Синклер Льюис

Возница

Думается мне, нет ни одного делового человека, будь то банкир, сенатор или драматург, который по секрету от всех не питал бы симпатии к какому-нибудь пьянице в немыслимой шляпе, живущему в глуши и добывающему средства к жизни сомнительными путями. (Это говорит член Верховного Суда. Я не собираюсь подписываться ни под его теориями, ни под его рассказом.) Может быть, этот чудак — провинциальный гид или владелец гаража, когда-то содержавший платные конюшни, или уж вовсе бесполезный хозяин постоялого двора, который удирает пострелять уток, вместо того чтобы подметать полы, и все же ваш напыщенный горожанин наверняка ухитрится каждый год навестить его и побездельничать с ним, втайне предпочитая его всем великолепным столпам общества.

С этой точки зрения есть доля правды в той чепухе насчет Вольных Просторов, которой полны объявления, рекламирующие романы о Диком Западе. Я не знаю, в чем тут причина; возможно, в том, что, как бы мы ни были привязаны к вещам, домам, автомобилям и к дорого обходящимся нам женам, нас все еще манит простота. Или, возможно, в том и есть весь фокус цивилизации, что с виду цивилизованный человек в глубине души только бродяга, предпочитающий фланелевые рубахи, небритые щеки, крепкие словечки и грязные оловянные тарелки всей этой чистенькой, разложенной по полочкам «культурной» жизни, которую нам навязывают наши женщины.

Когда я окончил юридический факультет, я, надо думать, был такой же кривляка, болван и честолюбец, как и большинство юнцов. Я мечтал о высоком положении, о богатстве. Я хотел прославиться и обедать в лучших домах с людьми, презирающими «простонародье», то есть тех, кто не переодевается к обеду. Я, видите ли, тогда еще не знал, что нет ничего скучнее званого обеда, если не считать послеобеденных разговоров, во время которых несчастные жертвы переваривают пищу и набираются сил для игры в бридж. Каким я был глупым щенком! Я даже лелеял мечту жениться на богатой. Вообразите же, что я почувствовал, когда, окончив университет с отличием, я получил место пятнадцатого помощника секретаря в знаменитой юридической фирме «Ходжинс, Ходжинс, Беркман и Тауп» и мне доверили не подготовку дел, а лишь вручение повесток с вызовом в суд! Словно бездарному частному сыщику! Словно паршивому писарю у шерифа! Мне сказали, что начинать надо с этого, и я скрепя сердце с великим отвращением принялся за работу. Разъяренные актрисы выгоняли меня из своих уборных, и время от времени какой-нибудь здоровенный ответчик бил меня в праведном гневе. Мне пришлось узнать — и всей душой возненавидеть — самые грязные и мрачные закоулки города. Я уже подумывал о том, чтобы сбежать в свой родной городишко — там я сразу мог бы стать самостоятельным адвокатом.

Однажды, к моей радости, меня послали миль за сорок, в местечко Ныо-Маллион, вручить повестку некоему Оливеру Латкинсу. Этот Латкинс работал раньше в Северном лесничестве и был знаком с обстоятельствами заключения договора на один пограничный лесной участок. Он был нам нужен как свидетель, но упорно не являлся на вызовы.

Когда я сошел с поезда в Нью-Маллионе, возникшее было у меня теплое чувство к милым, скромным деревенькам сразу улетучилось: по улицам текли потоки грязи и рядами стояли лавчонки, размалеванные в нелепый ржавый цвет или вовсе не крашеные. Хоть Нью-Маллион и насчитывал тысяч восемь или девять жителей, он был захламлен, как шахтерский поселок. На станции только один человек показался мне симпатичным — рабочий транспортной конторы. Это был веселый малый лет сорока, толстый, краснолицый; комбинезон и диагоналевая куртка сидели на нем, будто он в них родился. Он был чумазый и очень приветливый, из тех, что всем и каждому друг-приятель, каждого похлопает по плечу.

— Мне нужно найти человека по имени Оливер Латкинс, — сказал я ему.

— Латкинс? Да я недавно его видел, и часу не прошло. Впрочем, этого парня трудновато поймать, вечно он где-то рыщет по каким-то темным делишкам. Верней всего, он сейчас сколачивает партию в покер у Фрица Бейнке, в каморке позади шорного магазина. Вот что, сынок… Он вам срочно нужен, этот Латкинс?

