Николас Блейк

БРЕННА ЗЕМНАЯ ПЛОТЬ

Роман

Глава 1

Короткий зимний лондонский день близился к концу. Сумерки бесшумно опускались на город. Вспыхивали неоновые огни рекламы, кричаще напоминая о благах двадцатого столетия: о непревзойденных качествах того или другого сорта коньяка или той или иной суперзвезды. Настоящие звезды, легкомысленно рискнув появиться в этот час на небосводе и не выдержав конкуренции, робко удалились. Множество детей и взрослых с покупками на улицах города свидетельствовали о приближении Рождества. Витрины были забиты огромным количеством ненужных мелочей, и даже движение транспорта стало более интенсивным.

Вавазур-сквер лежала в стороне от всей этой суматохи. Чинно стояли в наступившей темноте старинные дома, словно аристократы, неодобрительно посматривавшие на шум, блеск и суету нового времени.

Найджел Стрэйнджуэйз, наслаждаясь видом из окна дома номер 28, чувствовал, насколько не вяжется его добротный чисто английский костюм со всем этим сияющим великолепием. Он не подозревал, что очень скоро его безмятежному состоянию придет конец и он вынужден будет подчинить все свои мысли и чувства расследованию самого сложного из всей его практики дела.

После короткого пребывания в Оксфорде, где он предпочел Демосфену Фрейда, Найджел избрал себе профессию частного детектива — единственную профессию, где, как он любил говорить, можно сочетать хорошие манеры с научными интересами. Его тетушка, леди Марлинворт, к которой он пришел на чашку чая, считала, что человек просто обязан иметь хорошие манеры. Что касается научных интересов, то это стояло под вопросом. Именно поэтому ей не нравилась в Найджеле его манера расхаживать по комнате с чашкой чая в руке.

— Найджел, — сказала она. — Ведь рядом стоит столик. Он приспособлен для чашки гораздо лучше, чем стул.

Найджел поспешно схватил чашку и поставил ее на стол. Потом взглянул на тетушку. Она была очень похожа на свой фарфор — такая же нежная и хрупкая. У него непроизвольно промелькнула мысль: а что станет с нею, окажись она замешана в какое-нибудь дело об убийстве? Не разобьется ли она так же, как и ее хрупкий фарфор?

— Я давно тебя не видела, Найджел, — продолжила леди Марлинворт, — надеюсь, ты не переутомился. Ведь твоя профессия, должно быть, очень… э-э… очень трудная. Но у нее есть и свои хорошие стороны — ты встречаешься со многими интересными людьми.

— Нет, я отнюдь не переутомился, тетушка. Практически я уже несколько месяцев сижу без работы.

Лорд Марлинворт медленно положил на тарелку кусочек булки и тихо постучал пальцами по столу красного дерева. Он был как две капли воды похож на какого-нибудь опереточного графа, и всякий раз, глядя на него, Найджел ловил себя на этой мысли.

— Э… э… — начал лорд Марлинворт. — Э… Насколько я помню…

Найджелу не пришлось выслушивать воспоминания старого лорда, так как в эту минуту в комнату вошел его дядюшка, сэр Джон Стрэйнджуэйз. Сэр Джон был любимым братом отца Найджела и после его смерти стал опекуном юноши. Он был среднего роста, с большими руками и большими светлыми усами и напоминал переодетого садовника. Его манера держаться была решительной и уверенной — так обычно появляется в доме домашний врач или известный психиатр.

Но на самом деле сэр Джон не был ни садовником, ни врачом… Как ни странно, он был полицейским офицером.

Войдя в гостиную, он поцеловал руку леди Марлинворт, похлопал по плечу ее супруга и повернулся к Найджелу:

— Хэлло, Элизабет! Хэлло, Герберт!.. Я ищу тебя, Найджел! Я звонил тебе домой. Мне сказали, что ты здесь. У меня есть для тебя работа… О, чай! Спасибо, Элизабет! Значит, вы все еще не перешли с чая на коктейли? — Он лукаво подмигнул старой даме. Сэр Джон был большим шутником и не мог отказать себе в удовольствии подразнить леди Марлинворт.

— С чая на коктейли! Мой дорогой Джон, как тебе могла прийти в голову такая ужасная мысль! Я помню еще, как мой отец буквально вышвырнул за порог одного молодого человека, так как тот хотел выпить перед обедом коктейль. Шерри моего отца, правда, был знаменит во всей округе, но этим не стоит хвастать. Как ужасно, что в Скотленд-Ярде теперь не обращают внимания на хорошие манеры, Джон!

Говоря это, старая дама улыбалась, так как в душе была рада, что ее можно заподозрить в грехах молодежи. Лорд Марлинворт снова осторожно постучал по столу и заговорил снисходительным тоном человека, который способен все понять и все простить:

— Ах да, коктейль! Этот напиток родился в Америке, как я слышал. И сейчас входит в моду пить его в любое время дня. Но мне хватает и моего доброго шерри, хотя, признаюсь, эти американские напитки не лишены вкуса. Мы живем во времена больших перемен. В пору моей юности у человека всегда находилось время наслаждаться жизнью, «потягивая» ее, как старое бренди. А сейчас молодые люди «пьют» свою жизнь почти залпом. Но как бы то ни было, мы не можем стоять на пути у прогресса.

Лорд Марлинворт откинулся в кресле и сделал правой рукой такой жест, словно приглашал прогресс продолжать свое победоносное шествие.

— Вы проведете Рождество в Чаткомбе? — спросил сэр Джон.

— Да. Мы отправимся туда завтра. На машине. В это время года в поездах так много народу!

— Вы ладите со своим новым съемщиком в Дауэр-Хауз?

— Мы еще не имели удовольствия познакомиться с ним лично, — ответила леди Марлинворт. — Но у этого молодого человека роскошные рекомендации. Правда, есть и недостаток — он очень знаменит. С тех пор как он поселился в нашем доме, мы только и занимаемся тем, что отвечаем на вопросы, касающиеся его. Не правда ли, Герберт? И мне при этом приходится очень напрягать свою фантазию.

— И кто же эта молодая знаменитость? — поинтересовался Найджел.

— О, он совсем не так уж и молод! Но действительно знаменит. Зовут его Фергус О'Брайен, — сказал сэр Джон.

Найджел тихо присвистнул.

— О Боже ты мой! Фергус О'Брайен? Легендарный летчик? Таинственный герой, который покончил со своей полной опасностей жизнью и удалился от суеты, чтобы спокойно пожить на лоне природы? Я и не знал, что он сделал своей резиденцией Дауэр-Хауз!

— Но ты бы знал это, если бы чаще навещал свою тетушку, — заметила леди Марлинворт с легким упреком.

— Почему же об этом не писали в газетах? Ведь репортеры, как частные детективы, все время висят у него на пятках. В газетах только упоминалось, что он решил поселиться в сельской местности.

— Он просил не говорить, где именно он поселился, — ответил сэр Джон. — У него есть на это свои причины. Итак, — продолжал он, — если вы не возражаете, мы с Найджелом удалимся в кабинет. Мне нужно с ним кое-что обсудить.

Леди Марлинворт милостиво дала свое разрешение, и вскоре Найджел и сэр Джон удобно устроились в огромных креслах. Сэр Джон закурил свою вонючую трубку из вишневого дерева, в последнее время вызывавшую страх у его подчиненных.

— Итак, Найджел, — начал сэр Джон. — У меня есть для тебя работа. Как ни странно, она связана с новым обитателем Дауэр-Хауз. Он обратился к нам неделю тому назад, переслав письма с угрозами в его адрес. Эти письма он получал в последнее время с интервалом в один месяц. Они напечатаны на машинке. Я поручил дело одному из наших работников, но тому ничего не удалось выяснить. Прочти их внимательно и скажи мне потом, что ты об этом думаешь. Ведь в них ему угрожают убийством!

Найджел взял письма, они были пронумерованы по порядку, в котором поступали.

Письмо первое гласило:

«Бессмысленно, Фергус О'Брайен, пытаться скрыться в просторах Сомерсета! Даже имея крылья орла, Вам не удалось бы от меня скрыться, мой отважный летчик! Я Вас все равно убью, и Вы сами ЗНАЕТЕ ПОЧЕМУ!»

— Звучит очень мелодраматично! — заметил Найджел. — Автор, кажется, считает себя всемогущим, да еще и претендует на свой собственный литературный стиль!

Сэр Джон кивнул в знак согласия и присел на подлокотник кресла.

— Письмо без подписи, — сказал он. — Адрес тоже напечатан на машинке. На конверте почтовый штемпель Кенсингтона.

Найджел взял второе письмо.

«Что, уже забеспокоились? Железные нервы начинают сдавать? Но я не упрекаю Вас в этом. Тем более что я больше не могу заставлять преисподнюю ждать вашего появления».

— Черт возьми! — воскликнул Найджел. — А парень-то шутник! Ну, посмотрим, что говорится в третьем письме!

«Я полагаю, что это торжественное событие — я имею в виду Ваш уход из жизни — мы должны назначить на этот месяц. Все свои дела я уже завершил, но мне кажется, что с моей стороны было бы невеликодушно убить Вас до того, как Вы отпразднуете Рождество. Значит, у вас имеется более трех недель, чтобы привести в порядок ваши дела, получить отпущение грехов и отпраздновать Рождество. Судя по всему, я убью Вас на второй день праздника. Как и добрый король Венцеслаус, Вы умрете в День Св. Стефания. И прошу Вас, мой дорогой Фергус, не кончайте жизнь самоубийством, хотя я и понимаю, что Ваши нервы уже на пределе. После всех моих трудов мне совсем не хочется лишить себя удовольствия сказать Вам перед смертью, как я ненавижу Вас, Вы, Лжегерой и Белолицый Дьявол!»

— Ну как? — спросил сэр Джон после довольно длительной паузы.

Найджел еще раз в недоумении посмотрел на письма.

— Я просто не понимаю всего этого, — сказал он. — Это кажется мне чем-то нереальным. И потом, этот убийца не лишен чувства юмора. Упоминание о добром короле Венцеслаусе просто очень милое. Мне почему-то нравится человек, который писал эти письма. Ты не думаешь, что это просто шутка?

— Это было бы лучше всего, если учесть то, что знаю я. Но Брайен не считает это шуткой — иначе он не прислал бы нам эти письма.

— А как, собственно, реагировал на эти письма смелый летчик? — спросил Найджел.

Сэр Джон вытащил из кармана еще один конверт и молча протянул его Найджелу.

«Дорогой Стрэйнджуэйз! — гласило письмо. — Учитывая наше мимолетное знакомство, прошу извинения, что навязываю Вам дело, которое может оказаться просто глупой шуткой. С октября месяца каждое второе число я получаю эти письма, которые прилагаю в той последовательности, как их получал. Возможно, это дело рук сумасшедшего или одного из моих друзей, решившего разыграть меня. Но, с другой стороны, можно полагать, что все это вовсе не так. Вы знаете, что я за свою жизнь повидал очень многое, и не сомневаюсь, что есть люди, которые обрадовались бы, случись что-нибудь со мною. Возможно, Ваши специалисты смогут что-либо выяснить относительно этих писем, хотя это и маловероятно. Мне не нужна никакая полицейская охрана. Я не для того удалился от суеты жизни, чтобы проводить время в обществе Ваших полицейских. Но если Вы знаете по-настоящему толкового и не очень скучного частного детектива, который был бы не против приехать ко мне и побыть рядом со мной, то передайте ему мою просьбу. Как насчет Вашего племянника, о котором Вы мне рассказывали? Я смог бы сообщить ему кое-какие детали, но они настолько неопределенны, что в письме мне о них и упоминать не хочется. Я устраиваю у себя в доме рождественский вечер, и если он захочет приехать, то будет для меня желанным гостем. Ему лучше появиться за день до остальных гостей, то есть двадцать второго декабря.

С дружеским приветом

Ваш Фергус О'Брайен».

— Теперь все понятно, — сказал Найджел. — Понятно, какая работа меня ожидает. Я охотно поеду туда, если ты считаешь, что я достаточно умен и не скучен. Этот О'Брайен, судя по всему, очень симпатичный человек. А я всегда считал его выскочкой-невропатом. Ты его знаешь?.. Расскажи мне о нем.

Сэр Джон с шумом затянулся своей трубкой.

— Будет лучше, если ты сам составишь о нем свое мнение. После аварии, о которой ты, разумеется, слышал, его нервы, естественно, сильно сдали. Выглядит он весьма больным, но в нем еще осталось что-то от прежнего Фергуса О'Брайена. Замечу, что он никогда не стремился к рекламе. Правда, как и у всех незаурядных ирландцев, у него есть нечто от плейбоя. Я имею в виду манеру подавать все в романтическом свете и делать из всего сенсацию. Ирландцы иначе не могут. Добавлю также, что у него, как и у всех ирландцев, отличная память.

Сэр Джон замолчал и задумчиво нахмурил лоб.

— Он чистокровный ирландец? — спросил Найджел. — Или только родом из британской части Ирландии?

— Мне кажется, этого никто толком не знает. Его происхождение, как говорят, покрыто мраком неизвестности. Он появился в воздушном флоте внезапно в начале войны, и о прошлом его так никто и не узнал. Видимо, в этом человеке есть что-то необычное… Я имею в виду Необычное с большой буквы. Ведь национальных героев очень много, особенно среди летчиков. Сегодня их чествуют, а завтра они уже забыты. Но он не таков. Даже при всем ореоле романтики, его окружающем, этот человек не смог бы так надолго приковать к себе общественное внимание, не будь у него еще чего-то, недостающего «обычным» героям. Судя по всему, это ярко выраженная личность, что и рождает у многих столь долгое его почитание.

— Но разве ты не сказал сейчас, что мне лучше составить о нем свое собственное мнение? — шутливо спросил Найджел. — Но я, конечно, охотно выслушаю то, что ты скажешь о нем, если у тебя есть на то время. Я в последние годы почти ничего не слышал о Фергусе О'Брайене.

— Мне кажется, самое главное ты уже знаешь. К концу войны перечень его побед был так велик, что, если кому-то из вражеских летчиков удавалось уцелеть в бою, они считали это чудом. Его начали побаиваться даже собственные товарищи. День за днем он взлетал в небо, а когда возвращался, самолет его был похож на решето. Мак-Алистер из его подразделения как-то сказал мне, что у него создалось впечатление, будто Брайен ищет смерти, но не может ее найти или будто он продал свою душу дьяволу. И при этом Брайен даже не пил. А потом, после войны, известный его полет в Австралию. На совсем непригодной для этого машине. День он летел, а весь следующий ставил на машину заплаты. Затем некоторое время он работал для какой-то киностудии, выделывая в воздухе головокружительные пируэты. Но, я думаю, самой значительной его заслугой является спасение Джорджии Кавендиш, этой женщины-ученого. Он разыскал ее где-то в дебрях Африки, приземлился там, где приземлиться было почти невозможно, и доставил ее домой… Но, кажется, это его отрезвило. Видимо, немало способствовала этому и авария в конце полета. Как бы то ни было, но через несколько месяцев после аварии он решил расстаться с небом и поселиться где-то в тихой сельской местности.

— Да, действительно очень богатая событиями жизнь, — заметил Найджел.

— Но легендарным он стал благодаря не своим героическим поступкам, о которых знает каждый школьник, а благодаря тем фактам, о которых общественность ничего не узнала — во всяком случае, официально. Благодаря фактам, которые никогда не попадали в газеты, а только передавались из уст в уста. Речь идет о таинственных намеках, непроверенных слухах и почти невероятных событиях — в большинстве своем преувеличенных, но тем не менее основанных на фактах. Именно это и превратило его в человека-легенду.

— Можно хотя бы один пример? — попросил Найджел.

— Да, конечно! Ну, скажем, такая странная деталь. Говорят, что в воздушном бою на нем всегда были домашние туфли. У него в самолете находились тапочки, которые он надевал, как только поднимался на высоту триста — четыреста метров. Мне почему-то кажется, что это правда, хотя я и не уверен в этом. Как бы то ни было, эти тапочки стали так же знамениты, как подзорная труба Нельсона. А его антипатия к штабным офицерам? Она нередка среди людей в действующих подразделениях, но он антипатией не ограничился. Однажды, будучи командиром подразделения, он получил от какого-то высокого чина из штаба главного командования задание — в невероятно тяжелых метеорологических условиях атаковать своим подразделением артиллерийскую батарею противника. Ты знаешь, как это бывает: подразделение не должно бездействовать, иначе это будет считаться минусом для штаба. Все самолеты подразделения, кроме самолета О'Брайена, были сбиты противником… Так вот, говорят, что после этого случая он большую часть своего времени тратил на розыски на своем самолете какой-нибудь штабной машины и потом начинал ее преследовать, и причем летел над ней так низко, что колеса его самолета чуть не касались моноклей высоких чинуш. Ходили слухи, что он даже забрасывал такие машины самолично изготовленными вонючими бомбами. Во всяком случае, страху он на штабных нагнал! А доказать, что действовал О'Брайен, они не могли. Да к тому же при его популярности они бы и не отважились предпринять какие-либо шаги против О'Брайена. Авторитет его был слишком высок, а на приказы он просто плевал. Наконец, когда он зашел чересчур далеко, Фергусу вежливо намекнули, что ему лучше покинуть службу. Вскоре после этого он и предпринял полет в Австралию, о котором я уже говорил.

Сэр Джон откинулся в кресле и, казалось, даже устыдился своей болтливости.

— Выходит, что и ты подпал под его обаяние, — с улыбкой констатировал племянник.

— Что ты хочешь сказать этим, черт тебя побери!.. Но вообще-то ты прав. И готов поспорить, что и ты тоже поддашься его обаянию, проведя в Дауэр-Хауз всего лишь пару часов.

— Вполне возможно! — Найджел со вздохом поднялся и молча страусиной походкой, начал расхаживать по комнате. Спустя некоторое время он вновь обратился к своему дядюшке:

— Кое-что еще ты должен мне объяснить. Ты говорил, что газеты по известным причинам не напечатали, где именно решил поселиться Фергус О'Брайен. По каким именно причинам?

— О'Брайен не только летчик. Он интересуется также и строительством самолетов. Сейчас он работает над новой конструкцией, которая, по его словам, произведет настоящую революцию в самолетостроении. И он не хочет, чтобы об этом узнали раньше, чем нужно.

— В таком случае, возможно, за всем этим скрывается какая-то иностранная держава. Может быть, его все-таки стоит охранять полиции?

— Я тоже придерживаюсь этого мнения, — нахмурился сэр Джон. — Но попробуй что-либо сделать с этим упрямцем! Он сказал, что уничтожит все свои чертежи, если почует хотя бы запах полицейского. Он считает, что сам может позаботиться о себе, что, видимо, не лишено основания, помимо этого, на данном этапе никто еще не может разобраться в его конструкции, кроме него самого.

— Тем не менее между угрожающими письмами и его изобретением может существовать какая-то связь.

— Да, это не исключено. Но не стоит подходить к этому делу с предвзятым мнением.

— А что ты знаешь о его частной жизни? Он женат? Не говорил ли он тебе, кого пригласил к себе на Рождество?

Сэр Джон потрогал кончики светлых усов.

— Нет, не говорил. Он холост, хотя, полагаю, должен иметь успех у женщин. Кроме того, у нас нет никакой информации о нем до той поры, как он стал летчиком. Поэтому он стал чуть ли не самой таинственной личностью, о которой пишут газеты.

— Это понятно. Газеты наверняка пытались разузнать что-либо о его прошлом, а поскольку им это не удалось, решили, что у него есть веские основания скрывать это прошлое. Ведь угрожающие письма могли относиться еще и ко временам его юности, точнее говоря, к грехам его юности или… — Найджел ухмыльнулся. — Имеется, правда, и другой вариант: деньги! Должно быть, он не испытывает недостатка в деньгах, если может позволить себе снять Дауэр-Хауз… Об его состоянии что-нибудь известно?

— Мне — нет. Разумеется, у него было немало возможностей сделать большие деньги — ведь он был кумиром публики, героем номер один! Но, кажется, он не использовал их. Лучше ты сам задай ему эти вопросы. Если О'Брайен считает, что эти угрожающие письма — не шутка, он доверится тебе. — Сэр Джон поднялся с кресла. — Ну ладно, я должен идти. Сегодня вечером я обедаю у министра внутренних дел.

Взяв Найджела под руку, он повел его к двери.

— Хочу только предупредить Элизабет и Герберта, чтобы они случайно не выдали цели твоего пребывания в Дауэр-Хауз. А О'Брайену я телеграфирую, что ты прибудешь двадцать второго числа. С Паддингтонского вокзала идет удобный поезд в одиннадцать сорок пять. Если ты воспользуешься им, то как раз успеешь к чаю.

Остановившись у двери в салон, сэр Джон схватил племянника за руку.

— Позаботься о нем, Найджел! — прошептал он. — Я должен был бы тверже настаивать на вмешательстве полиции. Если действительно что-то случится, эти письма доставят нам много неприятностей. И, разумеется, ты сразу же уведомишь меня, если установишь, что за письмами что-то кроется. Если в наших руках очутятся какие-нибудь разумные гипотезы, я буду меньше беспокоиться. Ну, всего хорошего, мой мальчик.

Глава 2

Однако Найджелу не суждено было воспользоваться поездом, отправляющимся в одиннадцать сорок пять. Вечером 21 декабря ему позвонил дворецкий леди Марлинворт и сообщил, что его хозяева задержались в городе и поэтому отправятся в Чаткомб только завтра утром. Они просили передать, что будут рады, если мистер Стрэйнджуэйз составит им компанию и поедет вместе с ними на их машине. Если он не возражает, они заедут за ним ровно в девять. Найджел счел невежливым отказываться от приглашения, хотя в этой поездке у него наверняка разболится голова, поскольку он будет вынужден выслушивать в течение четырех, а то и пяти часов подряд воспоминания лорда Марлинворта.

На следующее утро ровно в девять к дверям дома Найджела подкатил «даймлер». Для его тетушки поездка в машине всегда была настоящим приключением, и поэтому к ней нельзя было относиться легкомысленно. И хотя лимузин был защищен от сквозняков и пыли лучше, чем палата в санатории, леди Марлинворт брала с собой в поездку, которая немного превышала 20 миль, дорожный плед и нюхательную соль.

Садясь в машину, Найджел натолкнулся на какую-то большую корзину, судя по всему, набитую грелками.

Когда он наконец уселся на свое место, лорд Марлинворт с разложенной на коленях географической картой посмотрел на часы и сказал, словно полководец генералу, в микрофон шоферу:

— Кокс, вы можете ехать!

Во время поездки лорд Марлинворт всячески заботился о том, чтобы поддерживать разговор: проезжая по предместьям, он делал краткие замечания об их архитектуре и проводил параллели между внешним видом домов и все уравнивающей цивилизацией двадцатого столетия. Одновременно он великодушно воздавал должное людям, которые живут в этих домах: несомненно, они играют большую роль в жизни общества и достойны восхищения. Когда машина выехала за черту города, лорд Марлинворт перенес свое внимание на чудесный пейзаж и рассказывал анекдоты о графствах, по которым они проезжали, его супруга дополняла рассказ разного рода пояснениями, касающимися родословной людей, живших там. Когда наконец путешественники достигли развилки дороги, лорд Марлинворт еще раз внимательно изучил карту и дал шоферу указания, которые Кокс принял с почтительным поклоном, словно он ехал по этой дороге не пятьдесят первый, а первый раз.

Странная, какая-то нереальная атмосфера поездки оказала на Найджела усыпляющее действие. Сначала он пытался бороться с дремотой, но потом, прекратив сопротивление, заснул.

Проснувшись, Найджел заметил, что они ехали уже не по шоссе, а по какой-то узкой проселочной дороге, где ветви деревьев почти касались верха машины. Они сделали несколько поворотов, спускаясь и поднимаясь с холма на холм. От развилки одна дорога вела к Чаткомб-Тауэрс, другая направо — к Дауэр-Хауз. Коксу было дано распоряжение сначала отвезти Найджела в Дауэр-Хауз.

Выйдя из машины, Найджел заметил, что растительность буйно разрослась с тех пор, как он был здесь в последний раз. В конце сада, метрах в пятидесяти от дверей дома, был построен военный барак. Ожидая, когда ему откроют, Найджел спрашивал себя, как О'Брайену удалось получить разрешение от лорда Марлинворта возвести на территории Дауэр-Хауз такое ужасное строение. Кроме того, он внезапно вспомнил, что забыл уведомить О'Брайена об изменении времени своего приезда и что его ожидают только к чаю.

Наконец дверь открылась, и на пороге появился широкоплечий, очень высокий мужчина в добротном синем костюме. Он бросил взгляд на Найджела и его чемодан — машина Марлинвортов тем временем уже отправилась дальше — и строго сказал:

— Благодарю вас, но пылесосы нам не нужны. Не нужны и шелковые чулки, и средства для чистки серебра, и корм для птиц.

Он хотел было закрыть дверь, но Найджел успел сделать шаг вперед.

— Я вам ничего этого не предлагаю, — сказал он. — Меня зовут Стрэйнджуэйз. Я приехал из Лондона на машине, забыв предупредить, что возможно приеду раньше.

— О, в таком случае, прошу простить меня, мистер Стрэйнджуэйз! Входите, пожалуйста! Меня зовут Беллами. Но чаще меня называют Артуром. Полковника сейчас нет, но к чаю он вернется. Я покажу вам вашу комнату. А потом — я почти уверен — вам захочется немножко поразмять ноги в саду. — Он задумчиво посмотрел на Найджела, добавив: — Или немного побоксировать со мной. После утомительной поездки это наверняка поднимет ваш тонус, если, конечно, вы — приверженец этого благородного спорта.

Найджел поспешно отклонил предложение. Какое-то мгновение Артур казался разочарованным, но потом его лицо скривилось в кислой улыбке.

— Что ж, — сказал он. — Одни привыкли работать кулаками, другие — умом. — Он почесал нос. — Все в порядке, мистер Стрэйнджуэйз. И можете не беспокоиться — мне известно, с какой целью вы сюда прибыли. От меня никто ничего не узнает. Я умею держать язык за зубами. Обо мне всегда говорили, что я нем как рыба. Даже прозвище дали — Рыба.

Найджел последовал за «Рыбой» наверх и некоторое время спустя уже распаковывал свои чемоданы в комнате с выкрашенными белой краской стенами и мебелью из дуба — не лакированной, но выглядевшей очень уютно. На стене висела только одна картина. Найджел посмотрел на нее, близоруко сощурившись, а потом, чтобы рассмотреть получше, подошел поближе — с сигаретой в одной руке и брюками в другой. На картине была изображена девичья головка, ее автором был Август Джон. Найджел не торопился раскладывать свои вещи. Он был, как сам любил говорить, прирожденным сыщиком, и его интересовали прежде всего люди и их поступки, поэтому он не спеша начал выдвигать ящики комода — не для того, чтобы уложить туда свои вещи, а чтобы посмотреть, не оставил ли там чего-нибудь тот, кто жил здесь перед ним. Но ящики оказались совершенно пустыми. Потом он открыл вазочку на ночном столике. Там было сдобное печенье. Машинально он сунул в рот несколько штук и подумал, что у летчика, видимо, очень добросовестная экономка. Затем Найджел подошел к камину и посмотрел на книги, стоявшие там. «Аравийская пустыня», «Замок» Кафки, «Величие и падение Русской империи», «Речи Джона Донна», последняя из книг — роман, принадлежавший перу Дороти Сейерс. Он раскрыл книгу. Это было первое издание, на нем красовалась надпись: «Моему другу Фергусу О'Брайену». Найджелу показалось, что он заранее составил себе не совсем верное представление о человеке, к которому приехал, все, только что увиденное, как-то мало вязалось с его представлением об О'Брайене как человеке-сорвиголове и чуть ли не самом отважном летчике.

Через некоторое время он спустился в сад. Дауэр-Хауз был длинным двухэтажным домом, выкрашенным в белый цвет, со свисающей крышей из шифера. Он был построен лет триста пятьдесят назад и представлял собой старомодную и просторную усадьбу. Фасад дома, выходивший на юг, был украшен верандой. Зайдя за угол, Найджел опять увидел деревянный барак, несуразность которого не могли скрасить даже переливающиеся в окнах лучи декабрьского солнца.

Найджел прошел по траве к бараку и заглянул в одно из окон. Огромный кухонный стол был завален книгами и бумагами. Он заметил также полки с книгами, печурку, сейф, несколько кресел и пару домашних туфель, которые валялись на полу. Обстановка этой комнаты совершенно не соответствовала обстановке внутри дома, — первая комната казалась уютной и удобной, эта же — скудно обставленной и какой-то необжитой. Не в силах подавить любопытство, Найджел нажал на ручку двери, и, к его удивлению, дверь открылась. Он вошел и какое-то время бесцельно слонялся по комнате, пока его внимание не привлекла дверь в левой стене. Судя по размерам первой комнаты, трудно было предположить, что в бараке может быть еще одна. Он открыл и эту дверь и оказался в совсем маленькой комнатушке. Кроме походной кровати, половичка и маленького шкафчика, тут ничего больше не было; уже собираясь покинуть ее, Найджел заметил фотографию, стоявшую на шкафчике. Он подошел поближе. Фотография пожелтела от времени, но девичью головку, нежное личико, словно вырезанное из слоновой кости, можно было разглядеть без труда. Девушка была без шляпы, с темными волосами, губы свидетельствовали о чистоте и невинности, в глазах читалась грусть.

Внезапно Найджел услышал за своей спиной голос:

— Украшение моей студии. Я очень рад, что вы смогли приехать.

Найджел быстро обернулся. Голос был звонкий, почти женский и до странности проникновенный. Обладатель этого голоса, улыбаясь, стоял в дверях с протянутой для приветствия рукой. Найджел подошел к вошедшему и смущенно пробормотал:

— Я… я прошу извинить меня за то, что позволил себе похозяйничать тут у вас. Всему виной мое проклятое любопытство. Если бы я получил приглашение в Букингемский дворец, меня бы наверняка застали за тем, что я роюсь в корреспонденции королевы.

— О, какие пустяки! Ведь именно для этого вы сюда и прибыли! Это я виноват, что не встретил вас, но все дело в том, что я не ожидал вас так рано. Надеюсь, Артур показал вам вашу комнату.

Найджел объяснил, почему он приехал раньше, чем собирался.

— Артур был сама любезность, — добавил он. — Он даже предложил мне побоксировать с ним.

О'Брайен рассмеялся:

— Чудесно! Это говорит о том, что вы ему понравились. Именно таким образом он выражает свои чувства. Меня он регулярно каждое утро отправляет в нокаут… Точнее говоря, делал это до тех пор, пока позволяло мое здоровье.

О'Брайен действительно выглядел нездоровым. Когда они прогуливались по лужайке перед домом, Найджел внимательно наблюдал за собеседником. Он ожидал увидеть плотного, жилистого крепыша, а перед ним был тщедушный, хрупкого сложения человек, на котором одежда висела, как на вешалке. Взору Найджела предстало бледное лицо, обрамленное иссиня-черными волосами и темной бородкой, которая частично скрывала страшный шрам, тянувшийся от виска к подбородку, и большие, но нежные руки. Несмотря на бледность и бородку, лицо О'Брайена казалось простым и совсем не романтичным. Но глаза были совсем другими — синими, почти фиолетовыми, и такими же изменчивыми, как небо в весенний день. Только что они казались взволнованными, но уже в следующее мгновение в них нельзя было прочесть ничего, кроме скуки и грусти, будто дух его витал уже где-то в другом месте.

— Взгляните-ка… — О'Брайен, весь трепеща, показал на малиновку, которая скакала по лужайке. — Она так быстро меняет место, что глаз не успевает за нею. Вы когда-нибудь обращали на это внимание?

Нет, Найджел никогда не обращал на это внимания, зато он заметил, что от волнения ирландский акцент летчика усиливается.

Кроме того, Найджел понял, что интересы этого человека очень широки, а его любопытство не ограничено одной только авиационной техникой. С этого момента он уже не сомневался, что перед ним очень интересный человек.

В это время из ближайшего леса, раздались два ружейных выстрела. О'Брайен непроизвольно вздрогнул и быстро повернул голову. Потом смущенно улыбнулся.

— Не могу избавиться от этой привычки, — сказал он. — В небе это всегда значило лишь одно: кто-то наступает тебе на пятки. Очень неприятное чувство…

— Судя по всему, выстрелы слышались из леса Люкетта… Я знаю этот район довольно хорошо. Будучи ребенком, я регулярно приезжал сюда осенью к своей тетушке. А вы сами ходите на охоту?

Глаза О'Брайена потускнели, но в следующее мгновенье опять оживились.

— Нет… Для чего? Я люблю птиц… Да и потом, меня тоже кто-нибудь может подстрелить. Вы ведь читали эти письма?.. Ну ладно, не хочу вам портить аппетит перед чаем. Об этих вещах мы можем поговорить и позднее. Пойдемте в дом.

Артур Беллами накрывал на стол. Делал он это с такой ловкостью, что при его тяжеловесности производил впечатление хорошо выдрессированного слона. Тем не менее он оказался не молчаливым выдрессированным слугой и оживлял атмосферу за чаем самыми разными замечаниями, начиная от оценки того, что стояло на столе, и кончая жизнеописаниями почти всех деревенских жителей, за исключением, может быть, пастора.

Потом Найджел вместе с хозяином перекочевал в холл, где они наполнили рюмки коньяком.

— У вас чудесная экономка, — начал Найджел, оглядывая холл, где все, как говорится, было под рукой. Расхваливая экономку, он вспомнил о цветах и печенье в своей комнате.

— Экономка? — переспросил О'Брайен. — Почему вы решили, что у меня должна быть экономка? У меня ее вообще нет.

— Мне показалось, что в доме видна женская рука.

— Наверное, вы приняли за женскую мою руку. Я люблю возиться с цветами и тому подобными вещами. Моя борода скрывает женскую натуру. Поэтому для второй женщины тут нет места. В противном случае были бы неизбежны столкновения. А работы по дому большей частью выполняет Артур.

— Так у вас совсем нет прислуги? Значит, это Артур приготовил такую вкусную закуску к чаю?

О'Брайен ухмыльнулся:

— Вы, как настоящий сыщик, должны знать все в деталях? Нет, кухарка у меня есть. Миссис Грант. Ее рекомендовала мне ваша тетушка. У миссис Грант есть свои недостатки, но в остальном она — просто золото! А когда мы принимаем гостей, к нам приходит девушка из деревни, которая прибирает в комнатах. Правда, если судить по ее внешности, она приносит грязи в дом больше, чем выносит из него. Садовник тоже из деревни. Подозреваемых вы должны искать где-нибудь в другом месте.

— Вы больше не получали писем?

— Нет… Я полагаю, что мой недруг теперь готовится ко Дню Святого Стефания.

— Вы действительно всерьез воспринимаете эти письма?

Какая-то тень промелькнула в глазах О'Брайена и тут же исчезла.

— Я и сам точно не знаю… Действительно не знаю. Нечто подобное я уже переживал в своей жизни. Но что-то в манере этого человека излагать свои мысли… — Он повернул голову и с улыбкой посмотрел на Найджела. — Знаете, мне почему-то кажется, что, если бы я хотел кого-нибудь убить, то писал бы ему точно такие же письма. Ведь обычно человек в анонимных письмах просто изливает свою злость. С психологической точки зрения такой человек труслив и не способен осуществить свою угрозу. Но когда человек действительно решает кого-нибудь убить, он может позволить себе и пошутить. Мы, католики, — единственные люди, которые могут позволить себе шутить над своей религией. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да… Примерно о том же подумал и я, когда прочел последнее письмо. — Найджел поставил свою рюмку на пол, поднялся и прислонился к камину. В ярком круге света, отбрасываемом лампой, бледное, с темной бородкой лицо О'Брайена было словно вычеканено на монете. Найджел внезапно понял, что этот человек очень раним, но тем не менее ведет себя очень спокойно, так, словно все неприятное для него уже позади, уподобляясь поэту, который сочиняет для себя эпитафию, когда смерть смотрит ему в лицо. По выражению лица О'Брайена можно было заключить, что он уже подписал договор со смертью, сшил себе саван, заказал гроб, сделал все приготовления к погребению и теперь ждет смерти как чего-то вполне обычного и незначительного в общем ходе вещей.

Найджел отогнал от себя эти странные мысли и снова перешел к делу:

— Вы говорили моему дядюшке, что у вас есть какие-то смутные подозрения, о которых вы не хотели упоминать в письме…

Последовало длительное молчание. Наконец О'Брайен выпрямился в кресле и вздохнул:

— Видимо, мне не нужно было этого писать… — Он говорил медленно, тщательно взвешивая свои слова. — Это все равно вам бы не помогло… Ну хорошо… Вам, наверное, бросилось в глаза, что в третьем письме он говорит, что хочет убить меня только после того, как мы отпразднуем Рождество? Но ведь я решил отпраздновать Рождество в этом доме только за неделю до того, как пришло это письмо. И я сразу скажу вам, почему я это сделал. Я всегда был против пышных празднеств. Предпочитаю в праздники быть в одиночестве. Так откуда же мой тайный недруг мог знать, что я собираюсь праздновать рождественский вечер среди своих друзей, если он не принадлежит к кругу тех людей, кого я пригласил?

— Выходит, он один из тех, кого вы пригласили, или знаком с кем-то из вами приглашенных?

— Да. И благодаря этому круг сужается. Только я никак не могу поверить, что писавший — один из моих гостей. Я пригласил только настоящих друзей. Но теперь я никому не верю — именно теперь. И я совсем не хочу умирать раньше времени! — В глазах его появился стальной блеск. На какое-то время он опять превратился в бесстрашного летчика и не выглядел больше запуганным сельским жителем. — Поэтому я сказал себе: Фергус, ты богатый человек, ты сделал завещание и те люди, которых ты упомянул в завещании, знают об этом! Поэтому-то я и решил, после того как получил второе письмо, пригласить на Рождество только моих главных наследников, чтобы всех их держать под контролем. Мне всегда было неприятно иметь врага у себя за спиной. Особенно того, чье оружие спрятано. Завещание находится у меня в сейфе.

— Вы хотите сказать, что все гости, которые приедут завтра, являются вашими наследниками?

— Нет. Мои наследники — только один или два из приглашенных. Я не скажу вам, кто именно. С моей стороны это было бы непорядочно по отношению к ним. Ведь, возможно, они так же невинны, как новорожденный младенец… Хотя бывают обстоятельства, при которых за пятьдесят тысяч фунтов люди убивают своего лучшего друга.

Произнеся эту фразу, О'Брайен вызывающе посмотрел на Найджела.

— Значит, от меня требуется только одно: быть начеку, — заметил тот. — Быть чем-то вроде сторожевого пса в овечьей шкуре? Это, разумеется, трудно, так как не знаешь, на кого в первую очередь нужно обратить свое внимание.

Обезображенное шрамами лицо О'Брайена осветилось какой-то обезоруживающей улыбкой.

— Да, это трудно. И я не попросил бы об этом никого другого. Я достаточно наслышан о вас, чтобы прийти к выводу, что вы, именно вы, относитесь к числу тех немногих людей, которые умны, трезво смотрят на вещи и обладают необходимой фантазией. Попробуйте сказать о себе, что это не так! Это так!

Найджел впервые в жизни встречался с такой открытой лестью — теплой, избыточной, почти детской, которая может исходить только от ирландца. И реакция у него на эту лесть была точно такая же, как и у любого другого англичанина, — он уставился глазами в пол и быстро переменил тему.

— Возможно, у этого человека были другие мотивы? — с сомнением спросил он.

— Речь может идти и об изобретении, над которым я работаю. Как вы знаете, дизельные машины сегодняшнего дня нуждаются в очень длинной стартовой дорожке. И если врагу, скажем, в будущей войне удастся уничтожить большую часть аэродромов массированным ракетным огнем, воздушный флот практически будет исключен из военных действий. О чем это говорит? — Маленький летчик вскочил с кресла, подбежал к Найджелу и несколько раз ткнул его пальцем в грудь. — О том, что самолеты в будущем не должны зависеть от взлетных полос! Что они должны подниматься в воздух вертикально! А так как они порой должны находиться в воздухе длительное время, то и расход горючего не должен быть большим! Над этой проблемой я и работаю…

О'Брайен снова упал в кресло и провел рукою по бородке.

— Мне не нужно говорить вам, что все это должно остаться в абсолютной тайне. Я узнал, что одной иностранной державе удалось разведать, над чем я работаю, и она с помощью шпионов пытается выяснить детали. Моя работа еще далеко не закончена, чтобы ею можно было воспользоваться, даже если и удастся выкрасть мои чертежи и расчеты. Но, возможно, они считают, что мне лучше умереть до того, как мои планы претворятся в жизнь.

— Свои разработки вы держите здесь?

— Они находятся в единственно надежном сейфе — в моей голове. У меня очень хорошая память на цифры и тому подобное. Поэтому я сжег все наиболее важные чертежи и расчеты. — О'Брайен вздохнул. В свете лампы его лицо казалось усталым и измученным.

— Может быть, есть еще какие-нибудь причины для вашего убийства? — после долгой паузы прервал молчание Найджел.

— Больше, чем вы думаете, — ответил О'Брайен. — Я немало путешествовал по свету и наверняка нажил себе достаточно врагов; я не сомневаюсь, что рано или поздно мне придется за все рассчитаться. Я убивал мужчин, любил женщин, а ведь при этом непременно появляются недруги. Но при всем желании я не могу вам дать список моих врагов, у меня его просто нет.

— Тон анонимных писем свидетельствует о том, что человек питает к вам личную ненависть. Таких писем не пишут, если хотят убить, чтобы завладеть деньгами или изобретением…

— Вы так думаете? А вы не допускаете, что это лучший способ замаскировать свои истинные мотивы?

— Хм… Ваши слова справедливы… Расскажите мне подробнее о приглашенных на Рождество.

— Только без всяких деталей. Я хочу, чтобы вы изучили каждого без предвзятости. Ну, в первую очередь — Джорджия Кавендиш. Эта женщина — ученый. В свое время я вызволил ее из одной очень неприятной истории в Африке, и с тех пор мы с ней друзья. Удивительная женщина! Ее брат Эдвард Кавендиш занимает какое-то видное место в Сити. Он похож на настоятеля церкви, но я подозреваю, что в юности Эдвард был настоящим сорванцом. Потом, у меня будет человек по имени Киотт-Сломан. Во время войны он был важной птицей, а сейчас содержит ресторан. Следующий — Филипп Старлинг…

— Что? Неужели профессор университета? — взволнованно перебил его Найджел.

— Он самый. Вы его знаете?

— Еще бы! Когда-то он был моим учителем, практически единственным, кому удалось примирить меня с греческим языком. Прекрасный человек! Его сразу можно вычеркнуть из списка подозреваемых!

— Это выглядит не совсем профессионально, — усмехнулся О'Брайен. — Ну вот, кажется, и все… Хотя нет, я забыл Люсиллу Траль. Настоящая красавица! Будьте осторожны, иначе попадете к ней в сети!

— Постараюсь поменьше с ней общаться. А какие меры предосторожности вы собираетесь принять? Или ожидаете их от меня?

— Об этом мы еще успеем поговорить. — Хозяин дома вяло повернулся в кресле. — У меня, например, есть револьвер, и я еще не разучился им пользоваться. Кроме того, я надеюсь, что наш незнакомец сдержит свое обещание и даст мне спокойно отпраздновать Рождество.

Позднее, уже лежа в постели, Найджел услышал, как хлопнула дверь дома и в саду послышались удаляющиеся сторону барака шаги. Найджел был обескуражен тем количеством противоречий, которые обнаружил в рассказе бывшего летчика. Тем не менее ему казалось, что все эти противоречия можно свести в единую схему. Но как? Он задумался. Все увиденное и услышанное за прошедший день позволяло сделать следующие три вывода: во-первых, О'Брайен относился к этим анонимным письмам гораздо серьезнее, чем представилось на первый взгляд и чем он хотел показать сэру Джону Стрэйнджуэйзу; во-вторых, далеко не полные объяснения, полученные от летчика, еще больше запутывали ситуацию; и в-третьих, даже при данных обстоятельствах выбор гостей был в высшей степени странным. Возможно, Найджел понял бы гораздо больше, если бы мог в этот момент заглянуть в окно барака. Он увидел бы улыбку на лице О'Брайена, укладывавшегося на свою походную кровать, и услышал бы полные страсти стихи из драмы елизаветинской эпохи, которые шептал маленький летчик, обращая взгляд к далеким звездам.

Глава 3

Найджела разбудил сильный стук в дверь. «О Боже, неужели это уже произошло?» — было первой мыслью молодого детектива. Он показался себе часовым, заснувшим на посту. Облизав пересохшие губы, он крикнул:

— Войдите!

В дверном проеме показалось лицо Артура Беллами. Оно светилось лукавой улыбкой. При виде его все страхи Найджела сразу улетучились.

— О Боже мой! Вы что, больны, мистер Стрэйнджуэйз? У вас лицо белее простыни… Полковник просит передать вам, что завтрак будет в девять. Или, может быть, вы позавтракаете у себя в комнате?

— Нет-нет, я совершенно здоров, Артур, — неуверенно ответил Найджел, — просто мне приснился страшный сон.

Артур почесал перебитый нос и глубокомысленно изрек:

— Ага… Значит, слишком много выпили вчера вечером. Это очень опасно… Знаете, когда ночью выделяется желудочный сок, всегда появляются нарушения в мозгу. Отсюда и кошмарные сны, сэр.

У Найджела не было времени проверить научную обоснованность этих сентенций, ибо в этот момент под его окном кто-то запел сильным баритоном.

Артур Беллами откинул голову назад и начал подпевать каким-то резким и печальным фальцетом. Найджел, которого в таких случаях не приходилось просить дважды, тоже стал издавать какие-то хриплые звуки. По ту сторону холма, в деревне, сразу залаяли собаки, лорд Марлинворт, в своей спальне в Чаткомб-Тауэрс, начал постукивать пальцами по ночному столику, выражая тем самым свое неодобрение.

