить, то достаточно произнести соответствующую молитву и произвести над фигуркой то самое, чего желают в действительности. Бумажная фигура тогда превращается в живого человека или же сливается с ним, произведя в нем все искомые последствия.

290

Тайшань - знаменитая священная гора в Шаньдуне, недалеко от родины Конфуция.

291

…открыл «роговые застежки» и вынул две книги - китайская книга не сшивается и не заклеивается в переплет, как наша, а укладывается в особый раскидной ящик-футляр, обычно делающийся из папки и синего холста. Боковые стороны футляра застегиваются при помощи вклеенных в них петель и костяных или роговых пуговиц.

292

…к северу от Бяньского юрода - то есть к северу от Кайфына, бывшего столицей Китая (X-XII вв.).

293

Водяные часы дали три удара - то есть около трех часов утра.

294

Особенности похоронного обряда в Древнем Китае требовали, чтобы первые сто дней после смерти отца сын спал на соломе, положив в изголовье камень. Отсюда и это выражение, соответствующее нашему понятию о глубоком трауре.

295

…к цзиньской границе - то есть к провинции Шаньси.

296

«Лед» и «яшма» - выражение из предания о свекре и тесте, соперничавших литературными талантами и приравненных современниками – один за чистоту, другой за «благородную сочность» – к льдинке и яшме.

297

Свертки – имеются в виду китайские пельмени.

298

…потерпел убыток, даже, как говорится, «на мать» – потерял весь капитал или, как в данном случае, все деньги, данные ему в долг.

299

Цзян - река Янцзы.

300

…в пору «восточных работ» - то есть весной, когда солнце справляет на востоке свой праздник и поднимает на работу людей; древнее выражение из книги «Шицзин».

301

При Канси - то есть во время правления государя, называвшего свое царствование титулом Канси (1662-1723).

302

Ямынь - присутственное место и резиденция уездного правителя.

Content

Даниил Перельман
ДРЕВНЕЕ ЗЕРКАЛО

КИТАЙСКИЕ МИФЫ И СКАЗКИ

Кто умнее – тот сильнее

КОЛОКОЛ

ЧУДЕСНОЕ ЛЕКАРСТВО

ПЛАТОК НИЩЕГО

СВАДЬБА РЕЧНОГО ДРАКОНА

ХУАН СЯО

ВОЛШЕБНЫЙ КОТЕЛ

ЗОЛОТАЯ РЫБА

СКАЗКА О НЕБЛАГОДАРНОМ ПАСТУХЕ

КРЕСТЬЯНИН И ПОМЕЩИК

ЗОЛОТОЙ ОСТРОВ

ПОЧЕМУ СОБАКИ НЕ ЛЮБЯТ КОШЕК

КТО УМНЕЕ – ТОТ СИЛЬНЕЕ

МИФЫ ДРЕВНЕГО КИТАЯ

КНИГА ГОР И МОРЕЙ

КАТАЛОГ ЮЖНЫХ ГОР

КАТАЛОГ ЗАПАДНЫХ ГОР

КАТАЛОГ СЕВЕРНЫХ ГОР

КАТАЛОГ ЦЕНТРАЛЬНЫХ ГОР

КАТАЛОГ ЗАМОРЬЯ СЕВЕРА

КАТАЛОГ ЗАПАДНЫХ ВНУТРИ МОРЕЙ

КАТАЛОГ ВЕЛИКИХ ПУСТЫНЬ ВОСТОКА

КАТАЛОГ ВЕЛИКИХ ПУСТЫНЬ ЮГА

КАТАЛОГ ВЕЛИКИХ ПУСТЫНЬ ЗАПАДА

КАТАЛОГ ВЕЛИКИХ ПУСТЫНЬ СЕВЕРА

КАТАЛОГ ВНУТРИ МОРЕЙ

ЧЖУАНЦЗЫ

СТРАНСТВИЯ В БЕСПРЕДЕЛЬНОМ

О РАВЕНСТВЕ ВЕЩЕЙ

СРЕДИ ЛЮДЕЙ

ЗНАК ПОЛНОТЫ СВОЙСТВ

ВЕЛИКИЙ ОСНОВНОЙ УЧИТЕЛЬ

ДОСТОЙНЫЙ БЫТЬ ПРЕДКОМ И ЦАРЕМ

У КОНЯ КОПЫТА

ВЗЛОМЩИКИ СУНДУКОВ

ПРЕДОСТАВИТЬ КАЖДОГО САМОМУ СЕБЕ

С ОСЕННИМИ РАЗЛИВАМИ

ВЫСШЕЕ НАСЛАЖДЕНИЕ

ПОНИМАЮЩИЙ СУЩНОСТЬ ЖИЗНИ

ПРИТЧИ

ГУЛЯКА И ВОЛШЕБНИК

ДРЕВНЕЕ ЗЕРКАЛО

ВОЛШЕБНОЕ ИЗГОЛОВЬЕ

ДОЧЬ ДРАКОНА

ТАИНСТВЕННЫЕ ЗАГАДКИ

В СТРАНЕ БЕССМЕРТНЫХ

ВОСКРЕШЕНИЕ

ГУЛЯКА И ВОЛШЕБНИК

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ КАРП

НЕФРИТОВЫЙ БРАСЛЕТ

ЖЕНЩИНА С МЕЧОМ

БЕЛАЯ ОБЕЗЬЯНА

ПУТЬ К ЗАОБЛАЧНЫМ ВРАТАМ

ПУТЬ К ЗАОБЛАЧНЫМ ВРАТАМ

ЗАКЛЯТИЕ ДАОСА

ПОДМЕТНОЕ ПИСЬМО

УТАЕННЫЙ ДОГОВОР

ТРИЖДЫ ОЖИВШИИ СУНЬ

ЛИСЬИ ЧАРЫ

ЛИС ВЫДАЕТ ДОЧЬ ЗАМУЖ

ЛИСА-УРОД

ДЕВА-ЛИСА

ОЖИВШИЙ ВАН ЛАНЬ

СЯН ГАО В ТИГРЕ

КАК ОН ВЫГНАЛ ПРИВИДЕНИЕ

БЕСОВКА СЯОСЕ

ЧЖЭНЬ И ЕГО ЧУДЕСНЫЙ КАМЕНЬ

ИСКУССТВО НАВАЖДЕНИЙ

ЧАНТИН И ЕЕ КОВАРНЫЙ ОТЕЦ

ГАДАЛКА НА МОНЕТАХ

ЧЕЛОВЕЧЕК

ПРОНИКНУТЬ ЗА ВЕЛИКУЮ КИТАЙСКУЮ СТЕНУ

1