— Да. Мне надо поспеть обратно с вечерним поездом. — Я держался внушительно и загадочно, словно опереточный сыщик.

— Тогда вот что. Есть у меня лошадка. Я сейчас выкачу таратайку, и мы объедем вместе всю округу и разыщем его. Я знаю, где он бывает.

Он был так явно дружелюбен, так быстро включил меня в круг своих приятелей, что я тотчас растаял. Я понимал, конечно, что он не забывает и о выгоде, но добродушие его было неподдельно, и если уж придется платить за лошадь, чтобы разыскать моего Латкинса, приятно, что деньги достанутся такому славному малому. Я нанял его за два доллара в час, и он, сбегав домой, прикатил на чем-то вроде черного ящика на колесах.

Он не распахнул передо мной дверцу, не сказал: «Пожалуйте, сэр». Я думаю, он скорее умрет, чем назовет кого-либо «сэром». Он и святого Петра назовет «Питом», когда предстанет перед райскими вратами, и, мне кажется, добрый святой ничуть на него не обидится.

— Ну, молодой человек, вот моя карета, — сказал он, улыбаясь во весь рот, и я почувствовал себя так, будто мы век знакомы. (Они всегда рады угодить приезжему, эти сельские жители.) Было ясно, что он уже считает себя просто обязанным разыскать мне Оливера Латкинса.

— Я, конечно, не хочу совать нос в ваши дела, — сказал он, словно бы даже смущенно, — однако, догадываюсь, вы собираетесь получить с Латкинса должок — он ведь никогда никому не платит. Он и мне еще должен шесть монет: дернула меня нелегкая играть с ним в покер. Он неплохой парень, но уж такой уродился — тошно ему деньгу из рук выпускать. Так что, если желаете получить с него, надо бы нам, как бы сказать, подкрасться к нему и окружить. Шляпа у вас больно модная, сразу видно, городской… Если сами начнете его разыскивать, он заподозрит неладное и улизнет. Давайте я зайду к Фрицу Бейнке и узнаю, а вы держитесь сзади.

Этим он окончательно покорил меня. Самому мне никогда бы не найти Латкинса. Теперь моего полку прибыло. В порыве откровенности я объяснил моему вознице, что мне надо вручить Латкинсу судебную повестку, а этот парень упрямо не хочет дать показания на процессе, где все прояснилось бы, расскажи он только об одном разговоре. Возница слушал внимательно, а я был еще так зелен, что исполнялся чувством благодарности к любому сорокалетнему мужчине, если он слушал меня без улыбки.

Под конец он хлопнул меня по плечу (очень чувствительно) и захохотал:

— Ну и удивим мы братца Латкинса!

— Поехали, друг.

— Здесь почти все зовут меня Билл. Или Мэгнусон. Уильям Мэгнусон — модный выезд и перевозка грузов.

— Хорошо, Билл. Мы заедем к этому шорнику Бейнке?

— А как же. Он наверняка там. Он часто играет в покер, а уж плутовать мастак, черт его подери! — Билл, казалось, восхищался жульническими способностями Латкинса, и я подумал: будь он шерифом, он и ловил бы его с жаром и повесил бы с нежностью.

Около шорной лавки, мрачной и унылой с виду, наша колымага остановилась, и мы зашли внутрь.

В лавке густо пахло выделанной кожей. Тощий человек, должно быть, сам мистер Бейнке, продавал фермеру хомут.

— Нолли Латкинса нынче не видали? Его приятель ищет, — с напускным простодушием спросил Билл.

Бейнке взглянул мимо Билла, прямо на меня, незнакомца, немного помедлил и признался:

— Угу, он недавно тут был. Верно, пошел к Шведу побриться.

— Ладно, если еще заглянет, скажите, что я его ищу. Может, сыграем в покер по маленькой. Говорят, он, грешник, играет в эти самые азартные игры.

— Да уж известно, какой он заводила, — проворчал Бейнке.

Мы разыскали парикмахерскую Шведа. Билл опять по доброте сердечной пошел на разведку, а я прятался возле двери. Он спросил у Шведа, а потом и у двух его клиентов, не видали ли они Латкинса.

— Не видал и видеть не хочу, — решительно и со злостью заявил Швед, — а вы, если его найдете, стребуйте с него доллар и тридцать пять центов, которые он мне задолжал.