Когда музыкальная пятиминутка закончилась и Артур вышел, Найджел выглянул из окна. Внизу, в саду, стоял Фергус О'Брайен, держа под мышкой несколько веток с узкими острыми листьями. Он внимательно смотрел на прыгающего в траве воробья, к которому вскоре присоединились две малиновки. У всех троих перья распушились от холода. Они ждали хлебных крошек, обычно спрятанных у полковника в кармане. «Настоящая идиллия, не имеющая ничего общего с его страхами», — подумал Найджел.

Но когда летчик, увлеченный кормлением птиц, немного повернулся, Найджел увидел, что другой его карман оттопыривается от лежащего в нем револьвера. Этот факт опять вернул его к опасной действительности. О'Брайен поднял глаза и посмотрел на окно Найджела.

— Советую закрыть! — сказал он. — В такую холодную погоду вы можете здорово простудиться! — В его голосе звучало искреннее беспокойство.

Храбрый и беспощадный летчик — и при этом добрый и заботливый человек. Что за противоречивая личность! Постоянные мысли о нем довели Найджела до головной боли. Но каков О'Брайен на самом деле? И можно ли понять его? А он, Найджел Стрэйнджуэйз, должен охранять летчика! Это все равно, что охранять тень в ветреный день!

Большую часть дня О'Брайен и Найджел занимались тем, что украшали дом к празднику. О'Брайен проявил при этом недюжинную энергию, перекочевывая с омелой и плющом в руках из комнаты в комнату. Найджел довольно спокойно шествовал за ним. Попутно он хотел запомнить планировку дома. Дом напоминал лежащую плашмя букву «Т», причем основная жилая часть дома располагалась в удлиненной горизонтальной части этой буквы, а укороченную, вертикальную, занимало помещение для прислуги.

В центре первого этажа, выходя окнами на юг, находился тот самый холл, где они сидели накануне вечером. Справа от холла разместились столовая и небольшой кабинет, которым, видимо, пользовались нечасто. Вся левая сторона первого этажа была отведена под огромную гостиную с окнами на юг и восток, а балконные двери выходили в ту сторону сада, где находился барак. В северо-западной стороне дома располагалась бильярдная, над ней же вдоль длинного коридора помещались семь спален, которые, как установил Найджел, шли, если считать с запада на восток, в следующем порядке: сначала комнаты Люсиллы Траль и Джорджии Кавендиш (их ванные находились напротив комнат), затем следовали, по порядку, комнаты Эдварда Кавендиша, Найджела Стрэйнджуэйза, Старлинга и Киотт-Сломана.

— Значит, одна останется пустой, — заметил Найджел, когда они подошли к двери в конце коридора.

— И да, и нет, — ответил О'Брайен, и глаза его засверкали, как у нашкодившего школьника. — Здесь сплю я, — сказал он, вводя Найджела в эту комнату.

— Мне показалось, что вы спите в бараке.

— И там тоже. На войне я так привык к аскетической жизни, что порой мне бывает трудно спать в нормальных человеческих условиях. — Он понизил голос до таинственного шепота: — Но эти две ночи я буду спать здесь. В рождественскую ночь и последующие за ней я только сделаю вид, будто ложусь спать в этой комнате, а на самом деле вылезу на крышу веранды, спрыгну в сад, доберусь до барака и запрусь в моей маленькой комнате. Представляете себе физиономию убийцы, который наведается сюда, чтобы убить меня! А комната пуста! А еще лучше, если он решится выстрелить в меня в темноте, а наутро обнаружит меня целым и невредимым, мирно уплетающим свой завтрак. — О'Брайен отступил на шаг, удовлетворенно потирая руки. — Во всяком случае, благодаря этому фокусу ночью я буду в безопасности, ну а днем… — его губы внезапно вытянулись в сплошную тонкую линию, и он похлопал себя по оттопыренному карману, — днем я смогу постоять за себя… Разве что в мою еду подсыпят яду. Что ж, если убийце это удастся, несмотря на то что рядом будет Артур Беллами, тогда вам придется иметь дело с моим трупом.

— Значит, мне остается только наблюдать и молиться?

— Совершенно верно, мой дорогой, молиться! — Полковник взял Найджела под локоть. — Но не забывайте и наблюдать за всем происходящим!

Тихо отворилась дверь. На пороге появилась седая женщина с суровыми чертами лица.

— Что вы желаете на обед, мистер О'Брайен?

Тот дал женщине точные указания. Найджел успел рассмотреть ее, пока она стояла с кислым лицом, скрестив костлявые руки на переднике. Когда она ушла, Найджел спросил:

— Значит, это миссис Грант! Хотел бы я знать, сколько времени она стояла под дверью. Мне почему-то кажется, что она что-то имеет против вас.

— Вы наверняка ошибаетесь… Миссис Грант, правда, может действовать человеку на нервы, но она вовсе не злая женщина. Мне кажется, вы уже начинаете нервничать, Найджел? — насмешливо добавил он.

Около полудня они прервали работу. Найджел вышел на воздух и огляделся. Позади дома он обнаружил двор с хлевом и гаражом. В гараже стояла спортивная машина. В конюшнях он нашел какой-то хлам и старика, невидящими глазами уставившегося на рукоятку лопаты. По всем приметам это был садовник по имени Джереми Негрум. На Пасху исполнится ровно пятьдесят лет, как он начал ухаживать за садом Дауэр-Хауз и качать мехи церковного органа — сперва еще мальчиком, а потом взрослым мужчиной.

Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что этому человеку уже поздненько планировать какие-либо убийства. Найджел повернулся, собираясь направиться дальше. В тот же момент он почувствовал, как старик тронул его за рукав. В красных глазах Джереми появились признаки жизни, а когда он заговорил, Найджел буквально окаменел:

— Вы охраняете тут мистера О'Брайена, сэр? Эти рождественские праздники опасны для него. Когда он приехал сюда, я сразу сказал своей жене: «Мать, новый господин Дауэр-Хауз не долго задержится на этом свете…» Дело в том, что у нас бывает снег, сэр. Это очень плохое время для стариков и больных, особенно в Чаткомбе, когда дует восточный ветер. Мистер О'Брайен — лучший хозяин, какого я когда-либо знал, но он очень болен. И этот ветер его доконает, совершенно точно… Если он вовремя не уедет отсюда.

Обдумывая услышанное, Найджел прошел к огороду, который располагался в восточной части поместья. Ветер действительно был резким. На мгновение он остановился у барака с подветренной стороны и опять заглянул в окно каморки. Ему показалось, что там чего-то не хватает, но, прежде чем он успел сообразить, чего же именно, его внимание привлекла машина, подъехавшая к главному входу. Маленький, несколько полноватый и безупречно одетый человек выскочил из машины. Из-за своей близорукости Найджел не смог как следует разглядеть его.

— Если вы не поставите на свою развалину новые рессоры, я пожалуюсь министру транспорта! — резко бросил шоферу маленький человек.

— Хэлло, Филипп! — воскликнул Найджел.

Филипп Старлинг, профессор университета и крупный специалист в области греческой культуры и литературы, удивленно откликнулся:

— О Бог ты мой! Да ведь это же Найджел! — Он перебежал лужайку и, приблизившись к Найджелу, потряс его за плечи, затем возбужденно спросил: — Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Ах да, ведь у тебя где-то в этом районе живут аристократические родственники! Не так ли? Как их зовут? Марлинспайк?.. Нет-нет, не говори! Я сам вспомню! Ага, вспомнил — Марлинворт. Я никогда не был знаком с лордом. Ты должен меня ему представить.

Найджел прервал энергичный словесный поток Старлинга:

— Нет, я живу у О'Брайена… А могу я спросить, что тут делаете вы?

— Коллекционирую знаменитостей… Аристократов я уже всех собрал и теперь занимаюсь разного рода знаменитостями. Откровенно говоря, по большей части они чертовски скучны. Но на этого летчика я возлагаю большие надежды. Он кажется мне милым человеком, хотя я и встречал его только раз, на каком-то обеде; правда, я был тогда не совсем трезв — там подавали такой ужасный портвейн — и потому мог и ошибиться.

— И эта единственная встреча на обеде дала ему повод пригласить вас на свою вечеринку для избранных?

— Всему виной, вероятно, мое личное обаяние. Поверь мне, у меня есть приглашение… Только ты выглядишь слишком уж подозрительным. Ты что, выступаешь здесь в роли тайной полиции? Должен охранять столовое серебро или что-либо в этом роде?

«Не что-либо, а кого-либо», — охотно ответил бы Найджел, но ему пришлось ответить более уклончиво.

— И да, и нет, — сказал он. — Только, Филипп, прошу вас, ради Бога, не говорите никому из гостей, что я — детектив. Это очень важно.

— Хорошо, хорошо, мой мальчик! Я буду нем как рыба. Ты знаешь, если бы я не был профессором, то выбрал бы себе твою специальность. Меня ужасно привлекают теневые стороны жизни. Правда, этого вполне хватает и в университете, так что совсем не обязательно заниматься преступлениями профессионально… Да, ты слышал о старосте студенческого союза, которого поймали, когда он пытался выкрасть экзаменационные задачи?

Пока профессор рассказывал скандальную историю, они добрались до дома.

За ленчем знаменитый летчик и известный ученый открыли небольшую дискуссию о достоинствах Греты Гарбо и Элизабет Берглерх. Оба оказались прекрасными собеседниками: О'Брайен — благодаря своей несломленной жизнерадостности, Стерлинг — благодаря редкой образованности.

После ленча полковник умчался на своем спортивном кабриолете на вокзал, чтобы встретить Люсиллу Траль и Киотт-Сломана. Когда те прибыли в усадьбу, Найджел отметил про себя, что Киотт-Сломан представляет собой тип довольно занудного мужчины с глазами, напоминающими голубой фарфор, и нетерпеливым ртом профессионального болтуна. Люсилла Траль соответствовала описаниям полковника — она действительно была красавицей. Она вышла из машины подобно Клеопатре, спускающейся со своего золотого трона, и даже резкий ветер оказался бессильным перед ее духами. Для женщины она была довольно высокой.

— Черт возьми! — восхищенно пробормотал Найджел, когда она легко, словно мотылек, порхнула к парадной двери.

— Чепуха! — бросил Филипп Старлинг, услышав слова Найджела. — В Брайтоне женщин такого рода до черта и больше; в конце недели их можно получить на каждом углу за два гроша. Безлики и скучны.

— Но ты должен сознаться, Филипп, что выглядит она прекрасно!

— Чепуха! Крадется, как ягуар! — с непонятным упорством возразил маленький профессор. — У тебя очень старомодный вкус, Найджел.

Они прошли в холл. Киотт-Сломан уже вовсю рассказывал о неудобствах, перенесенных ими в пути. Филипп Старлинг не обратил на него никакого внимания, а сразу направился к Люсилле Траль. К величайшему изумлению Найджела, он похлопал ее по плечу, спросив:

— Ну, старая подружка, как поживаешь?

По мнению Найджела, Люсилла Траль весьма удачно парировала эту наглость. Она в свою очередь похлопала Стерлинга по щеке и проворковала:

— О, да это Филипп! Как поживают твои миленькие маленькие студентики?

— Немного лучше с тех пор, как исчезла Люсилла.

О'Брайен, с довольным видом наблюдавший за этой сценой, вмешался, чтобы перезнакомить всех. Найджел заметил, что Люсилла наградила его долгим взглядом, словно проверяя содержимое его кошелька. Потом, повернув голову в сторону Киотт-Сломана, она вызывающе медленно отвела зеленые глаза от О'Брайена.

— Мне кажется, Фергус неважно выглядит, не правда ли? — спросила она. — Придется мне позаботиться о тебе, Фергус…

И с настойчивой нежностью взяла в свою руку руку полковника.

Киотт-Сломан выглядел разочарованным. Видимо, его не устраивало, что Старлинг прервал его рассказ, и на представление он ответил лишь коротким кивком. Найджел отметил, что между этими двумя людьми сразу возникло нечто вроде взаимной неприязни — возможно, то самое чувство, которое возникает между компанейским человеком и эгоистом, для которого не существует ничего, кроме его собственных монологов!

— Старлинг? — медленно проговорил Киотт-Сломан. — Кажется, я где-то слышал это имя.

— Сильно сомневаюсь в этом, — ответил профессор. — Хотя, возможно, вы читаете «Гуманитарный месячник»?

Новоприбывших провели в их комнаты, и в холле остались только Найджел и Старлинг.

— Вот уж не думал, что вы знакомы с этой девушкой! — заметил Найджел.

— Траль? Ну так ведь приходится бывать то тут, то там. Какое-то время она жила в Оксфорде.

Зная любовь Старлинга к скандальным историям, Найджел подивился такой скупости ответа. По меньшей мере он ожидал услышать, что Люсилла — незаконная дочь проректора университета.

Ближе ко второй половине дня, незадолго перед чаем, вдали послышался какой-то странный шум. Найджел выглянул из окна и увидел необычное зрелище. Старомодная спортивная машина поднималась по склону. Весь ее кузов был увешан багажом. За рулем машины сидела молодая дама, на плече которой подпрыгивал зеленый попугай. Рядом с ней расселся огромный дог. Оставшееся место занимал мужчина средних лет, который тоже выглядел не совсем обычно. Машина остановилась — видимо, не с помощью тормозов, а вследствие собственной слабости. Дама выпрыгнула из машины и тотчас же принялась отвязывать багаж. На помощь к ней поспешил Артур Беллами.

— А, Артур, старый мошенник! — воскликнула дама. — Тебя еще не повесили?

Артур польщенно улыбнулся:

— Как видите, мисс Кавендиш! А вы чудесно выглядите! И Аякс тоже… Это ваш брат? Очень рад познакомиться с вами, мистер Кавендиш!

Джорджия Кавендиш устремилась в дом и буквально бросилась в объятия О'Брайена. При этом она непрерывно о чем-то болтала. Найджел, наблюдавший за этой сценой, невольно ухмыльнулся.

Первый день Рождества, семь тридцать вечера. В течение двух предыдущих дней Найджел с неусыпным вниманием наблюдал за всем происходившим в доме, но не обнаружил почти ничего интересного; по мере приближения второго дня Рождества его охватило волнение: он почувствовал, что между гостями существуют какие-то скрытые взаимоотношения. И тем не менее у Найджела не было ни одной серьезной зацепки. Ему казалось невозможным, чтобы человек, замышлявший убийство, вел себя так раскованно и по отношению к хозяину, и по отношению к гостям. Все гости О'Брайена держались ровно, не вызывая никаких подозрений. Значит, этот некто обладал огромной выдержкой или же опасность грозила полковнику извне. Был еще и третий вариант решения загадки: письма были всего лишь шуткой.

В этот вечер лорд и леди Марлинворт приняли приглашение приехать на обед в Дауэр-Хауз, и Найджел заблаговременно спустился вниз, чтобы встретить их. Стоя перед гостиной, он услышал за дверью приглушенный разговор. Голоса с дружелюбными и мягкими интонациями нельзя было не узнать.

— Нет, не сегодня вечером…

— Но, Фергус, дорогой, мне так этого хочется! И это совершенно безопасно. Почему я не могу…

— Не можешь, потому что я так решил. Будь послушной девочкой и делай так, как я говорю. И не задавай вопросов, на которые я не отвечу.

— О, какой ты жестокий! Какой жестокий! — Голос Люсиллы, обычно такой холодный и бесстрастный, сейчас был неузнаваемым. Едва Найджел успел отойти от двери, как Люсилла выбежала из нее и, не заметив его, устремилась прочь. «По крайней мере, хоть раз ты получила то, чего заслуживаешь, — подумал Найджел. — Неудивительно, что О'Брайен не хочет пустить тебя в свою спальню. Ведь он намеревается ночевать в бараке».

Обед подходил к концу. О'Брайен, восседавший в центре стола, бледный и с черной бородкой, походил на ассирийского царя. Он был в превосходной форме и расточал леди Марлинворт комплименты, так что старая дама даже хихикала от удовольствия.

— О, мистер О'Брайен, такого льстеца я еще ни разу в жизни не встречала!

— Я нисколько не льщу вам, сударыня! Не правда ли, Джорджия, леди Марлинворт выглядит так, будто присутствует на своем первом балу?

Джорджия Кавендиш в зеленом бархатном платье, на плече у которой по-прежнему сидел попугай, насмешливо повернула к нему свое смуглое лицо. На другом конце стола лорд Марлинворт со старомодной внимательностью ухаживал за Люсиллой Траль. По лицу девушки нельзя было заметить того разочарования, свидетелем которого случайно оказался Найджел. В плотно облегавшем белом платье она выглядела очаровательно и отвечала на комплименты лорда Марлинворта с милой улыбкой. Но Найджел обратил внимание, как часто она бросала взгляды на О'Брайена, а потом заметил, что, когда она посмотрела на Джорджию Кавендиш, лицо ее стало холодным и жестким. Брат Джорджии беседовал с Филиппом Стерлингом о каких-то финансовых проблемах. Сейчас Найджел первый раз имел возможность услышать то, о чем говорил Кавендиш. Судя по всему, область финансов была ему хорошо знакома, и кроме того, было очевидно, что у этого человека быстрый и острый ум. Пока говорил Филипп, Найджел заметил, как Эдвард неоднократно поглядывал на Люсиллу. При ее красоте это было неудивительно — только выражение лица Эдварда казалось довольно странным: он смотрел на девушку с задумчивой сдержанностью игрока в покер, изучающего свои карты. Кроме того, Найджелу бросилось в глаза, что Люсилла заметила эти взгляды, но избегала отвечать на них. Киотт-Сломан соревновался с лордом Марлинвортом в предупредительности и любезности, а его водянистые, беспокойные и немного глуповатые глаза с бесстыдной настойчивостью останавливались на губах и плечах Люсиллы. Он победил лорда Марлинворта, так сказать, открытым насилием, перебивая тихую речь лорда своим зычным голосом и рассказывая Люсилле одну историю за другой. Несомненно, в этой напористости тоже заключалось своего рода обаяние.

Разговоры, будто всплески, возникали то на одном, то на другом конце стола. Найджел вдруг ощутил, что, несмотря на кажущееся оживление, атмосфера за столом была напряженная. И напряжение исходило от одного-единственного человека. Да и как было не волноваться О'Брайену, когда его роковой час все приближался.

Внезапно он встал, поднял свой бокал и, как-то неопределенно взглянув на Найджела, произнес:

— Предлагаю тост! За отсутствующих друзей и… за присутствующих врагов!

Последовало короткое, но тягостное молчание. Джорджия Кавендиш прикусила губу. Ее брат как-то растерянно посмотрел по сторонам. Лорд Марлинворт побарабанил по столу. Люсилла и Киотт-Сломан обменялись взглядами. Филипп Старлинг оглядел всех присутствующих и ухмыльнулся.

Молчание нарушила леди Марлинворт:

— Что за нелепый тост, мистер О'Брайен? Неужели у вас в Ирландии приняты подобные тосты? Ведь там такие удивительные люди!

Старая дама хихикнула и пригубила вино. Другие последовали ее примеру. И как раз в тот момент, когда все поставили свои бокалы на стол, неожиданно погас свет. Найджел почувствовал, как у него останавливается сердце. Сейчас! Значит, это было предупреждение… Но уже в следующий момент он назвал себя истеричной старой девой. Вошел Артур Беллами, неся в руках рождественский пудинг с горящими свечами. Он поставил его на стол перед полковником и заметил довольно громким шепотом:

— Израсходовал целую коробку спичек, прежде чем смог зажечь все свечи. Готов побиться об заклад, что Грант выпила всю водку, а бутылку наполнила водой…

С этими словами он отступил назад и снова зажег свет. О'Брайен бросил леди Марлинворт извиняющийся взгляд, но та совсем не казалась обиженной.

— Какой у вас великолепный дворецкий! Настоящая личность! Нет-нет, больше ни капли! Неужели вы хотите меня споить… Ну хорошо, только полрюмочки! — Потом она посмотрела на полковника и похлопала его по руке веером. — Ваше лицо напоминает мне лицо человека, которого я видела когда-то очень давно… Герберт! — воскликнула она. — Кого тебе напоминает мистер О'Брайен?

Лорд Марлинворт начал пощипывать свои седые шелковистые усики.

— Право, не знаю, моя дорогая… Может быть, одного из твоих несчастных почитателей? Но мне думается, что до сих пор мы не имели чести знать кого-либо из членов ирландской семьи О'Брайенов. В какой части страны…

— Наше поместье лежит неподалеку от замка великого короля Брайена Бору, — ответил О'Брайен с торжественной серьезностью.

Киотт-Сломан хотел было рассмеяться, но под ледяным взглядом полковника смех сразу превратился в тихое покашливание.

— Твой род имеет замок, а в замке, конечно, водятся привидения. Ты никогда мне об этом не рассказывал, — упрекнула О'Брайена, наморщив носик, Джорджия.

— Привидения? Домашние привидения? Не думаю, что какие-то привидения могли изменить что-либо в нашем старике Слип-Слопе! — бросил Киотт-Сломан.

«Странное прозвище для О'Брайена», — подумал Найджел и по лицам присутствующих понял, что, кроме Киотт-Сломана, никто не знал этого прозвища.

— У нас в Ирландии домашние привидения всегда начинают выть, когда кто-либо из семьи должен умереть, — быстро вставил полковник. — И если кто-нибудь сегодня ночью услышит вой, это значит, что пришел и мой черед.

— А когда мы все стремглав сбежим вниз, то увидим, что Аяксу просто приснился страшный сон, — сказала Джорджия с едва заметной дрожью в голосе. Люсилла Траль зябко передернула плечами.

— К чему такие страхи в рождественский вечер! — заметила она. — Неужели нужно обязательно говорить о смерти?!

— Моя дорогая девочка! — заметил лорд Марлинворт. — Вам нечего бояться! Достаточно смерти взглянуть на ваше личико, и она, так же как и мы все, ляжет у ваших ног. — Он сделал изящный жест рукой и заговорил, уже обращаясь ко всему обществу: — Такие предвестники смерти существуют не только в Ирландии. Я очень хорошо помню подобного рода явление, которое коснулось семейства моего старого друга Висканта Хьюзватера. На территории его поместья стояла полуразвалившаяся часовня, колокола которой начинали звонить по ночам, если наступал черед умереть кому-нибудь из членов его рода. Однажды ночью бедняга Хьюзватер, отличавшийся отменным здоровьем, услышал этот звон. К несчастью, он был почти глухим и, приняв звук колокола за пожарную тревогу, выскочил на улицу — да простят меня дамы — в чем мать родила. А ночь была очень холодной. И, простудившись, он подхватил воспаление легких, а через два дня его не стало. Это лишний раз доказывает, что нельзя легкомысленно относиться к предостережениям свыше. Ведь между небом и землей связей гораздо больше, чем мы предполагаем.

В этот момент леди Марлинворт сочла своевременным пригласить дам в гостиную. Мужчины сгруппировались вокруг хозяина дома.

— Может быть, чашечку кофе, лорд Марлинворт? — спросил тот. — Найджел, кофе? — И он начал разносить чашки с кофе. — Если хотите орехов, вам достаточно протянуть руку. К сожалению, я не смог достать особых сортов, Киотт-Сломан. Фарква запоздал с поставкой! Но вы должны показать нам свое искусство! Готов держать пари, что вы единственный из присутствующих, кто может разгрызть грецкий орех зубами!

Киотт-Сломан тотчас же продемонстрировал свое искусство, все другие постыдно спасовали.

— Вы, кажется, интересуетесь Шекспиром, лорд Марлинворт? — продолжал меж тем полковник. — А вы знаете кого-нибудь из драматургов послеелизаветинской эпохи? Великолепные вещицы они творили! У Шекспира люди погибают тысячами, а у них десятками тысяч! Откровенно говоря, мне нравится, когда, перед тем как опустится занавес, вся сцена заполнена трупами! А какая у этой эпохи поэзия! — О'Брайен начал цитировать стихи голосом мягким и проникновенным, устремив взгляд куда-то вдаль. Но, не дочитав до конца, он вдруг умолк, словно устыдился, что столь простые слова произвели на него такое глубокое впечатление. Лорд Марлинворт неодобрительно постучал пальцами по столу.

— Разумеется, очень впечатляюще, но это не Шекспир! Далеко не Шекспир! Может быть, я старомоден в своих вкусах, но я считаю Шекспира самым великим!

Вскоре после этого мужчины присоединились к дамам. Позднее Найджел мог лишь смутно припомнить, в какие игры они там играли и какие истории рассказывали, ибо чувствовал себя совсем разбитым, что было отнюдь не удивительно после такой обильной трапезы; в памяти остался зычный голос и заразительный смех О'Брайена, что никак не вязалось с его внешностью. Когда же леди и лорд Марлинворт в одиннадцать часов попрощались, а некоторые мужчины исчезли в бильярдной, Найджел отправился спать. Вернее, он собирался только передохнуть, а потом — независимо от того, были ли анонимные письма шуткой или нет, — всю ночь дежурить около барака. Возможно, полковник мог и сам позаботиться о себе, но ведь четыре руки всегда надежнее двух. Думая об этом, Найджел потихоньку задремал.

Глава 4

Когда Найджел очнулся, то в первую очередь обратил внимание на свет в своей комнате и тишину. Свет проникал откуда-то сверху, что было довольно странно, ибо стояла зима. Что касается тишины, то, внимательно вслушавшись, он понял, что тишина эта относительная, но все звуки, будь то лай собаки, кудахтанье кур или человеческие шаги, казались какими-то приглушенными, словно на все окружающее легло огромное мягкое покрывало. Найджел подумал, не является ли такое восприятие следствием приема каких-нибудь медикаментов, но он твердо помнил, что не принимал никаких лекарств. Постепенно его мозг снова заработал нормально. Он встал и подошел к окну.

Снег! Да, ночью выпал снег. Не такой обильный, чтобы остаться лежать на ветвях и крышах, но достаточный, чтобы покрыть землю. Вероятно, именно поэтому звуки и казались такими приглушенными.

Внезапно Найджел вздрогнул. Он вспомнил: О'Брайен! Барак! Он бросился в комнату, предназначавшуюся якобы для хозяина. От веранды к бараку вели человеческие следы, слегка припорошенные снегом. На крыше веранды тоже лежал тонкий снежный покров.

— Слава Богу, все в порядке! — пробормотал Найджел.

К бараку вел только один след, и значит, кроме О'Брайена, туда никто не проходил.

Вернувшись к себе, он посмотрел на часы. Без двадцати девять. Он спал довольно долго. Полковник, видимо, тоже заспался, так как обычно в это время он уже кормил птичек. Но чему удивляться после такого обильного ужина! Тем не менее Найджела вновь охватило какое-то неприятное чувство. «Нет, случись что-нибудь, мне бы уже сказали. Артур Беллами сказал бы… Да, но ведь Артур тоже еще не был в бараке…»

Найджел быстро оделся. Странное чувство охватило его — подобное тому, когда, еще школьнику, ему снилось, что он опаздывает на уроки. Он быстро спустился вниз. По веранде расхаживал Эдвард Кавендиш, одетый в теплое пальто.

— Нагуливаю аппетит перед завтраком, — сказал он. — Кажется, все еще спят. Меня не будили, хотя я полагаю, что в этом доме подобное и не делается. — Голос его звучал довольно угрюмо.

— Я пройду к бараку и посмотрю, проснулся ли уже наш хозяин, — сказал Найджел. — Хотите составить компанию?

Беспокойство Найджела, казалось, передалось и Кавендишу, ибо тот, ничего не ответив, быстро последовал за ним. От дома к бараку шли отчетливые следы одной пары человеческих ног, Найджел инстинктивно держался подальше от этого следа. Кавендиш шел впереди него. Подойдя к бараку, Найджел постучал в дверь. Ответа не последовало. Он заглянул в окошко, потом быстро бросился к двери, сильно толкнул ее и ворвался в барак. Огромный кухонный стол по-прежнему был завален книгами и бумагами. Печурка и кресла стояли на тех же местах, что и раньше. На полу валялась одна из домашних туфель О'Брайена. Другая была на его ноге, а сам он лежал на полу, возле письменного стола.

Найджел присел на корточки и взял холодную как лед руку полковника. Подсохшие пятна крови на сюртуке и белой рубашке, а также обожженные порохом отверстия были уже совершенно излишними для Найджела уликами — и без них было понятно, что О'Брайен мертв. Рядом с окоченевшими пальцами правой руки валялся револьвер. Глаза остекленели, но бородка по-прежнему задорно торчала вверх. По прихоти судьбы на губах мертвеца играла улыбка — та самая полунасмешливая улыбка, с которой он еще менее полусуток тому назад поглядывал на своих гостей. Эта улыбка, казалось, говорила о том, что смерть перехитрила и хозяина, и его защитника. Но в данный момент Найджелу было не до эмоций. За те немногие дни, что он знал полковника, тот сумел внушить ему к себе большое уважение. А Найджел тем не менее не оправдал его надежд, поэтому он особенно решительно принялся за дело, не желая позволять убийце уйти от возмездия.

— Оставайтесь здесь и ни к чему не притрагивайтесь! — крикнул он своему спутнику, хотя тот и так словно оцепенел. Кавендиш прислонился к стене и лишь потирал виски носовым платком. При этом он со страхом поглядывал то на труп, то на револьвер, словно боялся, что мертвец сейчас вскочит и выпалит в него. Эдвард издавал какие-то нечленораздельные звуки, но потом, взяв себя в руки, пробормотал:

— Черт возьми!.. И зачем он?..

— Это мы выясним! Закройте дверь! Не нужно, чтобы нас тут кто-нибудь увидел… Нет-нет, только не руками! Пользуйтесь локтем!

Найджел поспешно осмотрел комнату и прилегающую к ней каморку. Кроватью ночью явно не пользовались. И ничто, казалось, не изменилось здесь с тех пор, как Найджел был тут последний раз. Окна закрыты и заперты на шпингалеты. Ключ торчал в двери с внутренней стороны. Найджел дотронулся до печурки. Она была такой же холодной, как и рука О'Брайена. И во всем бараке стоял сильный холод. Он еще раз огляделся, словно ища что-то.

— Хотел бы я знать, где же его…

— Я вижу Беллами, — прервал его Кавендиш, стоявший у окна. — Окликнуть его?

Найджел машинально кивнул, и Кавендиш громко крикнул:

— Беллами!

Тот, казалось, не слышал его, хотя Кавендиш позвал еще два раза. Найджел открыл дверь, предварительно обернув руку носовым платком. Артур Беллами стоял на веранде, щурясь от солнечных лучей и протирая глаза огромными кулачищами.

— Артур! — окликнул его Найджел. — Вы что, не слышали, как мы вас звали? Идите сюда, но только не подходите близко к следу!

— Из барака ничего не слышно, если дверь закрыта! — прокричал в ответ Артур и, словно медведь, зашагал по снегу. — Полковник распорядился сделать барак звуконепроницаемым! Он говорит, что, когда работает, ему мешают любые звуки.

«Потому-то от выстрела никто и не проснулся», — подумал Найджел.

— Что случилось, мистер Стрэйнджуэйз? — спросил Артур, подойдя поближе и поняв, что стряслось что-то неладное. — Полковника уже нет? Я хотел его разбудить, но проспал, и вот…

Выражение лица Найджела заставило его замолчать.

— Нет, полковник в бараке. Но ему уже никогда не придется здесь работать, — тихо сказал Найджел и позволил Артуру войти.

Тот покачнулся, словно от удара, когда увидел лежавшего на полу О'Брайена.

— Значит, они до него все-таки добрались! — просвистел он каким-то необычно высоким голосом.

— Кто «они»? И почему «они» добрались? — взволнованно спросил Кавендиш, но ему никто не ответил.

Артур, склонившийся над хозяином, снова выпрямился. Слезы катились по его лицу, но, когда он заговорил, голос его был твердым и решительным:

— Если я найду негодяя, который… который это сделал… Я с ним расправлюсь!.. Разорву на кусочки… Но только медленно-медленно…

— Нельзя терять времени, Артур! Каждую минуту сюда может кто-нибудь прийти! — Найджел потянул огромного детину в сторону и быстро зашептал: — Мы с вами знаем, что это не самоубийство, но это будет чертовски трудно доказать. Поэтому, пожалуй, будет лучше, если остальные на какое-то время поверят, что это действительно самоубийство. И возьмите себя в руки!

Артур постарался последовать совету Найджела и даже попытался подыграть ему.

— Вот как, шеф? — спросил он. — Вы действительно считаете, что это самоубийство? Да, конечно, все ясно! Револьвер и опаленные места на костюме… Видимо, вы правы…

Кавендиш опять выглянул в дверной проем.

— На веранде уже кто-то есть, — сообщил он. — Должно быть, они услышали наши голоса. Надо сказать, чтобы они не приближались к этим следам. О Боже! Вот и Люсилла! Ей не нужно этого видеть!

Найджел подошел к двери и крикнул находившимся на веранде:

— Прошу ненадолго остаться на своих местах! Да-да, всех! А вы, Артур, зайдите за барак и посмотрите, нет ли там каких-нибудь следов. Лучше это установить, пока никто там не проходил.

Артур исчез.

— Послушайте, Стрэйнджуэйз, — подал голос Кавендиш. — Не надо, чтобы дамы видели О'Брайена. — Его передернуло при одной мысли об этом.

— Это необходимо! — хмуро ответил Найджел. Он должен был видеть реакцию каждого, не исключая и дам.

Вскоре вернулся Артур, сообщив, что с других сторон барака никаких следов нет. После этого Найджел обратился к собравшимся на веранде:

— Теперь можете идти сюда, только держитесь подальше от одиночного следа. С О'Брайеном произошел несчастный случай.

Со стороны веранды послышались возгласы удивления. Первой к бараку подошла Джорджия Кавендиш, а затем и все остальные. Они все уже были одеты, кроме Киотт-Сломана, накинувшего пальто прямо на пижаму, и Люсиллы Траль, у которой под норковой шубкой, можно сказать, не было почти ничего.

— Можете входить, но держите себя в руках и не дотрагивайтесь ни до чего, — прислонившись к стене барака, сказал Найджел.

Вошедшие какое-то время не могли понять, куда им смотреть, но потом Джорджия дрожащей рукой указала на мертвого, закусила губу и произнесла как-то тихо и торжественно:

— Фергус!.. О, Фергус!!!

И замолчала.

Лицо Киотт-Сломана застыло, а его голубые глаза стали похожи на морские камешки.

— О Боже!.. Мертв!.. О'Брайен мертв?.. И кто это… Это он сам?

Филипп Старлинг только вытянул губы и многозначительно присвистнул.

— Да, он мертв! — ответил Найджел. — И все свидетельствует о самоубийстве.

Застывшее лицо Люсиллы Траль внезапно ожило, губы раскрылись, и она прокричала с такой силой, что напугала всех:

— Фергус! Фергус! Нет, не может быть!.. Фергус! — С этими словами она покачнулась и упала в объятия Киотт-Сломана. Маленькая группа разделилась. Найджел взглянул на Джорджию Кавендиш. Она смотрела на своего брата каким-то загадочным взором. Внезапно заметив, что Найджел наблюдает за ней, она опустила глаза и вышла. Проходя мимо мертвого, она слегка нагнулась и коснулась рукой его волос.

— Ну зачем вы пустили сюда дам? — в бешенстве выкрикнул Киотт-Сломан. — Это уже переходит все границы, Стрэйнджуэйз!

— Все могут уйти, — равнодушно ответил Найджел. — Но из дома никому не выходить. Вы еще понадобитесь для допроса. Я сейчас вызову полицию.

Лицо Киотт-Сломана стало багрово-красным, на лбу заметно выступили вены.

— Кто, черт возьми, вы такой, чтобы командовать здесь?! — прорычал он. — С меня хватит ваших глупостей! — Он взглянул на Найджела и внезапно замолчал. Последний уже не выглядел тем скромным и деликатным молодым человеком в очках, каким представлялся раньше. Его соломенные волосы были растрепаны, а юношески безмятежное выражение лица исчезло вместе с шутками и юмором вчерашнего вечера. Киотт-Сломан непроизвольно отступил и безмолвно капитулировал. В следующее мгновение, пробурчав что-то себе под нос, он исчез в доме. Остальные последовали за ним. Люсилла, не забыв еще свой театральный опыт, вела себя как великая трагедийная актриса: поддерживаемая Джорджией и Филиппом Старлингом, она тоже была препровождена в дом.

Найджел поручил Артуру Беллами остаться в бараке и в то же время проверить, не пропало ли там что-нибудь. Сам он прошел в дом и позвонил в Тавистаун, в полицию.

Его соединили с лейтенантом Блекли, который пообещал немедленно приехать и привезти с собой полицейского врача и другой вспомогательный персонал. Тавистаун находился в добрых пятнадцати милях, и Найджел использовал оставшееся время, чтобы позвонить своему дядюшке в Лондон.

Сэр Джон Стрэйнджуэйз воспринял новости в своей обычной невозмутимой манере:

— Застрелен?.. Судя по всему, самоубийство? Ты этому не веришь?.. Хорошо, занимайся расследованием. Если вам понадобится помощь Скотленд-Ярда, я пошлю к вам Томми Лайкта… Нет, и не упрекай себя понапрасну, мой мальчик! Я знаю, что ты сделал все, что мог… О'Брайен не дал нам никакой другой возможности. Но, так или иначе, поднимется большой шум, и надо как-то попытаться утихомирить газеты. Если тебе что-либо потребуется, дай мне знать… Ах да, конечно! Кто?.. Сирил Киотт-Сломан, Люсилла Траль, Эдвард и Джорджия Кавендиш, Филипп Старлинг. Хорошо, я позабочусь об этом… Ну, в таком случае, до встречи!

Полицейская машина прибыла через десять минут. Лейтенант Блекли был среднего роста, осанкой и большими усами он походил на настоящего солдата, а красное лицо, не совсем правильный выговор и тяжеловесная походка позволяли предположить, что в его жилах текла кровь многих поколений крестьян.

За ним из машины вылезли сержант и рядовой полицейский. Последним показался врач. Найджел вышел им навстречу.

— Меня зовут Стрэйнджуэйз… Да-да, как слышится, так и пишется! — предвосхитил он вопрос. — Мой дядюшка работает в Скотленд-Ярде помощником комиссара. У меня уже есть небольшой стаж работы в качестве частного детектива, в связи с этим я и посетил О'Брайена. Подробности расскажу позднее. Мы нашли О'Брайена вон в том бараке в девять часов сорок пять минут. Умер от выстрела в область сердца. В бараке мы ни до чего не дотрагивались. В сторону барака вел только один-единственный человеческий след. Вот, собственно, и все.

— А это что такое? — Блекли указал на многочисленные следы ног. — Кажется, здесь прошла целая рота!

— В доме находятся несколько гостей. Естественно, они тоже выходили смотреть, но я им не позволил приближаться к первому следу, — ответил Найджел.

Они вошли в барак. Блекли смерил Артура Беллами недоверчивым взглядом, получив в ответ такой же. Труп сфотографировали со всех сторон, потом к своей работе молча приступил врач. Спустя некоторое время он поднялся.

— Судя по всему, — сказал он, — это типичный случай самоубийства. Взгляните, вот здесь все опалено. Выстрел был произведен с расстояния в несколько дюймов, и пуля вошла прямо в сердце. Вот и пуля. Вы наверняка установите, что выпущена она из этого вот револьвера, Блекли, и если это не так, то я буду весьма и весьма удивлен. Единственное, что вызывает сомнение, это то, что револьвер не остался в руке самоубийцы. В большинстве случаев они не выпускают оружия из рук из-за наступающих предсмертных спазмов, но бывают и исключения. Кроме вот этих синяков на правом локте, никаких травм не обнаружено. Вероятнее всего, он умер мгновенно. — Врач посмотрел на часы. — Хм… Трудно сказать точно, когда наступила смерть, очевидно, что-то между десятью вечера и тремя часами ночи. После вскрытия время, наверное, можно будет уточнить. Санитарная машина прибудет сюда с минуты на минуту.

— А как вы объясните эти синяки, доктор? — спросил Найджел, нагнувшись над трупом и посмотрев на покрасневшие места около локтя.

— Думаю, что, падая, он ударился локтем о край стола.

Блекли задумчиво посмотрел на ноги О'Брайена.

— Наверняка он расхаживал под открытым небом не в домашних туфлях, — наконец сказал он и начал рыскать по бараку. Через некоторое время он обнаружил за креслом у левой стены лакированные кожаные ботинки. — Это ботинки умершего? — спросил он у Беллами.

— Да, это ботинки полковника, — подтвердил Артур и заглянул в ботинки.

— Полковника? Какого полковника?

— Он имеет в виду О'Брайена, — объяснил Найджел.

— Будет лучше всего сразу же, пока не растаял снег, установить, соответствует ли обувь оставленным следам.

Лейтенант осторожно взял ботинки носовым платком. Найджел дотронулся до подошвы пальцем. Она была совершенно сухая.

Оказалось, что следы, оставленные на снегу, полностью соответствуют размеру ботинок, найденных в бараке. Было заметно также, что носки вдавлены глубже, чем каблуки. Правда, припорошенные снегом следы были не очень отчетливыми, но Блекли, казалось, не обратил на это никакого внимания.

— Можно считать, что дело ясное, — заметил он.

— Я прошу минуту внимания, прежде чем вы примете окончательное решение, — сказал Найджел, вынимая из своего блокнота анонимные письма, а также письмо О'Брайена к его дядюшке. — Сначала прочтите вот это!

Ко всеобщему удивлению, Блекли вынул из кармана старомодное пенсне, нацепил его на нос и, аккуратно расправив листки, начал читать.

Когда лейтенант поднял глаза, было видно, что чиновник борется в нем с человеком.

— Почему нам об этом ничего не сообщили? — спросил он. — Я заберу эти письма и оставлю их у себя. Это очень странное дело, сэр! Мистер О'Брайен серьезно относился к этим угрозам?

— Думаю, да.

— Вот как? Тогда тем более!.. Вы знаете, что при широкой известности О'Брайена этот случай может превратиться в сенсацию, если окажется… А, чепуха, это просто невозможно! Но для очистки совести, доктор, прошу вас повнимательнее отнестись к тем признакам, которые могли бы свидетельствовать о том, что это не самоубийство, а… нечто другое…

Врач насмешливо улыбнулся и пожал плечами.

— А вот и санитарная машина, — сказал он. — Вы можете сейчас взять у него отпечатки пальцев, Джордж, а потом мы его унесем.

— А вы исследуйте барак на наличие отпечатков пальцев! — обратился Блекли к сержанту. — Особенно револьвер, ботинки и сейф. Правда, вряд ли это имеет смысл после того, как тут побывали люди, — добавил он.

— Я их предупредил, чтобы они ни к чему не притрагивались, — заметил Найджел, — и я уверен, что они меня не ослушались. Я наблюдал за ними.

— Ну, это уже лучше… А теперь поговорим о вас… — Он внезапно повернулся к Артуру, который незаметно держался сзади. — Как вас зовут?

— Артур Беллами. Бывший мастер по боксу в тяжелом весе в военно-воздушных силах! — по-военному четко проговорил тот и даже встал по стойке смирно.

— Что вы здесь делаете?

— Я находился в услужении у полковника, сэр.

— Что вы знаете об этой истории?

— Что я знаю об этой истории! Знаю, что полковник предчувствовал, что приблизительно этим и кончится. Я даже хотел в эту ночь подежурить у барака, хотя он мне строго-настрого запретил даже подходить к нему, но я так чертовски устал, что у меня буквально слипались глаза. А проснулся я около девяти утра… Вот и все, что я знаю… Еще то, что, попадись мне в руки этот подлец, я ему все зубы повыбиваю, а потом…

— Значит, вы не верите, что полко… что О'Брайен покончил жизнь самоубийством?

— Самоубийством? — хрипло повторил Артур. — Он с таким же успехом мог тогда свернуть шею и тем маленьким птичкам, которых обычно кормил по утрам хлебными крошками… — Артур даже задрожал от возмущения.

— Хорошо! Хорошо!.. Это револьвер вашего хозяина?

— Да, его…

— А кто из окружающих людей часто заходил в барак?

— Полковник часто повторял нам, чтобы в барак никто не заходил. А когда в дом приезжали гости, барак просто запирали на ключ. Я обычно убирал там раз в день, но, кроме меня и мистера Стрэйнджуэйза, в бараке никого не было.

— Выходит, если мы найдем здесь чьи-то отпечатки пальцев, то эту персону можно кое в чем заподозрить. Отпечатки мистера О'Брайена у нас уже есть, поэтому мы сейчас снимем также ваши отпечатки, Беллами, и ваши, мистер Стрэйнджуэйз, если вы не возражаете.

Окончив процедуру, лейтенант сказал:

— Джордж, продолжайте осмотр помещения и постарайтесь найти кусочек запонки от правой манжеты. — Блекли внимательно посмотрел на своего подчиненного. — Возможно, она раскололась при его падении. А вы пройдите со мной, Болтер! Будете вести протокол допросов.

Лейтенант постепенно вырастал в глазах Найджела. «Возможно, он и впрямь самый настоящий сельский жандарм, — подумал Стрэйнджуэйз. — Но тем не менее голова у него варит».

— В первую очередь нам надо попытаться выяснить, когда здесь начал идти снег, — сказал Блекли, когда они направлялись к дому. — У нас он начался в полночь.

— Я очень сожалею, но со мной произошло то же самое, что и с Артуром, — ответил Найджел: — Я заснул, будучи на часах.

Блекли заметил смущение молодого человека и тактично переменил тему:

— Этот Джордж — прилежный полицейский. Наши с ним отцы работали вместе в графстве Бачэ… Вы не могли бы мне немного рассказать о других гостях, сэр, до того как мне придется допрашивать их?

Найджел вкратце описал лейтенанту всех гостей, не вдаваясь в подробности и умозаключения. Чтобы их не слышали, Найджел повел лейтенанта через огород во двор. Когда они добрались до черного хода, его рассказ уже был окончен. Найджел был так увлечен, что не заметил, как за ними из окна кухни наблюдал человек. А когда они вошли, недовольный голос произнес:

— Я была бы вам очень благодарна, если бы вы вытерли ноги и не испачкали полы!

В дверях кухни стояла миссис Грант, скрестив руки на переднике.

Найджел невольно рассмеялся — у него уже начали сдавать нервы. Миссис Грант строго уставилась на него.

— Ваше веселье вызывает по меньшей мере удивление! — назидательно проговорила она. — Ведь мертвеца еще, можно сказать, не успели вынести из дома…

— А кстати, кто вам сказал, что ваш хозяин мертв? — дружелюбным тоном спросил Блекли.

Серые, как гранит, глаза миссис Грант словно огнем вспыхнули.

— Я слышала крик и визг этой женщины, — ответила она.

— Какой женщины?

— Мисс Траль. Когда она впервые вошла в этот дом, эта размалеванная потаскуха, то вместе с ней сюда вошло и несчастье! А я раньше служила только в благородных семействах…

— Ну-ну-ну! — успокоил лейтенант. — Не надо так говорить… Блекли, казалось, был искренне огорчен воинственным поведением миссис Грант.

— Он сам виноват, что связался с такой вертихвосткой! Значит, такова была воля Господня! Господь ненавидит грех…

— Хорошо! — согласился Блекли, который снова взял себя в руки. — Теологическую сторону вопроса мы обсудим попозже, а в данный момент меня интересуют факты. Вы не можете нам сказать, миссис Грант, когда вчера вечером начал идти снег?

— Не могу вам сказать… во всяком случае, когда я вчера в одиннадцать часов запирала дверь на засов, снега еще не было.

— А не заметили ли вы вчера вечером здесь кого-нибудь из посторонних или неизвестных?

— Нет… Наша девушка Нелли, когда закончила мытье посуды, сразу ушла к себе домой, в деревню. После этого я слышала еще из гостиной крики и клевету в адрес Господа Бога. Это старались друзья мистера О'Брайена, — сухо заметила миссис Грант. — А теперь я прошу разрешения удалиться. Мне нужно исполнять свои обязанности. Я не могу тратить свое время на болтовню.

Когда кухарка удалилась, Блекли издал какой-то непонятный звук, означавший облегчение.

Гости находились в гостиной. Джорджия разговаривала с Люсиллой, которая была уже одета, но находилась отнюдь не в лучшем настроении, и уговаривала ее выпить чашечку кофе. Остальные пытались кое-как проглотить свой завтрак; при появлении Блекли и Найджела все, как по команде, повернули головы.

Лейтенант явно нервничал. До сих пор ему, как сельскому жандарму, приходилось иметь дело лишь с бродягами, мелкими воришками, пьяницами и нарушителями дорожного движения. С людьми из «высшего общества» он обращаться не умел. Поэтому, смущенно покрутив усы, он просительно сказал:

— Дамы и господа, я не задержу вас надолго! Почти нет сомнения в том, что мистер О'Брайен покончил жизнь самоубийством. Но я хотел бы выяснить еще кое-какие детали, чтобы при разборе дела в суде все было достаточно ясно… Кстати, кто-нибудь из присутствующих может мне сказать, когда вчера вечером пошел снег?

Среди гостей пронеслось нечто вроде вздоха облегчения, словно все ожидали услышать гораздо более каверзные вопросы. Старлинг и Киотт-Сломан переглянулись. Потом последний сказал:

— Приблизительно между одиннадцатью и половиной двенадцатого я находился с Кавендишем в бильярдной. А Старлинг наблюдал за нашей игрой. Около пяти минут первого — это довольно точное время, потому что часы в холле только что пробили двенадцать, — Старлинг, поглядывавший в окно, сказал: «Пошел снег!» Подтвердите это, Старлинг.

— Зачем мне подтверждения, я и так верю, — заметил Блекли. — Снег был сильным, мистер Старлинг?

— Сначала совсем небольшой, но потом усилился.

— Может быть, кто-нибудь обратил внимание, когда снег перестал идти?

Последовала пауза. Найджел заметил, что Джорджия неуверенно взглянула на своего брата. Потом, судя по всему, она приняла решение и сказала:

— Приблизительно без четверти два. Точнее сказать не могу, так как мой дорожный будильник не совсем в порядке… Итак, приблизительно без четверти два я зашла в комнату к брату и попросила его дать мне снотворное. Лекарства находились в его чемодане. Он еще не спал. Он дал мне снотворное, а потом я посмотрела в окно и заметила, что снег почти перестал падать. Вскоре после этого он, наверное, и совсем прекратился.

— Большое спасибо, мисс Кавендиш… — Блекли повернулся к ее брату: — Вы в это время как раз ложились спать, мистер Кавендиш?

— О нет… Я прошел к себе в комнату вскоре после полуночи, но долго не мог заснуть.

— Я думаю, этого достаточно… И всего лишь один вопрос. Коронер захочет узнать, когда последний раз видели О'Брайена и было ли по нему заметно, что… что он собирается сделать?

После небольшой дискуссии выяснилось следующее: когда леди и лорд Марлинворт уехали, О'Брайен посидел еще минут пятнадцать в гостиной вместе с Люсиллой и мисс Кавендиш. Потом, около четверти двенадцатого, дамы поднялись в свои комнаты, а О'Брайен присоединился к игрокам в бильярдной. Там он пробыл минут двадцать, потом сказал, что устал, и ушел в свою комнату на втором этаже.

— Значит, последний раз О'Брайена видели приблизительно без четверти двенадцать? — подвел итог Блекли.

На другую часть вопроса, касающуюся настроения О'Брайена, подобного категоричного ответа не последовало. Кавендиш и Киотт-Сломан заметили, что О'Брайен был в чрезвычайно хорошем настроении. Филипп Старлинг сказал, что полковник выглядел сильно утомленным. Джорджия добавила, что О'Брайен действительно был в отличном настроении, но в то же время выглядел бледнее и болезненнее обычного, и она считает, что под маской беспечности и веселья скрывалось огромное нервное напряжение.

Когда об этом же спросили Люсиллу, то чуть не последовал еще один нервный припадок.

— Зачем вы меня об этом спрашиваете? — вскричала она. — Разве вы не видите, что я… что я его любила? — А потом, словно это признание отрезвило ее, продолжала с необычным спокойствием: — В бараке?.. Что ему нужно было в бараке?

Найджел быстро вставил:

— Я думаю, это все, что вы хотели узнать. Не так ли, Блекли?

Лейтенант понял намек. Он объяснил гостям, что им, возможно, придется задержаться в Чаткомбе день или два, и тут же направился с Найджелом и Болтером обратно к бараку. Там они нашли сержанта, который, казалось, был очень доволен своими успехами. Он обнаружил за ножкой стола кусочек запонки, кроме того, выявил четыре различных отпечатка пальцев. Один — на ручке револьвера, на дверце сейфа и на других вещах в комнате. Судя по всему, это были отпечатки пальцев О'Брайена. Блекли был уверен, что два других отпечатка принадлежат Найджелу и Беллами. Но кто оставил четвертый отпечаток — на подоконнике и на сигаретной коробке, лежащей на книжной полке? Сердце Найджела учащенно забилось. Появился неизвестный… Но надежда так же быстро погасла, как и зажглась… Ведь с ним в бараке был Эдвард Кавендиш. Сначала он стоял у книжной полки, а потом отступил к окну. Вполне вероятно, что он и оставил отпечатки. Найджел сказал об этом Блекли, а потом они прошли в дом и попросили Кавендиша разрешить им снять у него отпечатки пальцев. Он не возражал, хотя их намерения явно нагнали на него страху.

Когда они вновь вернулись в барак, Блекли устало покачал головой и сказал Найджелу:

— Нет, сэр, все это не имеет смысла… Говорят, что мертвые молчат, но это неверно. История настолько недвусмысленна, что была бы понятна и ребенку. Конечно, очень неприятно, что такой человек, как О'Брайен, покончил жизнь самоубийством, но все говорит за то, что это было именно так… Факты…

— Факты?.. — прервал его Найджел. — Мне кажется, что с теми фактами, которыми мы располагаем, этот мертвец мог бы рассказать совсем другую историю.

Глава 5

Блекли нерешительно пощипывал свои усики. Уверенность молодого Стрэйнджуэйза была заразительна. И потом, во что выльется это дело, если окажется… И Блекли решил выслушать детектива. Возможно, это было самое разумное решение, которое он когда-либо принимал в своей жизни. Он поспешно отправил Джорджа в Тавистаун с отпечатками пальцев, а Болтера — в дом, чтобы тот принес Найджелу что-нибудь перекусить. Когда Болтер вернулся, Найджел тут же набросился на еду. Размахивая то куском колбасы, то хлебом с мармеладом, он заговорил:

— Предположим, что О'Брайен не покончил с собой, а был убит, — начал он. — Давайте посмотрим, хватит ли у нас фактов для подтверждения этой гипотезы. Я возьму на себя роль прокурора, а вы будете адвокатом. Это позволит нам обсудить дело во всех деталях. Начнем с психологической стороны вопроса.

Блекли с важным видом пощипывал усы. Он был польщен, что Найджел разговаривал с ним на равных.

— Итак! Никто из тех, кто знал О'Брайена, даже представить себе не может, что он решился на самоубийство. Я тоже в этом убежден, хотя и знаю его совсем недавно. Это был удивительный человек — может быть, немного странный, но никоим образом не больной психически. На войне он привык смотреть смерти в глаза, а потому не боялся ее. Но самоубийство?! Самоубийство — это удел людей слабых, истеричных, не способных бороться с трудностями. Я сомневаюсь, что О'Брайену могла прийти в голову такая идея. Он слишком любил жизнь! А вы хотите заставить меня поверить в самоубийство!

— Но некоторые из свидетелей показали, что он в тот вечер нервничал и имел утомленный вид.

Глаза Найджела за стеклами очков азартно сверкнули, а рука с куском колбасы в очередной раз взметнулась вверх.

— Вот именно! Если бы О'Брайен намеревался лишить себя жизни, то был бы сдержан и рассеян, а улыбка была бы вымученной. Но ведь такого не было! А если он и был немного взволнован, то это неудивительно — ведь ультиматум неизвестного кончался в полночь. К несчастью, на этот раз полковник недооценил силу противника.

Хотя доводы Найджела были очень убедительны, Блекли не хотел признавать своего поражения; потирая колено, он искал все новые контрдоводы.

— Все это так, сэр… Но как вы объясните тот факт, что неизвестный предостерегал полковника от самоубийства, желая сам расквитаться с ним, а полковник взял да и покончил с собой? А?

— Хорошая мысль, Блекли. Я думаю, О'Брайен со своим чувством юмора мог придумать такое. Но я этому просто не верю. Скорее всего, неизвестный намеренно вставил фразу об этом в одно из своих писем. Он хотел спланировать убийство так, чтобы оно казалось самоубийством. А эта фраза, по его замыслу, и должна была заставить нас поверить в самоубийство.

— Но ведь все это висит, как говорится, в воздухе! И нет никаких доказательств, сэр!

Найджел вскочил, подошел к сейфу, поставил на него свою чашку с кофе и взмахнул ложечкой в сторону Блекли.

— Хорошо, в таком случае, попытайтесь объяснить мне следующее: если О'Брайен действительно хотел покончить самоубийством, то зачем же было приглашать меня сюда, чтобы я защитил его от неизвестного врага? И еще: если он действительно хотел умереть, то почему старался помешать убить себя кому-то другому?

На этот раз лейтенант не смог найти достойного ответа.

— В этом что-то кроется, сэр. Возможно, все-таки полковник собирался покончить с жизнью, но в то же время не хотел, чтобы неизвестный, писавший ему такие письма, избежал наказания.

— Это неправдоподобно… И потом, все эти мелочи… То, что у него всегда был при себе револьвер… То, что он всем дал понять, что будет спать в доме… Ах, я же вам этого еще не рассказал… — И Найджел рассказал Блекли о военной хитрости полковника. — Ну а теперь ответьте, к чему были все эти меры предосторожности, если он собирался покончить с собой?

— Признаю, это выглядит бессмысленным. Но бессмысленно и другое. Бессмысленно, когда человек ждет своего убийцу, а потом позволяет так легко убить себя — да еще из своего собственного револьвера! — Усы Блекли даже дрожали от волнения. — И еще более бессмысленно, что убийца, покидая барак, не оставляет после себя следов на снегу. Это уже не бессмысленно, а сверхъестественно! Да-да, сэр! Именно сверхъестественно!

— Видимо, это был некто, кого О'Брайен совершенно не подозревал, — задумчиво сказал Найджел. — И это тоже странно, ибо он подозревал каждого из своих гостей.

— Как, как вы сказали? — Блекли выпрямился.

— Простите, — сказал Найджел. — Я все время забываю, что вы еще не все знаете. — И Найджел рассказал о подозрениях, которые высказывал ему О'Брайен относительно завещания и изобретения. — Как видите, тут довольно серьезные мотивы. А возможно, были и другие, о которых О'Брайен и не подозревал. Вы помните, что сказала миссис Грант о Люсилле Траль? Я совсем случайно узнал, что она была любовницей О'Брайена. Люсилла, понятно, а не миссис Грант. — Блекли невольно рассмеялся, но сразу же постарался снова обрести деловой вид. — Люсилла пыталась склонить полковника разрешить ей прийти к нему в комнату этой ночью. Он, естественно, ей отказал. А теперь предположите, что О'Брайен отбил Люсиллу у кого-нибудь другого. Этот «другой» наверняка был зол на полковника. И это могло толкнуть его на убийство. Такое довольно часто встречается. А анонимные письма прямо выражают ненависть к летчику.

В этот момент появился Артур Беллами и что-то прошептал на ухо Найджелу. Уходя, он окинул Блекли презрительным взглядом.

А Найджел, уставившись куда-то вдаль, задумчиво произнес:

— Вот как? Исчезла дама в костюме для верховой езды… Почему? И куда она могла запропаститься?

— Как вы сказали? Исчезла молодая дама? Из дома? Как ее зовут?

— Не знаю. И исчезла она не из дома. До вчерашнего дня она находилась в бараке… Нет! — внезапно выкрикнул Найджел с такой силой, что Блекли в испуге схватился руками за подлокотники кресла. — Теперь я припоминаю… Слушайте, Блекли: до того, как вы приехали, я просил Артура посмотреть, не пропало ли в бараке что-нибудь. И сейчас он сказал мне, что исчезла фотография девушки, которая всегда стояла на комоде в маленькой комнатке барака.

— Возможно, О'Брайен сжег ее, прежде чем застрелиться. Самоубийцы часто делают подобное.

— Но я вспомнил, что в тот день, когда приехали гости, я, проходя мимо барака, заглянул в окно. И мне еще тогда показалось, что в каморке чего-то не хватает. А накануне я видел эту фотографию. Потом я об этом совершенно позабыл, потому что как раз появился Филипп Старлинг. Теперь же отчетливо помню: я не увидел на комоде этой фотографии! Зачем О'Брайену понадобилось убрать ее?

— А эта девушка с фотографии не одна из тех дам, которые находятся здесь?

Найджел покачал головой.

— Не думаю, что она имеет с ними что-то общее.

Блекли грузно поднялся и лениво потянулся. Ему внезапно показалось, что он слишком уж легко поддался влиянию Найджела. Как бы то ни было, он вдруг сказал официальным тоном:

— Я буду иметь в виду ваши слова, мистер Стрэйнджуэйз… Но не думаю, что есть достаточно причин, чтобы…

Найджел схватил его за плечо и по-дружески, но довольно настойчиво опять усадил в кресло.

— Разумеется, мистер Блекли, — сказал он с улыбкой. — Но я еще далеко не все вам выложил. До сих пор я касался лишь теории, витал, так сказать, в облаках. Но теперь вернемся на землю и обратимся к фактам. А вам пока советую выпить чашечку кофе и выкурить сигарету.

— Хочу сразу признать, — продолжал Найджел, — что я не могу объяснить, почему на снегу отсутствуют следы убийцы. Но оставим до поры этот вопрос. Лучше проследим, что вчера вечером делал О'Брайен. Приблизительно без четверти двенадцать он сказал в бильярдной, что идет спать. У него был план выпрыгнуть из окна на крышу веранды — там невысоко, — а с крыши прямо в сад. Потом он намеревался пойти в барак и запереться там, захватив с собой револьвер. Но по следам на снегу мы можем заключить, что он осуществил этот план лишь в половине второго! Почему же так долго он оставался в своей комнате? Ведь все остальные ушли спать по крайней мере за час до этого! Почему он выжидал в опасном для себя месте целых полтора часа? И дальше: почему он не выпрыгнул из окна, как предполагал?

— Откуда вы знаете, что он этого не сделал?

— Потому что сегодня утром, прежде чем спуститься вниз, я как раз смотрел из этого окна. Снег на крыше веранды был не тронут. Так что же из этого следует?

— Или то, что он покинул дом через крышу веранды, когда снег еще только начал идти…

— Или? — возбужденно спросил Найджел.

— Или что он вышел из дома незадолго до того, как снег перестал идти, но вышел из дома просто через дверь.

— Совершенно верно! Но если О'Брайен хотел, чтобы его убили, почему он не подождал убийцу в своей комнате, куда тот наверняка бы пришел? Если же он не хотел быть убитым, почему тогда изменил свой план и маршрут и, бросая вызов смерти, вышел из дома через дверь? Ведь он не знал, где его подкарауливает убийца! Это было бы чистым самоубийством!

— Все это логично, сэр, — заметил лейтенант и почесал затылок. — Если так смотреть на вещи, напрашивается вывод, что он вышел из дома еще до того, как пошел снег.

— И кто же, в таком случае, оставил следы? — тихо спросил Найджел.

— Ясно кто! Убийца!.. Черт возьми, сэр. Вы совсем меня загипнотизировали. Иначе я бы этого не сказал.

Найджел посмотрел на Блекли с добродушной улыбкой учителя, который наконец-то вывел своего любимого ученика на правильный путь.

— Но как же тогда объяснить, что следы ботинок полковника точно совпали с оставленным следом, сэр? Как мог убийца добраться до ботинок О'Брайена?

— Ну, во-первых, мы не можем утверждать, что след оставлен именно его ботинками. Мы только знаем, что его ботинки подходят к следам, оставленным на снегу. А во-вторых, это может означать, что убийца просто имеет тот же размер обуви!

Блекли вынул свою записную книжку и что-то туда записал. Начал он торопливо, но потом прекратил писать.

— Вы меня совсем сведете с ума! — наконец выпалил Блекли в смятении. — Вы забыли, что эти проклятые следы ведут только к бараку, а обратных следов нет… Значит, ваш вариант исключается, сэр!

— Я этого вовсе не забыл, просто вы все время забегаете вперед! Так вот. Осмотр следов показал, что носки ушли в снег глубже, чем каблуки. Но такой след мог оставить только бегущий человек. Кто же он? Им мог быть сам О'Брайен или его убийца. Ни тот, ни другой не хотел быть замеченным на дороге к бараку, и потому каждый из них постарался бы добраться до барака как можно быстрее. Кстати, насчет ботинок у меня есть еще кое-какие соображения. Предположим, что полковник пришел в барак где-то около полуночи. Предположим также, что он намеревался покончить с собой. Он запер окна на задвижки, но дверь не закрыл… Ведь она не была заперта, когда мы его нашли. Спрашивается, почему он запер окна, но не запер дверь? Далее, он снимает ботинки и надевает шлепанцы. Неужели человек будет переобуваться, прежде чем покончить с собой?

— Может быть, сила привычки?

— Возможно. Но, может быть, и другое. Говорят, что в воздухе полковник всегда надевал на ноги шлепанцы. Так, может быть, он просто готовился к бою, так же, как и в воздухе? К бою с невидимым врагом!

— Это уж слишком… — возразил Блекли.

— Но ведь это возможно, — ответил Найджел. — А вкупе с отпечатками пальцев на револьвере это уже становится интересным. Предположим, что полковник действительно покончил с собой. Тогда его поведение зависело от того, в какой именно момент он принял это решение. Если О'Брайен направлялся к бараку с твердой решимостью покончить с собой, то, войдя в барак, он, естественно, не стал бы отвлекаться на смену обуви. Он бы просто вытащил револьвер и застрелился. Если же полковник колебался и окончательно принял решение только после долгих размышлений в бараке, тогда все объяснимо. Но в таком случае непонятно, почему на стволе револьвера отсутствуют отпечатки его пальцев, ведь, мучаясь сомнениями, он невольно бы держал револьвер за ствол. Пойдем дальше. Вы часто слышали о самоубийцах, которые стреляли бы себе в сердце? Думаю, что нет. Другое дело — в висок. Или вообще кладут дуло в рот.

— Это верно, — согласился лейтенант. — Я уже и сам удивлялся.

— И еще кое-что. Согласно вашей теории, он выстрелил в себя и, падая, ударился локтем о край стола, отчего и появились синяки и раскололась запонка. Тут у меня два возражения. Во-первых, при таком падении он получил бы всего один синяк, а не два. А во-вторых, запонка наверняка не такая уж слабая, чтобы сломаться от одного только падения или удара о стол. Представьте себе, что эта трубка — револьвер. Я целюсь в вас. Вы перехватываете мою руку правой рукой, чтобы отвести от себя направленное на вас дуло. Моя манжета оказывается в вашей руке, и запонка ломается. А на моей правой руке остаются следы ваших пальцев…

Блекли потянул себя за ус.

— О Боже ты мой, сэр! Я думаю, вы совершенно правы. Значит, это все-таки убийство?! Полковник с кем-то беседовал, но потом заподозрил неладное и вытащил револьвер. Убийца, каким-то образом усыпив его внимание, хватает его за запястье, выворачивает ему руку — этим объясняется, что выстрел был произведен с такого близкого расстояния, — и попадает полковнику в сердце. После этого убийца уничтожает следы борьбы, стирает отпечатки пальцев со ствола револьвера, чтобы все было похоже на самоубийство… — Лейтенант вздохнул. — И вот опять мы добрались до мертвой точки. Что же, убийца улетел из барака на крыльях?

— Вернемся к ботинкам, — предложил Найджел. — Где вы их нашли?

— Они стояли на полу… За одним из кресел.

— Но они были видны?

— О да! — ответил Блекли. — Я увидел их каблуки, не отодвигая кресла.

— А когда я сегодня утром обнаружил труп полковника в домашних туфлях и попытался отыскать ботинки, в которых он пришел в барак, то нигде не смог их найти. Правда, я не заглядывал в шкаф, но за креслом смотрел и могу поклясться, что ботинок там не было.

Блекли посмотрел на Найджела с испугом.

— Как же так? — выдавил он наконец. — Ведь это означает, что…

— Вот именно. А если к этому добавить, что на ботинках не было никаких отпечатков и что они были совершенно сухими, хотя печурка давно уже не горела, то подозрения в убийстве полковника усиливаются. Сами по себе эти разрозненные факты еще мало о чем говорят. Возможно, их не хватит даже на то, чтобы убедить вашего шефа продолжать расследование. Но тогда надо поискать что-нибудь еще. — Некоторое время Найджел заметно колебался. Наконец, решившись и как-то странно передернув плечами, он спросил: — У вас случайно нет опыта по вскрытию сейфов, Блекли? Мне не терпится заглянуть в него.

Полицейский подошел к сейфу и какое-то время изучал его.

— Думаю, с этим я мог бы справиться. Но для чего вам это понадобилось?

— О'Брайен сказал мне, что его завещание находится в сейфе. Если сейф окажется пустым, то это стопроцентное доказательство того, что полковник был убит. Ну и сам мотив преступления станет яснее.

Блекли трудился над сейфом почти полчаса. Все это время Найджел, терзаемый нетерпением, метался по комнате. Не переставая курить, он хватал, с полки книгу за книгой, но, не одолев и строчки, ставил на место. Наконец послышался легкий щелчок, и Блекли удовлетворенно крякнул, когда дверь сейфа открылась. Оба увидели, что он пуст.

Глава 6

Теперь уже Блекли был убежден, что произошло убийство, и сразу развил бурную деятельность. Он договорился с Найджелом не сообщать гостям об этих подозрениях, считая целесообразным ввести в заблуждение убийцу: пусть пребывает в уверенности, что полиция идет по ложному следу.

Затем лейтенант нашел Болтера и приказал ему незаметно наблюдать за домом. Со своего поста сержант заметил Киотт-Сломана, отправившегося в деревню в стареньком двухместном кабриолете, а затем Джорджию Кавендиш, вышедшую вместе с братом на прогулку в сад.

После этого Блекли позвонил своему начальнику и доложил о случившемся, договорившись обсудить подробности во второй половине дня.

Он вызвал также из полицейского участка подкрепление и наконец снова вернулся в барак, чтобы еще раз тщательно осмотреть его. На это время Найджел, не сомневавшийся в профессионализме лейтенанта, удалился в парк, чтобы в тишине поразмыслить над имеющимися у него фактами.

Для осмотра барака Блекли взял себе в помощь Беллами, как человека, долго бывшего в услужении у полковника. Во время работы выяснилось, что и Блекли и Беллами служили в Индии в одно и то же время под началом одного и того же грубияна. Общие воспоминания сблизили их, и первоначальная сухость в отношениях постепенно исчезла.

Лейтенанту необходимо было отыскать доказательства борьбы, происшедшей между полковником и его убийцей, поэтому он попросил бывшего боксера как можно тщательнее осмотреть комнату и отметить все происшедшие там изменения.

— Кое-что мне кажется странным, — вскоре заметил Артур. — Например, ботинки, которые вы нашли за креслом. Полковник никогда их туда не ставил. Обычно они находились в шкафу рядом с дверью. А своих привычек полковник придерживался очень строго.

Блекли возликовал в душе. Еще один плюс в пользу теории мистера Стрэйнджуэйза и его собственной.

— В отношении своих бумаг, однако, полковник не был так строг, — сказал Блекли, указав на стол.

— Что верно, то верно. Мне всегда это не нравилось. Однажды я попытался навести порядок, но не тут-то было! Полковник разбушевался, как дьявол в преисподней. И пригрозил мне: «Если ты еще раз дотронешься своими грязными лапами до моих бумаг, я тебе сверну шею!»

— Значит, вы не сможете сказать, пропало что-нибудь со стола или нет?

Почесывая массивный подбородок, Беллами склонился над столом и сосредоточенно его оглядел.

— Странное дело, — удивился он, — полковник всегда клал свои письма вот сюда, в одну кучку. А в этой корзиночке с надписью «Письма» хранил другие бумаги — счета, квитанции и так далее. Теперь все наоборот: письма лежат в корзиночке, а счета — в кучке.

Никаких других изменений Артур обнаружить не смог, но Блекли был доволен и этим и вскоре отпустил его.

Перед уходом Артур обернулся и прохрипел:

— Когда вы и мистер Стрэйнджуэйз найдете эту собаку, оставьте меня с ним с глазу на глаз минут на пять. Вы понимаете, так, как бы случайно. Потом вы скажете судье, что при попытке к бегству он врезался в грузовик. Пожалуйста, подумайте об этом.

Лейтенант занимался обыском еще с полчаса, но не обнаружил ничего примечательного. Ему не удалось найти ни завещания, ни каких-либо технических набросков или планов. К этому времени из участка прибыло подкрепление. И Блекли занялся распределением обязанностей. Одного из полицейских он отослал в деревню, чтобы тот осторожно разузнал, не был ли кто-нибудь из деревенских жителей этой ночью в парке, а также не видели ли в недавнее время в этом районе какого-либо чужака. Он не очень-то надеялся на положительный результат, но ведь большая часть полицейской работы и состоит в такой вот отработке всевозможных версий.

Второго человека он поставил дежурить перед бараком. Третий сменил Болтера, который вместе с Блекли проследовал в дом.

А Найджел был так погружен в свои мысли, что не заметил, как добрался до дома своего дядюшки. Чаткомб-Тауэрс был построен в истинно английском духе. Над ним трудились целые поколения Марлинвортов. Совместными усилиями, испытывая терпение архитекторов, они соорудили настоящее чудище из камня и цемента. Балюстрады, башни, колонны и всякие орнаменты при первом знакомстве просто ошарашивали. Тауэрс, то есть башни, как таковой, собственно, и не было. Но был довольно экстравагантный дом, который — и этого Найджел не мог не признать — с достоинством возвышался над окрестностями.

Найджел позвонил и тотчас же был проведен дворецким в огромный холл, увешанный мрачно взиравшими отовсюду оленьими головами.

— В Дауэр-Хауз произошла трагедия, Поисонби, — таинственно шепнул он дворецкому. — О'Брайена нашли мертвым. И мы предполагаем самое худшее…

Ни один мускул не дрогнул на лице дворецкого.

— Вот как, сэр! Это очень неприятно. Я полагаю, вы хотите уведомить о несчастье его светлость?

Найджел утвердительно кивнул, а найдя своего дядюшку за завтраком, не преминул «уведомить его светлость о несчастье». Лорд Марлинворт чуть не подавился от страха и уставился на племянника широко раскрытыми глазами.

— О Боже! — наконец выдавил он. — Ты говоришь, О'Брайен мертв! Застрелен! Бедняга! Какой трагический конец!.. Подумать только, ведь еще вчера вечером он сидел с нами за праздничным столом!.. Но недаром же говорят, что тот, кто посеет ветер, пожнет бурю. При его жизни, полной приключений и авантюр, другая смерть была бы вряд ли возможна. Элизабет очень опечалится… Я называл его «последним элизабетянином», и этот человек мне очень нравился. Ты, наверное, знаешь, что он родом из ирландских О'Брайенов и…

После довольно неуверенного старта лорд Марлинворт почувствовал себя в своей стихии и посвятил усопшему довольно солидную заупокойную речь.

Во время ленча эту новость сообщили леди Марлинворт. Справившись с шоком, она, как ни странно, в дальнейшем сохраняла полное спокойствие.

— Я должна сходить туда и успокоить бедняжку Кавендиш. Если она вообще в состоянии кого-либо видеть. Думаю, сейчас она на грани нервного срыва.

При мысли о таком плачевном состоянии отважной исследовательницы, Найджел про себя улыбнулся.

— Почему вы считаете, что именно ее это тронуло больше всех? — спросил он.

Леди Марлинворт погрозила ему пальчиком:

— Ох уж эти мужчины! Никогда ничего не замечают. Я хоть и старая женщина, но всегда отлично вижу, когда девушка влюблена по уши! И причем такая милая девушка! Может, она и не красавица и у нее есть кое-какие странности… Например, появиться за столом с попугаем на плече… Но как можно корить за это женщину, большую часть жизни проведшую среди негров? В мои времена такого бы просто не потерпели… Так на чем же я остановилась? Ах да, бедняжка была влюблена в О'Брайена, и они очень подходили друг другу. Какая неосторожность с его стороны, что именно сейчас он позволил себя убить. Бедной девочке это разобьет сердце.

— Элизабет всегда была… э… настойчивой свахой. Сознайся, дорогая.

— Скажи, тетя, — спросил Найджел, — что ты имела в виду, говоря, что «именно сейчас он позволил убить себя»? У врача нет ни малейшего сомнения в том, что это самоубийство.

— Тогда твой врач — самый настоящий идиот, — взволнованно ответила старая дама. — Полная чепуха! Несчастный случай — это другое дело. Но О'Брайен — так же как и Герберт — никогда бы не покончил жизнь самоубийством.

Лорд Марлинворт самодовольно погладил усы. А леди Марлинворт продолжала:

— Я схожу к мисс Кавендиш сегодня во второй половине дня. Может быть, я еще чем-нибудь могу помочь, Найджел?

— Да, тетя. Вчера за ужином ты обмолвилась, что когда-то раньше уже видела О'Брайена или что-то в этом роде. Пожалуйста, попытайся вспомнить, когда и где это было. Это действительно может иметь большое значение.

— Хорошо, Найджел, я попытаюсь. Но обещай мне, что ты не будешь копаться в его прошлом. Этого я просто не потерплю. Обещай мне!

Найджел был вынужден пообещать.

В то время как племянник выслушивал разглагольствования дядюшки о бренности плоти земной, Блекли начал опрос приглашенных на рождественский вечер. Филиппа Старлинга и Люсиллу Траль он нашел в холле. Люсилле удалось раздобыть где-то платье, в котором она была похожа на молодую вдовушку и которое должно было привлечь к ней внимание других мужчин. Старлинг, сидевший напротив камина, должен был признать, что вся косметика удалена с лица Люсиллы просто гениально. Правда, он не мог понять, являются ли темные круги под ее глазами естественным следствием переживаний или же возникли искусственным путем.

Блекли спросил:

— Кто-нибудь из вас знает о завещании умершего? В бараке его не оказалось, хотя мне сказали, что все документы он хранил именно там.

Люсилла закрыла лицо руками и застыла, словно статуя.

— Зачем вы меня мучаете? Какое мне дело до его завещания? Вы не сможете вернуть мне Фергуса, — пробормотала она каким-то срывающимся голосом.

— Не веди себя глупо, Люси! — резко сказал Старлинг. — Ведь мистер Блекли ищет завещание не для тебя. Но с другой стороны, почему бы и тебе не поискать его? Фергуса тебе, конечно, не вернуть, но зато, может быть, тебе достанется немалая толика его денег?

— Ты смешной и злобный карлик! — прошипела девушка. — Тебе, наверное, трудно понять, что на свете есть вещи гораздо более важные и ценные, чем деньги!

Старлинг покраснел от гнева.

— Ради Бога, перестань разыгрывать глупую комедию! Ты и прежде на сцене была не особенно хороша, а для того, чтобы теперь вернуться в театр, ты уже слишком стара…

Блекли поспешил вмешаться — Люсилла была явно готова перейти от слов к делу.

— Не надо так волноваться! — сказал он. — Все мы сейчас немножко взвинченны… Итак, из ваших слов, мистер Старлинг, я понял, что вы ничего не знаете о завещании?

— Вы правильно поняли! — фыркнул маленький профессор и затопал вверх по лестнице.

Потом Блекли натолкнулся на Эдварда и Джорджию Кавендишей, которые возвращались с прогулки. Он задал им тот же вопрос. Эдвард сразу же заявил, что ничего не знает об этом документе. Джорджия, немного помедлив, сказала:

— Я не знаю, где он хранил свое завещание, но он как-то сказал, что оставил и мне по этому завещанию небольшую сумму.

— Вам, лейтенант, лучше спросить об этом его адвоката, — предложил ее брат.

— В нужное время мы сделаем это, сэр. Кстати, вы не знаете, у покойного были родственники, с которыми мы могли бы связаться?

— К сожалению, нет. Что-то не припомню, чтобы он когда-либо говорил с нами о своих родственниках. Только как-то упомянул, что родители его уже давно умерли… Ах да, теперь я вспоминаю, что он называл также своих двоюродных родственников, которые живут в Глочестере.

Несколько минут спустя вернулся Киотт-Сломан. Блекли встретил его во дворе.

— Я выезжал на машине Кавендишей, — не дожидаясь вопроса, сообщил он. — Надо «выгуливать» машину, чтобы она не застоялась. А в деревне я сделал небольшую передышку — в «Пчелином улье». Очень рекомендую вам это заведение.

— Я хотел вас спросить: вы ничего не знаете о завещании О'Брайена? Мы нигде не можем его найти.

— Нет, не знаю… А что с ним, с этим завещанием?

— Да нет, я просто думал, что вы, как один из друзей полковника, возможно, подписывали завещание в качестве свидетеля.

— К чему это вы клоните? — Глаза Киотт-Сломана сразу стали холодными и настороженными. — Уж не хотите ли вы сказать, что я уничтожил это завещание?

— Да что вы, мистер Киотт-Сломан! У меня и в мыслях такого не было. Просто задал вопрос, обычный в таких случаях.

Но когда Киотт-Сломан повернулся, чтобы уйти, он выглядел обиженным и грустным. Блекли так и хотелось отвесить себе оплеуху за свою тактическую ошибку. Ведь вопрос о свидетеле при подписании завещания мог натолкнуть кого-нибудь из приглашенных на мысль, что полиция не очень-то верит в самоубийство О'Брайена.

Вернувшись от родственников, Найджел буквально натолкнулся на Филиппа Старлинга и тут же увлек его в свою комнату.

— Мне нужны сведения, которые касаются закулисных сторон жизни всех гостей Дауэр-Хауз, Филипп, и в этом деле вы, возможно, сможете мне помочь. За это я расскажу вам волнующую историю, которая, по крайней мере в данный момент, должна быть сохранена в тайне. Только сначала я должен задать вам один вопрос: какие у вас отношения с Люсиллой?

Циничное, надменное и в то же время чем-то привлекательное лицо Старлинга нахмурилось. Он отвел взгляд, а потом небрежно сказал:

— Мне нравятся пышные и высокие блондинки. А Люсилла не любит маленьких мужчин… — Он говорил это таким тоном, каким обычно рассказывал самые невероятные истории, но Стрэйнджуэйз понял, что на этот раз он говорит правду.

— Понятно, — сказал он. — Извините меня, пожалуйста. Кстати, думаю, вы не много потеряли…

— О Боже ты мой! Конечно не много. Она, правда, умеет околдовывать мужчин, но при этом — самая бессовестная лгунья в мире. Ты только взгляни, как она себя ведет! Как жена маршала, которого хоронят со всеми почестями… Противно смотреть!

— О'Брайен мог оставить ей часть денег?

— Не исключено. Они были в довольно близких отношениях. А золотишко она промывает неплохо. Но вы что-то усиленно интересуетесь завещанием полковника — и ты, и Блекли. В чем дело?

— О'Брайен был убит, — небрежно сказал Найджел и закурил сигарету.

Филипп Старлинг в ответ лишь протяжно свистнул.

— Что ж, тебе, конечно, виднее, — сказал он чуть погодя.

— Но если вы расскажете об этом кому-нибудь, то, возможно, станете причиной еще одного убийства, — добавил Найджел. — А теперь расскажите мне немного об этой Траль…

— Несколько лет назад она появилась в Оксфорде. Люсилла была актрисой. Очень неважной. Но прекрасно умела возмещать свои неудачи на подмостках в постели. Преподавателей она буквально с ума сводила. И они были вынуждены идти на всякие ухищрения, чтобы заставить ее уехать подальше. Студенты из-за нее влезали в долги.

— Ну а потом?

— Потом Люсилла отправилась в Лондон. Особых доходов у нее там тоже не было, зато она обзавелась целой армией ангелов-хранителей. Кавендиш был последним из этой гвардии. Она поменяла его на О'Брайена. Эта маленькая крыса всегда отлично чуяла, когда корабль собирался пойти ко дну. Как ты, наверное, знаешь, в последний год у Кавендиша были финансовые затруднения. Я не уверен, действительно ли Люсилла влюбилась в О'Брайена, но она впервые в жизни побежала за мужчиной сама, а не наоборот. Постепенно она почему-то все больше и больше уверялась в том, что О'Брайену без нее не обойтись, хотя на самом деле все было наоборот. Полковник был первым мужчиной, который не поддался ее чарам. Представляешь, какой получился бы великолепный спектакль: Люсилла в роли отвергнутой любовницы! Но она этого просто так не оставила бы. Она бы…

— Замолчите! — воскликнул Найджел и с притворным отчаянием заткнул уши руками. — Я могу обдумать пока что только одну версию, а вы мне предлагаете сразу три: Эдвард Кавендиш мог убить полковника, во-первых, потому, что тот отнял у него девушку, во-вторых, потому, что надеялся получить часть его наследства, и, в-третьих, сама Люсилла могла убить О'Брайена, потому что чувствовала себя оскорбленной. Теперь вам достаточно сказать мне, что Джорджия тоже была отвергнута О'Брайеном, а Киотт-Сломан — агент ГПУ, и тогда каждого гостя можно будет подозревать. Ах да, я забыл миссис Грант! Ну, а ее мотивом мог бы быть религиозный фанатизм.

— А что скажешь насчет меня? Ведь я могу и оскорбиться, если окажется, что у меня не было мотивов для убийства! Мне всегда нравилось воображать себя потенциальным убийцей. Это совершенно переворачивало все представления о мире и позволяло мне как ученому по-новому взглянуть, так сказать, на проблемы бытия. — Говоря это, Старлинг выглядел беспечным, как ребенок, но в глазах читалась некая настороженность.

— Я бы с удовольствием поставил ваше имя во главе списка подозреваемых, Филипп, но у меня, к сожалению, нет для вас более или менее подходящего мотива.

— У меня тоже нет. И уж если бы я захотел прикончить кого-либо из этого избранного общества, мой дорогой Найджел, то моей жертвой стал бы Киотт-Сломан! Во время войны он был штабным офицером, а во время… ну, в мирные дни он стал владельцем какого-то питейного заведения. Представляешь, из офицеров — в трактирщики! Что может быть отвратительнее! Добавь к этому, что он постоянно что-то бубнит, а в промежутках между приемами пищи грызет орехи, — и ты согласишься, что, знай его Данте, он приготовил бы для него особое место в чистилище.

— Где находится это питейное заведение?

— Неподалеку от Лондона. По дороге на Кингстаун или где-то поблизости от него. Ты посмотри на него, какой он элегантный и во всем везучий! Носит, наверное, на смокинге все свои военные знаки отличия и похлопывает женщин по заду. Именно такой и способен на что-нибудь низкое.

— Хотел бы я знать, почему О'Брайен подружился с таким человеком.

— Меня это тоже интересует. Может быть, шантаж? Знающие его ближе считают, что Сломан иногда работает на пару с Люси. Если это так, то вполне вероятно, что мы имеем дело с шантажом.

— Поразительно, — сказал Стрэйнджуэйз, — но что-то похожее я и надеялся от вас услышать. Теперь вам остается дать мне какой-нибудь, хорошенький мотивчик для Джорджии — и я буду совсем доволен.

— О Боже ты мой! Я обожаю скандалы ради самих скандалов! Но Джорджия — хорошая девочка. Как раз такая, какой и должна быть женщина, — не слишком красивая, но привлекательная, эксцентричная, но без странностей, умная, хорошая кулинарка, разумная, чувствительная и надежная. К тому же она хорошая наездница, как я слышал. Причем для нее годится все, что имеет четыре ноги, — от ишака и до верблюда.

— Да, она действительно средоточие всех лучших качеств, но только не пышная и высокая блондинка! — слегка подтрунивая, заметил Найджел.

— Ну и что? Да, она не высокая и не пышная блондинка! Но могу же я сделать исключение из своего правила. Правда, Джорджия была исключительно предана О'Брайену. И по-настоящему в него влюблена. Не смотрела ни на одного другого мужчину. И ему она тоже очень нравилась. Только вот не пойму, почему они не поженились.

— Вы это и имели в виду, когда говорили о ее надежности?

— Угу… Но еще и о ее отношении к своему брату. Он, должно быть, много старше ее, но она ухаживает за ним, как за сыном. И взволнованной я видел ее только однажды — когда на одном из вечеров ее брат потерял сознание. Она так разволновалась, будто наступил конец света. Да, в Эдварде она души не чает. И кто знает почему. Он очень милый человечек, но самый, как говорится, рядовой.

— Я считал его умным.

— Он и есть умный, насколько могут быть умны бизнесмены. Ума у него достаточно, чтобы сколотить состояние, но вот для того, чтобы вовремя остановиться, ума у него уже не хватит. В ближайшее время Джорджии придется с ним повозиться. Его нервы уже совсем сдают. По утрам у него трясутся руки, а лицо такое хмурое, что можно заболеть только от одного его вида. Всем известно, что Оксфорд порождает неврастеников, но по сравнению с биржей это настоящий рай.

— Ну а как вели себя здесь остальные гости?

— Люсилла ведет себя так, словно играет последний акт трагедии. Причем, мне кажется, она действительно чем-то очень взволнована. У нее просто нет таланта, чтобы хорошо играть. Киотт-Сломана, слава Богу, большей частью здесь не было, а в то время, когда присутствовал, он был необычно молчалив. Сам понимаешь, атмосфера для этого шутника здесь совсем не такая, чтобы похлопывать женщин по попкам. Бедняжка Джорджия все время беспокойно расхаживала по дому, и вид у нее был, как у брошенной обезьянки. Мне даже больно было смотреть на нее. И тем не менее она ангел-хранитель всего общества. Довольно неприятно слушать, как Люси все время жалуется на свое разбитое сердце и оплакивает своего героя. А ведь у Джорджии сердце, судя по всему, тоже разбито…

— Да, — согласился Найджел. — По-настоящему разбитое сердце не делает себе рекламу. Но давайте поговорим о другом, Филипп. Призовите на помощь свой ум ученого и попытайтесь ответить мне на вопрос: как может человек пройти по снегу около трех сантиметров толщиной примерно сорок пять метров и не оставить после себя следов?

— Только испросив помощи у Всевышнего, друг мой! Видимо, речь идет о каком-нибудь йоге. Или, быть может, убийца использовал ходули…

— Ходули? — возбужденно повторил Стрэйнджуэйз. — Ах нет, этого не может быть! Ведь они тоже оставляют следы. А Блекли обыскал все вокруг барака, но не нашел ничего. Нет-нет, решение должно быть чрезвычайно простым.

— Если бы ты мне точно сказал, в чем, собственно, дело… Кажется, там были довольно четкие следы…

— Только вели они не в том направлении.

Теперь выражение святой простоты на лице Старлинга было изумительным.

— Твои сочинения по греческой литературе, Найджел, были часто очень удачными, но страдали одним недостатком: были чересчур стилизованы. В поисках нужного стиля ты делал самые примитивные ошибки и…

— Ну хорошо, хорошо! — буркнул Стрэйнджуэйз. — Можете не продолжать. Разумеется, я сделал идиотскую ошибку, и это все объясняет! Наш мистер Икс шел вперед спиной. Поэтому отпечатки носков были глубже, чем отпечатки каблуков. Но след был только один, значит, к бараку он шел, когда снег еще был не очень плотным — то есть где-то между пятью минутами первого и двенадцатью двадцатью. Убийца будет неприятно поражен, когда поймет, что мы это знаем.

Они беседовали еще около часа. Постепенно зимний вечер перешел в ночь, и мысли их невольно обратились к ароматным гренкам с маслом.

— Кстати, ты заметил, Найджел, — начал было Старлинг, — как за ужином О'Брайен… — Он не успел закончить фразу, так как в этот момент снизу раздался сдавленный женский крик. За ним послышались поспешные шаги, потом тишина, и наконец кто-то окликнул Найджела:

— Мистер Стрэйнджуэйз! Мистер Стрэйнджуэйз!