Один из клиентов вспомнил, что, кажется, видел Латкинса на Главной улице, «по эту сторону от гостиницы».

— Ну, коли он потерял кредит у Шведа, то наверняка скоблит щеки у немца Грея, — сделал вывод Билл, когда мы снова забрались в повозку. — Сам бриться он не станет, ленив больно.

В парикмахерскую Грея мы опоздали на каких-нибудь пять минут. Латкинс только что ушел — скорее всего в бильярдную. В бильярдной оказалось, что он просто купил пачку сигарет и отправился дальше. Так мы и гонялись за ним по пятам целый час, но ни разу нигде не настигли, а меж тем было уже половина второго, и я проголодался. Сельский уроженец, я в городе частенько скучал по ядреному деревенскому словцу, и теперь, слушая соленые шуточки и замечания Билла по адресу парикмахеров, священников, врачей и ломовых извозчиков Нью-Маллиона, я от души наслаждался, и меня уже не очень заботило, найду я Латкинса или не найду.

— Не пора ли закусить? — предложил я. — Давайте зайдем в ресторан позавтракаем. Я угощаю.

— Поедем лучше ко мне домой. Я не больно люблю эти рестораны… их здесь всего четыре, и все паршивые. Мы вот что сделаем. Места красивые любите? С Вейдского холма очень вид хороший, прямо картина. Скажем моей старухе, чтоб приготовила нам завтрак, — она возьмет с вас каких-нибудь пятьдесят центов, не больше, чем в кафе, да и накормит лучше, — а потом заберемся на холм и отдохнем на травке.

Я понимал, что мой новый приятель отчасти хитрит; понимал, что его радушие не исчерпывается только братской любовью ко мне, столичному молодому человеку. Я платил ему за потраченное время, всего я заплатил за шесть часов (включая час на завтрак) и по цене, которая тогда считалась непомерно высокой. Однако он был не большим мошенником, чем я, — весь расход я ведь поставил в счет фирме, а между тем за то удовольствие, что я получал от россказней Билла, не грех было бы заплатить из собственного кармана. Его деревенская непосредственность и природная мудрость действовали на заезженного городом юнца, словно освежающий душ. Пока мы сидели на вершине холма и любовались фруктовыми садами и речкой, что петляла среди зарослей ивняка, он все говорил о своем Нью-Маллионе и нарисовал целую галерею портретов. За его насмешливостью проглядывала доброта. Ничто не ускользало от его зоркого глаза, но как бы он ни потешался, он все на свете мог понять и простить. В ярких красках описал он мне жену пастора, которая чем глубже залезала в долги, тем громче пела гимны в «епискокопальной» церкви. Поведал и о двух юношах, что явились домой из колледжа в модных кремовых брючках; и об адвокате, который носил либо галстук, либо полотняный воротничок, но то и другое вместе надеть отказывался, хотя жена годами устраивала ему из-за этого сцены. Все эти люди стояли передо мной, как живые. В тот день я узнал о Нью-Маллионе больше, чем о своем городе, да и полюбил его крепче.

Пусть Билл не имел никакого понятия об университетском образовании и городской жизни, он гораздо больше приобрел, скитаясь по стране: кем он только не был! О н работал на железной дороге, на уборке полей и на валке леса и из своих странствий вынес убеждение, что жить надо просто, с улыбкой. Он влил в меня бодрость. Теперь, вспоминая Билла, я понимаю, что подразумевают под словами «настоящий мужчина» (хотя сам ненавижу это избитое выражение).

Мы покинули безмятежный уголок среди садов и снова пустились на поиски Оливера Латкинса. Но найти его не удавалось. Наконец Билл припер к стене одного приятеля Латкинса, и тот признался, что «Оливер скорее всего уехал на ферму к своей матери, в трех милях к северу».

Разработав стратегический план, мы отправились в путь.

— Мамашу эту я знаю, — вздохнул Билл. — Страшилище. Сущая ведьма. Один раз пришлось мне перевозить ее сундук, так она мне чуть башку не оторвала — не так, видишь ли, берусь, надо осторожнее! Точно это не сундук, а корзина с яйцами. Ростом она футов девять, да четыре фута в обхвате, проворная, что твоя кошка, а уж бранится-хоть уши затыкай. Бьюсь об заклад, Оливер пронюхал, что его кто-то выслеживает, и смотался туда, прячется за материной юбкой. Ну, ничего, мы попробуем взять ее на испуг. Только ты уж сынок, предоставь это мне. Может, ты и силен в латыни да в географии, а ругаться-то не обучен.