Кто-то шумно поднимался по лестнице. Найджел так и не успел узнать, что сказал или сделал О'Брайен за ужином, так как дверь распахнулась и на пороге появился Болтер. Его красное лицо было искажено от волнения.

— Мой шеф просит вас зайти к нему, сэр! — выпалил он. — Миссис Грант нашла его в чулане… Она как раз хотела накрывать стол к ужину… Кто-то проломил ему голову… Ужасное зрелище, сэр!

— О Боже ты мой! Блекли проломили голову! Надеюсь, он жив?

— Вы меня не поняли, сэр… Проломили голову не моему шефу, а этому… слуге мистера О'Брайена… Как же его зовут? Ах да, Беллами! Это Беллами проломили голову… Он лежит в большой луже крови.

Глава 7

Беллами встретился с убийцей быстрее, чем ожидал. Только роли распределились не так, как это рисовалось в его воображении. Убийца напал на Артура, когда тот шел по коридору, соединяющему главную часть дома с кухней и хозяйственными пристройками. А так как в коридоре всегда было темно, бывший боксер не успел даже разглядеть своего врага. Он упал на каменные плиты возле двустворчатой двери, которая отделяла служебные помещения от главной части дома, обагрив своей кровью пол. Свежие пятна крови переходили в сплошной кровавый след, тянувшийся вдоль коридора в сторону чулана. Преступник, видимо, даже не пытался уничтожить оставленные следы. Они были еще влажные, так же как и лужица крови на полу чулана. Поэтому Блекли было нетрудно воспроизвести ход событий. Преступник, вероятно, следовал за Беллами по коридору, ведшему к кухне, или же спрятался за дверью, находившейся в начале коридора. Удар был нанесен каким-то тяжелым предметом, который еще предстояло найти. После этого он, вероятно, схватил свою жертву за ноги, чтобы не испачкать свою одежду кровью, и затащил в чулан.

К сожалению, это было все, что удалось выяснить на данный момент. Миссис Грант, на показания которой рассчитывали больше всего, удалилась в свою комнатушку. Наступило время послеобеденного сна. Найджел был почему-то уверен, что теперь ее не разбудить. Создавалось впечатление, что ее больше огорчила кровь на полу чулана, чем судьба Артура Беллами.

Когда поднялась тревога, Артур был еще жив, и быстро подоспевший врач сказал, что у него имеются шансы выжить.

Блекли, по понятным соображениям, с радостью отправил бы Артура в больницу, но врач категорически запретил это делать, так как транспортировка раненого могла роковым образом повлиять на исход дела. После короткой дискуссии лейтенант был вынужден уступить. Беллами отнесли в его комнату, а перед дверью поставили полицейского со строгим указанием: к больному не пускать никого, кроме врача и самого Блекли. К раненому вызвали также медицинскую сестру.

Пока полицейские обыскивали хозяйственные помещения, соседние пристройки и сам участок, ища орудие, которым был нанесен удар, сам Блекли собрал всех в столовой, чтобы начать допрос. В первую очередь он спросил у собравшихся, не возражает ли кто-либо против обыска их комнат. И добавил, что может получить ордера на обыск, но в таком деле, как это, фактор времени может сыграть решающую роль, а так как гостям, судя по всему, нечего скрывать… ну и так далее.

В этот момент Блекли уже не был похож на того скромного и нерешительного полицейского офицера, который несколько часов назад беседовал с Найджелом в бараке. Но, прежде чем начать допрос, он переговорил с Найджелом.

— Кажется, дело начинает проясняться, — начал Найджел.

— Я тоже так думаю, сэр. Сначала мне казалось, что я допустил большую ошибку, слишком явно продемонстрировав свой интерес к этому завещанию. Но оказалось, что именно это вынудило преступника перейти к решительным действиям — все произошло быстрее, чем я ожидал. Будем надеяться, что Беллами выкарабкается.

— Значит, вы полагаете, что Артур Беллами был одним из двух свидетелей, которые подписывали завещание?

— Именно так, сэр. И если я не ошибаюсь, то Беллами должен знать содержание, а также второго свидетеля. Убийца же похитил завещание, чтобы скрыть мотив убийства…

— Как же он смог достать его из сейфа? — перебил его Найджел.

— Должно быть, знал комбинацию цифр, сэр. А это, в свою очередь, свидетельствует о том, что он принадлежит к самым близким друзьям полковника. Кстати, это подтверждается и всем остальным из того, что нам известно.

— Логично… Правда, эту версию, пожалуй, нетрудно опровергнуть, но все же продолжайте!

— Предположим, что убийца не хочет, чтобы содержание завещания полковника стало известно. Значит, ему нужно убрать двух свидетелей подписания завещания. Один из свидетелей, а именно Беллами, устраняется. Второй свидетель жив, следовательно, он не опасен для убийцы. Из этого следует, что убийца и второй свидетель — одно и то же лицо.

— Не обязательно. Ведь свидетели не всегда упоминаются в завещании. Поэтому если это убийство было совершено ради того, чтобы добраться до денег полковника, то не исключено, что убийца не является свидетелем.

— Тоже верно… Но если убийца сам не является свидетелем, но знает свидетелей — а ведь если это не так, то не было никакого смысла нападать на Беллами, — то второго свидетеля ожидает вскоре участь Беллами, если мы не будем начеку.

— О Боже! Конечно, мы все время должны быть начеку! Хотя не исключено, что этот второй свидетель работает рука об руку с убийцей.

— Это маловероятно, сэр. Люди очень редко поверяют друг другу такие тайны.

— Макбет и его дражайшая супруга, например… А в случаях с эротической подоплекой это совсем не так уж редко. Тут же, кажется, эротика играет не последнюю роль.

По пути в столовую, где он намеревался выслушать гостей Дауэр-Хауз, Блекли думал о страшном смысле этой фразы. Но его простое крестьянское лицо не отражало его мыслей. Никто из гостей не возражал против обыска, и лейтенант поручил его проведение сержанту, уже вернувшемуся из Тавистауна. Затем Блекли вместе с Найджелом и Болтером прошли в маленький кабинет. В дверях столовой остался стоять полицейский, которому было поручено поочередно препровождать гостей Дауэр-Хауз в кабинет на допрос. Одновременно он должен был прислушиваться к разговорам гостей за столом.

Первым попросили войти Старлинга. К этому времени миссис Грант уже показала, что Беллами примерно до половины третьего — времени, когда она отправилась прилечь, — находился возле кухни, а Старлинг начиная с двадцати минут третьего и до момента обнаружения Беллами в чулане разговаривал с Найджелом, и поэтому его не стоило принимать в расчет. Он лишь подтвердил, что ничего не знает о завещании О'Брайена. Его адвоката он тоже не знал.

Потом наступила очередь Люсиллы Траль. Она впорхнула в комнату и уселась на стуле с достоинством королевы. Болтер издал какой-то неопределенный звук. Блекли невольно провел рукой по усам и поправил галстук. Сначала он задал обычные в таких случаях вопросы о возрасте, адресе и так далее, а потом со вздохом приступил к допросу:

— Я уверен, мисс Траль, что вы согласитесь ответить нам на несколько вопросов. Болтер запишет все ваши показания, а позднее вы получите копию с просьбой подписать ее, если найдете, что она соответствует вашим показаниям.

Люсилла кивнула — вновь величественно, как королева.

— В первую очередь, мисс Траль, я хотел бы спросить у вас, не намерены ли вы дополнить ваши показания по поводу завещания О'Брайена, которые дали сегодня утром?

— Дополнить? Как же я могу их дополнить? — несколько высокомерно ответила Люсилла своим холодным, хрипловатым голосом. — Фергус… Извините, О'Брайен никогда не говорил со мной о своем завещании.

— Тогда я поставлю вопрос немного иначе. Есть ли у вас какие-либо основания полагать, что вы упомянуты в этом завещании?

— Это я могу предположить, — ответила она равнодушно.

Блекли немного раздраженно нагнулся чуть вперед:

— В каких отношениях вы были с покойным?

Люсилла покраснела. Потом откинула назад свою красивую голову и, посмотрев на лейтенанта пронизывающим взглядом, ответила:

— Я была его любовницей.

— Хм… э… э… Чудесно! В таком случае, мадам, давайте вернемся к событиям последней ночи. Вы не слышали никаких подозрительных звуков после того, как отправились спать?

— Я сразу же заснула… И потом, какие подозрительные звуки вы имеете в виду?

Найджел загасил в пепельнице свою сигарету и напомнил Блекли:

— Мне кажется, что мисс Траль еще не знает, что полковник был убит.

Люсилла прижала руку ко рту и тяжело задышала. Ее лицо как-то сразу осунулось, а щеки побледнели.

— Убит? — выдавила она. — О Боже ты мой!.. И кто же это сделал?

— Этого мы еще не знаем. Не можете ли вы нам сказать, были ли у него враги?

— Враги? — Люсилла опустила глаза и словно оцепенела. — У такого человека, видимо, всегда есть враги. Но больше я ничего не знаю.

Блекли мгновение помолчал, а потом бодро продолжил:

— Может быть, вы нам расскажете, чем вы занимались сегодня во второй половине дня? Только не бойтесь — это вопрос чисто формальный.

— Приблизительно до половины третьего я находилась в холле. Потом прошла в свою комнату, чтобы отдохнуть. Спустилась вновь вниз только после того, как услышала шум… Нет, это ужасно! Просто ужасно! Никто в этом доме не может чувствовать себя в безопасности! Кто же будет следующим?

— Только не беспокойтесь, мадам. Положитесь на нас. Кто-нибудь был с вами в холле?

— Какое-то время вместе со мной сидела мисс Кавендиш. Она ушла раньше меня. Приблизительно за полчаса, скорее, за четверть часа. Куда она пошла, я не знаю, — сказала Люсилла холодно. — И мне кажется, мистер Киотт-Сломан тоже заглядывал в холл. Так что-то без десяти три. Он хотел поставить свои часы по большим часам.

— Еще один вопрос, с вашего позволения, мисс Траль. Надеюсь, вы не поймете меня превратно — мы обязаны выполнять все полагающиеся в таких случаях формальности… Скажите, у вас есть какая-либо возможность доказать, что вы… — он заглянул в свои записи, — что вы, допустим, с трех часов и до того, как услышали шум, находились в своей комнате?

— Нет, такой возможности у меня нет, — ответила Люсилла решительно и быстро — даже слишком быстро, словно ожидала такого вопроса и заранее приготовила ответ. — Не могу же я иметь свидетеля на каждую секунду моей жизни.

— Вот поэтому-то полиции так часто и не везет, — с иронической вежливостью ответил Блекли. А Люсилла одарила его ледяным взглядом и выплыла из кабинета.

Следующим вошел Киотт-Сломан с дымящейся сигаретой в руке и предупредительной улыбкой на устах — видимо, так он принимал гостей в своем питейном заведении.

— Так-так, — сказал он, потирая руки. — Вот как, значит, выглядит совет святейшей инквизиции! Совсем не так страшно, как я думал.

Из его показаний следовало, что зовут его Сирил Киотт-Сломан, ему пятьдесят один год, холостяк и владелец ресторана поблизости от Кингстауна. О завещании полковника ему ничего не известно.

Когда его спросили, не слышал ли он чего-либо подозрительного ночью, он, внимательно посмотрев на лейтенанта, сказал:

— Ну конечно, я так и думал! Вы выдали себя сегодня утром, мистер Блекли. Значит, вы не верите, что это было самоубийство! Я тоже в это не верю. Не такой он был человек, бедняга Слип-Слоп! Мне даже как-то не верится, что его больше нет. Это был отличный человек. Я бы с удовольствием вам помог, но, к сожалению, я всю ночь проспал как убитый.

— Скажите, пожалуйста, может быть, вы знаете кого-нибудь, кто точил зуб на О'Брайена? Были у покойного враги?

— Да как вам сказать… Ведь каждый, кто обладает таким крупным состоянием, находится в известной опасности… Черт возьми, мне не надо было этого говорить. Вы можете подумать, что я подозреваю Люсиллу. Она ведь могла рассчитывать на часть завещания полковника. Но все это чушь, эта девушка не способна и мухи обидеть. Так что об этом забудьте. Кто же мог точить на полковника зуб? Нет, не знаю. Его все любили, да иначе и быть не могло… Правда, у меня есть ощущение, что он несколько изменился с момента нашей последней встречи.

— Где происходила эта встреча?

— Во Франции… После войны я его не видел. И вдруг однажды вечером, прошлым летом, он появился вместе с Люсиллой в моем ресторане.

— Хорошо, сэр… Теперь вы, может быть, ответите нам, что вы делали сегодня после ленча?

Киотт-Сломан прищурил глаза:

— Не так-то легко помнить все эти мелочи, но попытаюсь. После ленча я играл с Кавендишем в бильярд. С двух часов и почти до трех.

— Полагаю, что все это время вы оба находились в бильярдной?

— Разумеется! Ведь нужно было наблюдать друг за другом, чтобы никто из нас не мог приписать себе лишних очков, — весело ответил Сломан.

— Значит, мисс Траль ошиблась, когда сказала, что около трех вы заглядывали в холл?

После небольшого раздумья Киотт-Сломан сказал с извиняющейся улыбкой:

— О, конечно! Как глупо с моей стороны! Это еще раз доказывает, как трудно все удержать в голове. Я на минутку спускался в холл, чтобы сверить свои часы с часами в холле. Я хотел написать несколько писем, чтобы успеть отослать их с послеобеденной почтой. Когда я увидел, что уже позднее, чем я предполагал, я доиграл партию с Кавендишем, а потом зашел вот в эту самую комнату, написал письма и отнес их в деревню. Вернулся я уже после того, как произошло это несчастье с беднягой Беллами. Кстати, как он себя чувствует? Надеюсь, он выкарабкается.

Блекли ответил, что слабая надежда есть, а потом спросил, был ли еще кто-нибудь в кабинете, когда Сломан писал свои письма.

— Да, здесь была мисс Кавендиш. Она тоже что-то писала.

Блекли уже хотел было отпустить свидетеля, когда Найджел, до сих пор незаметно сидевший в кресле, внезапно поднялся и спросил:

— Вы сказали, что знаете О'Брайена с войны. Вы что, тоже служили в воздушном флоте?

Киотт-Сломан бросил на него неприязненный взгляд:

— Ах вот как! Значит, и вы относитесь к категории ищеек? Да, действительно, никогда не знаешь, что за человек стоит перед тобой… Если вам это интересно — да, я несколько лет был пилотом, потом служил в штабе. А О'Брайен был моим подчиненным, Теперь вы довольны?

— Возможно, вы знаете тех людей, которые служили вместе с полковником и еще живы, а также их адреса? — настойчиво продолжал Стрэйнджуэйз.

— Дайте подумать! — Сломан, казалось, был удивлен этим вопросом. — Энструзер, Грэвс, Файр, Мак-Илрей — все мертвы… Стойте! Вспомнил! Джимми Хоуп. Я слышал, что он жил как раз в этой местности, у него была куриная ферма под… минутку… под Бриджвестом, в Стейтауне… Да, именно так называется местечко.

— Спасибо… Вы интересуетесь самолетостроением?

Киотт-Сломан вызывающе посмотрел на него:

— Не особенно… — Он повернулся к Блекли: — Если ваш помощник кончил, то вы, может быть, разрешите мне уйти?

Тот вопросительно посмотрел на Найджела.

— Что ж, хорошо! — сказал Стрэйнджуэйз сердито. — В конце концов, завтра мы можем вызвать этого господина и повторно.

Сломан бросил на Найджела мрачный взгляд и удалился. Блекли хотел что-то добавить, но в этот момент появился полицейский.

— В помойном ведре нашли кочергу, — доложил он. — Была ли она орудием покушения, сказать трудно. Но миссис Грант клянется, что пользовалась ею во время ленча, помешивая дрова в кухонной плите. Она также с неудовольствием признала, что даже эта растяпа Нелли не такая уж идиотка, чтобы бросить кочергу в помойное ведро.

После мытья посуды Нелли обычно уходила на несколько часов домой. Блекли распорядился, чтобы сразу же после возвращения ее прислали к нему.

— Помойное ведро стоит под посудомойкой, — сказал он. — Значит, преступник должен был сперва пройти на кухню, чтобы взять кочергу, а позднее еще раз побывать на кухне, чтобы бросить кочергу назад в ведро. На его счастье, миссис Грант имеет обыкновение после обеда немного вздремнуть. И у нее, видимо, здоровый сон, если она ничего не слышала.

— Если она вообще спала! — с сомнением сказал Найджел.

Блекли сперва удивленно посмотрел на него, потом задумался и, наконец, улыбнулся:

— Нет, сэр, так легко вы меня на крючок не поймаете. Миссис Грант — старая женщина… Нет, у нее наверняка нет привычки убивать людей или дробить им головы кочергой! Могу поспорить на все мое месячное жалованье… Но давайте продолжим! Следующая — мисс Кавендиш.

Пока лейтенант задавал ей обычные формальные вопросы, Найджел присмотрелся к молодой женщине и счел, что описание Старлинга было очень точным…

Она между тем уже начала давать показания:

— Да, Фергус как-то говорил, что собирается оставить мне какую-то сумму по своему завещанию. У меня, правда, и у самой достаточно, но он пошутил, что тогда у меня будут деньги даже для того, чтобы исследовать Атлантиду. Он был очень болен и не думал… — Она замолчала, пытаясь подавить всхлип и слезы.

«Теперь есть только одна страна, которую при желании ты сможешь исследовать, — подумал Найджел. — Это страна, куда ушел О'Брайен».

Больше о завещании Джорджия тоже ничего не знала. Когда ей сказали, что О'Брайен был убит, она, с минуту помолчав, пробормотала тихое «да». Голос ее звучал так, словно она получила наконец удар, которого давно ждала. А потом Джорджия вдруг ударила своим маленьким кулачком по столу и воскликнула:

— Нет! Кому нужно было убивать его? У него не было врагов! И он был тяжело болен… Врачи говорили, что ему не протянуть… Так почему вы не можете оставить его в покое?

Лейтенант внимательно посмотрел на нее.

— Мне очень жаль огорчать вас, мисс, но маловероятно, что он сам покончил с жизнью. Вы, кстати, единственная из его друзей, кто не сказал, что он не мог покончить жизнь самоубийством.

Джорджия Кавендиш вскоре вновь взяла себя в руки и отвечала на вопросы Блекли рассеянно и незаинтересованно. Она подтвердила показания Люсиллы, что после ленча они сидели в холле приблизительно до без четверти три, а потом она пришла в кабинет, чтобы написать письмо. В самом начале четвертого туда пришел и Киотт-Сломан. Он остался в кабинете и после того, как она закончила письмо и ушла в свою комнату. Там она и находилась, пока не услышала шум в доме. Свидетелей у нее нет. Когда у Блекли вопросы кончились, Найджел спросил:

— Не сочтите за нескромность, мисс Кавендиш, но мне хотелось бы знать, в каких отношениях вы были с О'Брайеном.

Джорджия долго смотрела на него, а потом дружелюбно улыбнулась, словно выдержала испытание, и сказала:

— Мы любили друг друга. Еще с того времени, когда встретились в Африке. Мы скоро поняли это, и я даже предложила ему жениться на мне. Мне всегда нравилась ясность в отношениях. Но Фергус мне ответил, что врачи считают его практически уже мертвецом и что мне нет смысла связывать свою жизнь с трупом. Я, разумеется, посчитала все это чепухой, но он остался тверд. Сказал, что природа не создала меня сестрой милосердия, и мы так и остались… любовной парочкой.

— Хорошо. — Найджел серьезно посмотрел на нее. — Я верю вашим словам, но — не обижайтесь, пожалуйста, — это противоречит словам мисс Траль… и… всему ее поведению.

— Все это трудно объяснить, — сказала Джорджия, опуская руки на колени. — Дело обстояло приблизительно так: Люсилла была любовницей Фергуса. Ведь, несмотря ни на что, она все-таки красавица. Но когда Фергус и я… когда мы поняли, что любим друг друга, он охладел к ней. И пригласил Люсиллу только для того, чтобы деликатно сообщить ей об этом. Все это кажется странным, но это именно так. Он всегда был джентльменом. Видимо, Люсилла не совсем поняла, что у него было на уме… Я имею в виду представление, которое она тут устроила… О, конечно, это нехорошо с моей стороны — так говорить… Она искренне любила его! Да и почему бы ей не любить такого человека… короче говоря…

Джорджия все больше и больше смущалась и не находила нужных слов, и Блекли тактично остановил ее. Он попросил ее позвать следующего свидетеля — ее брата. Когда дверь за ней закрылась, он бросил на Найджела многозначительный взгляд.

— Все это ставит мисс Траль в неприятное положение, сэр.

— У нас нет твердой уверенности в том, говорил ли полковник с ней об этом, — ответил Стрэйнджуэйз. — Но благодаря признаниям Джорджии возникла действительно неожиданная ситуация.

Лицо Эдварда Кавендиша, когда он вошел, было не менее возбужденным, чем тогда, когда они вместе с Найджелом обнаружили в бараке труп полковника. Выглядел он намного старше своих пятидесяти трех лет. Поинтересовавшись, как и обычно, где Эдвард живет и какая у него профессия, Блекли спросил, не может ли тот, будучи старым другом О'Брайена, подсказать им какую-нибудь возможную причину убийства.

— Вас плохо информировали, инспектор, — ответил Кавендиш. — Меня нельзя назвать старым другом полковника. Я познакомился с ним недавно, благодаря сестре.

— В таком случае, скажем просто «друг», сэр. Мне все-таки кажется, что вы достаточно хорошо его знали.

— Вовсе нет. Он лишь обращался ко мне от случая к случаю за финансовыми советами — у него было значительное состояние. Но между нами не было почти ничего общего и — совершенно разные интересы.

Найджел взглянул из-под полуопущенных ресниц на большое, гладко выбритое и бледное лицо Кавендиша. Его глаза за стеклами пенсне, несмотря на выработанное профессией самообладание, не могли скрыть сильного беспокойства.

Блекли спросил его о том, чем он занимался после ленча.

— Часов до трех я играл с Киотт-Сломаном в бильярд. А потом пошел прогуляться по парку.

— Вы с кем-нибудь встречались во время этой прогулки, сэр?

— Нет, кажется, ни с кем… Очень жалкое у меня алиби, — добавил он со слабой улыбкой. — А когда я вернулся в начале пятого, полицейский рассказал мне о нападении на Беллами. Его уже к тому времени обнаружили.

— Когда вы играли, Киотт-Сломан никуда не отлучался?

— Нет… Хотя, извините… Он выходил ненадолго, чтобы проверить свои часы. Это было минут за десять до того, как мы закончили играть.

— Он выходил только в холл и сразу вернулся?

— Точно я не могу вам этого сказать. Во всяком случае, он отсутствовал не менее пяти минут.

Блекли с трудом скрыл свое удивление, а карандаш Болтера буквально повис в воздухе.

— Вы это точно знаете, сэр? — спросил лейтенант как можно равнодушнее.

— Да. А в чем дело? — Кавендиш вопросительно посмотрел на него. Потом выражение его лица изменилось, и он спросил: — А вы уверены в том, что полковник убит? Я имею в виду: может, это было все-таки самоубийство? Я просто не могу поверить, что кто-то из нас мог…

— К сожалению, сэр, уверены. Доказательства неопровержимо указывают на это.

Кавендиш взглянул на Блекли, потом на Найджела, пытаясь принять какое-то решение.

— Доказательства, говорите вы… — Он сжал кулаки и пробормотал: — Но если предположить…

Он не успел договорить, как вошел сержант и со зловещим видом вестника из греческой трагедии положил перед Блекли листок бумаги.

— Это мы нашли в спальне полковника, — шепнул он на ухо Блекли. — Была свернута и сунута в щель оконной рамы.

Лейтенант бросил взгляд на записку, и глаза его округлились. Он показал ее Кавендишу, спросив:

— Вам знаком этот почерк, сэр?

— Да… Это почерк мисс Траль, но…

— Позовите сюда мисс Траль, Джордж!

В ожидании Люсиллы Найджел нагнулся над столом и посмотрел на бумагу. На ней крупным, небрежным почерком было написано:

«Я должна поговорить с тобой сегодня вечером. Давай забудем, что было. Когда все заснут, приходи в барак. Я жду тебя, дорогой.

Люсилла».

Люсилла Траль вошла в кабинет, как и в прошлый раз, походкой королевы. В дверях она на мгновение остановилась, словно ожидая, когда стихнут аплодисменты. Блекли поднялся, сунул ей под нос записку и хмуро осведомился:

— Это вы писали, мисс Траль?

Она испугалась. Лицо ее сразу стало багрово-красным.

— Нет! — выкрикнула она. — Нет, нет, нет!

— Но мистер Кавендиш сказал, что это ваш почерк.

Она повернулась к Кавендишу и склонилась над ним. Пальцы ее искривились, как когти хищной птицы. Голос, сперва спокойный, повысился до резкого фальцета:

— Значит, ты говоришь, что это мой почерк, да? Хочешь мне отомстить! Ревнуешь, потому что я бросила тебя! Ревнуешь! Хочешь показать, какой ты благородный, а на самом деле ты — грязный и лживый негодяй!.. Ты ненавидел Фергуса! Это ты его убил! Я знаю, что это дело твоих рук! Я знаю…

— Я думаю, этого достаточно, мисс Траль. Прекратите. Вы писали эту записку?

— Да! Да! Да! Я ее писала… Я любила его! Но меня не было в бараке… Говорю вам, что я там не была. Он не хотел, чтобы я…

Она подняла глаза и увидела устремленные на нее холодные и недоверчивые взгляды.

— Это все ложь! — набросилась она на Кавендиша. — Хочешь пришить мне убийство? — Она повернулась к Блекли и показала пальцем на Кавендиша: — Вы слышите?! Он это нарочно сделал! Сегодня днем он сам спрятал эту записку в моей комнате! Я это видела.

— Записка была найдена не в вашей комнате, мисс Траль. И если ваши прежние показания так же неверны, как и эти, ваше положение может стать довольно неприятным.

— Минутку, Блекли! — перебил его Найджел. — Кавендиш, вы были сегодня днем в комнате мисс Траль? В своих показаниях вы об этом не упоминали!

Щеки Кавендиша покраснели так, будто Люсилла надавала ему пощечин, выражение лица выдавало борьбу оскорбленного достоинства с гневом. Борьба этих чувств отразилась и на голосе Кавендиша, когда он начал говорить:

— Ну хорошо! Поскольку мисс Траль решилась выдвинуть эти нелепые обвинения, она не вправе ожидать от меня, что я буду считаться с ее репутацией. Да, я был сегодня в ее комнате, и я вам скажу, зачем я там был…

— Нет-нет, Эдвард! — вскричала Люсилла. — Прошу тебя, не надо! И прости меня за мои слова!.. Я ведь имела в виду другое… — Губы Люсиллы дрожали, и она с мольбой смотрела на Кавендиша.

Но тот даже не взглянул на нее.

— Когда Киотт-Сломан сегодня днем вернулся в бильярдную, он сказал мне, что мисс Траль просила зайти к ней в комнату. По окончании игры я поднялся наверх. И там Люсилла сделала мне предложение: или я плачу ей десять тысяч фунтов, или же она сообщит полиции, что была моей любовницей. У нее были мои письма. Она заявила, что если станет известно о наших отношениях, то это очень сильно отразится на моей профессиональной деятельности. Кроме того, она сказала, что полковник не покончил жизнь самоубийством, а был убит. И что полиция в поисках мотивов преступления заинтересуется тем, что О'Брайен отбил ее у меня, или, как она выразилась, запряг в свою упряжку. А так как ревность нередко является причиной преступления, то я могу оказаться под подозрением. Я ответил, что еще никому не позволял себя шантажировать. На это мисс Траль возразила, что, ко всему прочему, сообщит полиции, что в настоящее время я нахожусь в тяжелом материальном положении и, чтобы поправить его, убил полковника, так как благодаря завещанию мог добраться до его денег. Я ответил, что если речь действительно идет об убийстве, то полиция все равно скоро узнает о материальном положении каждого из нас, и следовательно, мне незачем скрывать свои финансовые трудности… Я не хотел говорить обо всем этом вам, потому и солгал, что прогуливался в парке, в то время как в действительности большую часть времени провел у мисс Траль. Правда, после нашего с ней разговора я еще успел немного прогуляться. Но, поскольку Люсилла так грубо оклеветала меня, я не вижу оснований утаивать правду… Я не собираюсь мстить, но дело это и так уже всплыло на поверхность, поэтому я предлагаю вам, инспектор, поинтересоваться у Киотт-Сломана, какую часть из десяти тысяч фунтов, которые надеялась получить у меня Люсилла, должен был получить он!

Глава 8

Когда Найджел тем же вечером отправился вместе с Блекли в Тавистаун, солнце уже растопило снег, выпавший ночью, и на невысокие холмы лег густой туман. Дорога извивалась словно змея, то взмывая на холм, то спускаясь с него, то протискиваясь в лощинах между холмами, так что путники видели над головой то чистое небо, то плотные облака, из-за которых невозможно было разглядеть даже радиатор машины. Лейтенант считал необходимым свое дальнейшее пребывание в Дауэр-Хауз и хотел вернуться туда сегодня же, если, конечно, позволит туман. Найджел с усмешкой подумал, что в голове у Блекли после всех этих допросов стоит еще более густой туман.

Сведения, добытые во время допросов, привели лишь к тому, что, подобно электронным вспышкам, ослепили мозг, находившийся до того в полной темноте. Каждый новый след указывал на новую версию, а потом вдруг обрывался и исчезал, так и не приведя к цели. Уже в который раз Найджел пытался обдумать слова свидетелей и распутать сеть противоречий, сотканную их показаниями. Люсилла Траль оспорила обвинения Кавендиша. Она, правда, признала, что после ленча он был в ее комнате, но заверила, что они лишь дружески поболтали. «Странное место для дружеской беседы!» — подумал Стрэйнджуэйз. Кроме того, Люсилла упорно отрицала, что была в бараке прошлой ночью, и в своих уверениях дошла буквально до истерики, чем вынудила Блекли передать ее на попечение Джорджии Кавендиш и вдобавок приставить к ней одного из своих людей на тот случай, если она вдруг задумает удрать. С другой стороны, когда Киотт-Сломан узнал, что Кавендиш обвинил его в шантаже как сообщника, он сначала просто рассвирепел и начал угрожать самыми различными мерами самозащиты, начиная от рукоприкладства и кончая привлечением Кавендиша к суду за клевету. Потом успокоился и заявил, что готов все забыть, ибо бедняга Эдвард, видимо, совсем лишился ума и достоин только сожаления. Но «бедняга Эдвард» настаивал на своем обвинении, хотя и не мог представить вразумительных доказательств, почему он связал Люсиллу и Киотт-Сломана в попытке шантажа. Ко всему прочему оба давали разные показания относительно времени пребывания Киотт-Сломана в холле.

Воспаленный мозг Найджела никак не мог справиться с ответом на вопрос: кто же все-таки совершил нападение на Беллами?

За исключением Филиппа Старлинга, это мог сделать любой, находившийся в доме. Люсилла располагала для этого временем начиная с без четверти три, когда Джорджия ушла из холла, и до тех пор, когда к ней в комнату пришел Кавендиш, — за исключением одной минуты (а может, таких минут было и пять), когда Киотт-Сломан находился в холле. Но они могли это сделать сообща, и тогда, возможно, Киотт-Сломан наносил удар, а Люсилла стояла на страже. Джорджия тоже не имела алиби приблизительно с трех часов и до того момента, когда был обнаружен Беллами. Преступником мог быть и ее брат — для этого ему было достаточно выскользнуть из бильярдной после того, как ее покинул Киотт-Сломан. Правда, это было маловероятно, поскольку он не мог знать, как долго будет отсутствовать Киотт-Сломан. Но Кавендиш мог совершить нападение и после того, как ушел из комнаты Люсиллы. Киотт-Сломан, в свою очередь, мог напасть на Беллами и не прибегая к помощи Люсиллы — после того, как Джорджия ушла из кабинета, и до того, как он отнес свое письмо на почту. Вероятнее всего, преступление было совершено мужчиной — положение и вид раны указывали на то, что человек был силен и довольно высокого роста. Но полной уверенности в этом у Стрэйнджуэйза не было: у женщины тоже хватило бы силы нанести такой удар и затащить Беллами в чулан. Ею могла быть даже миссис Грант.

Возникал и другой вопрос: кто мог хорошо ориентироваться в доме? О'Брайен арендовал Дауэр-Хауз лишь несколько месяцев, и ни один из приглашенных гостей раньше в этом доме не бывал. Значит, никто, кроме миссис Грант, не мог хорошо знать планировки дома. И опять-таки с расположением подсобных и хозяйственных помещений могла быть знакома скорее женщина, чем мужчина. А также и с привычками миссис Грант. Но поскольку нападение на Беллами было наверняка спланировано заранее, то и мужчина мог загодя выяснить, где что находится. Возникал и еще один вопрос: точное время нападения. По мысли Стрэйнджуэйза, картина преступления была следующей: притаившийся преступник выждал, когда Беллами выйдет из подсобных помещений через двустворчатую дверь, потом быстро проник на кухню, схватил кочергу и снова занял удобную позицию, прежде чем Беллами вернулся в жилую часть дома. Единственное, что не вызывало сомнения, — это тот факт, что оружием действительно послужила кочерга. Блекли сразу же допросил Нелли по ее возвращении из деревни. Она испуганно и со слезами на глазах поклялась, что никогда не позволила бы себе поставить кочергу в помойное ведро. Миссис Грант, эта старая ведьма, такая строгая! Она с нее шкуру спустит, если та посмеет даже притронуться к кочерге. Таким образом, путем логических умозаключений выходило, что главной подозреваемой была миссис Грант, хотя Найджел не видел причин, которые побудили бы ее решиться на такое. Старая кухарка-кальвинистка убивает отважного летчика в отставке! Отличный материал для газет! От сторонницы учения Кальвина, можно было ожидать излишней нетерпимости, но вряд ли она стала бы разрешать тот или иной конфликт с помощью кочерги.

Так Найджел в своих размышлениях снова вернулся к вопросу о мотиве преступления. Почти с уверенностью можно было сказать, что нападение на Беллами совершили потому, что он что-то знал о завещании, причем это «что-то» было опасно для другого или других. Любопытным было и то, что нападение на Беллами совершили почти сразу после того, как Блекли начал проявлять интерес к этому завещанию. Если Беллами был опасен убийце полковника по каким-то другим причинам, он убил бы Артура в ту же ночь, что и полковника, а не стал бы выжидать пятнадцать часов. Но этот вывод был не безупречным — Беллами ведь мог обнаружить нечто опасное для убийцы и позднее и тогда стать опасным для него. Возможно, это как-то было связано с изобретением полковника, а может быть, с его запутанными любовными связями. Нельзя было исключать и другой вариант: нападение на Беллами никоим образом не было связано с убийством полковника. Осознав, что придется заниматься не одной версией, а минимум двумя, а то и тремя, Стрэйнджуэйз даже застонал от огорчения.

— Все это не так уж страшно, — утешал его Блекли. — Ведь мы занимаемся этим делом пока не более двенадцати часов. У нас еще есть время.

— Я все больше и больше склоняюсь к убеждению, — ответил Найджел, — что мы найдем разгадку этой истории, лишь как следует покопавшись в прошлом О'Брайена. Ведь практически загадка заключена не в личности убийцы, а в прошлом полковника. Поэтому, мне кажется, нужно действовать в этом направлении. Мы ничего не знаем ни о родителях О'Брайена, ни о его родственниках, ни о том, чем он занимался до войны, и откуда у него такое состояние.

— Постепенно все выяснится, сэр. Самое главное — не спешить. Как только я вернусь в свое бюро, я отдам распоряжение, чтобы мои люди занялись прошлым полковника и обязательно выяснили, кто его адвокат, если он вообще имел адвоката. Меня больше всего беспокоит не это, мистер Стрэйнджуэйз, а тот факт, что мы до сих пор не можем с уверенностью сказать, было ли это на самом деле убийство или все-таки самоубийство. Мы-то с вами, возможно, и понимаем, что это было убийство, но прокурору понадобятся не только наши голословные домыслы. Например, эти следы на снегу… Какой суд поверит мне, что следы эти оставил человек, шедший спиной вперед, то есть в обратном направлении? Нам просто скажут, что мы начитались детективных романов. Если у нас не будет веских доказательств, что О'Брайен уже находился в бараке в тот момент, когда начал идти снег, мы можем сдавать дело в архив.

Приехав в свое бюро, Блекли нашел на столе целый ряд отчетов. Вскрытие, например, показало, что смерть действительно была вызвана пулей, поразившей сердце. Эксперт-баллистик подтвердил, что пуля была выпущена из пистолета, найденного в бараке. Кроме того, вскрытие установило, что полковник и впрямь был смертельно болен и что заболевание скоро свело бы его в могилу. Врач не смог определить точно время смерти, но высказал предположение, что это случилось где-то между двенадцатью и двумя часами ночи. Далее он признался, что первоначальное объяснение наличия синяков на запястье руки теперь его не удовлетворяет, и он полагает, что синяки действительно могли возникнуть в результате борьбы за револьвер. Отпечатки пальцев на револьвере принадлежат полковнику. Кроме них в бараке нашли отпечатки пальцев Беллами, Найджела и Кавендиша.

Полицейский, которого Блекли посылал в деревню, сообщил, что в рождественскую ночь в дом священника заходил какой-то бродяга. Его накормили, но он, как ни странно, не попросился переночевать. В деревне видели, что он около одиннадцати часов направился в сторону Тавистауна, а эта дорога проходит мимо ворот парка Чаткомба. По мнению священника, у этого бродяги было не все в порядке с головой. После того как он изрядно хлебнул портвейна в пасторском доме, он полунамеками дал понять, что его где-то ожидает большая куча денег… Блекли сразу же заинтересовался бродягой и отдал распоряжение отыскать и привести к нему этого человека. Из жителей деревни, насколько мог установить полицейский, в эту ночь никто поблизости от парка не был. Но тем не менее на почте он узнал, что сегодня во второй половине дня туда зашел и поспешно купил почтовые марки какой-то господин, по описанию похожий на Киотт-Сломана. Девушка на почте заметила, что карман его оттопыривался от какого-то толстого свертка или пакета. Позднее, сортируя почту, она наткнулась на большой и толстый конверт, адрес на котором был написан неизвестным ей почерком. Она даже невольно обратила внимание на адрес. Конверт был адресован Сирилу Киотт-Сломану, эсквайру, Фицц-энд-Фролик-клуб, Кингстаун. И на нем стояла пометка: «Не посылать вслед за адресатом!»

Одна и та же мысль сразу промелькнула и у Блекли, и у Найджела. Блекли схватил телефонную трубку и соединился с Нью-Скотленд-Ярдом. Там он испросил разрешение познакомиться с содержанием этого письма, прежде чем оно будет доставлено по адресу. Его интересовало, нет ли в нем каких-нибудь технических расчетов и формул.

— Он знал, что мы обыщем дом, поскольку у нас возникли подозрения в убийстве, — сказал Блекли Стрэйнджуэйзу. — И, естественно, хотел как можно скорее избавиться от такого рода вещей.

— Вы немного забегаете вперед, Блекли. Когда Киотт-Сломан уходил на почту, ему еще не было известно, что у нас есть подозрения в убийстве. Почему же он так поспешно захотел избавиться от пакета, если не знал о наших подозрениях, а следовательно, не должен был опасаться обыска? И как он мог догадаться, что у нас возникнут подозрения в убийстве, если он не…

— О Боже ты мой, сэр! Прекрасная мысль! Но не слишком ли он рисковал, поверяя те вещи почте?

— Мы еще не знаем, что содержит эта бандероль или письмо. Там запросто может оказаться простынка для канарейки тетушки Фриды. А риска, я думаю, он не опасался. Ведь когда он отсылал письмо по почте, у него не было причины предполагать, что мы знаем об изобретении О'Брайена и о возможности его кражи. Поэтому он мог не опасаться нашего интереса к его почтовым отправлениям.

— Вот тут я с вами не согласен. Если предположить, что Киотт-Сломан — убийца, то эти анонимные письма написаны его рукой. Следовательно, он должен был предположить, что О'Брайен может обратиться с ними в полицию и та наверняка задаст ему вопрос, кто и по какой причине заинтересован в его смерти. При этом неизбежно всплыл бы и вопрос об изобретении, над которым полковник работал.

— Если бы он охотился за изобретениями, то вряд ли стал бы писать анонимные письма. Было бы просто глупо предупреждать полковника об опасности подобным образом. Не думаю также, что он планировал убийство, желая выкрасть только расчеты. Не исключено, конечно, что именно полковник, застав его на месте преступления, нацелил на него свой револьвер. Но Киотт-Сломану как-то удалось приблизиться к полковнику, а потом, когда они схватились врукопашную, револьвер выстрелил.

— Да, так тоже могло быть, — согласился Блекли. — Но я через пять минут должен быть у своего шефа. Хотите пойти вместе со мной?

Начальник полиции приветствовал их с большой сердечностью и сразу же угостил своих посетителей сигарами и напитками.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы позволяете мне работать вместе с вами над этим делом, — сказал Найджел.

— Не будем об этом, Стрэйнджуэйз. Ведь вы с самого начала были втянуты в эту историю. И мы не продвинулись бы уже так далеко вперед, если бы не ваша помощь. Правда, не утаю от вас, что я уже звонил вашему дядюшке, чтобы быть уверенным, что вы действительно его племянник и так далее. — Майор Стэнли улыбнулся и отпил глоток виски с содовой. — Ну а теперь, Блекли, рассказывайте!

Тот потеребил свою бородку и очень обстоятельно рассказал шефу все, что уже было известно. Главным образом он касался фактов и упоминал о версиях только в тех случаях, когда нужно было объяснить тот или иной поступок. Тем не менее из его рассказа нетрудно было понять суть его подозрений.

— Хм! — буркнул майор, когда Блекли закончил свой доклад. — Слишком много еще пустых клеток в вашем кроссворде, не так ли? Тем не менее вы хорошо поработали. Только на данный момент еще не ясно, как вы пойдете дальше… Не говоря уже о том, что пока вы не можете с уверенностью сказать, убийство это или самоубийство. Это письмо, которое написала мисс Траль, на первый взгляд, конечно, очень подозрительно… да и вся компания, которая собралась в Дауэр-Хауз, не вызывает особого доверия… Но ведь защитник наверняка спросит у суда: разве стала бы женщина, которая замышляет убийство, писать письмо, которое наверняка ее выдаст? В этом случае она договорилась бы о встрече на словах.

— Да, это письмо очень загадочно… И тут, как мне кажется, есть две версии, — ответил Найджел. — Или полковник получил его перед тем, как общество уселось за стол, и тогда тот разговор, который я услышал между мисс Траль и О'Брайеном, был ответом на это письмо. Вы помните, полковник сказал девушке: «Только не сегодня ночью». Позднее он мог по рассеянности сложить бумагу и сунуть ее в щель окна. Только я в это что-то мало верю. Ведь там его легко могли найти, а полковник не из тех людей, которые просто так компрометируют женщину. Судя по всему, он просто сунул письмо в карман, а потом убийца нашел его и обратил против Люсиллы.

— Да, это разумные слова, Стрэйнджуэйз. Но даже если бы это было не так, мне кажется, еще рановато что-либо предпринимать против мисс Траль. А вы как думаете, Блекли?

— Целиком с вами согласен, сэр.

— Кое-какие улики свидетельствуют и против Кавендиша — я имею в виду мотив преступления, — но у нас нет никаких доказательств. Кстати, какой размер обуви он носит? — полюбопытствовал начальник полиции.

— Тот же, что и О'Брайен. Киотт-Сломан — на номер меньше, Старлинг — на полтора номера меньше, — самодовольно ответил Блекли. — У мистера О'Брайена были для его сложения слишком большие ноги и руки.

— Видимо, вы и впрямь не теряли времени зря, — весело сказал майор Стэнли. — Значит, любой мог надеть его ботинки и оставить эти следы. Попробуйте установить, у кого была возможность отнести их на следующее утро в барак. Ведь наверняка покажется странным, если кого-нибудь заметят бегающим с парой ботинок в руках. Конечно, не обязательно, что эти следы были оставлены ботинками О'Брайена. И если это так, то, значит, преступник — Кавендиш. И потом, этот Киотт-Сломан… Кажется, довольно ушлый парень. Вполне возможно, что полковник застал его, когда тот копался в его записях или — если хоть в какой-то степени верить словам Кавендиша о шантаже — он попробовал применить этот же трюк к О'Брайену. Я имею в виду шантаж. Полковник выхватывает револьвер, возможно, с серьезным намерением, а может, просто попугать его, но Киотт-Сломан успевает ухватиться за револьвер, а потом и стреляет. Но я никоим образом не хочу навязывать вам свое предположение. Я только сам задаю себе вопрос… Наливайте себе, Блекли!.. Задаю вопрос: не имеет ли смысла попросить помощи у Скотленд-Ярда, так как большинство людей, замешанных в этом деле, живут не в нашей округе? Я ничуть не сомневаюсь в ваших способностях, господа, но думаю, что для нас это слишком большая нагрузка. И к тому же газеты наверняка раздуют всю эту историю, чтобы хоть в последний раз сделать деньги на имени О'Брайена. Как вы на это смотрите, Блекли?

Тот, казалось, был скорее рад, чем обижен подобным предложением, и было решено, что майор Стэнли немедленно позвонит сэру Джону Стрэйнджуэйзу. Блекли и Найджел простились с майором. Блекли хотел заехать домой, чтобы взять с собой на ночь кое-какие вещи. Найджел проводил его до дома, и там ему выпала честь познакомиться с миссис Блекли, средних лет дамой внушительных размеров. Она держала в руке чашку, удивительно соответствующую ее габаритам и больше похожую на кувшин, и меланхолично распространялась о том, что в туман количество аварий резко возрастает.

Когда лейтенант, уже в гражданском платье и с чемоданчиком в руке, спустился вниз, она сказала ему глубоким, сочным голосом:

— Ты будешь последним глупцом, если поедешь в машине в такой вечер. Я только что рассказала этому господину, что под Фоллишем-Корнер свалился в пропасть легковой автомобиль. Это было ровно месяц тому назад, и как раз тогда был такой же, как сегодня, туман. Ты искушаешь судьбу. Кстати, я купила тебе материал на ночные рубашки.

— Ну хорошо, хорошо, мать! Не говори глупостей. Я знаю дорогу как свои пять пальцев…

Блекли наградил супругу звонким поцелуем, и они с Найджелом отправились в путь. Туман действительно стал еще гуще. Тем не менее они благополучно миновали все опасные места и уже подъезжали к цели своего путешествия, когда Найджел, успевший задремать, услышал, как с губ Блекли сорвалось ругательство, и в тот же миг почувствовал, что машина резко затормозила. Он открыл глаза и в тусклом свете фар заметил, что у обочины дороги лежит человек.

— О, Боже! — пробормотал он. — Неужели еще один труп? Только не это, Боже! Иначе это будет действительно чересчур!

Молитва его была услышана. Когда Блекли выскочил из машины и склонился над человеком, тот с трудом поднялся. Судя по всему, это был бродяга. Он немного покачнулся, поморгал и хрипло просипел:

— Святая невинность! Аврора Бореалис! — потом протер глаза и, когда выяснил, что является источником света, сказал: — Прошу прощения, господа! На какое-то мгновение мне почудилось, что я попал в суровую ледяную пустыню Севера. Разрешите представиться: Альберт Блекнинсон. Боюсь, что нахожусь сейчас не в лучшей форме.

Пытаясь вежливо приподнять для приветствия шляпу, он приподнял только ее поля, сама же шляпа осталась на голове.

Блекли уставился на него такими глазами, словно выиграл в лотерею большой приз. Найджел быстро схватил Блекли за руку и прошептал:

— Предоставьте его мне! — И, повернувшись к бродяге, сказал: — Может быть, вас подвезти? Правда, мы не знаем, в каком направлении вы держите путь.

— Меня устроит любое направление, — ответил Альберт Блекнинсон, сделав при этом широкий жест, в котором читались и вежливость, и дружелюбие.

Человек в чрезвычайно живописных лохмотьях уселся в машину, захватив с собой свой узелок. Найджел сел рядом с ним на заднем сиденье. Альберт Блекнинсон выудил откуда-то из своих лохмотьев окурок сигары, затянулся с блаженным видом, вновь развел руками и заговорил:

— Наверняка вы уже поняли, что я видывал лучшие времена. Я, как говорится, игрушка в руках судьбы. Сейчас вы видите меня в довольно неприглядном состоянии и, возможно, будете удивлены, если я вам скажу, что я богатый человек… Да-да, я мог бы назвать вам банк в Москве, где на моем счету лежат сто тысяч рублей. Во времена русской революции я был в Москве и помог бежать оттуда одному князю, чье имя я, естественно, назвать не могу. Сто тысяч рублей — это знак его благодарности. Русские аристократы всегда были великодушны и щедры, хотя, по нашим понятиям, и ужасно бескультурны. К несчастью, большевики узнали о моей роли в этой истории, и если бы не одна очаровательная юная дама, которая была без ума влюблена в меня, я вряд ли унес бы ноги… И вот я покинул страну, имея в кармане всего несколько рублей, фальшивый паспорт и фотографию царя с дарственной надписью, которую я спрятал в своем сапоге… Но не хочу испытывать ваше терпение воспоминаниями старого человека. Таких эпизодов у меня было множество. Я просто на примере хотел вам показать, как высоко я возносился на волнах своей судьбы…

Человек вздохнул и замолчал.

— Да, должно быть, вам пришлось много пережить, — сказал Стрэйнджуэйз со всей серьезностью, на которую только был способен.

Альберт Блекнинсон повернулся к нему и постучал по его пуговице.

— Да, это так… Но что такое деньги?

— Деньги — это еще не все, — осторожно ответил Найджел и, судя по всему, подыскал удачный ответ.

Альберт Блекнинсон откинулся на спинку сиденья и продолжал с такой же богатой жестикуляцией:

— Вы даже не представляете, как вы правы! Когда я вас увидел, то подумал: я не знаю, кто этот молодой человек, да это меня и не касается. Возможно, он принадлежит к высшему обществу, а возможно, к вокзальным грабителям. Я знаю только одно: он мне симпатичен. А в лицах я разбираюсь…

Блекли начал выказывать признаки нетерпения, и Найджел решил вернуться к суровой действительности:

— А какие у вас теперь планы?

Блекнинсон с таинственным видом нагнулся к нему:

— Я мог бы вам сказать, что меня ждет большая сумма денег, если бы только… — Блекли издал какой-то неопределенный звук, и это побудило почтенного Альберта Блекнинсона на мгновенье замолчать, а потом осторожно спросить: — А этот ваш приятель, там впереди, он действительно надежный человек?

— О да, вполне! Правда, я не могу поручиться за него полностью, когда он выпьет.

— Ну хорошо… Дело, значит, в следующем. Один из моих приятелей, человек, который занимает сейчас выдающееся место в научном мире, его имя по известным соображениям я не называю, открыл в Бершмире, — голос понизился до таинственного шепота, — залежи железной руды. Эти залежи — настоящее золотое дно. И он хочет, чтобы я принял участие в их разработках. Вот я и еду туда. К сожалению, я очень стеснен в средствах, и если у вас найдется лишняя сотня фунтов, это было бы действительно чудесное помещение капитала…

Лейтенант как-то уныло опустил плечи, а Стрэйнджуэйз сказал:

— К сожалению, у меня нет с собой такой суммы. Может, вас устроит пока десять шиллингов?

Альберт Блекнинсон был нисколько не разочарован таким ответом и с достоинством принял ассигнацию, предложенную ему Найджелом.

— Рождество вам, наверное, не пришлось отпраздновать? — спросил Найджел.

— Да нет, не могу пожаловаться… Пастор какой-то Богом забытой деревушки, находящейся здесь поблизости, пригласил меня на обед. Прекрасный человек. А неподалеку от этой деревушки живет мой старый друг лорд Марлинворт.

— Вот как? Это мой дядюшка. Мы живем в Дауэр-Хауз.

— Неужели? Как все-таки тесен мир! Как раз вчера я подумывал заглянуть на минутку к лорду, когда проходил через парк. Но потом услышал, как часы бьют полночь, и подумал, что для визита это уже довольно позднее время.

— Как жаль, что вы не побывали в Дауэр-Хауз! Не правда ли, Блекли? Дело в том, что мы с другом поспорили, — объяснил Стрэйнджуэйз, — поспорили относительно одной личности. Нас интересовало, находилась ли эта личность в бараке, расположенном в саду, в половине первого ночи. Если она там действительно находилась и вы могли бы это подтвердить, я счел бы себя обязанным поделиться с вами выигрышем.

Блекли даже застонал, услышав это прямое и бесстыдное воздействие на свидетеля.

— Случаю было угодно привести меня в Дауэр-Хауз прошлой ночью, — ответил Блекнинсон. — Находился я как раз возле какого-то строения, похожего на барак. Это было вскоре после полуночи. Начал идти снег, и я подумал, что будет лучше всего забраться в этот барак. К сожалению, там уже кто-то был.

— Вот как? — с наигранным удивлением спросил Найджел. — И как же выглядел этот «кто-то»?

— Он был среднего роста. Судя по внешности, офицер. Голубые глаза и холодное лицо. Видимо, он что-то искал, ибо через несколько минут выскользнул из барака. А вскоре после этого пришел другой человек. Маленького роста, с бледным лицом и черной бородкой. Тогда я счел, что разумнее всего будет удалиться. Ведь мое присутствие легко могло бы дать повод для разных недоразумений. К счастью, неподалеку от ворот парка я наткнулся на сеновал. Мы, старые воины, приучены к суровой жизни…

— А тот, первый? Он что, вернулся обратно в дом?

— Этого я не могу сказать. Я подсматривал в окно барака с задней стороны. А он ушел направо и скрылся в темноте.

— Все понятно. Я выиграл спор. И вот ваша доля… — С этими словами Найджел посмотрел на шею Блекли. Даже она была красная и, казалось, вот-вот лопнет от возмущения.

Глава 9

Найджела даже качало от усталости, когда он вечером ложился спать. Тем не менее заснуть он никак не мог — мешали мысли, которые через какое-то время стали вдруг чрезвычайно ясными. Он поднялся и закурил. Пусть полиция ведет следствие своим путем, а он, Найджел, должен подумать о взаимоотношениях присутствующих здесь людей, о том, кого из них скорее всего можно обвинить в совершенном преступлении. Теперь стало ясно, что полковник схватился в бараке с кем-то врукопашную. Из этого следует, что убийство не было запланированным: тот, кто собирался убить полковника, не допустил бы, чтобы тот вытащил свой револьвер. Значит, этот неизвестный пришёл в барак с другими намерениями, а полковник пытался помешать ему, вытащив револьвер. Правда, полковник мог принять нежданного гостя за автора анонимных писем. Как бы то ни было, но О'Брайен пал жертвой в этой схватке. Скорее всего, этим неизвестным был Киотт-Сломан. Это означает, что он не нашел того, что искал, в первый раз, когда его видел бродяга, и потом, думая, что полковник спит, снова проник в барак. Другой вариант: Киотт-Сломан пытался шантажировать полковника. Правда, выбор человека для этого был крайне неудачен… Ни один из предполагаемых вариантов не казался убедительным. Люсилла… Она ведь тоже могла предпринять последнюю попытку переубедить О'Брайена; он остается непреклонным, она выходит из себя, хватает револьвер со стола или вынимает его из кармана О'Брайена и так далее… Да, эта версия более правдоподобна. Но могла ли физически слабая женщина участвовать в схватке с мужчиной, бывшим военным, и при этом оставить у него на запястье синяки?

Нельзя также сбрасывать со счетов Кавендиша. Он тоже мог побывать в бараке, чтобы объясниться с полковником насчет Люсиллы или попросить у того денег, чтобы поправить свое пошатнувшееся финансовое положение. Правда, час для разговора был выбран не лучшим образом. Но если такой разговор состоялся и О'Брайен отказался уступить Люсиллу или дать денег, то Кавендиш вполне мог прийти в отчаяние, а это, в свою очередь, привело к насилию. Но полковник и сам хотел освободиться от Люсиллы, следовательно, между ним и Кавендишем речь могла идти только о деньгах. Да, версия подходящая, особенно если учесть, что нервы Кавендиша находились совсем в плачевном состоянии.

Кого еще нельзя оставлять без внимания? Филиппа и Джорджию… Нет, Филиппа надо все-таки вычеркнуть, потому что он не мог совершить нападение на Беллами. А у Джорджии не было никакого мотива. Она очень любит своего брата… Стоп! Минуточку! А может ли женщина, любя двух мужчин равной любовью, принести одного из них в жертву ради любви к другому? А почему бы и нет? Ведь Джорджия знала, что она, а возможно, и Эдвард упомянуты в завещании. Она могла убить О'Брайена, чтобы спасти брата от банкротства… Только звучит это неубедительно. Тем более что О'Брайен и так дал бы ей денег, если бы она попросила. Да, и убийство тогда было бы преднамеренным, а все говорит о его случайности.

Но действительно ли это было непреднамеренное убийство? Что свидетельствует об этом? То, что бумаги полковника на столе лежали не в обычном порядке? Сломанная запонка? Синяки на запястье? Только последние два момента свидетельствуют о борьбе. И тот факт, что был использован револьвер О'Брайена… Можно ли их опровергнуть? Бумаги могли перепутать как Киотт-Сломан, когда приходил в барак, так и убийца, устраняя свои следы. Запонка могла расколоться, когда полковник падал, сраженный пулей… Остаются синяки. Но ведь синяки он мог получить и раньше… О Боже! Да ведь он устраивал в день накануне смерти различные игры и в шутку боролся с Киотт-Сломаном! При этом Сломан хватал его за запястья! Какой он идиот, что раньше не вспомнил этого! Но остается револьвер… Допустим, убийство готовилось заранее. Тогда неясно, зачем в столь опасном деле рассчитывать на такую ненадежную возможность — использовать собственный револьвер полковника! К чему такой риск?

Хотя нет! Когда убийца планировал убийство, он хотел, чтобы все указывало на самоубийство! Значит, он каким-то образом рассчитывал добраться до револьвера О'Брайена. Но как ему удалось это сделать при недоверии и подозрительности полковника? Это мог сделать только человек, которому О'Брайен слепо доверял, то есть который стоял выше всяких подозрений. Другими словами…

Найджел даже содрогнулся, когда пришел к такому уравнению: Икс — Джорджия Кавендиш. Он не хотел, чтобы это была Джорджия. Кроме того, в деле были еще и анонимные письма. Неужели это просто случайность, что Икс является убить полковника в определенный день, а делает это другой человек — Игрек? Маловероятно, но возможно. Тем не менее надо исходить из предположения, что убийцей является тот человек, который писал письма. Кто же из всей галереи подозреваемых больше всего подходит для этой цели? Кавендиш? У него достаточно ума, чтобы разработать такой план, но зато слишком слабые нервы, чтобы претворить его в жизнь. Киотт-Сломан, наоборот, человек с железными нервами, но с куриными мозгами. Такие отточенные письма ему просто не под силу. К тому же неясно, зачем ему убивать полковника. Шантаж — другое дело… Драматический тон писем хорошо подходит Люсилле. У нее был мотив: страсть! И нервы у нее в порядке. Но заранее все это спланировать… Нет, вряд ли. Джорджия? У той есть все, кроме мотива… А что, если она притворялась, а на самом деле ненавидела О'Брайена? Стрэйнджуэйз опять содрогнулся…

С этими мыслями он и заснул, а когда проснулся, увидел, что уже половина двенадцатого. Прямо в халате он спустился вниз и раздобыл себе холодный завтрак. Леди Марлинворт прислала в Дауэр-Хауз одну из своих девушек, чтобы заменить Беллами, и поэтому в доме был относительный порядок.

Найджел еще сидел за завтраком, когда вошел Блекли и сообщил, что состояние Беллами значительно улучшилось, но он еще без сознания. А Альберт Блекнинсон подтвердил, что первый мужчина, которого он видел в бараке, был Киотт-Сломан. Блекли добавил, что до прибытия инспектора Блаунта из Скотленд-Ярда ничего больше предприниматься не будет.

Выслушав сообщение, Стрэйнджуэйз отправился наверх, и тут его опять стали обуревать разные мысли. Он недовольно потряс головой. Нет, ему нельзя оставаться одному, ему нужно общество.

Он спустился вниз и попал в холл, где с мрачным видом сидели гости О'Брайена. Первым после короткого и напряженного молчания заговорил Кавендиш:

— Есть что-нибудь новое?

Найджел отрицательно покачал головой. Кавендиш плохо выглядел. Под глазами синяки, выражение лица мученическое.

— Новости надо читать в газете, — буркнул Киотт-Сломан, щелкая зубами свои орехи. — Полиция наверняка знает не больше, чем мы.

— Действительно ужасная история, — кислым тоном вставил Кавендиш. — Мне нужно завтра вернуться в город, но нам велено остаться здесь до судебного разбирательства, и один Бог знает, как долго нам придется торчать тут.

— Только не волнуйся, Эдвард. Два-три дня ничего не меняют, — сказала Джорджия по-матерински мягко.

— Черт знает что! — не выдержал Киотт-Сломан. — Никто больше меня не уважал О'Брайена. Но с другой стороны…

— …с другой стороны, вы хотели бы вернуться в свой ресторан, — перебил его Филипп Старлинг, не поднимая глаз от газеты.

— Это свинство какое-то! Полиция настолько бестолкова, что найдет убийцу лишь после того, как он со всеми нами расправится в наших постелях. А потом они будут называть это методом исключения подозреваемых!

— Со всеми, кроме одного… — поправил Филипп Старлинг Люсиллу, у которой непроизвольно вырвались эти слова.

— Очень тактично с вашей стороны! — опять взорвался Киотт-Сломан. — Этим вы утверждаете, что один из нас убийца. Вы сами чувствуете себя довольно уверенно, поскольку вам удалось отвести от своей персоны подозрения полиции. Но я мог бы рассказать кое о чем, после этого отношение полиции к вам в корне изменится.

Филипп Старлинг спокойно отложил газету и, презрительно посмотрев на Сломана, сказал:

— Прямо беда с этими офицерами в отставке! Вместо того чтобы приносить пользу обществу, они приобретают себе какой-нибудь кабачок и занимаются там сплетнями… Болтают, болтают, как на сборище старых дев!

— Вы… Какая наглость! Что вы себе позволяете? — в гневе прошипел вскочивший на ноги Киотт-Сломан. — Ведь это… это… оскорбление армии… — Он судорожно выискивал как можно более сочные обидные слова. — Вы… вы… вонючий интеллигентик!

— Приятно слышать, — язвительно парировал профессор. — В таком случае, вы — просто трус! — уже запальчиво добавил он и подошел ближе к Киотт-Сломану. — Только трус способен оскорблять человека в общественном месте! — Внезапно он протянул руку к кончику галстука, выглядывавшего у Сирила из-под жилетки, и, выдернув его так, что он нелепо стал торчком, вышел из комнаты. Ошеломленный противник не мог прийти в себя от удивления и ярости.

Люсилла громко рассмеялась.

— О Боже ты мой! — едва выдавила она. — Как это было великолепно! Беднягу Сирила отчитали на публике! Да придите же вы в себя! И уберите свой галстук! И не глядите так, словно замышляете еще одно убийство!

Но когда Сломан, поправив галстук, вышел из комнаты, у него все еще был вид убийцы.

Найджел обратил внимание на то, что Люсилла уже перестала играть роль безутешной вдовы — видимо, по тактическим соображениям — и вернулась к роли милой и разумной девушки.

Но в следующую минуту в комнате появился полицейский и отвлек Стрэйнджуэйза от его мыслей, сказав, что его хочет видеть Блекли. Когда Найджел вошел в столовую, Блекли сразу познакомил его с инспектором Блаунтом из Скотленд-Ярда. Это был среднего роста человек, со свежим и моложавым лицом, но уже почти лысый. Говорил он вежливо, выражал свои мысли сухо и точно, а глаза его из-под очков в роговой оправе блестели как-то безразлично. Его легко было принять за директора банка.

— Инспектор привез нам хорошие новости, мистер Стрэйнджуэйз, — сказал лейтенант.

— Очень приятно. Нам нужны хорошие новости.

Блаунт передал Найджелу конверт.

— Это материалы, которые вы хотели получить из Скотленд-Ярда. Я могу рассказать мистеру Стрэйнджуэйзу все остальное, сэр? — спросил он у Блекли.

— Разумеется!

— В первую очередь мы проверили эту бандероль, которая была адресована Сирилу Киотт-Сломану. В ней была связка писем компрометирующего содержания от мистера Эдварда Кавендиша к мисс Траль. — Улыбнувшись, он посмотрел поверх очков на Стрэйнджуэйза. — Никаких чертежей и формул, сэр. К сожалению…

Найджел ухмыльнулся:

— Видимо, Блекли поделился с вами нашими мрачными предположениями?

— Кроме того, в бандероли было письмо Киотт-Сломана к умершему. В нем говорилось, что мистер О'Брайен, если он считает себя джентльменом, должен возместить мисс Траль моральный ущерб, так как играл ее чувствами. Если он этого сделать не пожелает, придется принять соответствующие меры.

— Так вот, значит, что он искал, — пробормотал Стрэйнджуэйз. — Странно, что полковник не уничтожил письмо.

— Мы также отыскали адвокатов О'Брайена и установили с ними связь. Им ничего не известно о завещании умершего, но у них есть запечатанное письмо от полковника, которое тот передал им в октябре месяце этого года со строгим указанием вскрыть не ранее чем через год после его смерти. Не исключено, что именно в этом письме и находится завещание.

— Странно. Мне он сказал, что хранит завещание в своем сейфе. Но вы и так привезли нам довольно много новостей.

Блекли, не выдержав, перебил Найджела:

— Но, мистер Стрэйнджуэйз, это еще не все! Самое интересное инспектор припас под конец! — Он торжественно посмотрел на Блаунта: — Продолжайте, инспектор.

— Хорошо, сэр! — Губы Блаунта едва заметно тронула улыбка, и он отчетливым, но равнодушным тоном председателя наблюдательного совета, читающего годовой отчет, продолжал: — После того как мы познакомились с содержанием бандероли, посланной Киотт-Сломаном, сэр Джон Стрэйнджуэйз предложил провести неофициальное расследование в его ресторане. Вчера вечером я побывал там. По совету вашего дядюшки, мистер Стрэйнджуэйз, я притворился основательно выпившим и слонялся по всему ресторану… — Блаунт многозначительно подмигнул Найджелу. — Добрался я и до частного кабинета Киотт-Сломана. Там обнаружил пишущую машинку, и мне удалось отпечатать на ней несколько строчек до того… э… до того, как меня оттуда вышвырнули. Возвратившись в Ярд, я отдал образец шрифта эксперту, который спустя некоторое время сообщил, что анонимные письма полковнику были напечатаны на той же самой машинке.

— Вот это новость! — протянул Стрэйнджуэйз удивленно и в то же время с облегчением. — Судя по всему, это придаст делу весьма определенное направление.

Взгляд Блаунта внезапно стал жестким:

— Это что, не вяжется с вашей версией, сэр?

— Может быть, мы вычеркнем из разговора это несчастное слово «сэр»? А то я кажусь себе кем-то вроде учителя или наставника… Да, это не вяжется с моей версией. Но достаточно ее изменить, и все будет вязаться. Вот, я покажу вам мои замечания…

С этими словами он передал Блаунту листки бумаги, на которых прошедшей ночью он записал свои рассуждения. Блекли и Блаунт стали читать. Через какое-то время Блаунт сказал:

— Все это очень интересно, мистер Стрэйнджуэйз, но… я… я… право, не знаю, можем ли мы освободить от подозрений Киотт-Сломана. Ведь все указывает на него как на убийцу и на мисс Траль как его сообщницу. Сейчас можно считать доказанным, что анонимные письма писал он. Мы также знаем, что в ночь убийства он был в бараке. У меня такая версия: Киотт-Сломан пишет полковнику анонимные письма…

— К чему ему это было? — перебил Найджел Блаунта. — Ведь убийцы обычно не сообщают своим жертвам о собственных намерениях!

— Потому что Киотт-Сломан хотел представить убийство как самоубийство. А для этого ему нужен был револьвер полковника. О'Брайен не стал бы таскать свой револьвер повсюду, если бы не знал, что его жизни угрожает опасность. Потом он заставил мисс Траль написать записку, в которой она назначала свидание полковнику в бараке. Ведь именно там и можно было легче всего расправиться с О'Брайеном.

— Почему же, в таком случае, они не уничтожили эту записку?

— Я думаю, что они или ее не нашли, так как полковник по рассеянности сунул ее в оконную раму, или же Киотт-Сломан нарочно сохранил ее, чтобы в случае необходимости бросить подозрение на мисс Траль, если версия с самоубийством лопнет. После всего того, что я слышал о нем, я считаю его способным на такое. На то, чтобы обманным путем добраться до револьвера полковника, ему понадобилось не менее пятнадцати минут. Еще десять минут, чтобы устранить следы убийства. А потом он вдруг обнаруживает, что за это время на землю успел лечь довольно плотный снежный покров. Он не решается выйти, потому что не знает, достаточно ли долго будет идти снег, чтобы скрыть его следы. Он сидит в бараке и думает, думает, пока ему не приходит в голову мысль надеть ботинки О'Брайена и, пятясь, дойти до дома.

— Хм! — протянул Найджел. — Видимо, он довольно долго раздумывал, как ему поступить. Ведь снегопад утих в четверть третьего, из чего можно сделать вывод, что следы были оставлены приблизительно в половине второго, иначе они были бы занесены гораздо сильнее. Выходит, ему понадобился почти час, пока его осенила эта гениальная мысль. Разумеется, умником его не назовешь, хотя он во время войны и служил в штабе. Но тогда спрашивается, как он провернул все остальные трюки?

— Конечно, он должен был вернуть ботинки в барак, — ответил Блаунт. — Но он мог это сделать, когда вы пригласили всех гостей, чтобы посмотреть, что сталось с полковником. Вы не заметили, была ли у него вторая пара ботинок?

— Я ничего подобного не заметил, — ответил Найджел решительно. — Но на нем было пальто, и под ним, разумеется, их можно было спрятать.

— Чудесно! Теперь перейдем к нападению на этого Беллами. Я уже осмотрел место, где было совершено нападение, и мне кажется, что для этого нужны были по меньшей мере два человека. Можно провести следственный эксперимент, прежде чем окончательно утверждать это. Как показывает Кавендиш, во время игры в бильярд Киотт-Сломан и мисс Траль были минут пять в холле. Этого времени вполне достаточно. Я полагаю, что вы, мистер Стрэйнджуэйз, возразите против моей версии и скажете, что у Киотт-Сломана не было мотива предумышленного убийства. Но в этом случае я предлагаю вам вспомнить, какое наказание полагается по закону за шантаж; предположим, что полковник угрожал Киотт-Сломану, что донесет в полицию о его шантаже. Разве это не достаточный мотив для устранения опасного человека?

— Д-да… Все это звучит убедительно, — согласился Найджел. — Что вы собираетесь предпринять?

— Мы с Блекли придерживаемся одного мнения: надо выждать и посмотреть, не появятся ли новые доказательства. Еще надо связаться с майором Стэнли. Не повредит также, если мы попросим Киотт-Сломана разъяснить нам некоторые… э… спорные моменты. Что вы скажете на это, сэр?

— Хорошо! — сказал Блекли. — Я его позову.

Когда Киотт-Сломан вошел в комнату, инспектор, держа руки в карманах и хмуро поглядывая из-под очков, встал прямо перед ним и заявил:

— Между вашими показаниями и показаниями других свидетелей имеются некоторые несоответствия, и мы будем вам очень благодарны, если вы поможете нам устранить их. Но я должен предупредить, что вы не обязаны отвечать на наши вопросы и, если пожелаете, можете пригласить своего адвоката. Садитесь, пожалуйста.

Киотт-Сломан сидел тихо, как мышка, но было заметно, что он сильно нервничал.

— Разрешите мне сперва выслушать ваши вопросы, — сказал он.

— В своих показаниях вы говорили, что в тот вечер, когда было совершено убийство, вы закончили игру в бильярд вскоре после полуночи и сразу же отправились спать. — Блаунт сделал ударение на слове «сразу».

— Да, конечно, — настороженно ответил Киотт-Сломан. — О нет, извините! И как я только мог забыть! Я сначала вышел на свежий воздух, чтобы подышать перед сном.

— Это в снег-то? Я думаю, вы не долго оставались на свежем воздухе?

— Нет… Я лишь немного постоял за дверью и потом сразу вернулся в дом.

Голос инспектора стал мягким, почти отеческим, когда он продолжил:

— Мы спросили вас об этом только потому, что вы, по нашим данным, приблизительно в четверть третьего были в бараке.

Киотт-Сломан вскочил и ударил кулаком по столу.

— Ну, это уж слишком! — прорычал он. — Я больше, не позволю себя оскорблять!

— Это как вам будет угодно, сэр, — мягко ответил Блаунт, но потом голос его стал твердым как гранит. — Но дело тут не в оскорблениях. У нас есть надежный свидетель (при слове «надежный» Найджел попытался подавить улыбку), который утверждает, что в это время видел в бараке человека, и который опознал в этом человеке вас.

Какое-то время Сломан выдерживал хмурый взгляд инспектора, а потом отвел глаза и, сделав беспомощную попытку улыбнуться, сказал:

— Хорошо! Сознаюсь в этом. Такое впечатление, что вы обо всем знаете. Да, я заходил ненадолго в барак.

— Могу я поинтересоваться, с какой целью, сэр?

— Нет, черт возьми, этого вы не можете! — вскричал Киотт-Сломан, в котором вновь проснулось его агрессивное начало.

Блаунт, к удивлению Блекли и Найджела, очень ловко переменил тему.

— К нам в руки попала бандероль, которую вы послали на свой собственный адрес, — холодно сказал он. — В ней содержится несколько писем, которые Эдвард Кавендиш писал мисс Траль. Учитывая то обстоятельство, что Кавендиш обвиняет вас и мисс Траль в шантаже, не посчитали бы вы возможным объяснить нам, как попали эти письма в ваши руки?

Взгляд Сломана лихорадочно забегал между инспектором и Блекли.

— Да, действительно не повезло… — Он смущенно улыбнулся. — Не имею обыкновения подводить даму, но… Дело было так: Люсилла, то есть мисс Траль, дала мне вчера пакетик и попросила спрятать его в надежном месте. Это показалось мне немного странным. Я, естественно, не знал, что находится внутри. Теперь мне ясно, что она не хотела держать эти письма при себе, боясь, что дело дойдет до домашнего обыска. Но о шантаже не может быть и речи. Из-за своих финансовых неурядиц старина Кавендиш, видимо, немножко свихнулся. А прятать любовные письма женщины, насколько я понимаю, не является преступлением, не так ли? Или полиция теперь и это запрещает?

— Понятно, понятно, — сказал инспектор вежливо; но было видно, что он не поверил словам Сломана. — Надеюсь, вы найдете также убедительное объяснение и тому факту, что в этой бандероли находилось и одно ваше письмо к О'Брайену, в котором вы требуете возместить мисс Траль тот моральный ущерб, который нанес ей полковник?

— Да, объясню… Но я не мог его нигде…

— Значит, именно это письмо вы и искали в бараке?

Сопротивление Киотт-Сломана было сломлено.

— Значит, эта маленькая дрянь меня подвела! Значит, она сунула это письмо между своими письмами… Возможно, она и посоветовала вам перехватить эту бандероль? О Боже ты мой! И это после того, что я для нее сделал!

— Значит, вы признаете, что писали это письмо?

— Да, конечно! И если бы знал, что Люсилла сыграет со мной такую злую шутку, я бы предпочел отрубить себе правую руку! Я сейчас вам все объясню. Мне было жаль ее. Ведь О'Брайен жестоко обошелся с ней, и я действительно считал, что он должен возместить ей ущерб. Возможно, мой метод был и не совсем обычным, но я не хотел, чтобы Люсилла притянула его к суду за нарушение обещания жениться на ней.

— Ваши побуждения делают вам честь, сэр, но мне кажется, что суд охарактеризует ваше поведение не словом «необычное», а каким-то более суровым.

— Минутку! — вмешался Найджел. — Мисс Траль действительно просила вас о такого рода посредничестве? И когда вы отдали полковнику это письмо?

— Да, просила. А письмо я отдал ему в первый день Рождества, после чая, — хмуро ответил Киотт-Сломан.

— Почему вы изложили свои мысли в письме? Почему не поговорили с ним с глазу на глаз?

— Я бы поговорил, но, понимаете, он был слишком горячим, и я подумал, что… что будет лучше, если он сначала прочтет письмо. Тогда наш разговор будет более спокойным.

— И вы хотели поговорить с ним той ночью в бараке? Или это мисс Траль хотела с ним поговорить? Ведь в своем письме она приглашала его встретиться там.

— Нет, черт возьми, я не хотел с ним говорить в ту ночь! — буркнул Киотт-Сломан, загнанный в угол. — А что собиралась делать Люсилла, я не знаю, да и знать не хочу!

— Если вы ходили в барак не для того, чтобы поговорить с О'Брайеном, то для чего же, в таком случае? — не отставал от него Блаунт.

— Если уж вам так хочется знать, то я ходил туда, чтобы забрать обратно эту записку, если он ее, конечно, не уничтожил. Подумав на досуге, я пришел к выводу, что содержание ее может быть истолковано превратно; если она попадет не в те руки.

— Ах вот как! Значит, вы ходили в барак, но письма так и не нашли! Как же вы объясните, что оно оказалось среди тех писем, которые вы отослали по почте?

— Не знаю. Видимо, оно каким-то образом попало в руки Люсиллы…

— Из чего вытекает, что она, должно быть, тоже побывала в бараке до вас или после вас. Вы знали, что она письменно договорилась с полковником о встрече в бараке?

— Нет.

— После того как вы отчаялись найти в бараке письмо, что вы сделали: отправились обратно в дом или остались дожидаться полковника?

— Нет, я не дожидался полковника… Вы что, хотите повесить мне это убийство? — выкрикнул Сломан дрожащим голосом. Потом, немного успокоившись, продолжил: — Находясь в бараке, я услышал какие-то звуки со стороны дома. Я выскочил из барака и спрятался в кустах с правой стороны. Оттуда я увидел, как к бараку направляется О'Брайен. После этого я ушел обратно в дом и лег в постель. Можете верить или не верить мне, но это правда. Больше от меня вы ничего не узнаете.

Неожиданно для всех Блаунт, казалось, поверил Сломану, так как сразу отпустил его. Действия Блаунта стали понятны буквально через секунду, когда он попросил Блекли немедленно позвать к нему Люсиллу Траль, проследив за тем, чтобы она не успела переговорить с Киотт-Сломаном.

— Итак, мисс Траль, — начал инспектор без всякого предисловия, когда она вошла. — Вы утверждали, что в ночь убийства не были в бараке?

— Разумеется, нет. Я спала.

— Несмотря на то, что в бараке у вас была назначена встреча с полковником?

— Сколько раз можно повторять одно и то же! Я не пошла на эту встречу, потому что Фергус не хотел этого.

— Хорошо. Вчера вы передали Киотт-Сломану пакет с просьбой спрятать его в надежном месте. Это вы предложили ему послать этот пакет на адрес его ресторана?

Внезапная перемена темы вывела Люсиллу из равновесия:

— Нет-нет… я… я не знала, что мне с ними делать, с этими письмами… О Боже! Уж не прочли ли вы их? — простонала она, когда до нее дошел смысл создавшегося положения.

Дальнейший допрос не принес ничего нового. Люсилла настойчиво, хотя и не очень убедительно отрицала, что хранила письма в целях шантажа. Когда ей показали записку Сломана к полковнику, она заявила, что не просила его это делать. При этом она без труда нашла в своем лексиконе несколько сочных ругательств, которыми и наградила Киотт-Сломана, вдобавок заявив, что не имеет никакого понятия, как это письмо могло оказаться среди писем Эдварда Кавендиша. Инспектор сказал ей, что Киотт-Сломан высказал предположение, что это письмо Люсилла самолично получила от О'Брайена. На это мисс Траль отреагировала еще одним взрывом ярости, и Блаунт почел за лучшее отпустить ее.

— Теперь она наворотит три короба всякой лжи на Киотт-Сломана, чтобы отомстить ему, — с сожалением констатировал Блаунт. — А мы и так уже наслышались достаточно всякой лжи.

— Вы здорово натравили их друг на друга, — заметил Найджел.

— Угу… И они скоро заговорят… Они и так уже взволнованы до крайности. Если преступника загнать в угол, он начинает отбиваться и при этом всегда совершает ошибки.

И впрямь вскоре кое-что произошло. Но совсем не то, чего ожидал инспектор. Около половины седьмого Лили Уоткинс, девушка леди Марлинворт, которая временно исполняла обязанности Беллами, внесла ведро с горячей водой в комнату Киотт-Сломана, чтобы сделать там влажную уборку. Она думала о своем молодом человеке и тихо напевала какую-то мелодию. Но когда она внезапно увидела то, что лежало на полу перед кроватью, слова застряли у нее в горле, она уронила ведро и с истошным криком бросилась вон из комнаты.

Глава 10

Найджел и инспектор Блаунт сидели в маленьком кабинете. Они уже обсудили важнейшие детали происшедшего и теперь беседовали о новых правилах игры в крикет. В эту дискуссию, словно взрыв бомбы, ворвался душераздирающий крик, донесшийся со второго этажа. Они вскочили и стремглав бросились наверх. Болтер, дежуривший у входной двери, побежал вслед за ними. На лестнице они наткнулись на Лили Уоткинс. Девушка со всхлипываниями показала на комнату Киотт-Сломана. Блаунт знаком показал Болтеру, чтобы тот никого туда не пускал, а сам бросился в комнату. Найджел последовал за ним. Первое, на что он обратил внимание, это на ощущавшийся в комнате запах горького миндаля; второе — беспорядок на кровати: покрывало было почти стянуто на пол. А потом Блаунт увидел и труп. Сломан лежал на спине, судорожно ухватившись рукой за покрывало. Челюсти были плотно сжаты, в уголках рта виднелась пена, но главным были глаза — широко раскрытые и остекленевшие. Именно они так испугали Лили Уоткинс.

Сирил Киотт-Сломан был мертв.

Блаунт бросил на него быстрый взгляд, присел на корточки, чтобы пощупать пульс, и бросил Найджелу:

— Отравление цианидом. Мы опоздали… Позвоните врачу.

Деревенского врача не было дома, он как раз ушел к какому-то пациенту, поэтому Найджел позвонил в Тавистаун и вызвал полицейского врача. Тот обещал приехать немедленно. Потом Найджел позвонил Блекли, после обеда уехавшему в Тавистаун, и сообщил ему новость.

— Значит, он сам себя осудил! — ответил Блекли. — Ну вот, дело, наверное, и закончено. Жаль только, что он избежал заслуженной кары. Я приеду вместе с доктором Уиллсом и привезу с собой фотографа.

Когда Найджел вернулся в комнату Сломана, он увидел, что инспектор что-то ищет.

— Что-нибудь такое, где мог храниться яд.

На столике рядом с кроватью стояла тарелка с орехами. Еще одна тарелочка, где лежала ореховая скорлупа, находилась на туалетном столике. Даже на полу кое-где валялась скорлупа. Сломан, видимо, был большим любителем грызть орехи не только на людях, но и в одиночестве. Но кроме стакана для воды, стоявшего на подносе, в комнате не было другой посуды, даже пузырька, где мог храниться яд. Обернув руку носовым платком, Блаунт осторожно взял стакан, но от него ничем не пахло; не было и никаких признаков, что им недавно пользовались.

— Этот яд чаще всего применяется в виде жидкости. Поэтому нужно искать ампулу или что-нибудь вроде этого, — сказал Блаунт, вторично начиная осматривать комнату. Но опять-таки не обнаружил ничего подходящего. Стрэйнджуэйз нашел уместным теперь поискать самому и заглянул в шкаф. Там он начал рыться в карманах одежды. Из одного кармана он вскоре вытянул плоскую бутылочку, до половины наполненную коньяком.

— В нем мог находиться яд? — спросил Найджел.

— В принципе, мог бы, — сухо ответил Блаунт. — Но я сомневаюсь, что Сломан успел бы сунуть бутылку в карман. Все цианистые соединения — очень быстродействующие яды.

— А этот яд может быть не в виде жидкости?

— Кажется, я слыхал о таких случаях. Но все равно он не мог носить его просто в кармане. Тогда нужно искать какую-нибудь коробочку, тоже источающую запах горького миндаля. Если уж Сломан отравился, то должно найтись и то, в чем хранился яд. Самоубийцы не так педантичны, чтобы закапывать коробочки или флакончики в саду, да и времени у них на это нет.

Глаза инспектора блеснули недобрым блеском.

— Вот так-то, мистер Стрэйнджуэйз! По этой причине дверь комнаты я запру на замок и обыщу другие помещения. Терпеть не могу всякие там убийства! — мрачно добавил он. — Да и дядюшка ваш по головке меня не погладит, если выяснится, что я упустил убийцу. А вас я попросил бы спуститься вниз и собрать всех оставшихся гостей в одной комнате. Передайте также Болтеру, чтобы он прислал ко мне сержанта, и пусть он вызовет сюда женщину-полицейского: надо обыскать дам. Мужчин может обыскать сержант. Вам придется заняться гостями. Постарайтесь выяснить, кто последний видел Киотт-Сломана живым. Но ни в коем случае не дайте им заметить, что мы сомневаемся в самоубийстве. А если вам удастся узнать, как они провели время после чая, то это будет просто здорово.

Найджелу импонировал авторитет и уверенность инспектора — это совершенно избавляло его от чувства ответственности. Слишком уж многое случилось за последние два дня. Он спустился вниз и передал Болтеру просьбу Блаунта. Гости уже успели собраться в гостиной — Люсилла, Джорджия, Эдвард Кавендиш и Филипп. Лили Уоткинс и миссис Грант тоже были здесь.

— Я полагаю, что Лили Уоткинс сообщила вам о случившемся, — начал Найджел. — Киотт-Сломан умер. Отравился.

Стрэйнджуэйз почувствовал, что все вздохнули с облегчением. Они восприняли самоубийство Сломана как признание им собственной вины. Лишь на лице Джорджии Кавендиш Найджел не заметил этого облегчения. Она сидела рядом с братом, и лицо ее выражало смятение, словно она ждала очередной неприятности.

— Инспектор Блаунт поручил мне узнать, кто из вас и когда видел Киотт-Сломана последний раз, — закончил Найджел и начал опрос собравшихся.

На это ушло совсем немного времени. Выяснилось, что сначала Сломан пил чай в гостиной вместе со всеми остальными, но казался необычно молчаливым и задумчивым. После чая он пригласил Люсиллу на небольшую прогулку, но та даже не удостоила его ответом. Видимо, инспектор не напрасно проделал свою работу. После этого Киотт-Сломан вышел. Это было без пяти пять. Минут через десять после этого Лили Уоткинс видела, как он выглянул из двери, ведущей во двор. Уже смеркалось, но было все же не так темно, чтобы не заметить полицейского, который стоял во дворе, переминаясь с ноги на ногу. Сломан что-то буркнул про себя и снова ушел в дом. С тех пор его никто больше не видел. На все вопросы Найджела собравшиеся отвечали без волнения и без запинки. По меньшей мере для одного человека из собравшихся здесь Киотт-Сломан представлял опасность, для остальных же был тяжким грузом.

— Может быть, кто-нибудь слышал какие-нибудь необычные звуки из его комнаты? — спросил Найджел. — Ведь он не мог упасть бесшумно!

— Я не слышал, — ответил Кавендиш. — Но после чая я оставался в столовой, а она находится в стороне от его комнаты.

Последовала небольшая пауза. Потом, казалось, Джорджия что-то вспомнила:

— Мы слышали какой-то шум, словно что-то упало. Кажется, это было около половины шестого, не так ли, Люсилла?

— Не помню, — равнодушно ответила та.

— После чая я около часа проработал в своей комнате, — заметил Старлинг. — Моя комната находится рядом с его. Я слышал, как он поднялся наверх. Мне кажется, было минут десять шестого, но больше я ничего не слышал. Правда, я довольно сильно углубился в эту идиотскую статью о греческом аористе и потому мог просто не услышать падения.

— В одной комнате — греческий аорист, а в соседней — смерть, — пробормотала Джорджия.

— За грех и Бог наказывает смертью! — внезапно выкрикнула миссис Грант.

Кухарка Нелли, чуть позже вошедшая в комнату, хихикнула и сразу же закрыла рот рукой. Больше Стрэйнджуэйзу выяснить ничего не удалось, а вскоре он увидел в окно въезжающую в ворота полицейскую машину. На верхнем этаже послышались шаги. Найджел был доволен, что его не было там, ибо терпеть не мог происходившую сейчас в комнате Киотт-Сломана процедуру. Прошло какое-то время. Появился Болтер и попросил Найджела выйти — с ним хочет поговорить инспектор. На лестнице Найджел встретил сержанта.

— Скоро все кончится, — сказал тот. — Мы только ждем полицейского из женского отделения.

Доктор Уиллс, молчаливый как всегда, вытирал у рукомойника руки. Инспектор выглядел взволнованным — если вообще человек, подобный ему, может казаться взволнованным. Лица Киотт-Сломана, к счастью, не было видно. Его накрыли простыней.

— Синильная кислота, — сказал инспектор Стрэйнджуэйзу. — Самый быстродействующий из всех яд. Доктор Уиллс говорит, что он проглотил не всю нужную дозу — кое-что пролилось на его костюм. А пена в уголках рта свидетельствует о том, что смерть наступила не мгновенно.

— Я еще не многое могу сказать, — добавил доктор Уиллс. — Сперва мы должны точно установить, какое количество яда он принял и в какой форме. Я полагаю, Блекли, нам придется испрашивать разрешение на вскрытие.

Когда врач уехал, Найджел сообщил те скудные сведения, которые ему удалось собрать. Блаунт уже обыскал три верхние комнаты, и сейчас Блекли начал осматривать остальные. Пока еще ничего не нашли.

— Я почти уверен, что убийца спрятал пузырек или ампулу из-под яда где-то в доме, а может быть, и за его пределами, — сказал Блаунт. — Сержант начнет сейчас обыск комнат на первом этаже. Тот факт, что в комнате Сломана нет этой емкости, доказывает, что это не было самоубийство. Но, с другой стороны, убийце ведь было на руку, чтобы смерть Сломана походила на самоубийство. Зачем же ему тогда прятать то, в чем хранился яд?

— Я все-таки никак не могу понять, как убийце удалось организовать это дело? — спросил Найджел. — Не мог же он просто подойти к Киотт-Сломану и сказать: «Выпейте-ка, дружок, глоточек вот этого снадобья. У него, правда, довольно странный запах, но зато оно очень полезно».

— Разумеется, не мог! Видимо, он налил яд куда-то, откуда Киотт-Сломан рано или поздно выпил бы его. А потом убийца, должно быть, унес сосуд.

— Выходит, он должен был неоднократно навещать Сломана, чтобы проверить, выпил ли он то, что ему предназначалось… Киотт-Сломан, вероятно, был удивлен.

— Возможно, вы найдете более удачное объяснение, — заметил инспектор Блаунт немного раздраженно. Найджел начал сновать по комнате, хватая все, что попадалось под руку.

— Убийца мог, к примеру, войти в комнату Сломана с двумя рюмками и предложить вместе выпить, — сказал он наконец.

— Вот-вот! — раздраженно ответил Блаунт. — И вдобавок прихватил с собой миндальное дерево, чтобы объяснить своеобразный запах напитка!