Мы въехали во двор захудалой фермы, нас встретила дородная, бодрая старуха. Мой опекун встал перед ней, набычился и взревел:

— Вы меня помните? Я Билл Мэгнусон, из транспортной конторы. Мне нужен ваш сын Оливер. Вот мой друг из города припас для него подарочек.

— Ничего я про Оливера не знаю и знать не хочу, — заорала она в ответ.

— Эй, бросьте! Мы уже по горло сыты такой чепухой! Вот молодой человек — поверенный полицейского комиссара, и мы имеем полное право обшарить любой дом и разыскать этого самого Оливера Латкинса.

Все это прозвучало так грозно, что наша амазонка, по-видимому, струхнула. Она отступила в кухню, мы — за ней. Она схватила с приземистой, почерневшей и поседевшей от многолетнего жара плиты тяжелый утюг и двинулась на нас.

— Валяйте обшаривайте — как бы только я вас вперед не обжарила! — заорала она во все горло и расхохоталась нам вслед, когда мы в испуге попятились.

— Пошли отсюда. Еще убьет, — выдохнул Билл и уже за дверью прибавил: — Видал, как она ухмылялась? Она дурачит нас. Этакое нахальство!

Я согласился, что это неуважение к закону.

Все же мы произвели кое-какой обыск. Домишко был одноэтажный. Билл обошел его кругом, заглянул в каждое окно. Мы облазили амбар и конюшню и убедились, что Латкинса там нет. У меня едва оставалось время, чтобы поспеть на вечерний поезд, и Билл отвез меня на станцию. По дороге в город я почти не беспокоился о том, что не удалось разыскать Латкинса. Меня слишком занимали мысли о Билле Мэгнусоне. Я всерьез подумывал возвратиться в Нью-Маллион и заняться там адвокатской практикой. Если я в Билле обнаружил такую бездну человеческих достоинств, неужели я не полюблю еще неизвестных мне Фрица Бейнке, Шведа-парикмахера и сотню других соседей — неторопливых в разговоре, простодушных и мудрых. Я рисовал себе бесхитростную, счастливую жизнь, далекую от сухой учености университетских юридических фирм. Я был возбужден, словно ненароком нашел сокровище.

Однако, если я почти не думал о Латкинсе, в конторе о нем не забывали. На другое утро я застал их в большом волнении: дело было готово к судебному разбирательству, не хватало только Латкинса — я оказался тупицей, опозорил фирму. В то утро моя блестящая карьера едва не оборвалась. Шеф только что не совершил оскорбления действием, он весьма прозрачно намекнул, что я больше гожусь в землекопы, чем в юристы. Мне приказали вернуться в Нью-Маллион и послали со мной бывшего бухгалтера из лесничества, который знал Латкинса в лицо. Я огорчился: теперь мне не удастся еще раз побыть в обществе Билла Мэгнусона и насладиться его красочными рассказами.

Когда поезд подошел к Нью-Маллиону, Билл стоял на платформе около своей колымаги. Но вот что любопытно: рядом с ним стояла эта старая ведьма — мамаша Латкинса, и они вовсе не бранились, а мирно беседовали и смеялись.

Со ступенек вагона я показал на них своему спутнику и в юношеском восторге прошептал: «Вот прекрасный человек, настоящий мужчина!»

— Вчера тоже его видали? — спросил бухгалтер.

— Я провел с ним весь день.

— Он помогал вам искать Оливера Латкинса?

— Да, он мне очень помог.

— Кому и помогать, как не ему. Это же сам Латкинс и есть!

И вот что самое обидное: когда я вручил Латкинсу повестку в суд, его мать улыбнулась мне так, словно я был умненький мальчик лет семи от роду, и оба радушно и ласково приглашали меня зайти к каким-то их соседям и выпить чашечку кофе.

— Я рассказал им про вас, и им до смерти охота на вас поглядеть, — весело объяснил Латкинс. — Из всего города только они, кажется, и не видели вас вчера…

1923

Content

Синклер Льюис
Возница