— Да нет же! — воскликнул Найджел. — Я имею в виду коктейль. Ведь коктейли могут быть самые разные, и запахи у них тоже разные… Черт бы побрал эту скорлупу! Все время трещит под ногами! — Он собрал ее и бросил в корзину для мусора.

— Да, так могло быть! — задумчиво сказал инспектор. — Но два бокала для коктейлей не так-то легко спрятать. Ведь их надо было вымыть и поставить обратно в буфет! А это мог заметить кто-нибудь из персонала. Надо будет расспросить прислугу.

В этот момент вошел сержант и доложил, что прибыла санитарная машина, а также женщина-полицейский. Блаунт отправился с ним вниз, чтобы сообщить всем, что они будут подвергнуты личному досмотру. Санитары вошли в комнату и забрали с собой тело Киотт-Сломана. Найджел остался один. Он закурил сигарету и внезапно почувствовал, что запах миндаля, который к тому времени почти улетучился из комнаты, вдруг снова стал сильнее. Он огляделся, но причины этому обнаружить не смог. Найджел сунул в рот сигарету и сразу почувствовал, как у него запершило в горле. Значит, запах шел от его сигареты и его пальцев! Возможно, кто-то отравил и его сигареты? Нет, это уж слишком!.. Этого не могло быть! Значит, он просто уже дотрагивался до того, на чем остались следы синильной кислоты! Но к чему он прикасался? К трупу наверняка нет…

Черт возьми! Так можно и с ума сойти! Выходит, он держал орудие убийства в руках всего несколько минут тому назад! Он начал сосредоточенно обдумывать, к чему он прикасался, и наконец его взгляд упал на мусорную корзину. Ну конечно же! Они выглядели как грецкие орехи, но пахли горьким миндалем. Стрэйнджуэйз с трудом взял себя в руки. Это было что-то непостижимое. Легче было представить, что Киотт-Сломан стал жертвой вампира или дриады, но никак не грецких орехов. Он осторожно сложил скорлупу грецкого ореха в свой носовой платок, и вскоре загадка была им разрешена. Сперва он обратил внимание на то, что для грецкого ореха скорлупа была довольно тонка, затем подивился тому, что орех раскололся на слишком уж большое число частей. Потом Найджел обратил внимание и на кое-что другое: края некоторых осколков были удивительно гладкими. Когда он посмотрел на них через увеличительное стекло, то заметил на этих краях какой-то темный налет. С большим трудом ему удалось реконструировать одну половинку ореха, и после этого стало ясно, что орех был сначала распилен, а потом вновь склеен. Сделал Найджел и еще одно открытие: кто-то проделал в скорлупе ореха крошечную дырочку, а потом замазал ее оконной замазкой.

Итак, половина проблемы была решена. Убийца распилил орех предположительно для того, чтобы удалить содержимое, а потом изнутри сточил обе половинки, так что в некоторых местах от скорлупы осталась лишь очень тонкая оболочка. Зачем он это сделал? Наверное, для того, чтобы уменьшить вес ореха. Потом убийца аккуратно склеил обе половинки, пробуравил крошечную дырочку, ввел смертельную жидкость и законопатил орех. До этих пор все ясно. Но тут уже возникали дополнительные трудности. Почему убийца был уверен, что Киотт-Сломан возьмет именно этот орех? А если и возьмет, то, раскалывая его, он мог только облить себе руки. Если на его руках не было открытых ран, то синильная кислота вряд ли причинила бы ему большой вред. Пары синильной кислоты тоже опасны, но, разумеется, не смертельны в таких малых количествах… Найджел уже хотел сдаться, как вдруг перед его глазами отчетливо всплыла картина: Киотт-Сломан перед ленчем сидит в кресле и разгрызает орех прямо зубами!.. Вот теперь становилось ясным и все остальное. Найджел вспомнил, что Сломан, хотя и пользовался за обедом щипцами для раскалывания орехов, в менее официальной обстановке разгрызал их прямо зубами. И убийца это знал! Знал он и то, что никто в доме не отважится таким образом расколоть грецкий орех, и поэтому даже если этот орех и попадет в другие руки, то особой опасности ни для кого представлять не будет. Значит, убийца подложил орех в комнату Киотт-Сломана, а все остальное было делом времени. Сломан успеет еще выплюнуть скорлупу ореха изо рта, но на большее у него уже не будет времени.

Когда инспектор вернулся в комнату Сломана, Найджел еще курил сигарету и забавлялся игрой со скорлупой грецкого ореха. Блаунт испугался, подумав, что вся эта трагедия отразилась на психике Стрэйнджуэйза, но в следующее мгновение Найджел заговорил, выказав при этом признаки полного душевного здоровья:

— Я нашел решение, Блаунт, я разгадал эту загадку!

— Черта лысого вы разгадали!

— И тем не менее… — Найджел поведал о своих выводах. Инспектор слушал его сначала недоверчиво, потом со всевозрастающим интересом, а под конец был буквально сражен.

— Черт бы вас побрал, Стрэйнджуэйз! Вы проделали отличную работу! Хотя дело это мне не нравится! Очень не нравится! В этом преступлении кроется слишком холодный и злобный расчет… И чем быстрее мы найдем этого преступника, тем лучше для всех!

— Выбор не так уж и велик, — медленно сказал Найджел.

— Да… И, к счастью, все это не может продолжаться долго. Лишь бы Беллами поскорее пришел в себя! Видимо, у него найдется ключ ко всему. Врач сказал, что ему значительно легче, но может пройти еще несколько дней, прежде чем он окончательно придет в себя. К тому же после такого удара всегда существует опасность потери памяти. Пока мы должны действовать без него. Я разошлю описание личностей подозреваемых во все торгующие химикатами магазины. Ведь синильную кислоту продают не так просто, как масло. Но даже если убийца при покупке назвал фальшивое имя — ибо все имена, как правило, заносятся в регистрационную книгу, — то и в этом случае, если нам хоть немного повезет, мы его отыщем. Мои люди начнут работать немедленно. Кстати, я не думаю, чтобы этот орех был изготовлен здесь. Если у вас найдется часок-другой времени, мистер Стрэйнджуэйз, то я бы с удовольствием…

— Нет! — решительно запротестовал Найджел. — Вы, полицейские, возможно, и способны работать сутками на голодный желудок, но для меня время обеда уже давно миновало, и я намереваюсь совершить налет на кладовую. Пойдемте со мной. Я скажу Лили, чтобы она принесла в столовую все, что только есть съедобного.

Стрэйнджуэйз проглотил буквально полкило холодной говядины, десяток картофелин, полбуханки хлеба и половину яблочного пирога, не сказав при этом инспектору ни слова касательно дела. Наконец он с сожалением поставил пустой стакан из-под пива на стол, вытер рот и предложил:

— Продолжайте! Я вас слушаю!

— Во-первых, я полагаю, что самоубийство как таковое исключено. Киотт-Сломан вряд ли покончил бы с собой таким сложным способом. Ведь не стал бы он приготавливать для себя этот орех!

— Согласен!

— Во-вторых, нет никакого смысла выяснять, что делали обитатели дома сегодня в тот или другой час, ибо этот орех мог пролежать на тарелке день или два. Миссис Грант сказала, что эта тарелка всегда пополнялась с тех пор, как Киотт-Сломан появился в доме. Возникает еще один любопытный вопрос: связано или нет это убийство с предшествующими преступлениями?

— Думаю, что да, но другим вариантом тоже нельзя пренебрегать.

— Если этой связи не существует, значит, у нас в доме два убийцы…

— Может быть, и так.

— Я все-таки склоняюсь к мысли, что связь между преступлениями существует. Ну хорошо, предположим, что Киотт-Сломан знал нечто, представлявшее для убийцы большую опасность. Что именно это могло быть?

— Мне кажется, что он знал что-то об убийстве О'Брайена. — Найджел перекинул ноги через подлокотник кресла и закурил.

— Я тоже так думаю. Нам известно, что Киотт-Сломан находился в бараке и возле него до убийства полковника. Возможно, он видел, как после О'Брайена в барак пришел еще кто-то. На следующий день он узнает, что произошло убийство. Но он не спешит в полицию, рассчитывает подороже продать свое молчание. Убийца же О'Брайена, решив, что так будет надежнее, убивает и его.

— Почему, в таком случае, убийца ждал два дня?

— Мне кажется это довольно ясным. Ведь Киотт-Сломан узнал, что мы подозреваем его самого, только сегодня днем.

Единственной возможностью выпутаться было для него честно рассказать, кого он видел в ту ночь. Решиться на это было трудно, ибо тем самым он убивал курицу, которая должна была нести для него золотые яйца. Возможно даже, Сломан думал, что мы ему не поверим и вообще приберегал это признание на крайний случай. Убийце, однако, становится окончательно ясно, что подозрение падает на Сломана. Он боится, что последний не выдержит, и потому убирает его.

— Весьма разумно, за исключением одного-единственного. Вы не находите, что в этом случае у убийцы остается слишком мало времени, чтобы приготовить такой орех?

— А если убийца заготовил орех заранее, желая испытать его на О'Брайене? А может быть, просто на всякий случай хотел иметь при себе яд.

— Есть и еще один вариант: неизвестный хотел устранить Киотт-Сломана, потому что тот шантажировал его, но не убийством полковника, а чем-то другим. И хотел устранить его еще раньше.

— Да, вполне может быть, мистер Стрэйнджуэйз. И если следовать вашей теории, она приводит нас прямым путем к Кавендишу. Ведь он сам признался, что Сломан пытался его шантажировать, и мы имеем доказательства этого. Возможно, именно Кавендиш и является убийцей полковника. Хочу сказать, что после всего, что мне довелось тут увидеть, его поведение кажется весьма подозрительным. Он все время выглядел каким-то встревоженным, хотя до сих пор его мрачный вид мы связывали лишь с финансовыми затруднениями.

— Во всем этом деле Кавендиш ведет себя подозрительнее всех, — сказал Найджел, словно обращаясь к самому себе.

— Что вы хотите этим сказать? У вас есть что-то определенное?

— Ничего определенного. Я тщательно наблюдал за Кавендишем в течение двух дней и пришел к выводу, что его поведение напоминает поведение убийцы, у которого вот-вот сдадут нервы. На его лице просто написано сознание какой-то вины. И это меня беспокоит.

Блаунт с разочарованным видом откинулся в кресле.

— Вы слишком осторожничаете в своих выводах, Найджел. Опыт моей работы показывает, что непрофессиональный убийца чаще всего выдает себя своим поведением. Людей с железными нервами вы можете найти только в детективных романах.

— Будем надеяться, что так оно и есть.

Блаунт выразительно посмотрел на Найджела, в этот момент уставившегося куда-то поверх лысой макушки инспектора.

— Странно! — протянул Стрэйнджуэйз. — Раньше я на это и не обратил внимания. Ведь это, судя по всему, подлинный Пикассо! — Он встал и внимательнее посмотрел на маленький рисунок в рамке, висевший на стене позади инспектора.

— Вы только что сказали «будем надеяться», мистер Стрэйнджуэйз, — продолжал свое инспектор. — Это означает, что вы подозреваете кого-нибудь другого?

Найджел отвернулся от рисунка и опять уселся в кресло.

— Если подозревать Кавендиша, то нужно признать, что и другие гости вызывают некоторые подозрения, — сказал он. — Например, сегодня после ленча я был свидетелем небольшой стычки между Сломаном и Старлингом. И Сломан в злобе крикнул в лицо профессору, что знает о нем кое-что такое, что может изменить отношение к нему полиции. Я, правда, очень хорошо знаю Филиппа. А что касается убийства, могу ручаться за него на все сто процентов. Кроме того…

— В нападении на Беллами его подозревать вообще нельзя. На всякий случай я хочу еще раз допросить миссис Грант, чтобы быть полностью уверенным, что Беллами действительно до половины третьего находился неподалеку от кухни.

— Вы не должны, мистер Блаунт, придавать моим словам слишком большое значение. Я только хотел сказать, что в этом деле Кавендиш является не единственной загадочной личностью. Возьмите, к примеру, Люсиллу. Она тоже поссорилась со Сломаном, а когда в рядах сообщников наступает раздор… Ведь говорят же, что она помогла Киотт-Сломану убрать полковника, но когда увидела, что у того сдают нервы, чтобы обезопасить себя, отравила его… Или, скажем, миссис Грант — тоже женщина, хотя по ее виду это мало заметно, но именно по этой причине она и могла быть потенциальным убийцей. Допустим, что в ее прошлом есть какое-нибудь темное пятно. Например, ее бросили одну с ребенком и всю жизнь она тяжелым трудом добивается того, чтобы ее сыну жилось лучше, чем ей. Киотт-Сломан узнает эту тайну и шантажирует ее… Правда, сейчас трудно представить себе миссис Грант в роли обесчещенной девушки… А если посмотреть на садовника? Его зовут Джереми Негрум. Одно имя чего стоит! И он все время проводит в теплице…

Инспектор Блаунт неспешно поднялся.

— Я подумаю обо всем, что вы сказали, мистер Стрэйнджуэйз, — серьезно произнес он и с этими словами вышел.

Найджел отправился спать. Несмотря на озорство, с которым он выкладывал инспектору все свои версии, он был довольно удручен. И не успел он коснуться подушки, как ему приснился страшный сон. Он увидел Джорджию Кавендиш с зеленым попугаем на плече, которая с укоризненной улыбкой смотрела на него. Потом попугай превратился в радиоприемник, из которого все громче и громче звучала фраза: «Яд — это чисто женское оружие! ЯД ЭТО ЧИСТО ЖЕНСКОЕ ОРУЖИЕ!»

Глава 11

Когда впоследствии Найджела расспрашивали об этом случае, он обычно начинал свой рассказ следующими словами: «Это дело было раскрыто ныне здравствующим профессором древнегреческого языка и драматургом семнадцатого века». Однако тот, у кого хватит терпения дочитать эту книгу до конца, поймет, что довольно важную роль в раскрытии этого дела сыграл сам Найджел. А слова его следует воспринимать не иначе как эпиграф к рассказу о загадочном случае.

Но утром 28 декабря, когда Стрэйнджуэйз-младший поднялся с постели, дело это было еще далеко от своего завершения. Над чаткомбским парком нависло серое небо, а холмы были скрыты густым туманом. Джереми Негрум, для которого любая погода не была помехой, тащил на спине какой-то мешок. При этом выражение лица у него вполне соответствовало его библейскому имени.

Пока Найджел брился, он, раздумывая, все больше убеждался в том, что это загадочное дело никак не раскрыть, не зная таинственного прошлого полковника. А больше всех о полковнике могла рассказать Джорджия Кавендиш — человек, которого Стрэйнджуэйз подозревал сильнее остальных. Именно поэтому он и решил поговорить с ней. Если она невиновна, подумал Найджел, то расскажет о полковнике очень многое. Если же все-таки виновна, то начнет путаться, и это позволит сделать определенные выводы.

В столовой сидел с хмурым видом только Филипп Старлинг.

— И это называется гренки! — буркнул он, завидя Найджела, и сунул ему под нос то, что не считал гренками. — Безобразие одно… Такое можно получить только в университетской столовой. Но в домашних условиях…

Он положил на хлеб полоску мармелада и с явным аппетитом принялся есть.

— Видимо, несчастья последних дней отразились и на кухарке, — заметил Стрэйнджуэйз.

— Ты имеешь в виду убийства? Мне кажется, что в твоих словах слышится легкий упрек. Но ты переоцениваешь потусторонний мир и недооцениваешь наш. Я считаю жизнь важнее смерти. И поэтому ни одно убийство не должно быть причиной плохого приготовления гренок. Кстати, поскольку уж мы заговорили об убийстве, скажу тебе, что положение становится довольно неприятным. Вчера сержант осмелился обыскать меня. Очень неприятное ощущение, поскольку я очень боюсь щекотки. А когда я выхожу из дома, то за мной повсюду следует полицейский, который, видимо, боится, как бы я не совершил какой-нибудь пакости. В университете мое имя втопчут в грязь, когда узнают, что я провел рождественские дни в Чаткомбе. И моя пищеварительная система тоже страдает оттого, что обед подается не вовремя…

— Обед! — задумчиво повторил Найджел. — Обед… О чем-то я хотел тебя спросить? О чем же?.. Ах да, вспомнил! Ты мне хотел рассказать что-то об О'Брайене. В первый день Рождества он сказал или сделал что-то. Ты только успел сказать: «Кстати, ты заметил, как О'Брайен…» А потом наш разговор прервался в связи с нападением на Беллами.

Филипп Старлинг задумался, но наконец все же вспомнил:

— Помнишь, как он процитировал стихотворение, вернее, стихотворные строки? А потом сказал, что это слова Уэбстера! Но на самом деле эти строки не из драмы Уэбстера! На самом деле эти строки из драмы Тёрнера. Я только позднее обратил на это внимание. Мне это показалось странным, ведь он, судя по всему, достаточно хорошо знал литературу.

Найджел был разочарован. Он ожидал более важных разоблачений. Через час он вошел в маленький кабинет, где Джорджия Кавендиш писала письма. На ней были ярко-красная юбка и кожаная куртка. На плече, как обычно, сидел попугай.

— Может быть, прогуляемся немного? — предложил Найджел. — Мне хотелось бы поговорить с вами.

Попугай злобно посмотрел на него и прокричал:

— Мешок с дерьмом!

Джорджия рассмеялась.

— Вынуждена просить у вас извинения за Нестора. Но он долго вращался среди моряков… Да, я пойду с вами. Только вот допишу письмо и отнесу Нестора в клетку. Он не любит дождя.

Когда Джорджия через несколько минут спустилась вниз, на ней уже было непромокаемое пальто. Но шляпы она не надела.

— Вы не боитесь, что ваша голова намокнет? — спросил Стрэйнджуэйз, натягивая свою фетровую шляпу.

— Мне нравится, когда у меня мокрые волосы. К тому же дождик мелкий.

— Я вытащил вас из дому, — чистосердечно признался Найджел, — потому что хотел расспросить кое о чем.

Джорджия Кавендиш ничего не ответила. А о том, что она сжала в кулаки руки, спрятанные в карманы пальто, Найджел догадаться не мог. Тем не менее долгое молчание стало тяготить его, и он, глубоко вздохнув, произнес:

— Я хотел попросить вас рассказать мне все, что вы знаете об О'Брайене.

— Вы спрашиваете меня об этом как официальное лицо? — после короткого раздумья спросила Джорджия.

— Здесь я не являюсь официальным представителем полиции. Но я обязан рассказать ей обо всем, что услышу и что может помочь распутать это дело.

— По крайней мере, вы честны, — сказала она, опуская глаза.

— Я набросал различные варианты, — продолжал между тем Найджел, — и из них следует, что на вас падают самые большие подозрения в совершении обоих преступлений. Но в действительности я убежден, что вы невиновны.

Он умолк, удивившись, что у него так сильно забилось сердце.

Джорджия остановилась и безотчетно начала шевелить ногой мокрую опавшую листву. Наконец она подняла глаза и, едва заметно улыбнувшись, сказала:

— Хорошо. Я вам все скажу. Что вы хотите узнать?

— Прежде всего, как вы познакомились с О'Брайеном и что произошло дальше. А также все, что он вам когда-либо рассказывал о людях, которые сейчас находятся здесь. Если бы это не было так важно, я не стал бы спрашивать. Возможно, и для вас будет лучше, если вы наконец откроете то, что лежит у вас на душе, — добавил он с неожиданной теплотой.

— Это началось в прошлом году. Мы организовали экспедицию в Ливийскую пустыню. Кроме меня в ней участвовали лейтенант Галтон и мой родственник Генри Льюс. Для Генри это была первая экспедиция. Он был очень впечатлительный юноша, но приятный и покладистый. Мы хотели отыскать исчезнувший оазис Церцура. До этого уже неоднократно совершались подобные попытки, да и впредь они, конечно, тоже будут. Ведь оазис до сих пор не найден и, подобно легендарной Атлантиде, приковывает к себе внимание исследователей. В нашем распоряжении были две машины, пригодные для передвижения по пустыне. Кроме того, у нас были запасы продовольствия на два месяца, достаточное количество питьевой воды и горючего, поэтому экспедиция была больше похожа на увеселительную прогулку — так, во всяком случае, мы думали вначале. Не буду вас утомлять географическими подробностями — пустыни в этих краях похожи друг на друга, как близнецы. Кругом песок и солнце. И ничего больше. Разве что изредка попадется какой-нибудь оазис. И так — пока не доберешься к югу от Вади-Хавы. Вскоре наша так называемая увеселительная прогулка превратилась в страшное испытание: мы попали в песчаную бурю. Вообще-то эти бури не представляют особой опасности, но тем не менее сильно действуют человеку на нервы. Генри был очень напуган и даже стал заговариваться. Нам не надо было брать его с собой. Это была моя ошибка. Наконец он не выдержал. Когда мы с лейтенантом занялись вычислениями, Генри завел машину и ударился в бегство. Он хотел уехать домой. Галтон успел догнать его и вскочил на ступеньку машины. Но Генри, выхватив пистолет, выстрелил ему в живот. Потом он разразился каким-то сумасшедшим смехом и начал стрелять по канистрам с бензином и питьевой водой, стоявшим в машине. Ему удалось повредить пять из них. Я вынуждена была пристрелить Генри — другого выхода не было. Ему еще повезло — я поразила его в самое сердце, а Галтон промучился еще три дня, — тихо добавила Джорджия.

Найджел почувствовал, как у него защемило в груди. Он хотел сказать какие-нибудь добрые слова, но не нашел подходящих. А Джорджия между тем продолжала:

— Это случилось между Увейнатом и Вади-Хавой, приблизительно в ста тридцати километрах от последней. У меня был выбор: или продолжать двигаться вперед, или отправиться назад в Вади-Хаву и далее — на Кутум и Фашер. Караван должен был прийти только через несколько дней, а чтобы попытаться спасти Галтона, надо было как можно быстрее добраться до Кутума, откуда он мог бы быть переправлен самолетом в Хартум. И я решилась. Воды у нас уже осталось мало, а Галтону нужно было очень много. Ехать быстро мы не могли, так как он очень тяжело переносил тряску. Тем не менее нам удалось миновать Вади-Хаву, и я было подумала, что нам повезло. Но ошиблась. На следующий день мы добрались до степи, которая граничит с пустыней. На машине там пробираться было очень трудно — крутые холмы, жесткие кустарники и множество пересохших канавок. За час я могла проехать не больше пятнадцати километров, но и этого оказалось слишком много для Галтона. Поняв это, я остановила машину. Галтон предложил мне оставить его, а самой ехать дальше. Но как я могла! Ведь во всем этом была и доля моей вины. К тому же он был уже слишком слаб, чтобы уговорить меня. На следующий день его не стало. Кое-как мне удалось вырыть могилу и похоронить его. После этого я проехала еще немного. Питьевой воды осталось полканистры, а бензина — канистра… Вам не скучно все это слушать? — спросила Джорджия, помолчав. — Боюсь, что все это не имеет никакого отношения к вашему делу.

Найджел уверил ее в обратном, и Джорджия продолжала:

— Постепенно я начала беспокоиться все сильнее, так как воды осталось совсем мало. Ко всему прочему, внезапно сломалась задняя ось. Это случилось приблизительно в ста километрах от Кутума. Там, правда, были караванные пути, которые сокращают дорогу. В надежде наткнуться на один из караванов я выпила остаток воды и отправилась дальше пешком. Я не прошла и полкилометра, как оступилась на какой-то выемке и вывихнула ногу. Пришлось ползти обратно к машине. Ведь если меня будут искать, рассудила я, то легче найти машину, чем человека. Так прошел день, второй… не знаю, видели ли вы когда-нибудь человека, умирающего от жажды? Так вот, мне пришлось испытать это. И я не собиралась дожидаться мучительного конца. В свои экспедиции я всегда брала с собой яд — синильную кислоту. Ведь с его помощью проще всего свести счеты с жизнью. Там, у машины, уже начиная испытывать жажду, я не раз возвращалась к этой мысли, а потом вдруг услышала гул самолета. Сперва я даже не поверила себе, но потом убедилась, что в небе действительно летит самолет.

Я начала махать руками и делать всякие знаки и, когда самолет низко пролетал надо мной, увидела, что и пилот машет мне рукой. Прикинув, что ему понадобится часов десять, чтобы вернуться обратно и потом добраться ко мне на машине, я решила, что, пожалуй, вытерплю эти десять часов. Но пилот вообще не полетел обратно. Он начал кружить, словно выискивая место для посадки. Я подумала, что это только потеря времени. Даже ангелу не под силу было здесь приземлиться! Но Фергусу это удалось. Это был один из тех отважных и сумасбродных поступков, на которые был способен только О'Брайен.

Силы мои были уже совсем на исходе, но Фергус сразу принес мне воды из самолета, а потом начал чайными ложками вливать в меня коньяк. При этом он рассказывал еще какую-то непристойную историю о старой даме. Вскоре я заснула. А когда проснулась, было уже раннее утро и Фергус копошился у своей машины. Потом он приготовил завтрак и я узнала, как ему удалось меня найти. Я рассказала ему о себе и о своей семье. Родители мои умерли рано, единственным близким мне человеком был брат Эдвард. Фергус заинтересовался моей привязанностью к Эдварду и стал расспрашивать меня о нем подробнее. Сев на своего любимого конька, я рассказала о брате все до мельчайших подробностей. Я даже упомянула, что лето он обычно проводит в Ирландии, где жили наши родственники. Рассказывая это, я задала глупый вопрос, который, как ни странно, часто задается в подобных случаях. Я поинтересовалась, не встречал ли Фергус его там, словно Ирландия была не страной, а маленькой деревушкой. Фергус полюбопытствовал, где останавливается Эдвард. Я назвала Мейнард-Хауз в графстве Бексфорд, но оказалось, что О'Брайен плохо знает эту часть страны.

Потом Фергус предположил, что я буду чувствовать себя очень одинокой, когда мой брат женится. Я ответила, что Эдвард — старый холостяк, хотя однажды на самом деле Эдвард был сильно влюблен в кого-то в Ирландии, но девушка не ответила ему взаимностью.

У Фергуса появилось желание познакомиться с моим братом, и я сказала, что с радостью это сделаю, как только мы выберемся из этой чертовой пустыни.

О'Брайен тоже порассказал мне много интересного о своей жизни, но его истории были настолько малоправдоподобны и даже фантастичны, что я приняла его за второго барона Мюнхгаузена. Тем не менее он был непревзойденным рассказчиком. Я поинтересовалась его жизнью до войны, но он был нем как рыба. Сказал только, что не знал своих родителей и что работал в сельской местности.

Через пару дней он отремонтировал свой самолет, который немного пострадал при посадке, и мы поднялись в воздух. Видимо, Фергус все-таки не смог отремонтировать его как следует, потому что, когда мы приземлялись в Каире, самолет буквально пропорол брюхом всю взлетную полосу, так что мы оба ненадолго оказались в больнице…

— Очень благодарен вам за рассказ, — произнес Найджел, не найдя в этот момент никаких более подходящих слов.

— Пустяки. Я с удовольствием это сделала, — ответила Джорджия насмешливо, добавив затем: — Но я говорю серьезно, ведь я никому еще об этом не рассказывала. Теперь мне стало даже как-то легче на душе.

— Меня только встревожило ваше упоминание о синильной кислоте…

— О синильной… А почему?

— По странному совпадению Киотт-Сломан был отравлен синильной кислотой.

Словно по мановению волшебной палочки спокойное выражение исчезло с лица Джорджии. Найджел почувствовал, что коснулся раны, которая уже начала было затягиваться. Тем не менее он должен был продолжать:

— Где вы храните эту штуку, если не находитесь в экспедиции?

— Под замком в своей квартире. Или просто выливаю ее.

— У вас и сейчас есть в квартире синильная кислота?

Джорджия помедлила с ответом. Потом неуверенно, словно сомневаясь, прошептала:

— Думаю, что да.

— Очень неприятно, что я вынужден задавать вам эти вопросы. Но такой яд обычно можно получить только через врача. Думаю, что и у вас он появился таким же путем, и поэтому дело лишь во времени — полиция наверняка узнает, что у вас есть синильная кислота. Рано или поздно вас все равно об этом спросят, и для вас, так же как и для всех других, было бы проще самой сообщить об этом полиции и дать согласие на его изъятие из вашей квартиры. Хотя бы для того, чтобы доказать, что там он находится в целости и сохранности.

— Нет… Нет, это могло бы… Я на это не отважусь! — выкрикнула Джорджия.

— Не отважитесь?

— Не отважусь… — повторила она взволнованно. — Последний раз я брала яд у знакомого аптекаря. Он дал мне его без рецепта, потому что в тот раз я не сумела достать его. Если я сознаюсь, то поставлю человека в очень неловкое положение.

— Скажите, а многие знали о том, что вы храните у себя дома синильную кислоту?

— Думаю, что большинство моих друзей. Но вы напрасно теряете время. Дело в том, что ни один человек не знает, где я ее храню…

Джорджия выглядела испуганной и усталой, и Стрэйнджуэйз решил перестать играть роль инквизитора.

— Из вашего рассказа следует, — сказал он, — что вы вполне в состоянии убить человека: вы же застрелили своего родственника. И Киотт-Сломан умер как раз от того яда, который находится в вашем распоряжении. И тем не менее сейчас я еще больше уверен, что не вы убили О'Брайена и Киотт-Сломана.

Джорджия одарила его благодарной улыбкой, но по глазам было видно, что ее мучает что-то, чего она не решается доверить Найджелу несмотря на его рыцарское поведение. Она положила свою руку на его.

— Ваше человечное отношение ко мне многое меняет. Но в данном случае я просто не могу принять вашу помощь. Что вы еще хотите узнать от меня?

— Когда началась связь между Люсиллой и О'Брайеном?

— Насколько мне известно, в начале года, когда он вернулся из Каира, Фергус познакомился с ней в нашем доме. Люсилла была тогда приятельницей Эдварда.

— Как вы думаете, почему он пошел на эту связь? Ведь Люсилла не относится к тому типу женщин, который ему нравится. Или я ошибаюсь?

— Ну, прежде всего он — мужчина, а она — ведь вы этого не станете отрицать — красивая женщина. И потом, у меня было такое чувство, что он просто хотел позабавиться с ней. Духовной общности у них наверняка не было… Кроме того, он был довольно странный человек, — тихо добавила она. — Временами мне казалось, что и я тоже мало что для него значу. Он не принадлежал мне полностью. Мысли его нередко витали где-то в другом месте.

— Ну а что общего было между ним и Киотт-Сломаном? Ведь более разных людей нарочно не найдешь!

— Киотт-Сломан использовал Люсиллу как своего рода рекламу для своего ресторана. Она часто бывала там с Эдвардом и однажды рассказала об этом Фергусу. Люсилла обмолвилась, что ресторан этот принадлежит Киотт-Сломану. Тот ответил, что был бы не против посмотреть на этот новый мазок цивилизации. И летом они с Люсиллой побывали там пару раз. Но тем не менее я сама была удивлена, что он пригласил к себе Киотт-Сломана на Рождество.

— Вы случайно не знаете, каким путем О'Брайен нажил свое состояние? Мне говорили, что он богатый человек.

Джорджия усмехнулась:

— Как-то я спросила его об этом. Но он, как всегда отшутившись, ответил, что ему удалось обогатиться за счет шантажа индийского магараджи. И рассказал мне одну из своих многочисленных историй, в которых какая-то крупица правды всегда присутствовала. После войны он уехал в Индию и, по его словам, оказал какую-то важную услугу одному из туземных высокопоставленных лиц. Ведь и сейчас есть индийские князья, которые купаются в золоте, и им ничего не стоит подарить пару ящиков золота своему фавориту… Но в денежных делах Фергус был очень осторожен… Жизнь свою ни во что не ставил, а с деньгами осторожничал. Не правда ли, удивительная черта?

— Да, конечно… У меня к вам еще только один вопрос. Как вы думаете, ваш брат знал, что полковник собирался порвать с Люсиллой? — Увидев, какое выражение приняло лицо Джорджии, он тут же поспешно сказал: — Ну хорошо, хорошо! Не надо. Я снимаю свой вопрос.

— Вы не возражаете, если мы вернемся в дом? — В тихом голосе Джорджии появились дрожащие нотки. — У меня совсем промокли ноги.

Найджел взял ее под руку.

— Да, конечно! Идемте в дом… Знаете, вы мне кажетесь не такой уж закаленной.

Джорджия закусила губу. Она хотела что-то сказать, но в следующее мгновение спрятала голову на плече у Найджела и расплакалась.

— Да, это дело, похоже, и меня начинает сводить с ума, — прошептал тот.

Глава 12

На самом деле, признался себе Найджел позднее, не само дело сводило его с ума. Надо было что-то предпринять, чтобы уберечь Джорджию от когтей Блаунта. Да и не только Джорджию. Ведь под подозрением и ее брат тоже. Если с ним что-нибудь случится, это разобьет ей сердце. А Найджелу сейчас было ясно лишь одно: она смертельно боится, что именно Эдвард совершил оба убийства. Это можно было с самого начала понять по ее поведению. А выражение ее лица, когда она увидела мертвого полковника, и утверждение, что она якобы слышала крик или шум с верхнего этажа, в то время как брат ее находился в столовой? Этим она как бы обеспечивала ему алиби. И то, как Джорджия сразу призналась, что ожидала получить деньги по завещанию О'Брайена, — этим она как бы принимала удар на себя, отводя его от брата. Интересно, знает ли она что-либо конкретное или только подозревает?

Выходит, что Найджел должен попытаться снять вину и с него? Но тогда остается только Люсилла. Многое свидетельствует против нее, но нельзя же ее обвинить просто так, безосновательно!

Мысли Найджела были прерваны приходом инспектора Блаунта.

— Я видел, как вы прогуливались с мисс Кавендиш, — сказал он. — Удалось вам что-нибудь узнать от нее?

— Ничего существенного, — ответил Стрэйнджуэйз. — Мы говорили в основном о полковнике.

Блаунт вопросительно посмотрел на него поверх очков.

— Я еще раз переговорил с миссис Грант. Она клянется, что в тот день Беллами до половины третьего все время вертелся около кухни. Значит, мистер Старлинг исключается.

— Исключается только в случае с Беллами! — хмуро буркнул Найджел.

— Хм… Кроме того, у меня был интересный разговор с Эдвардом Кавендишем. Я дал ему понять, что его положение весьма невыгодно и с его стороны было бы целесообразно как можно быстрее дать ответы на интересующие нас вопросы. Я намекнул также, что у него имелись мотивы для обоих убийств, ну, и так далее. Сперва он немножко вспылил, но потом притих и объяснил свою нервозность тем, что его сводит с ума мысль, что его сестра что-то знает об этих убийствах.

— Что? Прямо так и сказал? — раздраженно бросил Стрэйнджуэйз.

— Да… А потом упомянул об одном инциденте, который с трудом удалось замять. Говорят, что мисс Кавендиш застрелила в Африке своего двоюродного брата — в целях самообороны, как она объяснила. Но больше всего его обеспокоило, — продолжал Блаунт, — что Киотт-Сломан был отравлен. Ему известно, что у его сестры имеется яд. Я спросил, что это за яд, и он ответил: синильная кислота. Тогда я полюбопытствовал, какие мотивы могли быть у его сестры, чтобы убить человека, которого она любила, и потом другого человека, которого почти не знала. После этого вопроса он стал осмотрительнее и долго распространялся о том, что никоим образом не хотел бросать тень подозрения на свою сестру, но опасается, что некоторые факты сами приведут полицию к ней. Что касается мотивов, то у нее, разумеется, их не могло быть, но, поскольку полиция у нас очень усердна, добавил он, она и сама отыщет мотив.

Найджел даже покраснел от возмущения, и во взгляде его появилась твердая решимость. Этот жалкий братец зашел слишком уж далеко! Теперь не было смысла щадить его. Внезапно перед его глазами всплыла отчетливая картина того, как Эдвард бежал перед ним в то утро к бараку. Что-то в этой картине требовало объяснения… «Ну конечно же! О Боже ты мой! — подумал Стрэйнджуэйз. — Как же я этого не понял раньше!»

А инспектор как раз обронил:

— После этого разговора с Кавендишем я еще раз просмотрел ваши выкладки. Если к вашим подозрениям в отношении мисс Кавендиш добавить суждения ее брата, то все это будет выглядеть очень весомо. Как явствует из ваших записей, она была единственным человеком, который пользовался полным доверием полковника и мог нанести неожиданный удар.

— Я считаю, что все это в равной степени относится и к Люсилле Траль. Она же была с полковником в близких отношениях. Кстати, мисс Кавендиш сама рассказала мне насчет этого яда. Она всегда брала его с собой в экспедицию на тот случай, если попадет в безвыходное положение. И рассказала она об этом совершенно открыто.

Блаунт поскреб подбородок и задумчиво посмотрел на Найджела.

— Кажется, вы уже выяснили все и изменили свой взгляд. Чудесно! Ведь это никому не запрещается. Но тем не менее я должен еще раз допросить мисс Кавендиш. Возможно, мне она расскажет больше, чем вам, — добавил он с улыбкой.

Улыбка эта ускользнула от Найджела, ибо он мысленно пытался связать остальные доказательства с тем фактом, что Кавендиш стремился попасть к бараку раньше его. Теперь обязательно надо было разузнать все о личности О'Брайена. Вспомнил он и о Джимми Хоупе, который, по словам Киотт-Сломана, служил в подразделении О'Брайена. Где же он живет сейчас?.. А-а, в Стейтауне, что под Бриджвестом!

— Я хотел бы воспользоваться машиной О'Брайена, — сказал Найджел Блаунту. — Как вы думаете, это возможно?

— Конечно! А что вы собираетесь предпринять?

— Надеюсь, что, когда вернусь, смогу рассказать вам удивительную историю. И прошу вас: не предпринимайте до моего возвращения никаких решительных мер. И ради Бога, не следует арестовывать Джорджию Кавендиш. Будет выглядеть смешно, если потом вам придется выпустить ее на свободу.

Час спустя Стрэйнджуэйз уже сидел в неприбранной комнате одноэтажного дома. Джимми Хоуп поставил на бензиновую плитку воду, гостеприимно объяснив, что в четыре часа он всегда ставит воду для чая, если кто-нибудь ненароком заглянет к нему. К чаю он поставил на стол несколько кексов и налил себе рюмку виски.

— Плохая привычка, — усмехнулся он. — Во время войны мы принимали эту штуку для успокоения нервов, и теперь я никак не могу отвыкнуть от этого. Как ни странно, но старине Слип-Слопу, казалось, это было не нужно… Итак, что вы хотели бы узнать? Того, кто это сделал, надо вздернуть на виселице. Просто не могу представить, что О'Брайена больше нет в живых, хотя он и выглядел очень неважно, когда я видел его в последний раз.

— Ах, значит, вы с ним недавно виделись?

— Да, в августе месяце, когда он как раз поселился в Чаткомбе, он пригласил меня к себе. Выглядел он как живой труп, но был в превосходном настроении. Он сказал мне, что как раз составляет завещание и хотел бы половину своего состояния завещать организации, которая займется безболезненным устранением с этого света штабных офицеров. Позднее он попросил меня подписать завещание в качестве свидетеля.

— Что? В самом деле? А нам пришлось поломать головы, чтобы выяснить хоть что-нибудь об этом завещании. Вторым свидетелем был Беллами?

— Нет, не Беллами… Какая-то странная старуха. Думаю, его повариха…

Это для Найджела было уж слишком: в один миг рухнула версия покушения на Беллами. Правда, он и полицейские и раньше должны были догадаться, что О'Брайен наверняка упомянул Беллами в своем завещании и поэтому тот как свидетель исключался. Значит, судя по всему, убийство О'Брайена не имело ничего общего с завещанием. Был примечателен и еще один факт: миссис Грант ни разу не упомянула, что она подписала завещание в качестве свидетельницы, хотя Блекли наверняка ее об этом спрашивал.

— А полковник говорил вам, как он собирался поступить с завещанием? Передать своим адвокатам или спрятать куда-нибудь?

— Нет, об этом он ничего не говорил… А как у вас продвигается дело? Вы уже что-нибудь нашли? Или об этом и спрашивать нельзя?

— Какой-то прогресс намечается. В настоящее время главные трудности состоят в том, что мы ничего не знаем о довоенном прошлом полковника.

— И если узнаете что-либо, считайте, что вам крупно повезло. Нам этого так и не удалось. Если я не ошибаюсь, он появился в моем подразделении на втором году войны с молодым парнем по имени Файр. Они ни на шаг не отходили друг от друга, словно сиамские близнецы. Думаю, что оба заявили себя в анкете старше, чем были на самом деле. Файр тоже был ирландцем и происходил из одной из лучших семей Бексфорда. Он много рассказывал нам о своем доме и о своих родителях, но относительно О'Брайена не проронил ни слова. Мы часто расспрашивали его о Фергусе, но так ничего и не услышали. В конце концов мы прекратили эти безнадежные попытки. Немного позже возникли неизбежные в таких случаях слухи. Дескать, О'Брайен убежал из родных мест, потому что пристрелил одного человека, которого терпеть не мог, и так далее. Мы не старались их опровергать, но и не доискивались, насколько они соответствовали истине. Судя по тому, как Фергус вел себя на войне, я нисколько бы не удивился, окажись все, что о нем говорили, правдой.

— Он с самого начала был таким? — спросил Найджел.

— Странно, что именно вы об этом спрашиваете. Нет, сначала он был не таким. Правда, он всегда был блестящим летчиком, но по крайней мере поначалу вел себя вполне разумно. А потом в один прекрасный день ему внезапно понадобился отпуск. Вот уж никогда бы не подумал, что он способен перевернуть все вверх дном, лишь бы добиться своего. И тем не менее ему это не удалось. В то время вообще никому не давали отпусков, потому что ожидалось наступление. Две недели О'Брайен буквально не находил себе места, был похож на бедного грешника перед казнью. А потом как-то утром я встретил их вместе с Файром, когда они читали какое-то письмо. Вид у обоих был такой, словно их самолет только что потерпел аварию. И после этого О'Брайена как будто подменили. Никто из нас даже не сомневался, что Фергус сам искал смерти. Но он был летчиком от Бога, и смерть его не брала. Он выходил победителем из самых безнадежных ситуаций. Мы все боялись за него. Выглядел он словно призрак.

— А что случилось с Файром?

— Он тоже был хорошим летчиком, но без О'Брайена ему бы не удалось прожить так долго. В воздухе Фергус заботился о нем, как мать о своем ребенке. Файр не раз сердился на него, говорил, что он и сам может постоять за себя. Но тем не менее, когда их разлучили, он вскоре погиб.

— Как именно?

— Каждого из них назначили начальником звена. Сам я уже находился в другом месте и услышал об этом позднее. Файра сбили, когда он со своим звеном атаковал какие-то наземные укрепления противника. Кажется, это было примерно за год до конца войны. О'Брайен потерял на этом же участке буквально все свое звено, но сам каким-то чудом спасся. А после гибели Файра Фергус вообще стал как одержимый. Словно в него дьявол вселился.

— Что ж, большое спасибо за информацию, — поблагодарил Найджел. — Теперь мне пора двигаться.

— Мне очень жаль, что я почти ничем не смог вам помочь. Выпейте еще чашечку чая перед дорогой. Не хотите? Что ж, тогда всего хорошего! И приезжайте ко мне, когда закончите дело. Можно ведь с ума сойти, когда разговариваешь только с курами.

Обратный путь в Чаткомб Стрэйнджуэйз проделал очень быстро. Разговор с Джимми Хоупом был практически безрезультатным в отношении О'Брайена, но зато помог выяснить все вопросы, касающиеся завещания полковника. И сейчас Найджел раздумывал над тем, как все эти новости впишутся в общую картину, которая в его голове приобретала все более конкретные очертания. Потом он вспомнил о Бексфорде — небольшом городке в Ирландии. О'Брайен появился в военно-воздушных силах вместе с Файром из Бексфорда. Родители этого молодого человека жили в Бексфорде в каком-то солидном доме. И Джорджия рассказала Найджелу, что Эдвард перед войной каждое лето проводил в Бексфорде. Кстати, она полагала, что он там влюбился в какую-то девушку. Значит, между Кавендишем и полковником существовала какая-то связь еще с довоенных времен. Но, встретившись у Джорджии, ни тот, ни другой не признались, что они знакомы! Найджел срочно должен посетить этот дом!.. Только как же он называется? Ах да, Мейнард-Хауз… Если окажется, что Эдвард с Фергусом не встречались в этом доме, то тогда можно будет исключить из следствия еще один ложный след, если же выяснится противное, то все это будет весьма подозрительно, ведь Кавендиш не сознался, что знал полковника раньше.

Когда Найджел вернулся в Чаткомб, инспектор Блаунт сообщил ему, что звонила леди Марлинворт и просила его, как только он выберет время, заехать в Чаткомб-Тауэрс: у нее есть для него важная новость.

Далее инспектор сообщил Найджелу, что вскрытие трупа Киотт-Сломана показало, что он умер от отравления. В теле обнаружено было шестьдесят гранов цианистоводородной кислоты. Предположительно смерть наступила через десять — пятнадцать минут после приема яда, но это теперь не имело значения. Блаунт лишь подивился, что убийца не убрал следы преступления — скорлупу от орехов, но, видимо, он или побоялся это сделать, высказал предположение инспектор, или кто-то ему помешал. Найджел, со своей стороны, рассказал Блаунту все, что узнал о завещании. Так как незадолго до этого инспектор говорил о завещании с Блекли, они вновь разыскали его и поинтересовались, касался ли он в разговоре с миссис Грант вопроса о завещании. Тот ответил утвердительно и заметил, что она даже подписала протокол допроса, где сказано, что она ничего не знает ни о каком завещании. Блаунт сразу же направился к ней, чтобы освежить ее память. А когда Стрэйнджуэйз сказал, что собирается побывать у своего дядюшки, Блекли спросил, нельзя ли ему сопровождать Найджела. Казалось, он был немного рассержен тем, что Блаунт намекнул о возможности повторного допроса лорда и леди Марлинворт, поскольку они тоже принимали участие в рождественском ужине, состоявшемся за несколько часов до убийства полковника. Блекли болезненно воспринял этот намек, и совсем не потому, что ставились под сомнение его профессиональные способности, а лишь потому, что видел в этом неуважение к местной аристократии, что в его представлении было почти что богохульством.

Когда они выходили, Найджел заметил в холле Джорджию. Он мгновение поколебался, не спросить ли, чем закончился у нее разговор с инспектором, но не успел и рта раскрыть, как она сама обратилась к нему:

— Вот уж никак не ожидала от вас, что вы расскажете ему насчет яда!

Мысли роем пронеслись в голове у Найджела. Он хотел многое сказать Джорджии, но, когда отыскал наконец нужные слова, Джорджия уже вышла из холла.

Когда Найджел с Блекли добрались до Чаткомб-Тауэрс, уже почти стемнело. Дверь им открыл дворецкий и провел в гостиную, где их ожидали лорд и леди Марлинворт.

— Как я слышал, в Дауэр-Хауз произошло еще одно трагическое событие, — сказал лорд Марлинворт и постучал пальцами по столику, который подозрительно зашатался.

— Вам нужно быстрее закончить это дело, — добавила леди Марлинворт. — Ведь в связи с ним здесь может разразиться большой скандал. А у нас их не было с тех пор, как малышка Де Лептей убежала с помощником аптекаря…

— Он был не помощником аптекаря, моя дорогая, — поправил лорд Марлинворт. — Если я не ошибаюсь, молодой человек работал над научным изобретением. А это вполне почетная работа. Он учился в Кембридже… Но тем не менее случай с Киотт-Сломаном нас просто потряс. Возможно, он и совершил в жизни какие-то ошибки, но человеку, который принес своей стране так много пользы на поле боя, многое можно простить.

— Какую чепуху ты несешь, Герберт! — воинственно заявила старая дама. — Я совершенно не согласна с твоими взглядами на жизнь. Это был очень неприятный человек! Боевые заслуги никак не могут извинить того, что он открыл свой бордель!

Блекли заметно вздрогнул, а лорд Марлинворт в смущении стал прочищать нос.

— Прошу тебя, Элизабет! Ведь он не… Сейчас это называется рестораном. Согласен, сегодняшняя молодежь позволяет себе такие радости, которые в наши дни показались бы немного вольными, но ведь техника идет вперед. Не правда ли, Блекли?

— Возможно, милорд, — осторожно ответил тот. — Я, собственно, и пришел по этому поводу. Не могли бы мы с вами обсудить кое-какие моменты этого дела?

— Разумеется, мой дорогой друг! Разумеется! — ответил лорд Марлинворт. — И моя дорогая жена извинит нас, если мы уединимся в моем кабинете.

Он провел смущенного Блекли сквозь все препятствия гостиной и закрыл за собой дверь.

— Итак, дорогая тетушка, — начал Найджел. — У тебя есть для меня новости?

— Я же должна была попытаться вспомнить, где я раньше видела О'Брайена…

— О Боже! И тебе это удалось? — не выдержал такой новости племянник.

— Только не торопи меня, Найджел, — с укором сказала старая леди, положив свои руки на альбом с фотографиями, лежавший перед ней. — Сегодня утром мне случайно попались на глаза кое-какие фотографии тех времен, когда я была много моложе. Я натолкнулась на этот альбом, который содержит воспоминания об Ирландии… о поездке по Ирландии, которую мы совершили незадолго до войны. Такая чудесная страна!.. Ну так вот, кузен моей матери Вискаунт Фернс владел поместьем в графстве Бексфорд. В том году я гостила там с твоим дядюшкой одну неделю. И однажды мы решили посетить соседей. Они жили в шести километрах от нас, в поместье Мейнард-Хауз, их звали Файр. Чудесная была парочка! И дочь у них тоже была… как же ее звали? Ах да, Юдит! Настоящее чудо красоты. Кажется, у них был и сын, но его в то время не было дома. Файры настояли на том, чтобы мы поехали с ними на пикник. Великолепная была прогулка. Дамы ехали на ослах… Пожалуйста, не будь нетерпеливым, Найджел. Я рассказываю обо всем по порядку… Итак, на чем я остановилась? Ах да! Я сидела на осле. Доктор Файр был настоящей душой общества. Он сразу понял, что я совершенно не умею обращаться с ослами, и попросил одного из своих людей, чтобы тот последил за мной. Очень надежный был молодой человек. Мне кажется, он выполнял у них работу садовника или что-то в этом роде. И мы там много фотографировались. Вот я и подумала, что некоторые фотографии тебя заинтересуют.

Старая дама придвинула к Найджелу альбом и указала на фотографию. Человек, изображенный на ней, был без бороды, не было у него и шрамов на лице, но характерные черты лица и насмешливые добрые глаза, несомненно, принадлежали Фергусу О'Брайену.

— Как это тебе удалось, тетушка! — воскликнул племянник удивленно. — Какая у тебя, должно быть, удивительная память!

— Дело не в памяти. Просто мне посчастливилось наткнуться на эту фотографию. Но одно я помню все же определенно: тогда его звали не О'Брайен!

— А ты не знаешь, что сталось с той семьей? Я с удовольствием съезжу туда, поговорю с этими людьми, если они все еще живут там.

Леди Марлинворт вздохнула.

— Это очень печальная история. Мой кузен Вискаунт Фернс рассказывал мне об этом после войны. Сын их погиб на войне. Для родителей это было последним ударом. Это разбило им сердца. Вскоре они умерли почти одновременно. Говорят, их сын подавал такие большие надежды…

— Ты сказала: это было последним ударом. А что еще?

— Да… Их дочь утонула. Кажется, это случилось через год после нашего визита. Бедный отец нашел ее в озере, которое находилось в их поместье. Трагическая история… Такая милая была девочка. И красоты необыкновенной…

— Может быть, у тебя есть фотографии и других людей, которых ты там встречала?

— Нет. К сожалению, нет. Герберт хотел сфотографировать Юдит Файр, но она сразу убежала, словно испугавшись чего-то.

Найджел мысленно представил себе красивую и робкую девушку, и у него появилось такое чувство, словно он тоже давно ее знает.

— Большое спасибо тебе, тетя, — поблагодарил он. — Я должен немедленно ехать в Ирландию. Могу я взять с собой фотографию?

Надо было срочно возвращаться в Дауэр-Хауз. Найджел ознакомился с расписанием. Если он сразу поедет в Бристоль, то как раз успеет на поезд восемь пятьдесят пять, а из Ньюпорта на ирландском почтовом катере доберется до Фишгварда. Он бросился в свою комнату, покидал в чемодан самые необходимые вещи… Да, но что ему было еще нужно? Фотографии! Он бросился разыскивать инспектора.

— Блаунт, я только что раскопал кое-что из прошлого О'Брайена. Сейчас я еду в Ирландию. Туда, где его видели в последний раз. Мне кажется, теперь я на верном пути. Вы можете подождать моего возвращения? И еще мне нужны фотографии всех причастных к делу людей — независимо от того, живы они или нет.

Инспектор какое-то время молча смотрел на него. Потом сказал:

— Фотографии вы можете получить в Тавистауне. Захватите их проездом. Но если я должен подождать с арестом, то мне нужны достаточно веские основания.

— Вы имеете в виду Джорджию Кавендиш?

Блаунт кивнул.

— Все указывает на нее, понимаете? И вы знаете, что это ваша собственная заслуга. Вы сами выстроили против нее обвинения.

Найджел чертыхнулся в душе.

— А что с миссис Грант? Как она объяснила вам свое молчание?

— Я здорово ее прижал. Но она упорно отрицала свою вину. Сказала, что Блекли спрашивал ее о содержании завещания, а она действительно о нем ничего не знает. Но он не спрашивал ее, подписывала ли она это завещание в качестве свидетеля. А сама, понятно, она не хотела об этом говорить, чтобы не нажить себе неприятностей. Очень трудная дама!

— Ну хорошо!.. И тем не менее прошу вас, Блаунт: оставьте Джорджию в покое до моего возвращения. Думаю, что смогу распутать все дело. Наконец-то у меня есть верная нить. В то утро, когда мы нашли труп О'Брайена, на снегу был только один след, который вел от дома к бараку. Давайте предположим, что никто из нас — ни Кавендиш, ни я — не имел бы ни малейшего понятия о том, что полковник убит. В этом случае мы должны были бы идти кратчайшим путем, а кратчайший путь от дома до барака как раз там, где неизвестным были оставлены следы. Но Эдвард Кавендиш, который шел впереди меня, намеренно держался подальше от этих следов, а я невольно следовал за ним. Спрашивается, почему Кавендиш старался не повредить эти следы? Ответ один: хотел, чтобы они сохранились! А поскольку он хотел этого, значит, следы принадлежали ему и шел он в ботинках полковника, чтобы скрыть факт, что смерть О'Брайена не самоубийство! Подумайте-ка надо всем этим! И всего хорошего! Послезавтра я вернусь!

Найджел выскочил из дома, а инспектор Блаунт поскреб себе подбородок и погрузился в глубокие раздумья.

Глава 13

На следующее утро в семь тридцать девять Стрэйнджуэйз вышел из поезда в Эникскорте на привокзальную площадь, где виднелись две старомодные машины. Лениво прислонясь к ним, стояли два весьма подозрительного вида молодых человека в поношенной одежде. Найджел подошел к владельцу машины, имевшей более свежий вид, и спросил, может ли он доставить его в нужное место.

— А куда именно, уважаемый?

— Я ищу местечко, которое носит название Мейнард-Хауз, где-то в горах Блекстайр. Не знаю точно, где оно находится: может, в пределах гор, а может, и на отшибе.

— Это очень далеко. А почему бы вам не съездить вон туда, на Винегарские холмы? — Молодой человек кивнул головой в сторону холмов, начинавшихся сразу за городом. — Вид оттуда великолепный…

— Я приехал не любоваться природой, — ответил Найджел. — Мне нужно в Мейнард-Хауз по делам.

Молодой человек как-то удивленно и недоверчиво посмотрел на него.

— Что ж, мне все равно, — сказал он. — Сколько вы заплатите? Пять фунтов не покажутся вам слишком большой суммой?

— Не советую вам ехать с Фланаганом, сэр, — вмешался другой молодой человек, который до этого лишь молча заинтересованно прислушивался к разговору. — С ним вы никогда не доберетесь туда, куда нужно. Я отвезу вас за четыре фунта пятнадцать шиллингов… — И он одарил Найджела прямо-таки обворожительной улыбкой.

— Не лезь не в свое дело, Билли Ноакс, — огрызнулся первый, — иначе я тебя проучу… А вы его не слушайте, сэр… Он вас наверняка надует, а я отвезу вас за четыре десять!

Найджел, испугавшись кровопролития, быстро закончил торг и поинтересовался, где можно позавтракать перед отъездом.

Шофер сплюнул на землю и повернулся к своему конкуренту:

— Ты слышал, Билли? Господин хочет позавтракать в половине восьмого. Да ведь здесь еще все спят!

— Ты мог бы разбудить Кэзи…

— Ты что, ошалел! Он мне шею свернет за это!

Тем не менее Стрэйнджуэйз заявил, что, так или иначе, перед отъездом ему нужно перекусить. Фланаган задумался ненадолго, а потом резким голосом громко позвал:

— Джимми! Джимми Нолан! Выходи-ка на улицу!

Из здания вокзала с кряхтеньем выбрался какой-то жирный краснолицый мужчина. Единственным признаком, по которому в нем можно было распознать железнодорожного служащего, была форменная фуражка.

— Подойди-ка сюда, Джимми! — прокричал шофер во всю силу легких. — Вот этот господин умирает с голоду: с тех пор как он выехал из Англии, у него не было ни крошки во рту.

— И это все? — спросил начальник станции, а потом, повернувшись к Найджелу, дружелюбно пригласил: — Пройдемте со мной, сэр. Вы когда-нибудь ели солодовый хлеб? Готов поспорить, что в Англии такого нет.

Ошарашенный криком, Найджел беспрекословно прошел вслед за начальником станции. Уже открыв двери вокзала, он обернулся и, уподобляясь шоферу, зычно крикнул:

— Через полчаса я вернусь!

— Можете не спешить, сэр! — отозвался Фланаган. — Можете не спешить! Времени у нас предостаточно! — После этого он откинулся на спинку заднего сиденья, забросил ноги на спинку переднего и снова впал в прежнее оцепенение.

Прошел добрый час, прежде чем Стрэйнджуэйз вновь появился на привокзальной площади. Его так основательно накормили и так основательно порасспросили о «большом городе», что он еле добрался до машины и с трудом уселся в нее; та с сопеньем, хрипеньем и пыхтеньем, словно больной, страдающий множеством хронических заболеваний, поползла по дороге в гору. Уже появившиеся на улице прохожие встречали их приветственными возгласами и пожеланиями добраться до цели путешествия без происшествий — видимо, они были хорошо осведомлены об особенностях машины Фланагана. И действительно, в пути не раз глох мотор, но Фланаган выходил из машины, открывал капот, и через некоторое время машина оживала.

Около половины одиннадцатого они наконец добрались до маленькой деревушки Мейнард. В пути Фланаган без особого труда выведал у Найджела причину и цель его путешествия и, когда они добрались до Мейнарда, сразу прошел в выбеленный известкой домик. Он не пробыл там и двух минут, но за это время вокруг машины уже собралась большая группа людей. Под председательством Фланагана состоялось небольшое совещание, благодаря ему Найджелу удалось узнать, что, во-первых, Мейнард-Хауз сгорел во время беспорядков, а во-вторых, что Патрик Гриви видел вчера, как его корова перепрыгнула через забор, а это было приметой скорого появления в деревне приезжего.

Фланаган установил, что его пассажир был спокойным и любезным человеком, чье пальто, видимо, стоило огромных денег, и что он был адвокатом из большого города и приехал узнать, живет ли еще здесь семейство Файр, которому умерший в Америке дядюшка завещал миллион.

И наконец, и Фланаган и Найджел узнали, что какие-либо сведения о семействе Файр можно получить лишь от вдовы О'Брайен.

После этого все собравшиеся отправились к домику вдовы О'Брайен и криками вызвали ее оттуда. Она приветствовала Найджела поклоном и отступила в сторону, чтобы дать ему пройти в дом. Там было очень чадно — дым от горящего торфа, видимо, совсем не хотел выходить в трубу. Найджел уселся на трехногий стул и, чихая и кашляя, попытался что-либо увидеть в полумраке. Курица сразу же сделала попытку взлететь ему на колени, а коза лишь презрительно взглянула на него. Вдова О'Брайен куда-то отлучилась, а потом появилась перед Найджелом с чайником и двумя чашками.

— Чашка чая, сэр, после трудной поездки наверняка благотворно подействует на вас, — сказала она с изысканной вежливостью. — Чай вкусный и крепкий.

Стрэйнджуэйз отхлебнул глоток и начал разговор. В этой деревушке трудно было узнать что-либо быстро и без околичностей.

— Я прибыл сюда, чтобы навести справки о семействе Файр, жившем в Мейнард-Хауз. Мне сказали, что вы лучше всех сможете ответить на этот вопрос.

— Значит, речь идет о Файрах? — дружелюбно сказала вдова, откидываясь в своей качалке. — О да, тут я смогу вам помочь. Я ведь жила в Большом доме с тех пор, как умер мой муж, — упокой Господь его душу! — и до самого пожара. Очень милые люди были эти мистер и миссис Файр: лучше не найти, если даже пройти пешком отсюда до Дублина.

— Вы, наверное, служили у них экономкой, миссис О'Брайен?

— Нет, — польщенно ответила старая женщина. — Меня взяли в дом кормилицей, когда родилась мисс Юдит. Ах, какая она была тогда крошка! Да и ее брат Дермут. Настоящий маленький джентльмен. Но проказник страшный…

— Детям, должно быть, было тут хорошо, раздольно и привольно. Да и когда они выросли — тоже.

— Все было бы хорошо, если бы их не отметила судьба, — вздохнула женщина. — Мистер Дермут вырос красавцем, так что за ним бегали все девушки в округе. И наездник он был первоклассный. Даже кубок выиграл в Дублине. Но духом он был так мятежен, что его мечтой стало попасть на войну. Не сказав никому ни слова, кроме мисс Юдит, он и еще один бездельник по имени Джек Ламберт убежали из дому. Через два дня мать получила от него письмо, что они уже в армии и вернутся домой с богатыми трофеями.

— Джек Ламберт?

— Да, это был один из садовников в доме Файров. Его рекомендовал мистеру Файру Вискаунт Фернс. И он действительно работал прилежно. Что с ним потом стало, я не знаю. А мистер Дермут погиб во Франции. Его отец так и не смог примириться со смертью сына. А ведь был сильным и здоровым мужчиной. И тем не менее умер через год после смерти Дермута. Миссис Файр прожила немногим больше. Она была последней из Файров; и мне кажется, трудно найти семью более несчастную, чем эта.

— Значит, мисс Юдит тоже умерла?

— Да… И причем раньше своего брата, бедная крошка. У меня было такое чувство, словно я потеряла собственного ребенка. Особенно тяжело было оттого, что она была такой несчастной… Дело в том, что она наложила на себя руки…

Старая женщина замолчала. Найджел почувствовал, что у него влажнеют глаза, и, видимо, не только от дыма. Странно: испытывать такое сочувствие к девушке, которую и в глаза не видел… А может быть, все-таки видел? У Стрэйнджуэйза забрезжило какое-то смутное воспоминание.

— Я вам налью еще чашечку, — сказала вдова О'Брайен. — А потом расскажу всю историю с самого начала.

— Мисс Юдит, — начала она, — обещала превратиться в чрезвычайно милую девушку. И была такой доброй, что отдала бы любому последнюю рубашку. Но, как и ее брат, она была довольно своенравна. И тем не менее невинна, как ангел небесный. Временами мне даже казалось, что слишком невинна для этого мира. Один из родственников мистера Файpa, мистер Кавендиш, проводил в Мейнард-Хауз каждое лето. Когда он появился впервые, мисс Юдит была еще подростком лет тринадцати. Он часто играл с ней, и она называла его дядя Эдвард. Это был красивый, благородный господин, всегда великолепно одетый. Он имел собственную машину. Юдит не часто видела машины в нашей местности, так как дворянство и знать были здесь довольно бедными. А через несколько лет мисс Юдит вдруг посчитала, что влюбилась в этого человека, хотя по возрасту он ей в отцы годился… Нет-нет, я ничего не хочу сказать против него. Он был благородным человеком, хотя, на наш ирландский взгляд, довольно чопорен. Мисс Юдит неоднократно заигрывала с ним, и ему это нравилось. В конце концов он тоже в нее влюбился. Если бы вы видели мисс Юдит, вы бы поняли, как это случилось. Она была самой красивой девушкой во всем графстве Бексфорд. И как я уже сказала, она считала, что любит его. Отец у нее был очень строгим и с дьявольским нравом. Юдит его побаивалась, хотя смелости ей было не занимать. Она знала, что отец придет в ярость, если узнает о ее любви, так как для него она все еще была маленьким ребенком. К тому же, поскольку она много читала, голова ее была полна самых разных романтических бредней, как и у всех девушек в ее возрасте. Она всячески утаивала свою любовь к мистеру Кавендишу. Она писала ему письма, а я должна была выносить их из дома и отправлять по почте. Тем не менее я думаю, что отец ее уже начал подозревать неладное. Мистер Кавендиш отвечал на письма мисс Юдит, посылая их на адрес ее подруги, чтобы отец по почерку не мог узнать отправителя.

Я не раз предупреждала мисс Юдит, что все это не доведет до добра, но она всякий раз лишь серчала на меня. Но это еще были пустяки по сравнению с тем, что произошло дальше. В один прекрасный день у нас в доме появился тот самый Джек Ламберт, о котором я вам уже говорила.

— Когда это было, миссис О'Брайен?

— Приблизительно за год до начала войны. Осенью, когда мистер Кавендиш уже уехал. Ламберту понадобилось совсем немного времени, чтобы буквально околдовать мисс Юдит. Парень он был что надо, и язык у него был подвешен отлично… Я хорошо помню тот день, когда мисс Юдит, смеясь и плача, пришла ко мне.

— Ах, Ненни! — сказала она. — Я так счастлива! Я люблю его. И не знаю, что мне делать.

— Потерпи, малютка, — сказала я. — Этим летом он наверняка вернется: Тебе скоро исполнится восемнадцать, и твой отец, возможно, согласится отпраздновать помолвку.

— Но я не его имею в виду! — вспыхнула она. — Я люблю Джека Ламберта…

— О Боже ты мой! — воскликнула я. — Ужель этого бездельника? Ведь он только садовник!

Но все мои уговоры были напрасны. Какая разница, садовник он или конюх, — она его любит и хочет выйти за него замуж. И она, конечно, боялась, что об этом узнает мистер Кавендиш, когда приедет к ним летом. Ей не хотелось его огорчать. Но в тот год Кавендиш так и не приехал, потому что началась война. Тем не менее он продолжал ей писать, и она ему отвечала, хотя и не так часто. Но сообщить, что между ними все кончено, она не решалась. Все это время она тайно встречалась с Джеком Ламбертом или выезжала с ним на прогулки на лошадях, так как он стал конюшим. А в те минуты, когда Ламберта не было рядом, Юдит мечтала о нем. Все видели, что происходит с девушкой, только отец ничего не замечал.

Так продолжалось около года. Девушка очень измучилась. Однажды мисс Юдит сказала, что, если папа не будет согласен на ее свадьбу с Ламбертом, она выйдет за него замуж тайком и убежит из дому. Я хорошо знала, что ее отец никогда на это не пойдет, так как он был строгим и гордым человеком. Он скорее отдаст ее в монастырь, чем позволит ей выйти замуж за человека низкого происхождения, как бы она его ни любила. Поэтому я сочла наилучшим выходом написать мистеру Кавендишу. И просила его приехать, так как надеялась, что ему удастся отговорить мисс Юдит от безрассудного поступка. В тот день, когда я ему написала, Юдит пришла ко мне и под секретом сообщила, что мистер Дермут и Джек хотят записаться в английскую армию и что теперь все в порядке. Он вернется с войны офицером и знаменитым человеком, и отец не сможет отказать им в браке.

Насколько я помню, это был последний раз, когда я видела ее счастливой. Возможно, она действительно не представляла себе жизни без Джека. Вначале все шло хорошо. Но проходило время, и она стала бледнеть и хиреть и ни в чем не находила больше радости. Ее бедная матушка думала, что у нее развивается малокровие, но я-то знала обо всем лучше. Словно призрак бродила она по поместью, часто молча смотря на воду. Мистер Кавендиш прислал ей за это время одно-два письма, но это, казалось, мало ей помогло. А однажды я застала ее плачущей за письмом. Она быстро спрятала его, но меня-то обмануть не смогла.

— О, Ненни! — прошептала она. — Что мне делать? Ведь я не виновата. Что я такого сделала, что он так жесток ко мне? Если папа узнает…

— О Боже милостивый! — воскликнула я. — Уж не хочешь ли ты сказать, что ждешь ребенка?

Она и плакала и смеялась одновременно.

— Ах нет, милая старая Ненни! Нет, конечно нет! Но я даже хотела бы, чтобы это было так!..

Но меня она, конечно, обмануть не могла. И я стала бояться за ее рассудок.

— Я напишу Джеку. Я попрошу его приехать, и он приедет. Ведь он меня любит…

Она и впрямь ему написала и на несколько дней опять повеселела, так как ждала его приезда каждую минуту. Но он так и не появился, бессердечный дьяволенок! А через неделю ее вытащили из озера…

В комнате воцарилась тишина. Вдова О'Брайен провела рукавом по глазам. Найджел живо представил себе всю эту картину, а потом спросил, нет ли у миссис О'Брайен фотографии мисс Юдит. Та молча поднялась и стала рыться в какой-то коробке. Через некоторое время она протянула Найджелу фотографию. Он взял ее и подошел к дверям, где было светлее, чтобы получше рассмотреть. С пожелтевшей фотографии на него смотрела темноволосая девушка. Глаза ее были печальны, на губах — робкая улыбка. Нежное лицо словно выточено из слоновой кости — красивое, гордое, таящее в себе опасность. Теперь у Стрэйнджуэйза не оставалось никаких сомнений, что именно такую фотографию он видел в Дауэр-Хауз, в каморке у О'Брайена, в день своего прибытия в поместье. Хотя после этого было излишне показывать миссис О'Брайен фотографию, где в числе прочих красовалась и его тетушка верхом на осле, Найджел все же сделал это. В молодом человеке старая женщина тотчас же признала Джека Ламберта. Круг замкнулся, и для одного человека он превратился в петлю.

Миссис О'Брайен с удивлением узнала, что неукротимый молодой бездельник Джек Ламберт взял себе ее имя и превратился в знаменитого летчика Фергуса О'Брайена. Внешность его из-за множества ранений настолько изменилась, что, когда его фотографии начали печататься в газетах, на родине никто его не узнал. И тем не менее Найджелу продолжало казаться странным, что до сих пор никто не смог узнать ничего о прошлом Фергуса О'Брайена. Неужели у него совсем не было никаких родственников? Никаких школьных приятелей? Чем он занимался до того, как появился в Мейнард-Хауз?

Лицо старой женщины выражало и печаль, и удовлетворение, которое испытывают обычно старые дамы, передавая из уст в уста слухи и сплетни.

— Поскольку вы являетесь другом семьи, — вновь заговорила она, — а все участники этой драмы уже мертвы, я, видимо, вправе рассказать вам еще кое-что. Одно время ходили слухи, что Джек Ламберт является незаконным сыном Вискаунта Фернса. Одна девушка из Мак-Майнеса, дочь фермера, внезапно уехала в Дублин. Ее отец был арендатором Вискаунта Фернса, и тот часто наведывался к нему на ферму. Поэтому и возникли эти слухи. О девушке никто больше ничего не слышал, а отец даже не произносил имени дочери, после того как она исчезла. Но когда тут появился Джек Ламберт и его сиятельство лорд принял в нем живейшее участие, так что даже мистер Файр взял юношу к себе в услужение, люди вспомнили и заговорили, ибо многие находили, что Джек Ламберт очень похож на Вискаунта. Не знаю, насколько эти слухи были достоверны, но его сиятельство чувствовал себя очень одиноким, детей у него не было, и поэтому вполне естественно, что он хотел иметь поблизости какого-нибудь молодого человека, даже если тот и не являлся законным сыном…

Найджелу совсем не хотелось уезжать от миссис О'Брайен, но поджимало время. Он попрощался со старой женщиной, обещая, как только вернется в Лондон, прислать ей фунт лучшего чая. Выйдя из домика, он сел в машину Фланагана, и они без происшествий добрались до станции, где Найджел как раз успел на поезд.

Возвращаясь в Дауэр-Хауз, Стрэйнджуэйз попытался связать только что услышанное с событиями последних нескольких дней в Дауэр-Хауз. К счастью, Найджел обладал великолепной памятью и теперь мысленно восстанавливал все разговоры, которые велись с момента его прибытия в Чаткомб. Каждое замечание, которое всплывало в его памяти и прежде казалось ему незначительным, он заносил теперь в свою записную книжечку. И постепенно дело обретало для него все большую ясность.

В конце концов оставалась непроясненной лишь одна деталь. Теперь уже не было сомнения, что О'Брайена застрелил Эдвард Кавендиш. Но мотивы этого убийства, как и смерти Киотт-Сломана, просматривались еще весьма туманно. К тому же они не имели ничего общего с первыми робкими предположениями и подозрениями Найджела. Помимо этого одна деталь оставалась как бы в стороне от всех остальных, которые Найджел уже соединил воедино. Эта-то деталь приводила его в смущение и растерянность, ибо, с одной стороны, она казалась совсем незначительной для данного дела, а с другой — ее связь с ним была очевидной. К сожалению, до сих пор еще не додумались устроить в поездах библиотеки, и уж тем более трудно было надеяться найти в поезде произведения одного не очень значительного драматурга семнадцатого века. Но, как позднее признал Найджел, именно это обстоятельство и не позволило ему тогда до конца разобраться во всем этом деле.

Глава 14

В то время как Найджел Стрэйнджуэйз, подремывая, ехал в поезде по Южному Уэллсу, гости Дауэр-Хауз, проснувшись поутру, решили, что этот день, видимо, будет для них последним днем в Чаткомбе. Во всяком случае, инспектор пообещал им это. Всех охватило какое-то радостное возбуждение, как бывает в школе в последний день перед каникулами. Все были рады уехать из Дауэр-Хауз, поскольку, помимо трагических происшествий, пережитых тут, он оказался для них чем-то вроде тюрьмы, а тюрьму ведь всегда покидаешь с облегчением, если даже ты побывал там как посетитель.

Но когда Лили Уоткинс накрывала стол к завтраку, она совсем не думала обо всем этом. Она думала об одном совершенно определенном молодом пареньке, о весне и о новом платье. Кроме того, она пыталась угадать, сколько чаевых она получит от гостей, когда те будут покидать Дауэр-Хауз, и какую она получит известность в Англии в связи с тем, что именно она обнаружила труп Киотт-Сломана. О чем думала миссис Грант, знали, как всегда, лишь ангелы на небе.

Люсилла Траль потянулась и зевнула. Вскоре она совсем проснулась. Тело ее сразу напряглось, взгляд стал настороженным — необходимо продержаться еще каких-то несколько часов.

Филипп Старлинг расхаживал по своей комнате, рубашка его небрежно свисала поверх брюк, а лицо горело от воодушевления, когда он мысленно произносил свою речь, которая уничтожит этого шарлатана и его работу о Пиндаре. Наконец выражения показались профессору достаточно хорошо отшлифованными и в то же время острыми, и он буркнул:

— Никто не может утверждать, что я ничего не получил от жизни!

Эдвард Кавендиш пытался побриться, но его рука дрожала так сильно, что удавалось ему это с большим трудом, а взгляд покрасневших глаз был таким диким, что серьезно обеспокоил бы собрание акционеров. Взгляд его сестры охарактеризовать было труднее. В нем были и злоба, и раздражение, и страх, и беспомощность и в то же время какая-то нежность.

Когда Найджел вскоре после завтрака появился в Дауэр-Хауз, он, если не считать полицейского, в первую очередь встретился с Джорджией Кавендиш.

— Прошу вас… — сказала она. — Скажите, Эдвард… — Больше она была не в силах что-либо произнести.

— Да, к сожалению, нет никакого сомнения, что именно ваш брат убил Фергуса О'Брайена, — ответил Найджел очень медленно, словно этим мог смягчить удар. — Он попал в безвыходное положение. Я…

— Нет-нет! Молчите! Найджел, инспектор мне говорил, что… что Эдвард рассказал ему о яде. Я спрашивала его об этом. Я просто не могла поверить, что это были вы. Я… С вашей стороны это было очень порядочно…

Она схватила руку Найджела и прижалась к ней губами. Потом на какой-то миг застыла, а затем воскликнула:

— Черт бы побрал все это! — и выбежала из комнаты.

Найджел с какой-то бессмысленной улыбкой посмотрел на свою руку, потом, собравшись с силами, отправился на поиски инспектора Блаунта. Он отыскал и Блаунта и Блекли за домом. Втроем они направились в столовую, и Найджел рассказал им, что удалось ему разузнать в Ирландии. Глаза Блекли загорелись от волнения, а кончики усов дрожали, как усики антенны. Блаунт воспринял новости спокойнее, но по его глазам, скрывавшимся за толстыми стеклами очков, можно было понять, что он тоже очень внимательно все выслушал.

— Да, мистер Стрэйнджуэйз, — сказал Блаунт. — Этим самым круг как бы замкнулся. Я доволен, что удержался от решительных мер, хотя после вашего замечания, сделанного относительно Эдварда Кавендиша и следов на снегу, было достаточно ясно, что основное подозрение падает на него, а не на мисс Джорджию. Вы проделали огромную работу.

Найджел скромно уставился куда-то вдаль.

— Прежде чем начать завершающую фазу этого дела в связи с новыми данными, добытыми мной в Ирландии, — произнес он, доставая пачку сигарет и предлагая их своим слушателям, — я бы хотел еще раз заострить внимание на тех уликах, которые указывают на Эдварда Кавендиша как на убийцу. В поезде я еще раз все обдумал и пришел к довольно впечатляющим выводам. Есть факты, которые известны только мне, поскольку я случайно сразу оказался здесь, у самых истоков всей этой истории. До сих пор я не придавал значения этим фактам и поэтому не упоминал о них.

Итак, это было утром того дня, когда мы обнаружили труп О'Брайена. Теперь мне кажется знаменательным тот факт, что когда я утром спустился вниз, то уже нашел Кавендиша на веранде. Усталый бизнесмен наслаждается утренним ландшафтом. Казалось, ничего подозрительного. Но человек недоверчивый мог бы заподозрить, что Кавендиш лишь ждет кого-нибудь, чтобы как-то помешать ему заметить следы на снегу или удержать этого человека, чтобы тот их не нарушил; кроме того, я добавлю и следующее: когда я сказал Эдварду, что хочу пройти к бараку посмотреть, не проснулся ли уже О'Брайен, Кавендиш совершил большую ошибку, отреагировав совсем не так, как было нужно, то есть он вообще не отреагировал.

Блекли удивленно взглянул на Найджела. Инспектор тоже. А потом вдруг шлепнул себя ладонью по лбу:

— Ну конечно же! Откуда он мог знать, что полковник собирался ночевать в бараке!

— Вот именно! Он должен был удивиться, так как был уверен, что полковник спит в своей комнате в доме. А поскольку он ничего не ответил мне, выходит, он знал, что полковник ночует в бараке. А он мог знать это только в том случае, если сам видел Фергуса там. Далее. Кавендиш старался удержать подальше от этих следов не только меня, но и других, он заставил меня позаботиться, чтобы гости не нарушили этих следов. Для человека ни к чему не причастного это уж слишком… И потом, дело с ботинками. На Кавендише было пальто, и он мог легко пронести под ним эти ботинки. К тому же у него было больше, чем у других, времени, чтобы незаметно оставить ботинки в бараке. Он вытирал себе лоб платком, и я не сомневаюсь, что и ботинки нес, накрыв их носовым платком, чтобы не оставить на них отпечатков пальцев. Предполагаю, что он немедленно хотел их поставить куда-нибудь в укромное место, но не сразу нашел такую возможность, ибо я почти уверен, что, когда я обыскивал барак, ботинок еще не было. Потом появились и другие люди, мое внимание было направлено на то, чтобы заметить реакцию каждого из них на случившееся и проследить, чтобы никто ни к чему не притронулся. В эти-то мгновения Кавендиш и мог избавиться от ботинок — скорее всего, в тот момент, когда Люсилла разыграла обморок… Вот, собственно, и все, что я хотел вам рассказать.

Последовала непродолжительная пауза. Потом Блекли хлопнул себя по лбу:

— Я должен был бы подумать о чем-то подобном, сэр. Мне это пришло в голову, когда вы заговорили о Кавендише. Помните, Беллами сказал, что он в то утро проспал? А ведь он хотел провести ночь в бараке. Тем не менее он почувствовал себя таким усталым, что заснул и даже на следующее утро не смог подняться вовремя… Давайте-ка заглянем в показания мисс Кавендиш… — Он лизнул палец и принялся переворачивать листки своего блокнота. — Вот! «Я прошла в комнату брата и попросила дать мне снотворное. Он держал его в своем чемодане. Брат еще не спал, он поднялся и достал мне лекарство». — Блекли с победным видом откинулся на спинку. — Ну, господа, вам это о чем-нибудь говорит?

— Все очень просто, — сухо ответил Блаунт. — Вы хотите сказать, что Кавендиш подсунул добряку Беллами снотворное, чтобы он не помешал ему в бараке, когда тот будет делать свое грязное дело.

— Видимо, мне он тоже подсыпал снотворное, — заметил Найджел. — Ведь я тоже не хотел спать, но тем не менее заснул и проснулся довольно поздно. Видимо, он подсыпал мне снотворное в кофе после обеда.

— В таком случае, он, вероятно, знал, что вы приехали сюда по желанию О'Брайена в качестве детектива, — ответил инспектор. — Вы не могли бы дать мне на минуточку ваши записи? — обратился он к Блекли.

Тот протянул ему блокнот.

— Как я вижу, после мисс Кавендиш показания давал ее брат. Он заявил, что лег спать в самом начале первого, но долго не мог заснуть. И он еще не спал, когда без четверти два мисс Кавендиш вошла в его комнату. Надо думать, что возит он с собой снотворное не для забавы… Но, в таком случае, спрашивается: почему же Эдвард не предпринял ничего, чтобы побыстрее заснуть? Видимо, спать ему было нельзя, да и в комнате своей он оказался незадолго до появления там сестры.

Словно по команде, все трое откинулись на спинки кресел. Первый круг доказательств виновности Эдварда Кавендиша, судя по их удовлетворенному виду, закончился успешно. Инспектор Блаунт закурил сигарету и продолжал:

— Ваши доказательства для нас, разумеется, очень ценны, мистер Стрэйнджуэйз, но для суда они мало что будут значить. Мы должны еще раз обратиться к вопросу о мотиве преступления. Мне кажется, что в свете новых данных мы можем не касаться завещания мистера О'Брайена, так как мотив убийства почти наверняка не связан с ним, но проверить это мы обязаны. В настоящее время мы не знаем, унаследует ли что-нибудь Кавендиш или нет. Но если он знал, что упомянут в завещании, и совершил убийство, чтобы добраться до денег, то он бы, вероятно, не признал, что знает содержание завещания, ибо после обнаружения завещания этот факт наверняка бросил бы на него подозрение. И несомненно, он не уничтожил бы завещание, если бы совершил убийство ради денег. Он мог бы убить О'Брайена и зная, что его сестра унаследует достаточную сумму и даст ему необходимые деньги. Но, как бы то ни было, мне кажется, что все это лишь побочные мотивы или детали, вообще не играющие роли.

Я считаю, что побудительным мотивом действий Кавендиша была месть. Это объясняет и анонимные письма, и те сведения, что мы теперь получили из Ирландии. Он по-настоящему влюбляется в эту девушку, Юдит Файр. Сила чувства определяет и несколько странный способ переписки с Юдит. Солидный и видный человек вообще вряд ли затеял бы такую авантюру при скудости чувств.

— Кстати, его сестра упомянула, что, как ей кажется, брат очень сильно любил кого-то в Ирландии, — заметил Найджел. — Именно по этой причине он так никогда и не женился.

Инспектор посмотрел на Найджела с каким-то оттенком отеческого чувства.

— Это еще одно подтверждение нашей версии, — сухо обронил он. — Кавендиш замечает, что письма мисс Файр становятся все холоднее, а потом ему пишет письмо и вдова О'Брайен, где сообщает, что девочка влюбилась в садовника. Как для любви, так и для мужской гордости это тяжелый удар. Вдова О'Брайен умоляет Кавендиша приехать в Ирландию, но он, видимо, почему-то не может это сделать и вынужден лишь ограничиться письмами к мисс Файр. Без сомнения, он умоляет ее отказаться от этого ребячества и вернуться к первой любви. Тон этих писем, должно быть, был достаточно резким, так как Юдит называла его жестоким. Всего этого оказалось слишком много для такой юной и неопытной девушки. Попав в столь безнадежную ситуацию…

— Что вы понимаете под безнадежной ситуацией? — прервал Найджел словесный поток инспектора.

— Ну ведь это почти ясно! Она ожидала ребенка. И ее бледность, и другие перемены в ее внешности и поведении, и выход, который она напрасно искала, но потом все-таки нашла… Да-да, я понимаю, вдова О'Брайен сказала вам, что Юдит ответила ей на этот вопрос отрицательно, но ведь робкой девушке не так-то легко признаться в этом даже человеку, которому полностью доверяешь… Во всяком случае, следующее, что Кавендиш слышит о Юдит, — это то, что она утопилась. Значит, этот парнишка практически не только отбил у него девушку, но, побаловавшись с ней, бросил ее и тем самым убил… Кавендиш не в состоянии что-либо предпринять. Джек Ламберт исчез, и ничто не указывает на его связь с Фергусом О'Брайеном. А сам полковник появляется в доме Кавендиша только после знакомства с его сестрой. Каким-то путем Кавендишу удается наконец узнать, что полковник — это и есть тот самый Джек Ламберт… Но, прежде чем положить дело на стол судьи, надо еще найти доказательства этому, а доказать это будет очень сложно, если не вытянуть признание у самого Кавендиша. Вполне возможно, что, узнав о смерти Юдит, Кавендиш обзавелся подробным описанием личности Джека Ламберта и узнал его, несмотря на то что тот сильно изменился.

И вот для Кавендиша наступает тяжелое испытание. Он узнает, что виновник смерти любимой им девушки входит в его семью. Вдобавок ко всему его бросает любовница Люсилла Траль. И все это в угоду тому же О'Брайену. И если до этого он еще испытывал какие-то колебания, то теперь уже твердо решает убить О'Брайена. Кавендиш пишет анонимные письма. Несомненно, все это очень надуманно, очень театрально, но ведь Кавендиш буквально пышет ненавистью к полковнику. А поскольку Кавендиш — постоянный посетитель ресторана Киотт-Сломана, он печатает эти письма на пишущей машинке Сломана, чтобы нельзя было установить, кто их автор. Звездный час Кавендиша наступает, когда он получает приглашение на рождественский ужин. Перед поездкой он отсылает третье письмо и делает все необходимые приготовления. Кавендиш знает, что у его сестры всегда хранится яд, и с его помощью он изготовляет отравленный орех как одно из орудий убийства. Его основной план заключается в убийстве полковника и инсценировке самоубийства… А анонимные письма нужны для того, чтобы полковник всегда носил при себе оружие.

Приехав в Чаткомб, Кавендиш находит, что это идеальное место для убийства. Особенно барак, который удален от дома и стены которого звуконепроницаемы. Значит, самое главное — заманить полковника в барак. Наверняка Кавендиш нашел бы какой-нибудь способ заманить его туда, но это оказалось излишним, так как полковник сам собирался провести там ночь. Возможно, в целях безопасности. После этого Кавендишу оставалось лишь выжидать…

— Где? — перебил его Найджел.

— По всей вероятности, на веранде.

— Рассчитывая на то, что ночью полковник встанет и совершит прогулку до барака? Более чем легкомысленно со стороны Кавендиша.

— Возможно, Кавендиш заранее договорился о встрече с полковником в бараке! — несколько раздраженно ответил инспектор. — А может быть, узнал, что мисс Траль назначила там О'Брайену свидание. Это нетрудно выяснить, если еще раз допросить мисс Траль в связи с некоторыми неясностями этого дела. Как бы то ни было, но факт остается фактом: О'Брайен пошел в барак, и, можно считать, вы сами доказали, что Кавендиш там тоже побывал. Или вы уже от своих предположений отказываетесь, мистер Стрэйнджуэйз?

— Нет, не отказываюсь… Извините, что перебил вас.

— Видимо, у Кавендиша были какие-то сильные козыри, чтобы заставить полковника отправиться в барак, иначе О'Брайен не был бы так неосторожен. Какое-то время они ведут разговор, потом Кавендиш внезапно бросается на полковника, мужчины схватываются врукопашную, и Кавендишу удается направить револьвер полковника на хозяина. Тем не менее выдать убийство за самоубийство ему не удается — он оставляет следы: синяки на запястье и поврежденную запонку. Но, с другой стороны, ему отчасти и везет: он находит в кармане О'Брайена записку Люсиллы Траль и прячет ее на тот случай, если надо будет отвести от себя подозрения. Кавендиш устраняет следы борьбы и собирается уходить, но тут, к своему ужасу, замечает, что за это время землю покрыл снег. Кавендиш раздумывает, как ему выбраться из этого положения, и наконец находит выход. Он надевает ботинки полковника и идет к дому спиной вперед.

— Но ведь Киотт-Сломан видел, как он шел в барак! — вставил Блекли.

— Конечно! Возможно, он видел и еще что-нибудь… Но как бы то ни было, Кавендиш проносит на следующее утро ботинки полковника обратно в барак и считает, что ему ничего не грозит. Эти иллюзии скоро исчезают. Полиция подозревает, что произошло убийство. Тогда он подсовывает записку Люсиллы в окно комнаты О'Брайена, чтобы ее нашла полиция. Но его ожидает еще большая неприятность: Киотт-Сломан заявляет Эдварду, что видел его прошлой ночью в бараке, и требует деньги за молчание. Кавендиш в отчаянии: у него и так большие затруднения с деньгами и он просто не в состоянии купить у Сломана его молчание. Поэтому он решается подложить в комнату Сломана отравленный орех. А нервозность его объясняется тем, что он не знает, успеет ли подействовать яд до того, как Сломан решится рассказать обо всем полиции. К этому делу примешивается и Люсилла: она тоже требует денег за сокрытие от полиции некоторых сведений, позволяющих заподозрить Кавендиша в убийстве О'Брайена. Видимо, также и по этой причине он подсунул полиции ее записку полковнику…

— А как вы объясните вторую записку? — спросил Найджел. — Записку Киотт-Сломана к полковнику, где он требует возместить Люсилле моральный ущерб?

— Можно предположить, что он действительно нашел ее в бараке у полковника и сунул вместе с остальными письмами.

— Но почему же он сразу ее не уничтожил? Ведь по сравнению с письмами Кавендиша она не представляла для него никакого интереса… Но если предположить, что эта записка была найдена Артуром Беллами…

Оба полицейских удивленно подняли головы. А Найджел между тем продолжал:

— Когда мы нашли труп полковника, я попросил Беллами обыскать барак и попутно установить, не пропало ли чего. При этом он легко мог найти и эту записку. Поскольку Беллами был предан своему хозяину, не исключено, что он решил сам докопаться до сути дела и покарать убийцу. Он находит записку, и у него появляются смутные подозрения. Позднее, незадолго до полудня, он высказывает Киотт-Сломану свои соображения. Тот понимает, что все это для него опасно, и пытается выиграть время. Вместе с Люсиллой он разрабатывает план нападения на Артура и изъятия у него записки. После ленча Люсилла остается в холле и в условленное время звонит, вызывая прислугу. Беллами приходит на вызов. Тем временем Киотт-Сломан проскальзывает на кухню, вооружается кочергой и прячется за двойной дверью. Когда появляется Беллами, он бьет его по голове, изымает записку, а потом прячет потерявшего сознание слугу и оружие.

— И тем не менее вопрос остается висеть в воздухе: почему Киотт-Сломан не уничтожил эту записку?

— Ведь у него было очень мало времени. В бильярдной он сказал, что хочет проверить свои часы. Поэтому он сунул записку в карман. А Люсилла во время допроса заявила, что в тот день она вручила Сломану письма Кавендиша. Вполне возможно, что эти письма тоже находились у него в кармане, и не исключено, что свою записку он сунул в этот же карман и она проскользнула в один из конвертов. Когда он заканчивает игру в бильярд и проходит к себе в комнату, он быстро упаковывает письма и мчится в деревню на почту. После этого выясняется, что свою записку он где-то потерял… Это было для него, конечно, большим ударом.

— Да… — задумчиво протянул инспектор. — Все могло быть и так… Но как это доказать?

— Не беспокойтесь! — заверил его Найджел, хмурясь. — Блекли, вы не позовете к нам мисс Траль? Единственное преимущество, которое, мы, профаны, имеем перед вами, профессионалами, состоит в том, что мы не связаны правилами, которым обязаны следовать официальные лица, — сказал Стрэйнджуэйз Блаунту. — Поэтому будет лучше, если впоследствии вы будете отрицать все, что слышали здесь.

Люсилла Траль, как обычно, впорхнула в комнату — красивая, гибкая и осторожная, как пантера. Найджел взял со стола лежавший перед ним лист бумаги.

— До того как Киотт-Сломан ушел от нас таким трагическим путем, он сделал письменное признание, — сказал Найджел. — Помимо всего остального, он сознался также и в том, что именно вы разработали план нападения на Беллами. Вы можете…

Ему не нужно было продолжать дальше: миленькое личико Люсиллы стало багрово-красным, а губы скривились в гримасе.

— Свинья! — пронзительно выкрикнула она. — С самого начала это была его идея! — Она внезапно замолчала и прижала руку к губам. Но было уже поздно. Блаунт тут же использовал брешь, которую проделал Найджел, и Люсилла вынуждена была капитулировать. Вскоре она уже подписала протокол. Ее роль в нападении на Беллами была точно такой, какой и представлял ее себе Стрэйнджуэйз. Она показала, что Киотт-Сломан уверил ее, что оба они находятся в большой опасности, пока Беллами будет располагать этой запиской. И что полиция придет к такому же выводу, как и Беллами, а именно: они двое убили О'Брайена из страха быть обвиненными в шантаже. Правда, Киотт-Сломан уверил ее, что он только оглушит Беллами, чтобы отнять у него записку. А потом словам Артура никто не поверит… Люсилла была в ужасе, когда узнала, что Беллами чуть не умер.

Исходя из всего этого, Найджел с инспектором пришли к выводу, что Киотт-Сломан воспринял слова Беллами очень серьезно и решил первым нанести удар, причем основательно.

Утверждение полиции, что она знала о шантаже О'Брайена Сломаном, Люсилла тем не менее решительно отвергла.

Наконец ее отпустили. Блаунт качнул головой и незаметно подмигнул.

— Ваши методы действительно необычны, мистер Стрэйнджуэйз, — сказал он. — Но хорошо, что мы выяснили вопрос с Беллами хотя бы таким способом. Когда мы положили записку перед Киотт-Сломаном, он оказался достаточно умен, чтобы сказать, что действительно искал ее в бараке, но не нашел. И это не позволило нам обнаружить связь между запиской и нападением на Беллами. Теперь уже нет сомнения, что убийцей Киотт-Сломана тоже стал Кавендиш, ибо тот начал его шантажировать, грозя рассказать полиции все, что видел в бараке. И я верю, что Сломан не стал втягивать Люсиллу в это дело — он хотел один получить денежки!.. Ну хорошо! Значит, у Кавендиша имелись мотивы для совершения обоих преступлений, хотя второе и было следствием первого. Нам нужно еще очень многое сделать. В том числе обыскать лондонскую квартиру Кавендиша. Но тем не менее я не уверен, хватит ли у нас доказательств, чтобы выиграть судебный процесс. А вы как думаете, мистер Стрэйнджуэйз?

Тот вздрогнул, словно очнулся от сна, и мечтательно сказал:

— Простите, но я был так увлечен вашим ораторским талантом…

— Но, мистер Стрэйнджуэйз, вы что, смеетесь надо мной?

— Боже упаси! Нет, ни в коем случае! Вы превосходно описали все дело. Но мне кажется, что я смогу прямо сейчас найти доказательства, которые сделают излишними все дальнейшие розыски… Кстати, эти доказательства можно найти в одной книге. Полагаю, что один из экземпляров ее находился у О'Брайена в бараке. Если вы соизволите дать мне ключ, я пройду туда и принесу книгу. Надеюсь, вы не удивитесь, если я скажу вам, что книга эта называется «Трагедия мстителя».[1]

Найджел поднялся с кресла, и в тот момент, когда он брал ключи из рук инспектора, они внезапно услышали крик, а потом чье-то падение на лестнице. Найджел стремглав выскочил из комнаты и сразу услышал голос Джорджии. От страха у него буквально сжалось сердце. Он сбежал вниз по лестнице. Полицейский, дежуривший у главного входа, уже успел подбежать к мисс Кавендиш и нагнулся над ней, Стрэйнджуэйз быстро отстранил его.

— Джорджия! Ради Бога, что с вами?.. Что случилось?

Он заметил, как непроизвольно дернулось ее веко. Потом она повернула голову и открыла глаза.

— О Бог ты мой! — смущенно сказала она. — Я упала с лестницы…

В то же мгновение взревел мотор, и сквозь открытую парадную дверь они увидели, как от дома быстро удаляется машина. Блаунт и Блекли выбежали из дома. Они успели разглядеть спортивную машину О'Брайена, которая уже скрылась за холмом.

За рулем сидел Эдвард Кавендиш. Блекли изо всех сил засвистел в свой свисток. Со двора быстро вынырнула полицейская машина.

— Позвоните! — крикнул Блаунт Блекли. — Передайте о розыске машины во все инстанции! У вас ведь есть ее номер!

Джорджия сжала руку Найджелу.

— Прошу вас, — сказала она. — Сделайте все, что в ваших силах. Ведь я должна была дать ему шанс… А со мной все в порядке…

Найджел нежно провел рукой по ее щеке, поднялся и тоже выскочил во двор. Он успел сесть в полицейскую машину как раз тогда, когда та, сорвавшись с места, выезжала на дорогу. Блаунт, сидевший на переднем сиденье, обернулся к Найджелу и прокричал:

— Ему повезло, что в тот момент его сестра упала с лестницы!

— Бывает! — уклончиво ответил Стрэйнджуэйз, избегая встречаться с инспектором взглядом. — Я думаю, что он находился в умывальной комнате у двери и использовал представившуюся возможность, когда полицейский покинул свой пост, чтобы помочь Джорджии. Старина Эдвард ловко использовал положение.

Блаунт с раздражением посмотрел на него.

— Но ведь у него нет никаких шансов! Это только признание вины с его стороны, больше ничего!

Заскрипели тормоза. Добравшись до конца поместья, они очутились перед закрытыми воротами. Блаунт выскочил из машины и потряс чугунную решетку ворот. Они были заперты. Шофер тревожно засигналил. Из домика неторопливо вышел привратник.

— Откройте ворота! И побыстрее! Полиция!

— Человек, который только что проехал тут, сказал, что его сиятельство приказал запереть ворота, — неуверенно проговорил привратник.

— Если вы немедленно не откроете ворота, я арестую вас как соучастника! Куда он поехал?

Привратник отворил ворота и показал направление. Они помчались дальше. Но потеряли целую минуту. А на спортивной машине за минуту можно проехать целый километр.

Доехав до развилки, они были вынуждены остановиться. Блаунт выскочил из машины и осмотрел дорогу, отыскивая следы шин автомобиля. Он нашел их только в полувысохшей луже в нескольких метрах от этого места.

Проехав еще несколько километров, они наткнулись наконец на брошенную спортивную машину. Но Эдварда Кавендиша уже и след простыл.

Лишь немного спустя они обратили внимание на табличку, прикрепленную в нескольких десятках метров от них к двум шестам:

Частный аэродром

Круговые полеты

Пять кругов — пять шиллингов

Они побежали по лужайке. Кроме барака, флюгера и стройного загорелого мужчины в комбинезоне, ничего не было видно. А владелец оказался таким же немногословным, как и его объявление. Когда Блаунт спросил, куда девался человек, вылезший из спортивной машины, тот только показал куда-то в небо. Подняв голову, Блаунт увидел там крохотную точку.

— Полиция! — выпалил он. — Мы ловим этого человека! У вас есть второй самолет? Или телефон?

— Телефона нет, — равнодушно сказал человек, не переставая жевать резинку. — Но вот возвращается Берт…

Над их головами пролетел самолет, коснулся земли и побежал по взлетной полосе. Они бросились вслед за самолетом. Блаунт отдавал приказания, словно строчил из пулемета. Два пассажира с удивлением поглядывали на него. Механика тотчас же послали к телефонной будке позвонить на ближайший аэродром и сообщить номер самолета, на котором удрал Кавендиш.

— У вас достаточно бензина? — коротко спросил Блаунт у пилота. Тот кивнул.

Они протиснулись на места для пассажиров. Самолет развернулся, побежал по дорожке и с ревом оторвался от земли. Вскоре они уже достигли нужной высоты. Внизу зеленели луга и леса. Но точка в небе исчезла. Правда, день был безоблачный, можно было надеяться вновь увидеть ее вскоре. Что там происходит? На что решится Кавендиш, когда истратит свои пять шиллингов? Или, быть может, он арендовал машину на более длительный полет?

Они летели в сторону моря. Возможно, Кавендиш надеялся улететь во Францию или Испанию? Блаунт прорычал на ухо пилоту:

— Мы догоняем их?

Тот кивнул головой. И действительно, они увидели точку. Точка стала заметно расти, постепенно превращаясь в некое крылатое насекомое. Они все больше приближались к первому самолету. Под ними уже плескалось море.

— Фред нас заметил! И сбавил скорость, — прокричал, обернувшись к ним, пилот.

Теперь они почти настигли самолет Кавендиша, так что даже могли видеть двоих людей, сидящих в самолете. Когда их самолет повис метрах в двадцати над первым, они заметили, что Кавендиш держит пилота под прицелом револьвера. А потом Кавендиш оторвал взгляд от пилота и посмотрел наверх. Найджел понял, что этот взгляд он не забудет никогда… Без труда можно было понять, что творилось в душе Кавендиша. Выхода из положения у него не было… Хотя нет, кажется, он нашел его… Внезапно Найджел увидел, как Кавендиш, все еще продолжая держать пилота на мушке, начал выбираться со своего сиденья, перегнулся через борт, на мгновение повис на нем, а потом полетел вниз, в морскую бездну. Летел он с раскинутыми руками и ногами, а потом сразу исчез в море, не оставив после себя даже кругов на воде.

Глава 15

— Таким образом, она в конце концов была отмщена, — сказал Стрэйнджуэйз.

Эти слова были произнесены ровно через неделю после того, как Кавендиш предпринял свой полет на самолете, оказавшийся для него намного продолжительнее, чем он предполагал. Найджел сидел вместе с дядюшкой Джоном и Филиппом Старлингом в своей городской квартире. Старлинг еще не слышал о всех подробностях дела. Сэр Джон, хотя и получил подробный отчет от Блаунта, посчитал, что племянник сможет добавить кое-что еще. Пригласили и Блаунта, но он не смог приехать из-за занятости.

Все попивали шерри. Когда Найджел произнес свою фразу, сэр Джон как раз подносил бокал с шерри ко рту. Бокал повис в воздухе, а сэр Джон спросил с удивлением:

— В конце концов? Ведь О'Брайен уже две недели как мертв!

— Да. Но ему пришлось очень долго ждать. Более двадцати лет. Поэтому выражение «в конце концов» я считаю вполне уместным, — загадочно ответил племянник.

Дядюшка испытующе посмотрел на него.

— Нет, одной фразой ты тут не отвертишься! — наконец сказал он. — Или ты опять готов сделать свое очередное сенсационное разоблачение? В таком случае, продолжай!

— Хорошо! — согласился Найджел. — Тебе ведь практически известны все факты по этому делу. Филиппу я тоже кое-что рассказал, а остальное он может и сам домыслить, особенно если и впредь будет поглощать мое драгоценное шерри такими порциями. К тому же именно он и подсказал мне правильное решение вопроса…

— Подсказал тебе правильное решение вопроса? Опять загадки. Что ты хочешь этим сказать, черт тебя побери?

— Сперва ответь мне, дядюшка, как ты относишься к позиции Блаунта по этому делу?

— Я? Ну, в некоторых деталях его толкование несколько, как говорится, притянуто за уши, в деле остались и белые пятна. Зато Кавендиш своим бегством и самоубийством признал собственную вину. Немаловажно и то, что яд, имевшийся у его сестры, исчез. А почему ты, собственно, спрашиваешь?

— Потому что, откровенно говоря, я считаю позицию Блаунта и его взгляд на вещи совершенно неверными, — заявил племянник и мечтательно уставился куда-то в потолок.

— Но я думал, что ты во всем с ним согласен? — выпрямившись, воскликнул сэр Джон. — Черт возьми, из-за тебя я пролил твое драгоценное шерри! Вечно ты со своими фокусами…

— В целом ряде пунктов я полностью согласен с ним. Но с самой сутью дела — нет. Я как раз собирался представить себе, как действительно обстояло дело, когда Кавендиш совершил этот свой абсолютно необдуманный поступок.

— Но черт возьми! — опять раздраженно воскликнул сэр Джон. — Блаунт мне сказал, что ты согласен с ним в том, что О'Брайена застрелил Кавендиш!

— Все правильно. И я этого не отрицаю…

— Может, ты хочешь нам сказать, что, хотя Кавендиш и застрелил О'Брайена, он тем не менее не является убийцей? — подчеркнуто насмешливо заметил сэр Джон.

— Вот теперь ты уже на верном пути, — парировал Найджел. — Именно это я и хочу сказать… Но вначале, разреши, я приведу слабые места в доказательствах Блаунта. Я никогда не сомневался, что Кавендиш той ночью был в бараке и намеренно оставил следы на снегу, чтобы сделать версию о самоубийстве более правдоподобной. Но ведь эта мысль от меня и исходила. Я и сейчас готов поверить, что Киотт-Сломан видел, как Кавендиш шел к бараку, а потом попытался его шантажировать, хотя никакими точными доказательствами я в этом пункте не обладаю. Но что Кавендиш является убийцей, вернее, что он был способен на такое убийство — вот в это я не могу поверить!

— Значит, ты полагаешь, что О'Брайен был уже мертв, когда Кавендиш появился в бараке? — спросил сэр Джон.

— В известном смысле, да, — как-то неопределенно ответил племянник. — И Блаунт правильно решил, что завещание О'Брайена или вообще не играло в этом деле никакой роли, или если и играло, то очень незначительную. В конце концов Блаунт пришел к выводу, что главным мотивом в поведении Кавендиша была месть. Все это очень соответствовало и тону анонимных писем, но именно тут Блаунт и совершил главную ошибку. Кардинальную, я бы сказал… Филипп, вы ведь знали Кавендиша. Это был прилежный, не понимающий юмора и незаметный бизнесмен. Вы можете представить себе, чтобы он писал такие письма?

Найджел протянул ему письма и, пока Филипп их читал, в беспокойстве заходил по комнате.

— Нет, это определенно не стиль Эдварда! На такие шутки и остроты он просто не способен. Могу поклясться, что эти письма писал не Эдвард!

— Все верно! — с торжеством воскликнул Найджел. — И имейте в виду, дядя, что Филипп — специалист по стилистике. Но если Кавендиш не писал эти письма, то, значит, он не мог замышлять и убийство? Было бы слишком неправдоподобно, если бы два человека одновременно замышляли сделать нечто подобное, точнее, убить О'Брайена в один и тот же день. А теперь психологическая сторона дела. Теория Блаунта основывается на том, что Кавендиш сначала посредством анонимных писем заставил полковника принять защитные меры, а потом после полуночи последовал за ним в барак, хорошо зная, что тот вооружен и готов пристрелить первого, кто осмелится там появиться. В бараке он затеял какой-нибудь малозначительный разговор, пока не представилась возможность напасть на полковника и направить ему в грудь его же оружие… Теперь я спрашиваю: разве кто-нибудь, кто хорошо знал О'Брайена, отважится на такое? И тем не менее Блаунт рискнул приписать это Кавендишу! Именно Кавендишу! Человеку, который так и не перестал дрожать с тех пор, как увидел труп полковника! Человеку, чьи нервы были в таком ужасном состоянии, что он выдвинул нелепейшие обвинения против своей же сестры, когда Блаунт его немножко поприжал! Человеку, который бросился в постыдное бегство еще до того, как ему предъявили обвинение… Откровенно говоря, Блаунт очень меня разочаровал своими умозаключениями…

— Возможно, ты и прав, Найджел. Твои слова звучат довольно убедительно.

— Вот и хорошо! Теперь перейдем к снотворному. Блаунт прав, предполагая, что Кавендиш только-только появился в своей комнате, когда его сестра пришла к нему за снотворным. И этим подтверждается его теория, что Кавендиш был в бараке. Можно понять, почему он хотел каким-то образом дать снотворное Беллами, но почему и мне? Как Эдвард мог узнать, что я представляю для него опасность? Я совсем неизвестен и никогда не позволял помещать свое имя в газетах в связи с теми делами, которые расследовал. Только самые близкие друзья знают, какого рода деятельностью я занимаюсь.

— И тем не менее, возможно, ему удалось как-нибудь узнать об этом, — сказал Филипп. — Кто обагряет себя кровью, тот не побрезгует воспользоваться и слухами.

— Ну ладно, не будем больше об этом. Теперь нам надо попытаться разгрызть орешек, который будет довольно твердым, хотя Киотт-Сломан и не придерживался такого мнения. Блаунт считал, что Кавендиш приготовил орех на тот случай, если его первоначальный план не удастся… Но ведь О'Брайен не имел привычки разгрызать орехи зубами. А если Кавендиш замыслил использовать орех просто как тайник для хранения яда, то зачем же он тогда шлифовкой сделал стенки ореха такими тонкими? Мне сразу стало ясно, что орех предназначался не для О'Брайена. Но для кого? Тогда, значит, для Киотт-Сломана? Если Кавендиш собирался его убрать, потому что тот шантажировал его убийством О'Брайена, то вряд ли заготовил этот орех заранее — ведь он не знал, что у Сломана появится возможность шантажировать его убийством. В свою очередь, это означает, что яд у него был при себе и раньше, но орех он изготовил только после того, как Киотт-Сломан начал ему угрожать. И тут я был полностью согласен с Блаунтом: в Дауэр-Хауз, где к этому времени уже в каждой комнате и чуть ли не на каждом углу можно было увидеть полицейского, расправиться с Киотт-Сломаном было чрезвычайно трудно. Да и самый способ расправы был очень ненадежным. Ведь Кавендиш не мог рассчитывать, что Сломан наткнется на этот орех раньше, чем возымеет желание рассказать обо всем полиции. Единственно возможным объяснением было бы то, что. Кавендиш хотел устранить Сломана, потому что тот шантажировал его вместе с Люсиллой по какому-то другому поводу. Это казалось мне тем более вероятным, что я просто, повторяю, не мог представить себе Кавендиша в роли убийцы О'Брайена. Но, в таком случае, напрашивался вывод, что на нашем маленьком рождественском вечере присутствовали одновременно два убийцы. И уж в это было совсем трудно поверить.

— Очень убедительный и разумный вывод, — бросил Филипп Старлинг.

— Благодарю! — Найджел насмешливо поклонился. — Были в этом деле и другие противоречия. Согласно версии Блаунта, Кавендиш признал в полковнике Джека Ламберта по описанию двадцатилетней давности, хотя раньше его никогда не видел. Это маловероятно. Тем более что Джорджия Кавендиш в своем долгом разговоре со мной ни словом не обмолвилась, что ее брат проявлял какой-то особый интерес к полковнику. Разумеется, она могла и умолчать об этом, особенно если опасалась, что именно он совершил убийство. Но из ее слов я усвоил как раз обратное. Именно полковник проявлял интерес к Эдварду и хотел с ним познакомиться. А такое желание у полковника вряд ли появилось бы, если он действительно бросил Юдит на произвол судьбы, да еще беременную. После того как О'Брайен и Юдит полюбили друг друга, Юдит, по-видимому, рассказала о Кавендише ему, а Джорджия в свое время рассказала полковнику, что ее брат до войны часто бывал в Мейнард-Хауз. Исходя из всего услышанного, О'Брайен пришел к выводу, что брат Джорджии был первым возлюбленным крошки Юдит. Поэтому, соверши полковник какую-то несправедливость по отношению к Кавендишу или Юдит, он наверняка повел бы себя с Эдвардом очень осторожно, а не стал бы налаживать более тесные связи.

Джон Стрэйнджуэйз наморщил лоб.

— Это вполне понятно. Но не хочешь ли ты этим сказать, что дело Юдит Файр не имело ничего общего с убийством полковника?

— Совершенно напротив! Оно и является ключом к разгадке! Но погодите немного. Согласно теории Блаунта, Джек Ламберт, то есть будущий полковник О'Брайен, сначала отбил у Кавендиша девушку, а потом, навесив ей на шею ребенка, бросил ее и тем самым довел до самоубийства. Для Кавендиша это вполне объяснимый мотив для мщения. Только факты свидетельствуют об ином. Возьмем хотя бы О'Брайена. Кто знал этого человека, тот поймет, что он никогда бы не позволил себе так обойтись с девушкой. Возможно, в юности он и был развязным парнем, но никогда подлым и двуличным. Кроме того, имеются доказательства, что он действительно любил Юдит.

— Вдова О'Брайен, кажется, не очень-то верила этому, — заметил сэр Джон.

— У нее просто было предвзятое мнение. Для нее Кавендиш был богатым и благородным господином, а Джек Ламберт — простым садовником. И, описывая события, она сделала ту же ошибку, что и инспектор Блаунт, хотя и поверила Юдит, когда та сказала, что не ожидает ребенка. Джек Ламберт не «бросил» девушку. Он отправился на войну, чтобы дослужиться до звания офицера и тем самым приобрести право просить у отца руки Юдит. Вдова О'Брайен говорила мне, что Юдит первое время после отъезда Ламберта была весела и находилась в хорошем настроении. Лишь позднее она начала бледнеть, чахнуть и сохнуть. И совсем не потому, что ждала ребенка. «Она просто не могла сказать мне неправды», — заявила старуха О'Брайен, и я ей верю. В конце концов, она знала Юдит куда лучше, чем этот Блаунт. Значит, Ламберт ее не бросал. Но тогда, спрашивается, какие еще серьезные события произошли между отъездом Ламберта и смертью Юдит? Кое-что было! ОНА ПОЛУЧАЛА ПИСЬМА ОТ КАВЕНДИША! «Что мне делать? — причитала Юдит. — Это не моя вина! Что я такого сделала, что он так жесток ко мне? Если отец узнает…» Старая О'Брайен считала, что Юдит подразумевала Джека Ламберта, но я уверен, что она имела в виду Кавендиша. Ведь старуха написала Кавендишу об Юдит. И тот в одном из своих писем потребовал, чтобы она перестала думать о Джеке и возвратилась к нему. Возможно, он даже угрожал ей, что откроет глаза ее отцу на ее связь с Ламбертом. Во всяком случае, это вполне соответствует характеру Кавендиша. Отец Юдит был человеком строгих правил, и дочь его сильно побаивалась. Неудивительно, что она не переставала повторять: «Если папа узнает…» Но не буду вас утомлять и пойду дальше. Мы знаем также, что Юдит в свое время писала Кавендишу любовные письма, поскольку была еще глупой и неопытной девочкой. Так вот, я думаю, Кавендиш угрожал ей и тем, что пошлет эти письма ее отцу, если она не порвет с Джеком Ламбертом. Такое тоже можно было вполне ожидать от Эдварда Кавендиша.

— Да, — медленно протянул сэр Джон. — Это тоже звучит логично. Но ты еще ничем не доказал, что Ламберт действительно любил Юдит. Почему же он не вернулся? Не приехал к ней, когда она его умоляла об этом?

— Потому что не мог этого сделать. Вспомни хотя бы показания Джимми Хоупа, который служил с О'Брайеном в одном подразделении. Вскоре после того, как О'Брайен прибыл во Францию, он хотел получить отпуск. Говорят, он принял все меры для этого. И Хоуп утверждает, что О'Брайен был совершенно подавлен, находился в полном отчаянии. Но в то время вообще никому не давали отпусков. Видимо, именно тогда он и получил сигнал бедствия от Юдит и сделал все, что было в его силах, чтобы помочь ей. Через две недели брат Юдит узнает из письма, что она покончила жизнь самоубийством, и именно после этого О'Брайен начинает проявлять чудеса храбрости. Все были убеждены, что он искал смерти. Но она не хотела его брать. А ведь несколько лет он ни во что не ставил свою жизнь… Ну как, дядюшка Джон, вы все еще будете утверждать, что он не испытывал настоящей любви к этой девочке и не долго любил ее?

Сэр Джон смущенно посмотрел на свои густые усы.

— Долго ли? Откуда мне знать? Видимо, до тех пор, пока не перестал летать… А это было, наверное…

— Во всяком случае, можно смело сказать, что О'Брайен искал смерти, — перебил его племянник, — до тех пор, пока не встретил Джорджию Кавендиш.

— Ну и дальше? Ты считаешь, что он влюбился в нее? И у него снова проснулась любовь к жизни? Вполне возможно, только я не понимаю, какое это имеет отношение к нашему делу.

— Да, у него снова пробудился интерес к жизни, — сказал Найджел так сурово, что оба собеседника вздрогнули. — Но дело в том, что он не полюбил Джорджию. Она ему нравилась, не спорю. Возможно, он даже чувствовал себя чуточку влюбленным. Но это была не та любовь, которой он любил Юдит Файр. Джорджия сказала мне приблизительно так: «Иногда у меня появлялось чувство, что я для него ничего не значу. Он не принадлежал мне целиком. Частичка его „я“ была где-то далеко от меня». — Найджел замолчал, а потом обратился Старлингу: — Это загадка по вашей части, Филипп. Почему встреча с Джорджией Кавендиш изменила у О'Брайена отношение к жизни?

— Откуда мне знать? — ответил маленький профессор. — Может быть, она училась в Оксфорде.

— Знаете, что я вам скажу, Филипп. Видимо, чрезмерное употребление моего шерри слишком уж замутило ваш обычно такой ясный ум. Поэтому задам вам вопрос полегче. Двадцать пятого декабря в Дауэр-Хауз собралось девять человек: О'Брайен, Артур Беллами, миссис Грант, Люсилла Траль, Джорджия и Эдвард Кавендиш, Киотт-Сломан, Филипп Старлинг и Найджел Стрэйнджуэйз. Так вот ответьте мне: кто из этих девяти больше всего подходит для убийства О'Брайена и Киотт-Сломана? Этот человек должен обладать железной волей и необычной одаренностью. Этот человек должен также обладать недюжинным чувством юмора, который хорошо просматривается в его анонимных письмах. Этот человек должен быть достаточно смел, чтобы исполнить все свои угрозы. Да и в остроте ума ему не откажешь — ведь случай с орехом свидетельствует именно об этом. Ко всему прочему, этот человек, должно быть, имел достаточно времени, чтобы не спеша ожидать, когда орех сыграет предназначенную ему роль. А доступ к яду Джорджии и пишущей машинке Киотт-Сломана? И этот человек еще должен иметь хорошие познания в литературе, так как он, несомненно, читал «Трагедию мстителя» Тёрнера.

Филипп Старлинг глотнул еще шерри. Его спокойное моложавое лицо свидетельствовало о какой-то растерянности и нерешительности.

— Да, мой мальчик, очень хотелось бы, чтобы все это можно было отнести к моей персоне, — наконец произнес он.

Найджел подошел к камину и положил в рот несколько соленых орешков. Наступило молчание. Потом сэр Джон Стрэйнджуэйз с какой-то вымученной улыбкой сказал:

— Мне кажется, Найджел, что все это происходит во сне. Ведь все твои характеристики могут относиться только к одной из девяти персон! Но именно по этой причине я и нахожу, что ты, кажется, немножко рехнулся. Ведь все твои характеристики относятся и могут относиться только к самому Фергусу О'Брайену!

— Ну наконец-то! — Рот Найджела был полон орехов, и ответ получился не очень разборчивый. — А я уже задавался вопросом, сколько времени тебе понадобится, чтобы понять это.

Джон Стрэйнджуэйз сказал спокойно и дружелюбно:

— Значит, ты полагаешь, что О'Брайен сам себя убил?

— Я не полагаю… Это факт.

— И одновременно он был убит Эдвардом Кавендишем?

— Хм… Это уж вроде цитаты из Блаунта.

— И после того, как застрелился и был одновременно убит Кавендишем, ухитрился отравить Киотт-Сломана?

— Это уже лучше, но слишком уж сложно сформулировано.

Сэр Джон бросил на племянника сочувственный взгляд и сказал Старлингу:

— Может, вы звякнете Колифаксу? Кажется, он сейчас лучший психиатр в Лондоне. И кроме того, вызовите двух санитаров с носилками.

— Готов признаться, — заявил Найджел, — что мне самому понадобилось некоторое время, чтобы переварить эту мысль. И я готов объяснить, как постепенно пришел к ней. Первым толчком для этого послужило поведение Кавендиша. С самого начала, как мы обнаружили труп О'Брайена, Эдвард был буквально взвинчен и, кроме того, крайне удивлен и растерян. Тот, кто убил человека, не будет таким удивленным. Ведь труп для него — это не загадка, а просто труп. Я обратил внимание инспектора Блаунта на поведение Кавендиша, но тот не сумел сделать правильного вывода. До разговора с Джорджией я и сам не мог понять, почему ее брат выглядел таким растерянным и удивленным. Но после разговора я понял, что полковник с самого начала интересовался ее братом. Его поведение было тоже в высшей степени странным — он спас девушку от смерти в пустыне, а потом не нашел более интересной темы, чем расспрашивать о ее родственниках. Позднее он пытается завязать знакомство с ее братом, хотя такого человека, как полковник, вряд ли мог заинтересовать человек, подобный Кавендишу.

Не найдя отгадки на месте, я отправился в Ирландию. И там мне сразу стало ясно, что не Кавендиш имел причины ненавидеть О'Брайена, а как раз наоборот. Ведь не кто иной, как Кавендиш, довел Юдит Файр до самоубийства, угрожая обо всем рассказать ее отцу. И девушка сообщила об этом в своем последнем письме О'Брайену. Так как я знал полковника, знал его ирландский характер, не позволяющий забывать несправедливость даже через тысячу лет, знал его неистощимый юмор, его чистую юношескую любовь к Юдит Файр… Знал и его суровость по отношению к себе и к другим… И тогда я понял, и не только понял, но пришел к твердому убеждению, что именно О'Брайен мог ждать годы и годы, чтобы потом совершить месть.

Когда мне это стало ясно, я попытался сопоставить поведение О'Брайена как мстителя с имеющимися у нас фактами. Судя по всему, полковник должен был подготовить для Кавендиша такую ситуацию, в которой тот был бы просто вынужден убить его. И тогда автоматически попасть в ловушку. Полковник хотел подвергнуть Кавендиша таким же мучениям, каким тот подверг в свое время Юдит. Ведь девушка попала в ловушку из-за козней Кавендиша, и теперь О'Брайен хотел завлечь в такую же ловушку и ее мучителя. Жизнь как таковая О'Брайена не интересовала, тем более что, по словам врачей, жить ему осталось недолго… Тем не менее проблема казалась неразрешимой. Я попытался встать на место О'Брайена и задал себе сперва самый простой вопрос: каким образом полковнику удалось заманить Кавендиша в барак? Внезапно я вспомнил о записке, которую Люсилла написала О'Брайену. В ней она назначила полковнику свидание в бараке. Вполне возможно, что О'Брайен, получив эту записку, сумел переправить ее в комнату Кавендиша. Имени полковника в записке не называлось, и поэтому у Кавендиша не могло возникнуть сомнений, тем более что Люсилла была когда-то его любовницей.

И вот О'Брайен и Кавендиш встречаются в бараке. Внезапно полковник выхватывает револьвер и делает вид, что собирается застрелить Кавендиша, хотя совсем не намерен убивать его — это было бы чересчур просто. В рукопашной схватке он позволяет Кавендишу схватиться за револьвер, и, когда палец последнего оказывается на спусковом крючке, а револьвер направленным в грудь полковника, О'Брайен нажимает на палец Кавендиша. На этом и кончается его жизнь, а вместе с ней совершается и его месть. Разумеется, план был рискованный. Кавендиш просто мог убежать из барака, броситься к дому и рассказать всю правду. Но полковник, ко всему прочему, был и большой психолог. Он построил свой план на особенностях характера Кавендиша. Он был уверен, что у Кавендиша не хватит смелости сознаться во всем. Тем более что он заранее подготовил убедительные мотивы для действий Кавендиша. Во-первых, полковник в свое время отбил у Кавендиша Люсиллу. Во-вторых, завещал его сестре значительную сумму денег. Он не хотел, чтобы дело Юдит Файр снова всплыло на поверхность, но страстно желал заставить Кавендиша помучиться перед смертью и хотел, чтобы полиция в конце концов признала того виновным в убийстве.

Вот так я реконструировал для себя этот эпизод. И ни один из известных нам фактов не противоречит этой теории. Правда, О'Брайен не мог предвидеть, что в это время как раз выпадет снег, но это лишь благоприятствовало его плану. Однако Кавендиш нашел выход из положения и оставил следы, о которых мы уже знаем. Как бы то ни было, он сделал все, чтобы представить смерть полковника как самоубийство. А сама эта дуэль между живым и мертвым кажется мне весьма захватывающей.

— Таков был план полковника, — продолжал Найджел. — Но он не смог его целиком осуществить. Точнее, смог. Но тут вмешался Киотт-Сломан. Неизвестно, что он видел из происходившего в бараке. И мы, вероятно, так никогда этого и не узнаем. Как бы то ни было, но Кавендиш стал морально сдавать. Практически он уже вел себя как убийца. С той лишь разницей, что казался не только деморализованным, но и чем-то удивленным. И благодаря этому вновь подтверждается моя теория. Кавендиш не мог понять, почему О'Брайен поступил именно так, почему поставил его в такое положение. Он понятия не имел, что О'Брайен и Джек Ламберт — одно и то же лицо. Ничем другим я не могу объяснить смятения Кавендиша.

— Минутку, Найджел! — перебил его сэр Джон. — Ведь если полковник планировал такое, то он, должно быть, рассчитывал и на то, что Кавендиш попытается представить его смерть как самоубийство?

— Об этом я тоже думал. И пришел к выводу, что это можно объяснить четырьмя факторами, которые исключают любой другой вариант. Во-первых, это анонимные письма. Ведь показав нам эти письма, О'Брайен тем самым в первую очередь хотел исключить версию о самоубийстве. Правда, он допустил ошибку, написав эти письма со свойственным ему черным юмором. А в первый день, когда я прибыл в его дом, он мне сказал даже, что именно в таком стиле и написал бы эти письма сам, если бы собирался кого-нибудь убить. Ему надо было писать скорее в духе Эдварда Кавендиша. Во-вторых, он дал мне понять, что, возможно, кое-кто интересуется его изобретениями. Мне с самого начала было неясно, зачем он мне рассказывает эти жуткие истории о тайных агентах и каких-то темных силах, но потом я понял, что виной всему была его неудержимая фантазия. И третье: завещание. О'Брайен сказал мне, что завещание лежит в сейфе, находящемся в бараке. Разумеется, мы заглянули в сейф, и то, что он был пуст, должно было, по предположению полковника, навести нас на мысль, что убийство и было совершено ради того, чтобы выкрасть завещание. Тут он тоже допустил ошибку, заранее отослав свое завещание адвокатам. В этом вопросе он был несколько небрежен, как следует не продумал его. Я сразу задался вопросом о том, как мог убийца открыть сейф. Знал комбинацию цифр? Очень близкий друг, возможно, и мог знать ее, но ни в коем случае не Кавендиш. И четвертым фактором было то, что он пригласил меня в Дауэр-Хауз. Он был убежден, что я достаточно умен, но все же не в такой степени, чтобы поставить все точки над «и».

Приведя в порядок свои мысли, я пришел к твердому убеждению, что знаю правду о смерти полковника. Ибо только моя теория объясняла все факты. Ведь трудно было поверить, что полковник — заранее предупрежденный и вооруженный — мог все же позволить заманить себя в ловушку. После этого я стал выискивать другие детали, подходившие к моей теории. Одной из них оказалась фотография Юдит Файр, стоявшая в бараке. Почему полковник уничтожил ее до того, как в доме появились другие гости? Ответ был один: О'Брайен боялся, как бы ее случайно не опознал один из тех, кто был приглашен в дом. Да и эти нелепые письма… В первый день праздника я посчитал их глупой шуткой, так как все прибывшие вели себя по отношению к полковнику ровно и очень дружелюбно. А я никак не мог себе представить, чтобы убийца, готовящийся через несколько часов нанести удар, мог вести себя так непринужденно. И когда я все это суммировал, то внезапно пришел к выводу, что единственным, кто проявлял какую-то скованность, был сам О'Брайен. Ведь он-то как раз и расставлял в этот момент сети, которые через несколько недель должны были привести Эдварда Кавендиша на виселицу.

— Думаю, что с вызовом психиатра можно повременить, — сказал сэр Джон, немного помолчав. — Удивляюсь силе твоих логических умозаключений, Найджел, и готов поверить, что все оно так и было. Но какую роль сыграл тут Киотт-Сломан? Как и почему убил его О'Брайен?

— По сравнению с другими сложностями этот вопрос кажется мне довольно простым. Киотт-Сломана действительно убил О'Брайен. Ведь только ему было безразлично, когда тот расколет этот орешек. Это была, так сказать, месть из потустороннего мира. Полковник знал, что у Джорджии хранится яд, и ему было нетрудно добраться до него. А убивая Сломана таким способом, он рассчитывал вызвать еще большие подозрения по отношению к Кавендишу. Возможно, он также предполагал, что Сломан шантажировал Кавендиша. По этой причине он и анонимные письма писал на машинке Сломана — ведь Кавендиш был в его заведении завсегдатаем. За обедом полковник убедился, что никто, кроме Сломана, не разгрызает орехи зубами, и поэтому мог быть спокоен, что орех дойдет по назначению.

Но самое важное заключалось в том, что О'Брайен мог убить Киотт-Сломана только после своей смерти. Дело в том, что между ними существовала связь, из которой мы могли вывести истинный мотив убийства.

— И какой же был истинный мотив? — поинтересовался сэр Джон. — Шантаж?

— Нет. Нечто гораздо более интересное. О'Брайен и Сломан вместе служили в военно-воздушном флоте во время войны. Сломан называл полковника Слип-Слоп, и никто, кроме Джимми Хоупа, не знал этого прозвища. Газеты никогда не упоминали его, и, услышав его впервые, я был очень удивлен. Отсюда можно заключить, что Сломан служил в том же подразделении, что и О'Брайен. В этом рождественском вечере было удивительно то, что он вообще состоялся. Это было странно со стороны О'Брайена, которому надоели шум и суета и который хотел вести уединенную жизнь. Еще более удивительным мне показался тот факт, что на этот вечер были приглашены по меньшей мере три человека, с которыми у полковника, казалось, не было ничего общего, — Кавендиш, Люсилла, Киотт-Сломан. Мне он заявил, что среди гостей находится и тот или те, кого можно заподозрить в написании анонимных писем, и поэтому он не хочет выпускать их из поля зрения. Но тут сразу напрашивается вопрос: а почему полковник вообще связался с таким человеком, как Киотт-Сломан? Джорджия сказала, что именно О'Брайен предложил посетить его ресторан. А ведь такой человек, как О'Брайен, избегал подобных заведений как чумы.

— Должен сознаться, я тоже задавал себе вопрос: что нужно Киотт-Сломану в Дауэр-Хауз? — заметил Филипп Старлинг.

— Вот видите!.. А когда-то, помнишь, дядя, ты мне сам рассказывал, как однажды, когда полковник был командиром звена, он получил из штаб-квартиры приказ произвести вылет и напасть на вражеские соединения при такой погоде, когда вылет был просто невозможен, и все его звено погибло, кроме него самого? После этого он стал еще более одержимым, чем раньше. А Джимми Хоуп рассказал мне, что брат Юдит погиб точно при таких же обстоятельствах. Он мне рассказал также, что О'Брайен и брат Юдит были большими друзьями и что полковник постоянно оберегал ее брата. А теперь вспомните показания Киотт-Сломана. Сначала он служил в одном подразделении с О'Брайеном, потом перешел на службу в штаб и стал в конце концов начальником над теми подразделениями, в одном из которых служил и О'Брайен. Когда я говорил по этому поводу с Джимми Хоупом, я, признаться, не увидел взаимосвязи. Но после поездки в Ирландию я сообразил, что О'Брайен имел вескую причину ненавидеть Киотт-Сломана, потому что именно этот штабной офицер и послал брата Юдит Файр на верную смерть. Он в то время как раз и командовал на этом участке фронта. В минувший вторник мне удалось повстречаться с человеком, который служил со Сломаном в одном штабе и который подтвердил, что именно Сломан отдал этот приказ. По замыслам О'Брайена, Кавендиш должен был умирать долгой и мучительной смертью, как умерла Юдит Файр, а Киотт-Сломан — быстрой и почти мгновенной, как умер брат Юдит. Очень опоэтизированное восстановление справедливости, и причем не в одном-единственном смысле опоэтизированное, — задумчиво добавил Найджел.

— Ты что, намекаешь на «Трагедию мстителя»? — спросил Филипп Старлинг.

— Угу… Наконец-то и до вас начинает доходить. Именно это я и имел в виду, когда говорил, что вы подсказали мне решение проблемы. Вы обратили мое внимание на странную ошибку, которую допустил О'Брайен на рождественском ужине, когда процитировал несколько строк Тёрнера и приписал их Уэбстеру. Для него это был пробный шар. Он хотел проверить, знает ли кто-нибудь из присутствующих эту пьесу так хорошо, что заметит его ошибку. Но я не думаю, чтобы он изменил свой план, даже если кто-нибудь и обратил бы внимание на эту оговорку. Как бы то ни было, но факт остается фактом: оба убийства и их мотивы находят удивительные параллели в драме Тёрнера. И вы, разумеется, это знаете, Филипп…

— Может быть, ты кончишь эту литературную болтовню и скажешь мне наконец конкретно, что ты имеешь в виду? — перебил Найджела сэр Джон.

— Если бы ты, дядя, читал что-нибудь, кроме дешевых романов и каталогов для садоводов, тебе не пришлось бы заставлять меня делать экскурс в английскую литературу, — ядовито заметил племянник. — «Трагедия мстителя» — трагедия Тёрнера, появившаяся где-то около тысяча шестьсот седьмого года. Сочная болтовня елизаветинской эпохи содержит тем не менее порой божественные строки с точки зрения высокой поэзии. Начинается трагедия спокойно и очень мило, если уместно так выразиться. За сценой появляется молодой человек с черепом в руке, по имени Вендайс. Потом появляется герцог, и Вендайс с укором говорит ему:

Сгинь с глаз моих, проклятый совратитель!

Ведь ты уж весь седой…

Постепенно Вендайс входит в раж и находит для герцога еще целый ряд сочных эпитетов вроде таких, как «иссохший старец, кого давно ждет земля». Более того, выясняется, что это череп возлюбленной Вендайса, которую герцог отравил, потому что она «не хотела отвечать желаниям парализованного старца». Кавендиш был для Юдит тоже стариком, и она умерла, потому что не хотела подчиниться ему.

Должно быть, О'Брайен случайно наткнулся на эту пьесу, когда раздумывал о своей мести, ибо поведение полковника дьявольски похоже на поведение Вендайса. В пьесе Вендайс уничтожает герцога. Сначала он делает его своим сообщником, а потом проводит в беседку, где его якобы ждет новая возлюбленная. Но в беседке находится лишь кукла из папье-маше, которой Вендайс придал облик своей любимой и губы которой смочил ядом. Герцог опускается перед ней на колени и жадно целует ее в губы, лишь потом замечая обман. Он умирает в страшных мучениях. А теперь сравните с этой пьесой наш случай. О'Брайен — это Вендайс, Кавендиш — герцог. О'Брайен заманивает Кавендиша в барак, используя его слабость к Люсилле. Действительно, это просто поразительно, что Люсилла именно в этот вечер передала О'Брайену записку, ибо он теперь мог проделать с Кавендишем то же самое, что Вендайс проделал с герцогом, чтобы заманить того в роковую ловушку. Подобное случилось и со Сломаном. Он был убит, если так можно выразиться, предметом своих постоянных вожделений — ведь он очень любил грецкие орехи. Это убийство тоже можно смело назвать актом мести в духе елизаветинской эпохи. Лорд Марлинворт совсем не подозревал, насколько прав он был, назвав полковника последним человеком елизаветинской эпохи.

И тем не менее О'Брайену нужно воздать должное. Любовь для него была похоронена навсегда. Она лежала в гробу вместе с Юдит Файр. И с того момента, когда собственное тело он сделал приманкой для Кавендиша, чтобы заманить его в ловушку, жизнь О'Брайена представляла собой лишь «трагедию мстителя» и ничего более.

Какое-то время в комнате стояла полная тишина. Лишь с улицы доносился неясный шум. Наконец Филипп Старлинг поднялся и торжественно сказал:

— Найджел, мой мальчик, ты являешься прекрасным доказательством того, что мои педагогические способности еще чего-то стоят.

Примечания

1

Имеется в виду произведение «Трагедия мстителя» английского поэта и драматурга Сирила Тёрнера (1575–1626).

Content

Николас Блейк
БРЕННА ЗЕМНАЯ ПЛОТЬ
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания