Николас Блейк

ГОЛОВА КОММИВОЯЖЕРА

Роман

Глава 1

Из дневника Найджела Стрэйнджуэйза

7 июня 1948 года. Пол предложил мне поехать с ним на весь день к Ситонам.

— Боб Ситон тебе понравится, — сказал он с уверенностью, — пишет стихи, между прочим.

Вообще-то Роберт Ситон — один из выдающихся поэтов нашего времени, о чем я и сообщил Полу.

— Рад слышать, — ответил он невозмутимо. — У него стадо коров гернсейской породы и прекрасный дом. Но ты бы видел его маслобойню!

Я ответил, что, пожалуй, для меня важнее не стадо коров, даже очень хороших, а поэт Ситон, и спросил, что он за человек.

— Кто? Старина Боб? — Пол был занят и слушал меня невнимательно. — О, он хороший малый. Спокойный.

Ехать надо было всего лишь в соседнюю деревню. Ферма Пола находилась в двух милях за Хинтон Лэйси, дом Ситонов, Плэш Медоу, также на расстоянии двух миль в Ферри Лэйси, одной из тех оксфордширских деревень, где вперемешку стоят живописные сельские лачуги, небольшие бунгало красного кирпича и виллы.

Увидев Плэш Медоу, я остолбенел. Стиль эпохи королевы Анны, длинный, низкий, розового кирпича, прекрасный дом с неравномерным, но удачным расположением окон. Между домом и стеной, отделяющей его от дороги, на пятьдесят ярдов простирается газон, гладкий и блестящий, как зеленое стекло. Все — стена, дом, клумбы слева, дворовые постройки, — решительно все утопало в розах. Целые облака белого и желтого цвета обволакивали округу, погружая сознание в каталептический транс. Роз почему-то не было только на двух гигантских секвойях, росших по обеим сторонам дома, на лужайках. «Беседка роз на берегу потока Бендимира». Только здесь протекала Темза. От дома, расположенного на крутом берегу, ее отделяли сотня ярдов и деревья.

— Приехали! — воскликнул я.

— Да, — сказал Пол, — дальше дороги нет. Там, правда, внизу, где раньше была переправа, есть пешеходный мостик, по нему можно перебраться на другую сторону и идти полями до Редкоута.

В ту минуту, когда он остановил машину у ворот, до меня донесся отдаленный гул, похожий на шум в раковине, который слышен, если поднести ее к уху, но более низкий и глубокий. Откуда он шел? Из бесконечности? Или это слуховая галлюцинация под воздействием пейзажа с розами? Пол, должно быть, заметил, как я прислушиваюсь.

— Плотина, — объяснил он. — В полумиле вверх по течению.

Ну, это еще куда ни шло, он бы мог ляпнуть, что шумят доильные аппараты в коровнике. Когда я ему об этом сказал, он ответил, что коров не доят днем, в половине первого. Мы въехали в ворота и вышли из машины.

Мне казалось, я вижу сон. Пройдя вдоль фасада дома и заглянув в окно гостиной, я бы не удивился, увидев группу одетых в парчовые наряды с гирляндами роз людей, застывших в почтительных позах вокруг Спящей красавицы. Это впечатление усилилось, когда отворилась дверь. На пороге стоял и улыбался во весь рот карлик — отвратительное существо в зеленом байковом фартуке. Пол мог бы предупредить меня заранее.

— Привет, Финни, как поживаешь? — сказал он призраку, который ответил гнусавым хрюканьем, а потом переваливаясь скрылся за дверью слева от холла.

Мы вошли в гостиную. Чудесный сон продолжался. Это была комната с окнами на две стороны, обитая зеленой материей, с камином и мебелью палисандрового и орехового дерева. Шторы и паркет — цвета увядших красных рождественских роз, везде вазы с розами, Ренуар над камином…

— Я вижу, вам понравился мой Ренуар, — произнес низкий голос.

Я обернулся. Пол представил меня хозяйке дома. Миссис Ситон была, что называется, при полном параде: приветствовала снисходительно с видом герцогини, привычно принимающей от кавалера букет цветов. Крупная, орлиный нос, болезненный цвет лица, маленькие глазки под густыми бровями, манеры великосветские, но никакого очарования. Ей уже далеко за сорок, подумал я, лет через двадцать она превратится в ядреную бабу.

Я вежливо забормотал, что восхищен домом. Ее глаза засветились, на какой-то миг она даже помолодела лет на десять.

— Весьма горжусь им. Мы жили в этом месте веками, задолго до того, как был построен дом.

— Вы хорошо сохранились за эти века, Дженет, — сказал Пол.

Миссис Ситон вспыхнула, но явно была довольна: она из тех людей, кому нравится подтрунивание со стороны симпатичных мужчин.

— Не говори глупости, Пол. Я только хотела сказать мистеру Стрэйнджуэйзу, что имя Лэйси носят эти две деревни. Наш предок Френсис де Лэйси получил их в дар от Вильгельма Завоевателя.

— А потом вы обвенчались со своим домом и с тех пор живете счастливо, — сказал Пол.

Эта непонятная для меня фраза не понравилась Дженет Ситон. Она отвернулась от Пола.

— Поэт присоединится к нам за ленчем, утром он всегда работает, — сказала она мне другим, благоговейно-трепетным, голосом, подчеркивая ключевые слова. Это могло прозвучать забавно, но мне почему-то стало не по себе. Настолько, что я резко сменил тему разговора, вернувшись к прежнему предмету обсуждения:

— Так дом принадлежит вам, миссис Ситон?

— Нам обоим. Отец Роберта купил его у моего отца, а потом Роберт получил дом в наследство. Старый мистер Ситон переименовал свое владение в Плэш Медоу, но все здесь называют его Лэйси. Вас интересует баттерсийская эмаль, мистер Стрэйнджуэйз? В этой шкатулке есть несколько хороших образчиков.

Я сказал, что да, интересует, хотя сделки Ситонов с Лэйси занимали меня куда больше. Миссис Ситон открыла шкатулку и достала изящную пудреницу. С минуту она держала ее в своих больших руках, потом передала мне. Рассматривая пудреницу, я почувствовал на себе взгляд Дженет Ситон, и меня будто обдало жаром. Подняв глаза, я увидел у нее очень странное выражение лица. Как его описать сейчас, по прошествии времени? Это напоминало больше всего наивное самодовольство молодой матери, глядящей на своего первенца в чужих руках, которое сочетается с некоторой боязнью (не уронят ли?) и чем-то неопределенным и трогательным. Когда я вернул ей баттерсийскую пудреницу, она издала странный возглас, будто у нее перехватило дыхание.

— Ага! Страсть всей жизни! Показывать дорогие безделушки… — раздался из коридора спокойный голос. Там под руку с восхитительной, совсем юной блондинкой стоял молодой человек и улыбался нам.

— Это, мистер Стрэйнджуэйз, два самых прекрасных моих произведения: Лайонел и Ванесса. У Ванессы сейчас каникулы. Дети, подойдите и представьтесь, — сказала миссис Ситон.

Обычные рукопожатия. Вблизи Лайонел Ситон выглядит старше своих лет, и намного старше. Пол сказал мне потом, что Лайонел был на войне, он один из тех, кто уцелел при Арнхейме, имеет много наград. Но от кого они унаследовали такой приветливый взгляд? Явно не от Дженет Ситон.

— Мы были на речке, — сказала девушка, — Лайонел совсем спятил. Хотел подстрелить шотландскую куропатку из духового пистолета. Ну и, ясное дело, куропатка осталась целой и невредимой, а мы отморозили себе зады.

— Ванесса! — воскликнула миссис Ситон. — Мистер Стрэйнджуэйз, вы должны простить этим детям их дурные манеры, они плохо воспитаны.

Это было сказано довольно мягко, но Ванесса нахмурилась, отчего ее лицо будто потухло и стало совершенно невыразительным.

— Мы были лишены счастья воспитываться милейшей Дженет. Она, знаете ли, наша мачеха.

Это был неловкий момент. Но Лайонел Ситон сгладил его занимательным рассказом о том, как они только что охотились: в резиновой лодке, днище находилось ниже уровня воды, а вода была холодная, и поэтому они отморозили себе… и т. д. и т. п.

Он еще добавил что-то о своей удачно сложившейся судьбе, в том смысле, что ему не пришлось служить в королевской авиации — во время войны беднягам летчикам иногда приходилось спасаться в резиновых лодках.

Хороший парень. Держится несколько обособленно, сохраняя бесстрастное выражение лица, что бывает с детьми гениальных родителей или родителей с сильным характером.

Ванессе на вид лет четырнадцать. Лайонел находит ее бесконечно забавной, относится к ней покровительственно, с нежностью и в ее обществе выглядит на десять лет моложе. Она же — милое дитя — не ведает о том, что исцеляет его раны, полученные на войне.

Миссис Ситон подняла палец. Звенящая нота, словно колокольчик, который вовремя зазвучал благодаря знающему свое дело лакею, опять появилась в ее голосе:

— Кажется, я слышу, как поэт спускается вниз. Да, вот и он.

Так бывает во время великих событий: на улице флаги, оркестр вот-вот грянет марш, почетный караул уже салютует, толпа в ожидании, но из-за поворота вдруг появляется не Ее Величество, а бездомная собака или посыльный на велосипеде и быстро проносится по парадной улице.

Роберт Ситон торопливо вошел в комнату, улыбаясь непонятно кому. Невзрачный маленький человек в помятом голубом костюме, выглядевшем так, будто в нем спали.

Он уже хотел было поздороваться за руку с собственными сыном и дочерью, но Дженет Ситон указала ему на меня. Мы обменялись рукопожатием. Изумление постепенно исчезло с его лица, сменившись истинно присущим ему выражением почти сверхъестественной внимательности. Я начал описывать впечатление от розовых кустов, возникшее с темой Спящей красавицы… Он слушал меня, я это почувствовал, не только ушами — всем своим слабым телом, нервами и внутренним слухом. Глаза его были опущены, будто он хотел уловить отзвуки моего голоса в своей душе. Когда я кончил, он на миг поднял глаза и глянул прямо в мои. Это был пронзительный взгляд.

— Спящая красавица… Да, — сказал он меланхолично. — И колючие заросли. Но задумывались ли вы, — на глазах он погружался, как крот под землю, в глубину собственных размышлений, — задумывались ли вы когда-нибудь, что на самом деле удерживало ее? Не шипы, а розы! Она стала пленницей собственной красоты и родителей, которые решили уберечь ее от судьбы, сделать неуязвимой. Королева, как вы помните, спрятала все веретена, да, это была ее вина. Я не верю в пророчество злой волшебницы. На самом деле бедной принцессе больше ничего не оставалось, как только слоняться без дела и любоваться своим отражением. Она вскоре заснула от скуки. Я не верю, что девушка уколола себе палец. И более того, — добавил он доверительным тоном, — я не верю в этого принца. Если бы он даже был, то никогда не пробрался бы сквозь колючие заросли. Это под силу только зверю, косматому зверю.

— У тебя в голове все сказки перепутались, Роберт, — сказала стоявшая рядом жена. — Пойдемте к столу.

В темных тонах, богато убранная, но не мрачная столовая. Все сияет — буфет, стол, за два века отполированный локтями, кресла в стиле ампир, подсвечники. Над камином портрет Лэйси — того самого, который построил этот дом на месте особняка времен королевы Елизаветы, сгоревшего во время пожара. Белые розы за окном. Изысканные кушанья. Прислуживает за столом карлик Финни Блэк, проворный и быстрый. Однако неловко как-то, когда слуга смотрит на тебя снизу, подавая овощи. Пока его нет в комнате, миссис Ситон говорит мне:

— Финни — выдающаяся личность. Настоящий шут.

— Вы имеете в виду — шекспировский? — К счастью, я уловил, как были произнесены эти слова.

— Да, в том, что он говорит, много мудрого, не правда ли, Роберт? Хотя гости всегда поначалу смущают его.

— И тогда он упорствует в своей глупости? — осмеливаюсь заметить я. Миссис Ситон в недоумении, но мне на помощь приходит муж:

— Мистер Стрэйнджуэйз цитирует Лейка: «Если дурак упорствует в своей глупости, он станет мудрым».

— Я думаю, что это полный вздор, — говорит Ванесса. — Он станет лишь глупее. Что и произошло с Финни.

— О, Ванесса, этот ужасный искусственный лимонад разъедает лак! Быстро вытри стол! — В голосе миссис Ситон скрытое раздражение. Ванесса вытирает салфеткой то место, где пролила лимонад, и шепчет:

— О, проклятое пятно! — Она выглядит возбужденной.

Я спрашиваю Роберта Ситона, над чем он сейчас работает. Прежде чем поэт успевает ответить, в разговор вклинивается его жена:

— Роберт сочиняет свой шедевр, — она опять волнуется, — эпическую поэму о Великой Войне — тысяча девятьсот четырнадцатого года, я имею в виду.

У Роберта на миг появляется страдальческое выражение лица. Писатели не любят говорить о несделанной работе. Хорошие, во всяком случае, писатели. Я бормочу вежливые слова о том, как долго, должно быть, лет десять все мы ждали новую книгу Роберта Ситона. Я рассказываю, что его ранние работы, особенно «Лирические интерлюдии», дали мне еще в школе представление о поэзии. Пол, который, казалось, полностью сосредоточился на еде, поднимает голову и неожиданно произносит:

— Да, но лучшее, что написал Роберт, это «Элегия на смерть жены». — Он бросает в мою сторону лукавый взгляд, словно говоря: да-да, Найджел, мы, ветераны королевских ВВС, тоже умеем читать, и высказывает несколько умных и тонких суждений о поэме. Роберт Ситон расцветает на глазах. На его простом, обеспокоенном личике появляется выражение нежности. Удивительная перемена.

— Это очень печальные стихи, — говорит Дженет Ситон, поджав губы, и добавляет словно против собственной воли: — Для меня, по крайней мере.

Наступает неловкая пауза. Усопшая жена, героиня «Элегии», мать Лайонела и Ванессы, все еще напоминает о себе. У меня вдруг появляется желание узнать о ней побольше. Лайонел первым нарушает молчание:

— Послушай, отец, помнишь того ирландского поэта, который гостил у нас перед войной, Пэдера Майо? «Сказать, чего не хватает вашим поэмам, Ситон? — как-то заметил он. — Они неплохие, но вам не удается то, что в своих стихах делаю я, — вы выплескиваете на страницу горячую кровь своего сердца. Вся эта ваша сдержанность — к чертям ее, говорю я!»

Роберт Ситон усмехнулся:

— Да, Майо был человек больших страстей. А потом он читал мне эту «Элегию» со слезами на глазах.

После ленча поэт повел меня осматривать имение. За домом, построенным в форме буквы «L», — кухня и помещения для прислуги занимали горизонтальную часть буквы — располагался травяной газон с огромным каштаном посредине. Далеко шли хозяйственные постройки: конюшня, коровники, склад инвентаря, маслобойня — все под одной длинной, покрытой мхом черепичной крышей, очень старой и потрескавшейся. Справа, напротив помещения для прислуги, в стороне от дома, стоит великолепный амбар. Ситон сказал мне, что он переделал амбар под коттедж и сдал Торренсам, своим друзьям, — художнику и его дочери, позже они придут пить чай.

Мы пересекли двор, обогнули хозяйственные строения и вошли в сад, окруженный стеной. В ближнем его углу был птичник. Поэт постоял с минуту, внимательно глядя на своих кур. Я почтительно остановился рядом. Наконец он сказал, искоса поглядывая на меня, полунасмешливо и полуотсутствующе одновременно:

— Кажется, что куры всегда удивительно беззаботны, не правда ли?

Приятный глубокий голос Ситона прозвучал так серьезно, что я не мог не улыбнуться. Без сомнения, это был опять намек на Китса, с его воробьем, выбирающим зерна из песка. Я спросил, ухаживает ли Роберт за птицей и коровами. Он ответил, что раньше делал все сам, но потерял к этому интерес, теперь вновь нанял садовника и скотника, иногда все же доит коров, это успокаивает.

За кирпичной стеной с железной калиткой тонкой работы открывались луга. Там и паслись коровы знаменитой гернсейской породы, напоминавшие коров Ноева ковчега. Слева виднелся густой лес, справа, огибая пастбища, текла Темза. Удивительно умиротворяющая тишина радовала глаз.

— Думал написать английские «Георгики», когда вернулся сюда. Но я не сельский житель, и природа сама по себе наводит на меня скуку.

— Вы сказали — когда вернулся?

— Да. После того, как умерли мой отец и старший брат, я получил в наследство этот дом. И деньги. Очень кстати. Как и всем другим поэтам, ничто человеческое мне не чуждо. Только слишком поздно. Там внизу мы купаемся. Пойдемте, покажу.

Я больше не стал задавать вопросов. Он говорил ведь вовсе и не со мной. Мы спустились к реке, осмотрели место, где у берега постепенно образовалась естественная бухта, немного дальше поднялись на холм. Ситон показал мне остатки висячих садов елизаветинских времен. Тогда и само поместье находилось на вершине холма. Потом вернулись обратно. Ветви каштана бешено сотрясались. Среди цветов и листьев мелькало уродливое лицо.

— Финни лазает по деревьям, как обезьяна, — сказал Роберт. Ситон. — У него очень сильные предплечья, полагаю, вы обратили на это внимание, когда он прислуживал за столом.

Не зная, что ответить, я попросил показать мне маслобойню. Она располагалась последней в ряду построек рядом со старым амбаром. Затраты на ее устройство были невелики. Сепаратор, пастеризатор, рефрижератор, формы для сыра, сушилка — все блестящее и чистое. Окна подняты высоко, пол и стены облицованы кафелем, хороший сток, все помещение легко вымыть водой из шланга. Роберт Ситон с воодушевлением стал рассказывать обо всех этих достоинствах своей маслобойни, а затем опять погрузился в своеобразное состояние общительной отрешенности. Думаю, он не может надолго отвлечься от эпической поэмы. Хотя должен сказать, что Великая Война — это весьма необычная тема для Роберта Ситона.

Мы еще долго бродили без всякой цели. Он показывал мне хорошо оборудованную столярную мастерскую и некоторые незаконченные предметы мебели, сделанные им самим. Я замечаю на них толстый слой пыли. Мне вновь кажется, что Ситон похож на единственного отпрыска богатых родителей, у которого есть любые доступные за деньги игрушки, но все они ему уже наскучили. Увидев прекрасный образец резьбы по дереву, лежавший на скамье, я спрашиваю, его ли это работа.

— Нет, Мары Торренс. У нее талант, не правда ли?

Приглядевшись получше, я замираю на месте: в гуще листвы и плодов как продолжение растительного орнамента возникает сцена с обнаженным Приапом, которая меня шокирует. Но что потрясает больше всего, так это его бородатое лицо: хотя и в уменьшенном изображении, оно имеет явно портретное сходство не с кем иным, как с поэтом Ситоном. Я невольно взглянул на Роберта. Он уверенно встретил мой взгляд. Глубокая печаль, всегда таящаяся в глазах поэта, разлилась по его лицу. Он сказал:

— Это нечто вроде самолечения, знаете ли.

Я, конечно, ничего не знал. Но в Ситоне чувствовалось какое-то величие, которое не позволяло даже мне, с моим чрезмерным любопытством, совать нос в его дела.

Вскоре он ушел, предоставив гостя самому себе. Прежде чем присоединиться к остальным, я решил осмотреть цветник и направился мимо амбара по тропе, обсаженной ирландским тисом вперемежку с розами, к летнему домику в дальнем конце сада. Задняя часть домика обращена к тропе. Внутри раздаются голоса. Я слишком долго подавлял любопытство и не могу теперь не прислушаться. Голос Лайонела Ситона и еще женский, мне незнакомый, спокойный, сиплый и злорадный (не могу подобрать другого слова).

Неизвестный голос:

— Так ты готов сделать для меня все, что угодно, дорогой Лайонел? Да? Ты это имеешь в виду?

Лайонел Ситон:

— Я знаю, чего хочу.

Неизвестный голос:

— О да. Меня надо окультурить, как будто я болото или что-нибудь подобное. Ну а если я не хочу окультуриваться?

Лайонел Ситон:

— Ты вполне довольна собой, не правда ли?

Неизвестный голос:

— У меня бывают счастливые минуты. Что еще нужно человеку?

Лайонел Ситон:

— Очень многое, моя дорогая. И ты знаешь это. Любовь, замужество, дети. Нормальная жизнь.

Неизвестный голос:

— Как скучно слышать это из твоих уст.

Лайонел Ситон:

— Я достаточно всего нагляделся за последние пять лет. Мне нужно утром надеть свой котелок, успеть на поезд в восемь тридцать, а вечером в шлепанцах сидеть у камина.

Неизвестный голос:

— Кто тебе может помешать иметь все это? Только мне неинтересны ты и твои мечты о тоскливой семейной жизни. Нет, я хочу произвести сенсацию прежде, чем отправлюсь на тот свет. Я…

Лайонел Ситон:

— Сенсацию! Из ничего. Это все, что ты… Нет, моя дорогая девочка. Я весьма хорош в ближнем бою, без применения оружия, так что можешь спрятать свои длинные красные ногти.

Неизвестный голос:

— Ну вот ты не так скучен… Давай продолжай меня перевоспитывать… Вперед, мой маленький арнхеймский герой, смелей!

Я полагаю, что пора ретироваться. Ну и ну! Дама — воплощенный кошмар, как сказал бы мой дорогой друг, суперинтендант Блаунт. Но, думаю, ей встретился достойный партнер.

Часом позже мы сидим в тени одного из огромных деревьев. Она пересекает лужайку по направлению к нам, рядом с ней идет большой, неуклюжий, весьма неопрятного вида человек. Меня знакомят с Реннелом Торренсом и его дочерью Марой. Едва она открывает рот, узнаю голос в летнем домике. Черные гладкие волосы (почему все женщины, связанные с искусством, выглядят так, словно они вылили себе на голову ведро лака и забыли причесаться?), гладкая белая кожа цвета магнолии, нервные пальцы (заядлая курильщица? склонна к алкоголизму?), глаза чуть навыкате.

Она довольно долго изучает меня, уже отвернувшись, я чувствую на лице ее взгляд. За чаем Мара и Лайонел явно избегают смотреть друг на друга. Зато миссис Ситон, как мне кажется, глядит за ними в оба. За столом чувствуется атмосфера некоторой стесненности. Реннел Торренс резко высказывается о модных современных английских художниках — Мэтью Смите, Сазерленде, Хитгенсе, Кристофере Вуде, Френсисе Ходжкине. Достается всем, независимо от пола и возраста. Надо отбросить французское влияние и вернуться к Сэмюелю Палмеру! Раздражительный субъект этот Торренс и, видимо, неудавшийся художник. Но в его речи есть некоторое изящество. Минут через десять или около того он заметил мое присутствие и спросил, чем интересуется уважаемый гость.

— Преступлениями, — ответил я.

Он перевел взгляд на дочь, затем вновь на меня. На лице его появилось иное, глуповатое, выражение — может быть, робости?

— Что? Вы хотите сказать, вас интересуют детективные романы?

— Нет, чьи-то преступления — его жизнь, — сказал Пол. — Он служит в Скотленд-Ярде. Так что будьте осторожны вы все.

Ванесса Ситон весело захлопала в ладоши:

— Послушайте, это просто замечательно! Когда Торренс уничтожит всех своих соперников в живописи, мистер Стрэйнджуэйз будет выслеживать его.

— Все они уже умерли — или почти все. И успели сгнить, — сообщил Торренс.

Мара, вновь пристально глядя на меня, спросила, какими видами преступлений я занимаюсь. Миссис Ситон вскользь отметила, что наверняка я не захочу говорить на узкопрофессиональные темы.

— Но мне интересно, — сказала Мара голосом капризного ребенка.

— Ну, например, я помогал расследовать ряд убийств.

Заметное напряжение, возникшее после реплик Мары Торренс, немного спало. Роберт Ситон полностью очнулся и даже возбудился, как терьер у крысиной норы. Он сказал:

— Увлекательное дело, должно быть. Поиски критической точки, я хочу сказать. Точки, в которой мужчина или женщина загораются ярким пламенем. Полагаю, что это у всех по-разному.

— Я хочу, чтобы Лайонел загорелся, — сказала Ванесса, хихикая. — Вокруг него будет красивое оранжевое сияние.

— Чистые, светлые лучи, — пробормотала Мара Торренс, иронически подчеркивая слово «чистые».

Лайонел запустил в сестру подушкой.

— Но большинство убийств заранее продуманы, а не происходят от взрыва страстей, верно? — произнес он.

— Это очень мрачная тема, дети, — сказала миссис Ситон. Ее муж намека не уловил.

— Я другое имею в виду, Лайонел, — настаивал он. — Каждое убийство, даже если оно долго готовится, есть акт насилия, совершаемого в результате борьбы страстей. Я говорю о критической точке в каждом человеке. Смотри — ты хочешь избавиться от кого-то в какой-то невыносимой ситуации, вынашиваешь в уме планы, тебе кажется, что это не всерьез, выбираешь оружие, взвешиваешь возможности, придумываешь алиби и тому подобное. То есть все время переводишь воображаемое на рельсы реальности. И приходит момент, когда ты уже не можешь сойти с этих рельсов и предотвратить столкновение. Ты обречен совершить то, о чем мечтал.

— О-о! — воскликнула Ванесса. — Как страшно, папа!

Я сказал что-то о соответствии задуманного преступления натуре человека. Если в основе преднамеренного убийства лежит второстепенный мотив — мотив, никак не затрагивающий существенного в вашей натуре, вашу главную страсть, то поезд никогда не покатится по рельсам.

— Но никто не станет замышлять убийство, пока не затронуто то, что ты называешь главной страстью, — очень разумно заметил Пол.

— Это уже интересно, — протянула Мара Торренс. — Скажите нам, какие мотивы, по-вашему, могут толкнуть каждого из нас на преступление?

Я ответил, что мало знаю присутствующих. Молодая женщина, взяв сигарету, сделала ею замысловатый жест в сторону миссис Ситон:

— Смелее, Дженет! Мистер Стрэйнджуэйз плохо знает нас. Расскажите ему. Начинайте.

— Дорогая Мара, я не люблю эти игры в правду: они всегда заканчиваются слезами.

— Ну, тогда я скажу о вас. Это легко. Главная страсть Дженет — Плэш Медоу и все, что с ним связано. Она убьет кого угодно, лишь бы сохранить его за собой. Вы следующий, Пол!

— Я принадлежу к типу альтруистов. Если уж совершать убийство, то на благо человечества: собрать в комнате ведущих политиков великих держав, направить на них автомат и сказать, что если они не договорятся в течение трех часов о запрещении атомного оружия, то получат пулю в лоб.

— Прекрасно. А ты, отец?

Реннел Торренс вытер лицо цвета сала.

— Я художник. Меня может привлекать преступление как действие, в котором нет личной заинтересованности. Я…

— Ты убьешь от испуга, когда кто-либо встанет между тобой, — шутливо-презрительно прервала его дочь, — и твоими земными благами. Или ради выгоды, если это вполне безопасно и выгода значительна. Ну а Роберт убьет во имя своего творчества. Не так ли, Роберт?

— Ты, видимо, права, дорогая, — сказал Роберт мягко. — Только я никогда не смог бы встретиться лицом к лицу со своей жертвой. Я был бы одним из тех, кто, знаете, убийца на расстоянии — таблетка цианистого калия подкладывается во флакон с таблетками аспирина…

Ванесса, распушив пальцами рыжевато-коричневые волосы, произнесла задумчиво:

— Я отравила бы миссис Глаб, нашу химичку. Каким-нибудь медленно действующим ядом. Хотела бы видеть, как она корчится у моих ног.

— Ванесса!

— А когда она была бы уже при смерти, я бы дала ей противоядие или ввела желудочный зонд. Как действует желудочный зонд, мистер Стрэйнджуэйз?

— Могла бы испробовать на себе для собственной же пользы, — заметил Лайонел, тыча сестру в живот. — Просто удивительно, как ты пухнешь после еды.

— Заткнись, Лайонел, ты ужасен. И просто жадина.

— Остался Лайонел, — подхватила Мара. — Что толкнуло бы на убийство рыцаря без страха и упрека?

— Ну, я мог бы однажды свернуть тебе шею, когда ты будешь уж слишком язвительна.

— О! Преступление на почве страсти! Это как раз в твоем духе, — сказала Мара в открытую, без тени стыда глядя на него.

Наступила тишина. Шелест листвы смешивался с воркованием голубей. Доносился глухой шум воды у запруды.

— Никто не спросил меня о моих мотивах убийства, — произнесла Мара Торренс.

Никто и не пытался это сделать, даже сейчас.

— Месть, — сказала она.

— О, мамочки, — воскликнула Ванесса, — прямо как я с миссис Глаб.

Появился Финни Блэк, чтобы убрать со стола.

— А как насчет нашего Финни? — язвительно проговорила Мара.

Миссис Ситон грузно повернулась к ней:

— Мара, я запрещаю тебе! Ты же знаешь, что Финни…

— Хорошо, хорошо. Финни — это часть Плэш Медоу, и его не надо трогать. Так ведь, Финни?

Финни закудахтал и улыбнулся ей. Когда он ушел, Роберт Ситон, обратившись ко мне, сказал:

— Интересная штука: Финни может повторить любое действие, которое видел. Это моя жена так приучила его.

— Вы хотите сказать, что если он видел, как совершилось убийство, то сможет сделать то же самое с другой жертвой?

Роберт Ситон кивнул. Наконец его жене удалось перевести разговор на другую тему. Теперь беседа протекала мирно и дружелюбно. Через час Пол и я откланялись. Обитатели Плэш Медоу стояли у дороги и махали нам рукой на прощание. Великий поэт под сенью роз, в окружении своей прекрасной семьи. Как необходима каждому творцу такая замечательная и спокойная обстановка! Но это бывает столь редко… На повороте нам показалось, что розы ласково склонили свои головки и тихо сомкнулись над всеми ними. Какая благодать. Какой покой.

Глава 2

Чемодан без наклейки

Через два месяца после визита к Ситонам Найджел Стрэйнджуэйз получил телеграмму:

«Стрэйнджуэйзу: Уэлбек клаб, Лондон

Тело в Темзе в 1,5 милях вверх по течению от Хинтон Лэйси тчк Вызывает твой интерес?

Пол».

Найджел ответил:

«Уиллингему: Робб Фарм, Хинтон Лэйси

Нет не вызывает тчк Вылови тело если тебя беспокоит тчк Занят

Найджел».

Через два дня, когда он работал над монографией о графологии на материале рукописей некоторых поэтов двадцатого века, пришла вторая телеграмма:

«Стрэйнджуэйзу: Уэлбек клаб, Лондон

Полиция осаждает Плэш Медоу тчк Дженет Ситон на высоте держит оборону ударила инспектора тчк Теперь ты заинтересовался старый стервятник?

Пол».

Найджел не стал отвечать. Поскольку Пол Уиллингем никогда не писал писем и не имел в доме телефона на том основании, что наговорился в телефонную трубку за время войны, служа связистом, ему ничего другого не оставалось, как поехать и расспросить Пола лично. Но прежде он позвонил своему старому другу, суперинтенданту Блаунту из Нью-Скотленд-Ярда. Найджелу не хотелось прерывать работу над книгой из-за легкомысленных телеграмм Пола. В то же время нельзя было игнорировать тот факт, что тело, найденное в полутора милях от Хинтон Лэйси вверх по течению Темзы, оказалось недалеко от Ферри Лэйси. Ведь не стала бы полиция наведываться в Плэш Медоу, чтобы полюбоваться розами.

— Блаунт? Это Стрэйнджуэйз. Извини за беспокойство, но ты знаешь что-нибудь о теле, найденном в Темзе два или три дня назад около деревни под названием Ферри Лэйси?

— Ну как же, помощник комиссара только что говорил со мной об этом. Какое странное совпадение! Оксфордширская полиция попросила нас помочь.

— Что это? Самоубийство или убийство?

— Конечно убийство. Ты разве не читаешь газет?

— Только «Ньюз оф зе уорлд», по воскресеньям. Ближайшее еще не наступило. Кто убит?

— Это нам и предстоит установить, — сказал Блаунт, мрачно усмехнувшись. — Но ты откуда знаешь, если не читал газет?

— Я как-то встречался с Ситонами, которые живут…

— Неужто? Ты свободен сегодня вечером? Я хотел бы поговорить с тобой после того, как увижу инспектора Гейтса, он из местной полиции и ведет там расследование.

— Тот, которого нокаутировала миссис Ситон?

— Что? О да, эта леди похожа на фурию. Ты свободен в десять вечера?

Найджел решил не читать газеты за последние дни, а подождать, пока Блаунт изложит ему информацию без искажений.

В начале одиннадцатого они сидели в комнате Найджела за бутылкой виски.

— Прекрасная вещь, — сказал Блаунт. — Где ты достал ее? На черном рынке? Везет же людям. Теперь о теле, которое тебя интересует…

Факты, изложенные Блаунтом, были таковы: в прошлое воскресенье в девять вечера одна молодая пара, проводившая отпуск на воде, решила пристать в своей лодке к южному берегу Темзы, чтобы найти место для ночлега. Отталкиваясь шестом от дна, парень заметил что-то и вытащил тело, застрявшее в камышах под водой. Девушка побежала на ближайшую ферму, чтобы ей помогли сообщить в полицию, а молодой человек остался около утопленника. Вскоре прибыли и полицейские, и труп забрали в морг. Экспертиза показала, что удушения не было, однако по ряду признаков, сказал Блаунт мрачно, смерть наступила не от того, что человек утонул. Трупное окоченение прошло, ладони рук и подошвы ног были белого цвета, а вены приобрели коричневатый оттенок, но еще не зеленоватый в брюшной полости, что свидетельствовало бы о второй стадии разложения. Время смерти определяется в промежутке между тридцатью шестью часами и пятью днями к моменту обнаружения тела. Трупы всплывают не ранее чем через восемь или десять дней. Значит, жертва была опущена в воду в том месте, где ее нашли, или же неподалеку. Поскольку плотина вызывает сильное течение, тело могло протащить на небольшом расстоянии по дну. Полиция, возможно, проверит это во время эксперимента с манекеном. В итоге выходит, что последний акт трагедии состоялся не позднее ночи с пятницы на субботу и не ранее прошлого вторника. Тело не пытались утопить с помощью груза, что весьма необычно. Поиски следов на берегу реки сочли бессмысленными, так как все было вытоптано членами рыболовного клуба из Лондона, которые в воскресенье удили там рыбу. Ничего подозрительного не обнаружила местная полиция и в камышах. Весьма вероятно, что тело привезли по реке и сбросили в воду с лодки. В этом направлении также велось расследование.

Выложив эти факты, Блаунт замолчал и взялся за свой стакан виски, хитро поглядывая на Найджела.

— Так как же его убили? — спросил Найджел.

— Следов насильственной смерти нет.

— Отравили?

— Следов яда также не обнаружено, — ответил Блаунт, но он просто наслаждался заинтригованностью Найджела:

— Его не утопили, не отравили, не застрелили, не зарезали и не забили до смерти. Во что был одет покойный?

— Кроме макинтоша, на нем ничего не было. На макинтоше, несмотря на пребывание его в воде, найдены остатки пятен крови, — продолжал Блаунт самодовольно.

— Где именно?

— В основном на лицевой стороне. Погибший был ростом, видимо, около пяти футов восьми дюймов.

— Что значит «видимо»? Разве оксфордширская полиция не измерила его?

Наконец наступил момент, к которому готовился Блаунт. Он произнес:

— Нельзя ведь точно судить о росте человека, у которого нет головы.

Инспектор откинулся в кресле, упиваясь изумлением Найджела.

— Вот так, — сказал он, помолчав. — Голова отделена от туловища очень неумело, длительная была работа…

— Нда-а!..

— И они не могут нигде ее найти, инспектор Гейтс обшарил дно реки на милю вверх и вниз по течении), но…

— Но если тело привезли на лодке, то человека могли убить, а голову выбросить миль за сто от этого места.

— Вот именно. Что касается макинтоша, то он был порван и клок материи найден на колючей изгороди у опушки леса Фоксхоул-Вуд, в миле от пешеходного мостика через Темзу поблизости Плэш Медоу.

— Ну и в чем проблема? Убитый, скорее всего, из местных. В окрестностях никто не пропадал?

— Никто, — ответил Блаунт. — И больше того, мой дорогой друг, мы изучили список пропавших лиц всей Великобритании — найденное тело не отвечает вполне ни одному описанию.

— Тогда зачем ему отрезали голову?

— Вот именно, Стрэйнджуэйз! Ты попал в самую точку, — воскликнул Блаунт. — Кто-то отрубает человеку голову, уродует его внешность, чтобы жертву не узнали. Кто-то снимает с него одежду, чтобы нельзя было ее опознать по биркам из ателье и прачечной, а дешевый, фабричного производства макинтош мог быть куплен в одном из сотни магазинов. Зачем убийце все это было делать, если жертва все равно никому не известна? Это тело, — он пожал плечами, — как с неба свалилось. Скверная история. Ну а что ты об этом думаешь?

— Возможно, так и есть, вроде бы с неба свалилось, — произнес Найджел задумчиво. — Из далекой страны. На нем были кожаные ботинки?

— Кожаные ботинки? Я уже сказал, кроме макинтоша…

— Да, конечно, — пробормотал Найджел. — Но, знаешь:

Одетая в кожаные ботинки

Голова путешественника, зачем,

За кем, когда, каким путем

Пришла ты в соловьиный сад?

— О чем ты?

— Это первые строки пародии Хаусмана на греческую трагедию. Кажется, вспомнились очень кстати. Здесь заданы все вопросы, на которые нам надо было бы ответить. Ферри Лэйси очень спокойное место, тупик. По дороге к нему не свернешь в сторону куда бы то ни было. Жителей мало — около пятисот. Если бы там оказался незнакомец, его бы заметили сразу же, как черную овцу на белом снегу. О нем говорила бы вся деревня.

— У нас нет сведений о том, что туда наведывался посторонний за последнюю неделю.

— Следовательно, он не хотел, чтобы его видели. Возможно, приехал ночью, шел лесом, где зацепился за проволоку. Может быть, у него в лесу было назначено свидание или же он не хотел идти по дороге. Почему он скрывался? Ты знаешь, Блаунт, есть разряд лиц, который не учитывается в списках пропавших, — дезертиры из армии. Добавь сюда вернувшихся из заключения и перемещенных лиц, разбросанных по миру войной.

— Это все? — сухо перебил Блаунт.

— Можно осторожно расспросить соседей, нет ли у кого родственников с сомнительной репутацией, как бы блудных сыновей. Сколько лет было убитому?

— Как полагают доктора, пятьдесят пять или около шестидесяти.

— Дезертирство исключается…

И тут Блаунт монотонным голосом начал выдавать информацию:

— Покойный плохо питался. Но крепок и жилист для своего возраста, недавно занимался тяжелым физическим трудом, какое-то время жил на Востоке, судя по следам загара на теле…

Найджел вскинул руки:

— Если вы так много про него знаете, зачем было приходить ко мне?

— Чтобы полюбоваться, как опытный теоретик демонстрирует свои возможности в сфере индуктивного мышления. Да, «голова путешественника», это хорошо, Стрэйнджуэйз, очень хорошо, — сказал Блаунт, весело хлопнув себя по лысине. — Ну, еще немного индукции!

— Пожалуйста. Одежда на трупе. Макинтош оставлен потому, что ярлык с указанием производителя не несет никакой полезной информации. Все остальное сняли, так как по покрою, материалу или ярлыкам верхнего платья и белья можно определить, из какой страны прибыл путешественник, и в конце концов установить его личность.

— Именно так. Мы наводим справки в портах и судоходных компаниях, в аэропортах, но все это происходит слишком медленно. Что-нибудь еще?

— Я нахожу эту историю с макинтошем весьма странной, — произнес Найджел медленно. — Зачем было опять надевать его после того, как снята остальная одежда? Это кровь убитого на макинтоше?

— В любом случае чья-то кровь.

— Но почему на лицевой стороне? Ты думал о том, что если бы человека забили до смерти или предварительно перерезали ему горло, то внутрь макинтоша натекло бы много крови?

— Ага.

— Из чего следует, что это мог быть вовсе не его макинтош. Плащ мог принадлежать убийце, который надел его на убитого, чтобы чужая кровь не попала на собственную одежду.

— Да, возможно. Но это не объясняет, зачем надо было надевать макинтош на тело потом. Гораздо безопаснее сжечь или спрятать с одеждой жертвы. Хотя на деле спрятать либо сжечь одежду также не слишком-то просто. Вспомни случай Лейки в Новой Зеландии.

Найджел открыл ящик, вынул подробную карту местности и разложил ее на столе.

— Вот Ферри Лэйси. Теперь посмотрим: в радиусе пяти миль от деревни есть три железнодорожных станции — Редкоут и Чиллингем на главном направлении, Хинтон Лэйси на боковой ветке, но расположен Редкоут по другую сторону реки — противоположную лесу, через который он пришел, как ты говоришь. Остается Чиллингем. Оживленное место. Вокзал на окраине города. Он мог выбрать эту дорогу, пройти четыре мили, потом свернуть в лес Фоксхоул-Вуд — это самый короткий путь до Ферри Лэйси. Человек, должно быть, знал местность очень хорошо.

— Именно так, — сказал Блаунт. — Но единственное свидетельство его пребывания в лесу — это кусок ткани от макинтоша на колючей изгороди. А ты совершенно справедливо предположил, что это мог быть и не его макинтош.

— О черт! Ловишь меня на слове! Тогда разбирайся сам в этой грязной истории.

— Я только контролирую обычное расследование. А ты не хотел бы отдохнуть в Оксфордшире?

— Конечно нет, я занят.

— Ведь у тебя там друзья, и ты бы узнал гораздо больше, чем посторонний вроде Гейтса или меня.

— Кстати о Гейтсе, — сказал Найджел, — он что, подрался с миссис Ситон?

— Ну, это сильно сказано. Гейтс, как ему и положено, только пытался выяснить, видел ли кто-нибудь из живущих в доме незнакомого человека в течение последней недели. А у них так вроде бы есть карлик-слуга…

— Да, Финни Блэк.

— …и миссис Ситон не разрешила Гейтсу допрашивать его, сказала, что он немой или полоумный, что-то в этом роде. Гейтс настаивал. Тогда она ударила его по лицу. Конечно, Гейтс — новый человек в районе, возможно, он был не слишком вежлив, но…

— Ха!

— Это серьезное дело — нападать на офицера полиции, когда тот при исполнении служебных обязанностей. Вовсе не пустяк. Потом леди стала угрожать, что вызовет начальника полиции и сообщит лорду-наместнику, что Гейтсу попадет. Похоже, она имеет большое влияние в графстве. Поэтому бедняга Гейтс решил не поднимать шум.

Блаунт допил виски и потянулся за потертой шляпой.

— Надеюсь, мы встретимся на месте происшествия?

— Вообще-то я мог остановиться у Пола Уиллингема, поскольку мне хотелось бы получить для монографии, которую я пишу, что-нибудь из рукописей Ситона. Поэтому…

— Молодец! Я знал, что ты не останешься в стороне от этого дела и сунешь в него свой длинный нос.

Пока Найджел думал, что ответить, коренастая фигура Блаунта уже скрылась за дверью.

— Если еще кому-нибудь вздумается так или иначе намекать на мой нос, то ему будет плохо! — сказал Найджел.

Вечером следующего дня он и Пол сидели в баре «Лэйси Армс» в Хинтон Лэйси.

— И постарайся не терять времени. Если местные жители узнают, что я связан с полицией, они ничего мне не скажут, — продолжал Найджел тихим голосом.

— Я скажу, что ты работаешь на Би-би-си. Это всегда производит впечатление. Бог знает почему. Представлю тебя моим соседям как продюсера одной из программ, вроде, знаешь, «Желаю вам удачи…» или тому подобной чепухи. И ты приехал сюда сделать передачу на здешнем материале. Они это проглотят. Привет, Фред, привет, Том! Это мой друг, мистер Стрэйнджуэйз. Он от Би-би-си и собирается…

— Я не от Би-би-си и не собираюсь ставить тебе выпивку, Пол. Если джентльмены хотят…

— Спасибо, сэр, — сказали хором Томи Фред.

— Би-би-си, — начал Том, — это замечательная организация, что там ни говори. Заметьте, я не любитель программ легкой музыки. Все это чушь, по-моему. Но вот симфонии, классика — моя страсть. Боулт — замечательный дирижер. — Том вытер кончики усов. — Вы часом не связаны с программами легкой музыки, сэр? Надеюсь, я вас не обидел.

— Нет, никакого отношения не имею, — ответил Найджел, бросив уничтожающий взгляд на Пола, — я вообще не имею отношения к…

— Может, вы по части техники? — спросил Фред. — Для меня все это китайская грамота — высокие частоты, киловатты, мегагерцы и тому подобное… Но думаю, что для вас, сэр, здесь тайн нет. Я вот собрался уходить из дому, жена и говорит: «Фред, этот чертов приемник опять заело, а мне так хотелось послушать прекрасную передачу о Диккенсе, пока ты в баре». Поэтому, когда мистер Уиллингем сказал, что вы с радиостанции Би-би-си, сэр, я подумал…

— Но… — начал Найджел.

— Я сказал себе: а что, Фред, может быть, джентльмен найдет время завернуть в мою лачугу завтра утром, например, чтобы взглянуть на старый приемник. Вы бы починили его в два счета, это точно. Я не хочу причинять вам беспокойство, сэр…

— Но…

— Подумайте об этом, сэр. Ваше здоровье!

Когда оба старика — они были рабочими с фермы — ушли, Найджел вернулся к Полу.

— Я убью тебя, если ты еще подсунешь мне местных интеллектуалов. Интересно, я буду как…

— Подожди, старина. Ты был великолепен. Все идет хорошо. Теперь позовем Джека Уитфорда. Джек!

Рослый взъерошенный мужчина — он только что появился в баре вместе с собакой-ищейкой, которая тут же свернулась под скамейкой, — подошел к ним. Пол его представил. Найджел сказал:

— Если мистер Уиллингем сообщит вам, что я с радиостанции Би-би-си, это ложь.

— Ну и врун же этот мистер Уиллингем, — воскликнул Джек, просияв. — Видел, как вы говорили с нашими старыми дураками. Собираетесь выпустить их в эфир? Пару деревенских болванов, болтающих о том, как они в молодости вручную косили траву на пятидесяти акрах? Меня всегда удивляло, что за ерунду передает Би-твою-мать-си о нас, сельских жителях.

Найджел сдался.

— Я интересуюсь не этим, — сказал он, — а убийством, случившимся у вас тут. Можно было бы об этом сделать передачу. Что здесь о нем говорят?

В «Лэйси Армс» воцарилась тишина. Голубые глаза Джека Уитфорда загадочно глядели на него — так смотрят вдаль моряки.

— Это не у нас было убийство, — проговорил он, — это у них, в Ферри Лэйси, у этих негодяев, что там живут. Мы в Хинтоне соблюдаем законы.

Пол Уиллингем засмеялся:

— Особенно по ночам.

— Чего глаз не видит, о том сердце не болит, — ответил Джек.

Найджел, помолчав, сказал:

— Я раньше жил в Девоншире и знавал парня родом из Сомерсета, так он, когда шел в лес, обычно брал длинный шест, привязывал к концу пакет с серным порошком для фейерверка, поджигал его и оставлял шест среди ветвей. Фазаны дурели от дыма и валились прямо к нему в руки с дерева, как спелые яблоки.

Джек Уитфорд хлопнул себя по ляжке:

— Вот здорово! Никогда не слышал о таком. Дурели от дыма. Будь я неладен!

Лед сломан. Вскоре Найджел спросил Джека Уитфорда о лесе Фоксхоул-Вуд. Тот недоверчиво глянул на него.

— Мистер Стрэйнджуэйз — человек порядочный, — вставил Пол.

— Ладно. Лес огорожен проволокой. Но тот, кто знает дорогу, может и войти, — ответил Джек с усмешкой.

Найджел начал осторожно его расспрашивать. Выходило, что лес когда-то был собственностью семьи Лэйси. Джеймс Ситон, отец поэта, продал его лондонскому синдикату. Новые владельцы наняли лесника охранять территорию от браконьеров и вообще запретили местным ходить туда. Потом поставили проволочную изгородь там, где всегда были калитка и тропинка напрямую.

— Давно это произошло? — спросил Найджел.

— Лет восемь или девять назад. Старый мистер Лэйси, сквайр, никогда бы такого не позволил.

— Я удивляюсь терпению мистера Ситона, — сказал Пол.

— О, он хочет жить спокойно. Мы знаем, кто там теперь заправляет.

Все помолчали. Вскоре Джек Уитфорд поднял голову от кружки с пивом:

— Я мог бы кое-что рассказать этой ищейке инспектору.

— Он и к тебе приставал? Да? — спросил Пол.

— Да, этот тип. Я послал его подальше. Он даже не местный. «Не суй свой нос куда не надо», — сказал я ему напрямик.

Джек еще глотнул пива.

— Никогда не знаешь, чего хочет полицейский. «Не видели ли вы какого-нибудь незнакомца здесь в округе в одну из ночей на прошлой неделе?» — «А я был в постели с женой, — сказал я, — и не говорите ерунды: я не выхожу по ночам в поисках приключений на свою голову, как некоторые. Где я мог видеть каких-то незнакомцев?»

— Я думаю, он ищет того, кто убил человека, найденного в реке, — сказал Найджел наивным тоном.

— Никогда не знаешь, что нужно полиции, — повторил Джек. — Часто они и сами не знают, чего хотят. — Он помолчал. — Странно, что вы упомянули лес Фоксхоул-Вуд. Я видел там человека на той неделе, ночью, в прошлый четверг. — Он доверительно понизил голос: — Сначала я подумал, что это мистер Ситон. Я встречал его и раньше по ночам. Он много раз проходил так близко от меня, как вы сейчас сидите, — сочинял стихи, я думаю. Он вроде нас, ночная птица.

— Может, мистер Ситон и был тот, кого вы видели?

— Ну, на первый взгляд это был точно он. Но прошел очень быстро мимо того дерева, где я стоял. А мистер Ситон всегда ходит медленно, понимаете? И потом, этот некто свернул с дороги. Вскоре я услышал, как он перелезает через изгородь, где была калитка, о которой я вам говорил. Это не мог быть мистер Ситон. Он никогда не ходит там.

— Вы заметили, как был одет тот человек?

— На нем был макинтош. Больше я ничего не разглядел: он промелькнул мимо как тень. Наверное, торопился.

— Почему вы так считаете?

— Той ночью была сильная гроза.

— Ты знаешь, — сказал Пол, — на теле, которое нашли в реке, был макинтош.

Джек Уитфорд, хитро прищурившись, посмотрел на него:

— Вокруг полно людей в макинтошах, мистер Уиллингем.

— В какое время вы видели незнакомца в лесу?

— Незадолго до полуночи.

— А вдруг это тот самый человек, которого убили? — сказал Пол. — Ну, Джек, допивай — и сыграем…

После игры Пол и Найджел уже собирались уходить, когда Джек Уитфорд наклонился к уху Найджела.

— Вы не станете говорить по радио о том, что я вам рассказал, мистер? — Хитрая лисья ухмылка снова появилась на его лице. — Может пострадать моя репутация.

Найджел успокоил его.

— Вообще-то странно, — добавил он, — незнакомец среди ночи идет через лес. Скорее, ему следовало держаться дороги.

— Это вы сказали. А я добавлю еще кое-что. Сами-то не бывали в лесу Фоксхоул-Вуд?

— Нет.

— Так вот попробуйте пройти через него ночью. Там тропинок, как кроличьих нор, и половина заросла. Вы заблудитесь, ставлю доллар.

— А этот парень несся сломя голову, будто…

— Будто знал, знал дорогу очень хорошо.

— И все же полез через проволоку?

— Да. Загадка, да и только. Ну, привет. Увидимся.

По дороге домой Пол сказал:

— Хороший получился вечер. Думаю, все идет прекрасно.

— Если бы ты погубил дело выдумкой про Би-би-си, я свернул бы тебе шею.

— Ерунда! Тебя нужно было представить. Здесь это очень важно.

— Мне понравился этот браконьер. Не дурак.

— Я думаю, он видел убитого.

— Или убийцу. Но интереснее всего загадка, которую он мне преподнес в конце. Думаю, что я уже нашел на нее ответ.

Глава 3

Тупик

На следующее утро после завтрака Найджел собрался в Ферри Лэйси через лес Фоксхоул-Вуд. По дороге он позвонил из телефонной будки в Хинтон Лэйси Роберту Ситону и получил любезное приглашение на ленч. Затем Найджел направился в сторону Чиллингема. Мили через две он подошел к опушке леса справа от дороги. Если неизвестный путешественник, которого Джек Уитфорд видел в лесу около полуночи в прошлый четверг, шел из Чиллингема таким путем, то это заняло бы у него почти час, так как тут четыре мили. Выбранные путь и время говорили о стремлении быть незамеченным. Поэтому человек вряд ли задержался бы на станции, сойдя с поезда, который, видимо, прибыл где-то около одиннадцати вечера. Найджел взял себе на заметку узнать на станции, откуда и какие поезда останавливались в Чиллингеме примерно в это время.

Возможно, неизвестный приехал вовсе и не поездом, а автобусом, или же его подвезли на попутной машине, или даже он нанял машину. Впрочем, может быть, он поездом приехал в Чиллингем, а добрался до Фоксхоул-Вуд на машине. Но это сомнительно, так как связано с риском быть узнанным, чего незнакомец опасался: рано или поздно, если начнутся розыски, кто-нибудь обязательно вспомнит, что подвозил человека похожей наружности. Переполненный поезд, особенно скорый дальнего следования, был идеальным средством передвижения: ведь все экспрессы в Лондон из Бристоля и портов Южного Уэльса шли через Чиллингем.

Найджел достал крупномасштабную карту, заметил время на часах и свернул в лес там, где табличка строго предупреждала нарушителей о наказании. Центральная тропа, по которой он шел, была утоптана. По карте он видел, что это путь, которым разрешалось пересечь чужую территорию, что и запретил потом лондонский синдикат. Но, как сказал Джек Уитфорд, в лесу полно других путей. Ночью, если не знать дороги, почти невозможно не сбиться на боковую тропу, почти такую же широкую, как главная.

Было ясное и свежее утро августа. Ажурная тень листвы скользила по земле. Вскоре Найджел вышел на широкую колею, оставленную колесами трактора и трейлера, которые прореживали лес. Эта колея, судя по карте, пересекала лес по диагонали, главная же тропа шла на несколько сот ярдов правее, а потом поворачивала влево и в этом месте чуть поросла кустарником. Именно здесь Джек Уитфорд видел, как неизвестный направился к опушке леса. Ночью никто из попавших сюда впервые не смог бы легко найти этот поворот.

Найджел шел по тропе еще с четверть мили. Потом деревья расступились, и он оказался перед высокой узкой калиткой, опутанной ржавой колючей проволокой. Вокруг были видны следы ног и поломанные кусты — свидетельство осмотра местности полицией. Найджел сошел с тропы, выбрался из лесу немного правее и постоял на опушке, щурясь на солнце, которое освещало протоптанную дорожку через луг, к Ферри Лэйси. Вдали виднелись извивы Темзы. Дорожка вела к пастбищу Ситонов, где разветвлялась: одна тропинка шла направо к деревне, другая — к железной дверце в ограде Плэш Медоу. Найджел заметил, что дверца прикрыта, ключа нет, но петли и замок смазаны. Он взглянул на часы: ему потребовалась двадцать одна минута, чтобы дойти до этого места. Ночью на это уйдет часа полтора, не больше, если в Ферри Лэйси двигаться из Чиллингема. А может, и меньше минут на десять — пятнадцать, если все время идти быстро.

Теперь Найджел пошел вниз к реке. Он какое-то время изучал короткий покрытый галькой спуск к глубокой воде — месту купания, которое Роберт Ситон показал ему в прошлый раз. Отсюда легко спустить лодку, сказал он себе. Или труп… Только труп был найден в полумиле вниз по течению. А Пол говорил, что за пешеходным мостом в Ферри Лэйси на берегу не было лодочных станций.

— Не мое дело, в конце концов, — пробормотал он.

Именно в этот момент, глянув влево, он увидел за поворотом, где росли камыши, на серебристой поверхности Темзы голову. Это походило на то, как если бы он увидел голову Иоанна Крестителя на блюде — мокрую, облепленную черными волосами, сквозь которые просвечивало мертвенно-бледное лицо. Голова смотрела прямо на него. Секунду или две он таращился, совершенно обалдев и не понимая, что это такое. Потом голова открыла рот и спокойным голосом произнесла:

— Почему вы не в воде? Вам ведь жарко. Бежали за кем-нибудь?

Это была Мара Торренс. Найджел пришел в себя:

— Нет. Выходите. И не глядите, как Иоанн Креститель. Вы здорово меня напугали, — добавил он раздраженно.

Молодая женщина вышла из воды. Она развязала лямки красного купальника и растянулась на берегу рядом с Найджелом.

— Я так и знала, что вы скоро появитесь, — сказала она. — В поисках головы. Догадываюсь, они еще не нашли ее, иначе бы вас моя голова так не испугала.

— Они — то есть полиция? Насколько я знаю, нет, не нашла.

— Не очень любезно с вашей стороны было думать, — продолжала мисс Торренс, — что я похожа на труп. Мои шея и голова, разумеется.

— Я и не думал этого.

— Тогда вы мне скажите, Найджел Стрэйнджуэйз, как я выгляжу. — Прикрыв глаза от солнца рукой, она вызывающе смотрела на него.

— О, выглядите вы прелестно. Правда, вам не мешало бы отоспаться, — сказал Найджел, глядя на ее лицо цвета белой магнолии и припухшие веки.

— Я плохо сплю, когда рядом нет мужчины, а с этим в здешних местах дело обстоит неважно.

Найджел усмехнулся:

— Бог мой, вы пытаетесь шокировать меня физиологическими подробностями?

Правая рука девушки, лежавшая на траве ладонью вверх, сжалась.

— Вам надо выйти замуж, — добавил Найджел.

— Лайонел говорит мне то же самое. Но это не поможет… я… я не могу… — Голос ее вдруг оборвался. Немного помолчав, она заговорила вновь: — Он слишком зависит от своей мачехи. Вы можете вообразить Дженет в качестве свекрови?

— Я думал, уж кто у нее под каблуком, так это Роберт Ситон, — сказал Найджел удивленно.

— О, может быть, Роберт действительно у нее под каблуком, а может быть, он только прикидывается.

Найджел пристально взглянул на девушку. Впервые она поделилась с ним объективным наблюдением.

— Он вам очень нравится? — спросил Найджел.

— Роберт? Я обожаю его. Это единственный хороший человек из всех, кого я когда-либо встречала. Он был добр ко мне, когда… когда случилось кое-что плохое. Много лет назад. Но это не важно — он великий поэт.

— Да… Однако возвратимся к вашей бессоннице. На прошлой неделе вам все время не спалось. И ночью в пятницу тоже?

Найджел почувствовал, как девушка напряглась, но тут же овладела собой.

— В пятницу? Нет, мы все спали без задних ног, я думаю.

— Почему?

— Потому что у нас была жуткая предыдущая ночь.

— Да? — сказал Найджел равнодушным тоном.

— Да. Была страшная буря, вскоре после полуночи. Она долго не утихала. Ненавижу гром и молнию, особенно молнию. Я наблюдала грозу из окна своей спальни.

— Куда выходит окно?

— Во двор.

— Вы не заметили каких-нибудь таинственных незнакомцев, промелькнувших мимо вашего окна с головами или без?

— Нет. Полиция уже спрашивала об этом. Такая скука!

— А у всех остальных в доме тоже была бессонная ночь?

— Ну, у Роберта и Дженет, конечно. Я видела, как они ходили по двору около половины первого, первые капли дождя уже стучали по крыше. А Ванесса вроде бы видела их опять там через полчаса, когда буря возобновилась.

— Что они могли делать во дворе?

— На следующее утро я спросила об этом Дженет. Та сказала, что Китти, кобыла, которую напугала буря, могла разбить свое стойло в щепки. И Дженет с Робертом вышли посмотреть на нее.

— А второй раз? Когда их видела Ванесса?

— О, Дженет сказала, что той приснилось. Ванесса же утверждает, что отлично видела отца и мачеху под большим каштаном при вспышке молнии.

— И что же они там делали? Прятались от дождя?

— Нет, Роберт и Дженет там не задержались и побежали в противоположную от дома сторону. Я тоже думаю, что Ванессе показалось. Дженет не надо быть такой грубой с ней. Дело в том, что всю пятницу она была очень странной, раздражительной и еще до обеда улеглась в постель.

— Дженет?

— Ага.

— А остальные? Лайонел, например?

— О, Лайонел утверждает, что все это время спал. Говорит, что на войне даже бомбежка не могла ему помешать. Он должен спать свои восемь часов каждую ночь. У нашего Лайонела устойчивые привычки.

— А ваш отец? Буря разбудила его?

Молодая женщина задумалась.

— Не думаю. Он немного выпил в тот вечер. А почему вы спрашиваете обо всем этом?

— Ночь с четверга на пятницу может иметь большое значение.

— Но вы начали спрашивать про ночь с пятницы на субботу.

— Оговорился, — ответил Найджел спокойно.

— «Оговорился»! Вы обманщик! Вы дурачили меня! Это отвратительно. — Она села и уставилась на него.

— Вы не должны волноваться. Полиция скоро будет задавать вам уйму вопросов об этой ночи, с четверга на пятницу. Со мной была репетиция, вот и все. И, насколько я заметил, вы к тому же ни о ком не сказали ничего компрометирующего. В конце концов, ведь не доказано, что убитый приходил в Плэш Медоу. Пока не доказано.

— Я думаю, вы странный человек, Найджел Стрэйнджуэйз, — сказала она, вглядываясь в него.

— А я думаю, что вы не так глупы, какой пытаетесь себя показать.

Она схватила его руку, со злостью вонзила в нее ногти и тут же оттолкнула.

— Не смейте смотреть на меня, как на ребенка! — воскликнула она с негодованием.

Мара Торренс сбежала вниз и, войдя в воду, поплыла на спине. Найджелу вдруг пришло в голову, что сильный пловец мог бы оттащить труп вниз по течению и там отпустить его. Он встал и громко спросил:

— Вы не пойдете со мной в дом?

— Нет, я проберусь черным ходом. Дженет не любит, когда я демонстрирую фигуру прямо под окнами. Она так следит, чтобы все было пристойно. Приходите к нам после ленча, увидимся.

Найджел махнул рукой на прощание и побрел вдоль берега. Выйдя на дорожку, которая вела от пешеходного мостика к деревне, он ярдов сто или около того карабкался вверх по крутому склону и наконец увидел перед собой Плэш Медоу.

Сейчас имение выглядело иначе. Очарование его поблекло, оно казалось более обыкновенным, чем в прошлый раз. Розы — вот в чем дело: почти все они увяли, а те немногие, что еще цвели, поникли. Да, перед ним был красивый дом, но теперь всего лишь дом, а не великолепная, влекущая мечта. «Зачем я пришел сюда? — Найджел задумался. — Какая ловушка меня здесь ждет? И почему я вдруг вообще подумал о ловушке? Большой поэт, его безупречной репутации жена, его дети — кто из них может вызывать подозрения? Лишь на том основании, что в полумиле от их дома найден обезглавленный труп, я иду сюда, отравленный подозрениями, в поисках зловещих улик, которые мне мерещатся на каждом углу и в каждом слове. Девушка купается в реке, а я думаю о трупе, который тянут по воде».

Найджел сосредоточился, понимая, что дом опять начал околдовывать его, с розами или без роз, и в этот раз быстрее, чем раньше. «Нет, здесь все-таки много странного, — сказал он себе. — Например, почему Дженет Ситон, гордящаяся своим происхождением и ревностно блюдущая приличия, позволяет таким беспутным людям, как Торренсы, жить у нее в амбаре? И как это Мара Торренс, которая боготворит Роберта Ситона, посмела запечатлеть его фигуру компрометирующим образом? И почему Роберт Ситон назвал это самолечением? И когда…»

— Привет! Вы выглядите страшно озабоченным. Пришли разузнать про убийство у нас тут?

Голова Ванессы Ситон в шапке рыжевато-коричневатых волос показалась из-за противоположного края низкой садовой стены, всего в футе от его собственного лица. Найджел оторопел.

— Боже мой! Ну напугала. Откуда ты появилась?

— Я следила за вами. Наш лейтенант, — она зарделась, — на занятиях в школе научила меня, как выслеживать кого надо. Она в этом деле мастак. Главное, если кто-то смотрит в твою сторону, раствориться среди ландшафта, застыть. Тогда тебя практически не видно.

— Хм. — Найджел с интересом посмотрел на пухленькую Ванессу. — Полицейских, когда они тут были, ты тоже выслеживала?

— Точно. Тут их было навалом. Трое по крайней мере что-то выискивали в земле, в саду и огороде особенно. — Ее голос упал до хриплого, устрашающего шепота. — Знаете, что они искали? Свежевзрыхленную почву! Так сказал Лайонел. Этим утром приходил новый полицейский. Его зовут суперинтендант Блаунт. Он сейчас разговаривает с Хьюбертом.

— Хьюбертом?

— Нашим садовником.

— Я тоже должен с ним поговорить. Покажешь, где его найти?

Ванесса неуклюже перевалилась через стену.

— Я еще не умею спрыгивать. Лейтенант это делает здорово. Она ведь еще и наша учительница физкультуры.

Ванесса шла рядом с Найджелом, без умолку болтая. Они миновали ряд домов справа от себя, за которыми началась тропинка. Ванесса пошла по ней. Найджел увидел, что дальним своим концом эта тропа уходит в луга, он понял: перед ним еще одна дорожка к лесу. Если неизвестный пошел не по той ветке к Плэш Медоу, то он, видимо, избрал этот путь, приводивший в деревню.

— Вот и дом Хьюберта, — сказала Ванесса.

— Зайди к нему и, если суперинтендант Блаунт там, скажи, что мистер Стрэйнджуэйз хотел бы с ним поговорить.

— А вы знаете суперинтенданта? Возьмете автограф для меня? Я не решалась попросить его об этом.

— Возьму.

Когда Найджел увидел Блаунта, вышедшего из дома вслед за Ванессой, он сказал:

— Доброе утро, суперинтендант. Я пообещал мисс Ситон, что вы дадите ей автограф.

— Ну конечно, конечно, — ответил Блаунт, похлопывая себя по лысине.

— Беги домой и принеси свой альбом, Ванесса.

Девочка убежала. Найджел быстро рассказал Блаунту, что услышал от Джека Уитфорда, умоляя его не трогать браконьера за утаивание показаний от инспектора Гейтса: таким же образом можно еще кое-что узнать.

— Да, это зацепка. Премного благодарен тебе, Стрэйнджуэйз. Мы займемся этим в Чиллингеме тоже. Значит, в четверг этого типа видели в лесу незадолго до полуночи, так?

— И требуется около четверти часа быстрой ходьбы от лесной калитки, опутанной проволокой, до Ферри Лэйси. Ты знаешь, я надеюсь, о дороге через лес и о том, как она разветвляется?

— Да. Что еще узнал?

— Много чего. Но с этим чуть подождем. Ты можешь прийти на ферму Пола Уиллингема в Хинтон Лэйси, скажем, сегодня в девять вечера? Там и поговорим.

— О'кей. Между прочим, твоя версия по поводу дезертира не подтвердилась. Гейтс связался с военными властями. Насколько удалось узнать, никто из здешних парней не числится таковым.

— Это уже не актуально теперь, надо выяснить, кто из жителей уехал отсюда навсегда лет десять назад.

Блаунт вопросительно поднял брови. Приближающийся шум говорил о том, что сюда на полной скорости движется мисс Ванесса Ситон.

— Вечером объясню, — сказал Найджел торопливо, — а теперь, пожалуйста, достань ручку и дай обещанный автограф.

По дороге в Плэш Медоу Ванесса сказала Найджелу, что ее мачеха хотела бы поговорить с ним с глазу на глаз до ленча. Они нашли миссис Ситон в небольшой гостиной за проверкой счетов. Хозяйка дома встала и снисходительно с ними поздоровалась:

— Прошу прощения. Ванесса, можешь идти. Мистер Стрэйнджуэйз, я бы хотела вам сказать кое-что. Ванесса сообщила мне, что суперинтендант Блаунт ваш друг. Вы могли бы меня об этом уведомить. Ведь он спрашивал, не буду ли я возражать против обыска в доме. Я, разумеется, поинтересовалась, есть ли у него ордер на обыск. У него, конечно, такового не было. И я должна сказать, что мне все это кажется нелепым, я имею в виду дурака инспектора Гейтса, надоевшего нам всем. Я уже позволила полиции несколько дней назад осмотреть территорию вокруг дома и постройки. Но сам дом! Это, знаете ли!..

— Блаунт не может проводить обыск без ордера. Но долг каждого оказывать содействие полиции…

— Я считаю своим первейшим долгом, мистер Стрэйнджуэйз, защищать мужа от беспокойства и вторжений посторонних, — сказала Дженет Ситон важно. — Для меня самое главное — его Работа. Я думаю, это чудовищно, когда Роберту докучают только потому, что какого-то несчастного убили по случайности около моего дома. И как раз тогда, когда близится завершение новой Поэмы и Роберту требуется наибольшая сосредоточенность…

— Да, я понимаю. Но уверен, что обыск можно провести так, чтобы не беспокоить вашего мужа.

— Дело не только в этом. Вся процедура оскорбительна: полицейские обшаривают наш дом! У меня здесь очень ценные вещи, как вы знаете. Уникальные вещи! Если они пострадают…

— Я не думаю, что это возможно. Люди из Скотленд-Ярда очень опытны и осторожны.

— Но я не вижу необходимости в этом.

— Видите ли, следовало бы удостовериться, что убитый не пытался залезть к вам в дом. Он мог быть, например, взломщиком или же преступником, скрывающимся от правосудия…

— Но Боже мой, если бы он залез в дом и оставил свои следы, мы нашли бы их.

— Вы имеете в виду в пятницу утром?

— Да, если то было утро в пятницу после… после того, как все случилось. Я не знала, что полиция установила это так точно.

Найджел заметил некоторое невольное волнение, появившееся в речи миссис Ситон, похожее на осторожность, неуверенность у бегуна-барьериста, который уже коснулся ногой верхней планки, но решил удостовериться, что не потерял опоры на твердую землю. Миссис Ситон продолжала:

— Я подумаю над тем, что вы сказали. Ну, мы не должны заставлять Поэта ждать нас. Он хочет вас видеть.

«Либо по причине полной невиновности, либо благодаря феноменальной силе воли, — подумал Найджел, поднимаясь вместе с ней по лестнице, — она даже не пытается прощупать, что я знаю относительно ночи с четверга на пятницу».

Роберт Ситон сидел за небольшим столом в дальнем конце кабинета перед окном, которое выходило на двор с постройками. Вдали открывался пасторальный пейзаж. Стол стоял так, что писать за ним можно было только лишь лицом к окну. Вдоль стен располагались книжные шкафы. На одном из них стоял бронзовый бюст поэта работы Эпстайна. В комнате было светло, свежо и чисто, но по сравнению с богато и изысканно убранными нижними комнатами здесь во всем чувствовалась строгость — не было картин, не было старинных безделушек.

— Я все для вас нашел, — сказал Роберт Ситон весело. — Мне и в голову не приходило, что они сохранены, скажите спасибо моей жене, она держала их под замком.

Он указал на стол, где лежали стопкой пять-шесть маленьких записных книжек.

— Роберт слишком скромен, — возразила миссис Ситон. — Я знала, что они будут интересны для потомков.

— Потомков? Слишком громко сказано. Я уверен, что Стрэйнджуэйз не хочет называться «потомком».

— Ты понимаешь, о чем я говорю, Роберт. — Миссис Ситон была уязвлена.

Найджелу показалось, что в Роберте Ситоне произошла перемена. Он был более веселым и оживленным, чем в июне, как будто преодолел что-то в себе. «Свеж, как воздух после грозы, — подумал Найджел. — Будь я проклят, если именно эта гроза не дает мне покоя!»

— Так вот, — продолжал поэт, — что это? Ах да, «Лирические интерлюдии». — Он взял лежавшую сверху записную книжку. — М-м-м… Мне нечего было сказать в те дни, но выразил я это удачно. Боюсь, что разобрать будет нелегко. Я всегда делал первые наброски карандашом.

Взглянув через его плечо, Найджел увидел страницу, испещренную исправлениями и вариантами. Роберт Ситон обернулся:

— Последующие наброски каждой поэмы сделаны чернилами. Вы увидите, насколько они удались.

Он подал стопку записных книжек Найджелу.

— О, Роберт, не думаешь ли ты, что было бы лучше… я уверена, что Стрэйнджуэйз будет осторожен… Но…

— Ерунда, дорогая. Ему предстоит работать с ними, пусть забирает.

— Я думала, не проще ли будет, если он погостит в Плэш Медоу. Мы будем рады, мистер Стрэйнджуэйз, если Пол оставит вас тут на несколько дней.

— Прекрасная идея, — сказал Роберт Ситон, быстро потирая руки. — Почему бы и нет? Конечно, оставайтесь, дорогой мой. — В его глазах мелькнул озорной блеск: — Вы сможете делить время между вашей работой и вашим хобби. Полагаю, вам известно о преступлении у нас в округе?

— Да, я слышал.

— Отлично! Здорово! Тогда решено. Когда вы можете прийти? Завтра? Чем раньше, тем лучше. Поможете Дженет на ее посту.

— Роберт! В самом деле! Я уверена, что мистер Стрэйнджуэйз…

— Моя жена весьма преувеличивает, считая, что моя работа священна. Я уверен, только через ее труп полиция попадет в мою комнату.

— Миссис Ситон говорила мне, что вы достигли решающего момента в работе над своей новой эпической поэмой.

— Эпической поэмой? О да. Конечно. Я…

— Роберт не любит обсуждать поэму, над которой работает, — напомнила Дженет.

— Да, понимаю, — сказал Найджел.

— Ну, я все-таки продвигаюсь вперед. Дженет дала мне это стило несколько недель назад. Называется «Байро». Видели такое? Ручка оказалась счастливой. Пишет, пишет, пишет. Но я полагаю, когда-нибудь и в ней кончатся чернила.

— Ты сможешь опять ее заправить у Экстерса. Так мы спускаемся завтракать?

За ленчем Найджел повел разговор о грозе, случившейся на прошлой неделе. Он сразу заметил тактичные попытки миссис Ситон переменить тему. Но Ванесса с неутихающей обидой заявила, что она не спала.

— Я видела, как вы оба пересекали двор после грозы, потому что трава была мокрая, — сказала она родителям. — Честно. Я посмотрела на будильник, он показывал без пяти минут час. Мне ведь не могло присниться, что я смотрю на будильник. Он бы превратился в репу или мороженое, если бы я спала.

— Ванесса, мы все это уже слышали. — Миссис Ситон повернулась к Найджелу: — У нас была очень тревожная ночь. Я вышла из дому вскоре после начала грозы посмотреть, не испугалась ли Китти, наша кобыла, она очень робкая. Ванесса, наверное, тогда нас и видела, остальное ей приснилось.

— Но я говорю, что это было не тогда! Я…

— Ты не должна спорить с матерью, — сказал Роберт Ситон миролюбиво. — В любом случае какое это имеет значение?

— Моя честность ставится под самомнение, — воскликнула Ванесса с видом мученицы.

— Под сомнение, толстушка, под сомнение! — улыбнулся Лайонел Ситон.

— Не смей называть меня толстушкой! Надо уважать женщин.

Ленч, сопровождаемый семейными шутками и словечками, прошел относительно спокойно. Финни Блэк, усмехаясь и хрюкая по поводу смешных реплик молодых людей, ловко прислуживал за столом. Найджел подумал про себя, что Ситоны воспринимают происшедшее с присущим им самообладанием.

Однако, как выяснилось, он был не совсем прав. После завтрака, когда Лайонел и Ванесса ушли, миссис Ситон вернулась к тому, что якобы во сне видела Ванесса.

— Мы думали, будет лучше, если скажем, что будто ей все приснилось. Она действительно тогда видела Роберта и меня. Я лучше объясню, — она посмотрела на мужа, — так как мистер Стрэйнджуэйз намекал, что ночь с четверга на пятницу очень важна.

Финни Блэк, рассказала она, всегда страшно возбуждался во время грозы, его находили блуждающим вокруг дома или неподалеку, он почти терял рассудок («как дитя, слишком восприимчивое дитя»). Супруги решили заглянуть в его спальню — комната была пуста. Поэтому они стали искать его повсюду, негромко окликая по имени, чтобы не напугать еще больше.

— И он нашелся? — спросил Найджел.

— Не сразу. Финни появился часом позже, промокший до нитки, — сказал Роберт.

Миссис Ситон, доверительно понизив голос, сказала:

— Понимаете, Ванесса очень нервная. И никогда особенно не симпатизировала Финни. Вот почему мы так повели себя. Было бы крайне неразумно дать ей понять, что Финни иногда бродит вокруг дома в темноте.

«Пожалуй, — подумал Найджел, — еще более неразумно вообще держать его в доме и не предупредить девочку о возможности встречи с безумным и что-то бормочущим карликом, который может однажды ночью забрести в ее комнату. Однако это не мое дело», — решил Найджел и в конце концов сказал:

— Да, понятно. Это объясняет все. Скажите, миссис Ситон, вы и ваша семья так давно связаны с этой деревней, что, наверное, знаете историю каждой семьи. Не помните ли вы, чтобы кто-нибудь тайком покинул Ферри Лэйси лет девять или десять назад? Человек лет сорока пяти или пятидесяти? Который жил здесь всю жизнь или по крайней мере был хорошо знаком с окрестностями?

Задав свои вопросы, Найджел ужаснулся тому впечатлению, какое они произвели на хозяина и хозяйку. Лицо Дженет Ситон, слегка желтоватое, потемнело от мгновенно выступившего румянца, а ее большие руки впились в ручки кресла. Роберт Ситон от неожиданности разинул рот, трубку изо рта ему пришлось вынуть.

Наступила напряженная, мертвая тишина. Потом оба разом заговорили и одновременно умолкли.

— Однако это непостижимо, — наконец сказал поэт после продолжительной паузы. — Не правда ли, Дженет? Я хочу сказать, что ваше описание очень точное, Стрэйнджуэйз Оно полностью соответствует…

— Чему же?

— Оно соответствует возрасту моего старшего брата Освальда и тому, как сложилась его судьба.

— Роберт, я не думаю, что мистер Стрэйнджуэйз…

— Но так и есть, — сказал поэт, отметая протесты жены нетерпеливым жестом. — Это было десять лет тому назад. И ему исполнилось тогда — дайте подумать — пятьдесят, нет, сорок девять лет. И конечно, он знал окрестности как свои пять пальцев.

— Но он не исчезал тайком, я уверен, — сказал Найджел. — Ваш брат уехал за границу? Где он сейчас?

— О нет, — сказал Роберт Ситон, — он не уезжал. Однажды Освальд исчез. На следующий день я узнал, что он утопился, бедняга.

Глава 4

Темное прошлое

Перед тем как расстаться, они условились, что Найджел переедет в Плэш Медоу в понедельник. Это даст ему возможность побыть еще один день целиком с Полом. Пересекая двор по направлению к амбару, он думал о том, как все удачно складывается: у него будет возможность посвятить всю следующую неделю изучению рукописей Роберта Ситона, забыв о преступлении в Ферри Лэйси. После того, что рассказал ему поэт и как он это сделал, Найджел не мог всерьез предполагать, что принял приглашение убийцы. Конечно, жаль, что Освальд Ситон утопился десять лет назад. Теоретически он прекрасно вписывался в данную ситуацию: паршивая овца возвращается в семейное стадо, вызывая всеобщее замешательство. Возможно, старший Ситон шантажирует родственников — и его голова летит с плеч долой. Можно сообразить, что Дженет Ситон пойдет на что угодно, лишь бы сохранить свое теперешнее положение. Но теперь эта гипотеза, слава Богу, утратила всякую вероятность.

Найджел обошел амбар, машинально отметив, что единственная дверь открывалась во двор, тогда как большие, до пола, двустворчатые окна с другой стороны выходили на подъездную аллею, которая вела к дороге. Чуть дальше был разбит небольшой сад — газон, кусты роз, несколько яблонь. Оглянувшись, он увидел Мару Торренс, открывающую двустворчатые окна. Мара впустила его в мастерскую. Это было просторное, высокое, прохладное помещение, занимавшее половину строения, чистые белые стены упирались прямо в деревянную крышу. Другая часть амбара разделена на два этажа: кухня-столовая и подсобные комнаты внизу, три небольшие спальни и ванная наверху. Попасть на второй этаж, который раньше был чердаком, можно по крутой лестнице из мастерской; чердак имел балюстраду и снизу напоминал хоры.

Мара, откровенно скучая, по просьбе Найджела показала ему все помещение. Найджел выглянул из окна ее спальни — именно она видела, как Ситоны ходили по двору во время грозы. Он отметил, что эта комната больше других удалена от лестницы, ближе остальных спальня самого Торренса, а посредине второго этажа находилась свободная комната, похожая на склад.

Они вернулись в мастерскую. Пока Мара готовила кофе, Найджел изучал картины, низко развешанные на стенах, вдоль которых были сложены холсты. Реннел Торренс, безусловно, плодовитый художник. Признаки гениальности, однако, были не столь очевидны. В своей живописи он обращался к романтическим темам, воплощая их напыщенно, претенциозно и небрежно. «Он хочет предстать пророком, — думал Найджел, — но его видения надуманны и выглядят как жалкие попытки раздуть скромный талант до масштабов величия». Все картины казались однообразной серией незаконченных этюдов к еще не начатому шедевру.

Найджел повернулся к столу, заставленному грязными стаканами и красками вперемешку со старыми журналами. Один из них раскрыт на странице с фотографией Ситонов и Торренсов перед домом в Плэш Медоу.

«Творческое согласие, — прочитал Найджел. — Известный поэт Роберт Ситон с семьей перед своим старым прекрасным домом в Ферри Лэйси. Миссис Ситон принадлежит к роду Лэйси, которые владели здешним поместьем с незапамятных времен. Рядом — художник Реннел Торренс и его очаровательная дочь. Торренсы живут в Плэш Медоу, рядом, в старом амбаре, перестроенном для них мистером и миссис Ситон в удобную мастерскую».

Журнал был датирован июлем прошлого года. Найджел отложил его и перешел к другому столу, около кресла художника. На столе лежал круглый предмет, накрытый Материей. Найджел снял ее. У него перехватило дыхание — голова! Вылепленная из глины. Голова Роберта Ситона. Рядом с ней любой холст из находившихся в мастерской казался третьесортным. В скульптурном портрете была удивительная жизненная сила и энергия. Но поразительное дело: лицо поэта искажено гримасой злорадства и непристойности. Каждая черта была легко узнаваема, почти фотографически точна, в целом же получилось воплощение порока. Это было лицо дьявола, наслаждающегося своей отверженностью.

— Ну и ну! — пробормотал Найджел, накрывая голову материей.

— Как вы смеете! — От двери послышался негодующий голос Мары Торренс. Она резко поставила поднос с кофе на стол и бросилась между Найджелом и глиняной головой, будто защищая ее. — Как вы смеете без разрешения пялиться на мою работу!

— Так это вы сделали?

— Ненавижу, когда люди рассматривают мои незаконченные произведения, — сказала она уже более спокойно. — Извините, что так получилось.

— Незаконченные? Понятно.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я всего хотел спросить, таким ли на самом деле вы воспринимаете Роберта Ситона.

— О нет-нет! — На ее лице отразилось замешательство, голос стал тихим и нерешительным. — Я не знаю, почему так вышло, — сказала она, — это пугает меня. Я лучше начну снова.

— Но получилось хорошо. Очень хорошо. Ужасно хорошо!

— Что хорошо получилось? — спросил ее отец, входя в комнату.

Найджел указал на голову.

— А, да, действительно, Мара унаследовала кое-что от моего таланта. Кстати, это будет удар для Дженет. — Реннел Торренс довольно хихикнул, уселся в кресло и налил себе чашку кофе. — Она ведь просила об этом.

— Просила?

— Ага. Несколько дней назад — когда это было, Мара? Прошлую субботу Дженет была здесь. Мы говорили о современном искусстве. Безнадежная старая мещанка эта Дженет. Мара разгорячилась. По поводу абстракционистов. Любимая тема моей дочери, знаете ли, три изгиба, заглубление, назовите это композицией — и готово дело. Однако Дженет заявила, что Мара не сумеет сделать чей-либо портрет в реалистической манере, чтобы можно было узнать конкретного человека, не сумеет, как бы ни старалась. Дженет сказала: «Люди пишут абстрактную живопись потому, что не способны изобразить что бы то ни было в настоящем виде». Примитивно сказано, но я далек от того, чтобы не согласиться с этим. Моя дурочка, однако, твердила по-прежнему: «Изгиб, линия, крючок», затащила сюда Роберта, чтобы он ей позировал.

— И вы думаете, это удачное сходство? — спросил Найджел после некоторой паузы.

— Получилось хорошо. Правда, я не видел головы дня два.

Он встал с плетеного кресла, неуклюже подошел к столу и снял покрывало… Найджел увидел, как изменилось его лицо, и услышал вырвавшийся из горла странный звук. Чуть не перевернув голову, Реннел Торренс с яростью набросил на нее материю. Когда он приковылял назад к своему креслу, его одутловатое лицо было зеленоватого цвета.

— Извините, — сказал Торренс, — порой бывает плохо с сердцем. Мара, дай мне немного бренди, будь хорошей девочкой.

— Я дам тебе воды. Бренди ты уже выпил много за ленчем.

Когда девушка вышла из комнаты, Найджел спросил:

— Это не совсем Роберт Ситон, так ведь?

— Что вы, черт возьми, имеете в виду? Кто это еще может быть? — возразил художник с излишней для человека, у которого только что было плохо с сердцем, горячностью. — Позировал Роберт. Спросите Дженет. Она заставила его это сделать.

— Я хотел сказать, что получилось не совсем свойственное Роберту Ситону выражение лица, — ответил Найджел простодушно.

Вскоре после девяти вечера Блаунт подъехал к ферме Пола Уиллингема.

— Так ты собираешься погостить в Плэш Медоу на следующей неделе, как я слышал? — Это были первые слова суперинтенданта, сказанные Найджелу. — Весьма удачно придумано.

— Рад, что ты одобряешь. Но вот что я тебе скажу, Блаунт: я гораздо больше интересуюсь поэзией Роберта Ситона, чем его склонностью к убийству, если таковая имеется. И сделаю все, чтобы воспрепятствовать правосудию, если потребуется. У нас в стране не так много хороших поэтов, чтобы позволить расправиться с одним из них.

Суперинтендант был явно шокирован таким резким заявлением. Потом у него появилось довольное выражение лица, как у шотландца, который понял шутку без посторонней помощи.

— Думаю, что ты дурачишь меня, Стрэйнджуэйз. Конечно, у нас нет оснований подозревать мистера Ситона. Но домочадцы — это другое дело.

Блаунт рассказал, что, воспользовавшись соображениями Найджела, он сузил время поисков в Ферри Лэйси от полуночи с четверга до пятницы прошлой недели. Выяснил, будто женщина, живущая по соседству с домом садовника Ситонов, в ту ночь собиралась рожать. Ее муж вскоре после одиннадцати вечера пошел звонить доктору из автомата. Доктор же уехал по другому вызову, но ему обещали все передать. Муж — это был их первый ребенок — очень беспокоился. С двенадцати почти до часу ночи, когда доктор наконец приехал, он стоял в ожидании либо на крыльце своего дома, либо на дороге и был абсолютно уверен, что за это время никто по верхней тропе не проходил. Такое свидетельство, если на него можно положиться, говорит о том, что незнакомец от развилки избрал левую дорожку, ведущую к Плэш Медоу.

— И еще важный факт, — продолжал Блаунт, — этот парень говорит, что видел мистера Ситона идущим по дороге к Плэш Медоу незадолго до приезда доктора. Точное время он указать, естественно, не может, но примерно было без четверти час.

— Ты спрашивал об этом Ситона?

— Да. Он сказал, что выходил на прогулку, что часто гуляет по ночам, и в этом, кажется, нет ничего необычного. Когда началась буря, он ненадолго укрылся в лесу.

— Понятно, — произнес медленно Найджел. — Конечно, когда с нетерпением ожидаешь доктора, время еле ползет.

— Что ты имеешь в виду? — Блаунт пристально посмотрел на приятеля.

— Получается неувязка со временем. Ситон должен был быть дома до двенадцати тридцати. Видимо, обеспокоенный молодой супруг спутал время. Или же Мара Торренс ошиблась. Найджел пересказал Блаунту суть своего разговора с мисс Торренс.

— Ого! Мы должны заняться этим, — сказал Блаунт решительно. — Теперь о поездах. Есть экспресс из Бристоля, приходит на железнодорожный узел Чиллингем в десять пятьдесят восемь вечера. А другой — из Южного Уэльса — в десять девятнадцать. Оба в ту ночь шли точно по расписанию. Вероятнее всего, нам нужен бристольский экспресс. Контролер, проверявший билеты, не смог сообщить ничего полезного. Но Гейтс опросил людей на станции и вблизи нее: между десятью и одиннадцатью часами там никого подозрительного не заметили. Да у нашего субъекта, думается, не было причин маячить на виду у всех. Однако Гейтс еще не теряет надежды найти свидетеля, который бы видел нашего незнакомца по дороге от станции к Ферри Лэйси. У Гейтса было не слишком много времени, он еще поспрашивает в зоне дороги до самого Фоксхоул-Вуд.

— Я так понимаю, что вы еще не нашли голову или одежду убитого?

Блаунт пожал плечами. Полиция графства в окрестностях Плэш Медоу обшарила каждый участок, каждый палисадник в деревне. Но нельзя же было изрыть все вокруг, тем более что ни один из жителей деревни не слышал, чтобы ночью кто-то копал землю. Не далее как этим утром Блаунт спрашивал садовника Ситонов, не заметил ли тот следов свежеразрытой земли в их саду в пятницу или исчезновения каких-нибудь садовых инструментов. Тот ничего такого не заметил.

— Но имей в виду, — добавил Блаунт, — эти сельские жители очень скрытны. Боюсь, им ничего не стоит солгать, чтобы защитить Ситонов, то есть семейство Лэйси. Это все еще тип общества, очень похожий на феодальный, все горой друг за друга.

Во второй половине того же дня, вскоре после того, как Найджел уехал, двое из людей Блаунта начали тщательный обыск в Плэш Медоу. Миссис Ситон не возражала, когда суперинтендант попросил у нее на это разрешение, но настояла, что будет сопровождать их в комнатах первого этажа, чтобы они не повредили ее бесценные сокровища. Обнаружено ничего не было. Тем временем Блаунт опросил всю семью и не услышал ничего такого про ночь с четверга на пятницу, чем не было бы уже известно Найджелу.

— Конечно, я не добился никакого толку от этого странного карлика, — сказал Блаунт. — Он только выл. И еще мне нужно поговорить с мисс Торренс. Ее не было, когда я приехал.

Инспектор Гейтс не нашел никаких следов крови в помещениях фермы во время первоначального осмотра. Теперь Блаунт опросил дояра. Но результат был снова отрицательный.

— Почему дояра? — спросил Найджел.

— Ну, ведь там у них сплошной кафель, а с него все легко смывается водой.

— Ночью? Это было бы слишком рискованно: кто-нибудь мог услышать.

— Только не во время грозы. Правда, работник не смог точно определить, мылось ли помещение после того, как он сам его убрал накануне вечером.

— Я все же думаю, что ты слишком много внимания уделяешь Плэш Медоу.

Блаунт был уязвлен этим замечанием.

— Мне вовсе так не кажется, убитого последний раз видели идущим в том направлении. И дом стоит чуть в стороне от деревни. Если бы незнакомец пошел куда-нибудь еще, например к одному из коттеджей, и был убит там, а его голова и одежда вдруг исчезли, ну, тогда, вероятнее всего, кто-нибудь из соседей хоть что-то услышал бы, заметил неладное, пошли бы разговоры. К тому же мы должны с чего-либо начать, верно?

— Кто-нибудь из домочадцев Плэш Медоу выезжал недавно отсюда?

— Мистер Лайонел Ситон ездил в Лондон в прошлую субботу: провел уик-энд с друзьями. Мы об этом разузнаем, конечно. Больше никто не уезжал. Но у них и так было полно времени избавиться от одежды убитого.

— Однако от головы довольно трудно избавиться.

— В таком старом доме, как Плэш Медоу, наверняка есть два-три потайных места. Но пока у меня нет дополнительных улик, я не могу там все поставить вверх дном.

— И пока не будешь знать, чью голову вы ищете, не так ли? — заметил Найджел.

— Именно. — Блаунт поглядел на него задумчиво. — Скажи мне, Стрэйнджуэйз, ты знаешь что-нибудь о брате мистера Ситона?

— Освальде Ситоне? Знаю, что он мертв. Если это тебе поможет.

— О да. Официально он мертв.

— Что значит «официально»?

— Ситон-старший покончил с собой десять лег назад. Утопился. В Бристольском заливе.

— Что же из этого следует?

— А то, что его тело так и не обнаружили.

Найджел воздел руки к небу:

— Ну, Блаунт, это уж слишком! Ты думаешь, он оставил голову на берегу и…

— Я имею в виду, что тело человека по имени Освальд Ситон не обнаружено. Правда, там капризные приливы и отливы. Он оставил одежду и предсмертную записку в лодке, из которой выпрыгнул. Завещание не найдено. Роберт Ситон — его ближайший родственник — подал заявление о полномочиях на управление имуществом. Через определенное время, после наведения всех справок, суд разрешил исходить из предположения о смерти, и Роберт вступил в права собственности. Предсмертная записка была подлинной — она касалась в основном неурядиц в делах. Знавшие Освальда Ситона рассказывали, что он вел себя за несколько дней до смерти странно, был обеспокоен, плохо выглядел и все такое. Но ничего криминального, казенных денег не растрачивал, нельзя предположить и инсценированное самоубийство — иначе решение суда о предполагаемой смерти не было бы получено так быстро.

— Кто тебе все рассказал? Его брат?

— Я знал об этом раньше, а Роберт Ситон недавно подтвердил. Мы изучили все материалы о каждом, кто даже отдаленно связан с этим делом.

— Если это так, то имело место ясное как день самоубийство.

— Да, — Блаунт вздохнул, — но был бы Освальд жив, он бы вполне мог быть тем человеком, который знал эту местность достаточно хорошо, чтобы избрать кратчайший путь через лес. Он не был здесь уже десять лет, с тех пор выход из леса опутали колючей проволокой, иначе он не пошел бы этой дорогой. И еще одна интересная деталь, — добавил Блаунт задумчиво. — Твое упоминание о «голове путешественника» — это как раз про него. Освальд Ситон работал главным коммивояжером в фирме своего отца по производству электрооборудования.

— А что сказано в отчете полиции про особые приметы на теле утопленника? Может ли здесь быть полезен Роберт Ситон?

Блаунт покачал головой:

— Состояние трупа таково, что он не смог бы опознать брата, даже если бы хотел. Да и прошло десять лет. В официальном рапорте отмечено отсутствие особых примет — старых переломов, родимых пятен и так далее. Под описание возраста, роста, размера ног и рук подходят сотни людей. Нет, Стрэйнджуэйз, я бы просто терял время, если бы пытался найти связь между этим убийством и самоубийством десятилетней давности.

— Исчезновение десятилетней давности, ты хочешь сказать?

— Если быть педантичным. Но полиция и суд по наследственным делам были удовлетворены. Для нас этого достаточно.

— Я, пожалуй, — сказал Найджел после паузы, — сам покопаюсь…

— Покопаешься? Где?

— В прошлом.

Изучение прошлого началось на следующее утро, участником его стал Пол Уиллингем. Суть их неторопливого разговора, во время которого Пол предавался воспоминаниям на огородике за фермой, где пахло навозом, складывалась для Найджела из двух частей: под названиями «Ф» — факты и «С» — слухи:

(Ф.) — Старый мистер Лэйси, отец Дженет, разорился во время кризиса тысяча девятьсот тридцатого года и был вынужден расстаться с Плэш Медоу. Он продал дом Джеймсу Ситону, отцу Освальда и Роберта, преуспевавшему производителю электрооборудования, человеку, который всего добился сам и чья фабрика находилась в Редкоуте, на другом берегу реки. Вскоре старик Лэйси умер. Дженет и ее мать купили коттедж в Ферри Лэйси.

(С.) — Дженет пыталась заарканить Освальда — безуспешно.

(Ф.) — Детство Освальда и Роберта прошло в Редкоуте, когда это был еще маленький чистый торговый городок; они хорошо знали окрестности, ловили рыбу в Темзе около Ферри Лэйси И т. д.

(Ф.) — Освальд поступил на работу в фирму своего отца, сделал карьеру — стал главным коммивояжером, с тысяча девятьсот тридцать второго по тридцать шестой год фактически возглавлял дело. Его отец, тяжело больной, но достаточно еще энергичный, к тому времени умер.

(Ф.) — Джеймс Ситон: жесткий, пуританского воспитания, черствый человек с мелкобуржуазным нонконформистским сознанием. Всю собственность завещал Освальду. Роберта оставил без гроша, так как тот: а) женился очень рано, против воли отца на красивой, но низкого происхождения девушке из Редкоута, б) отказался работать в фирме отца, заявив, что сам себя прокормит литературными занятиями.

(С.) — Роберту пришлось очень туго в молодые годы: страшная бедность, жена умерла в результате то ли недоедания, то ли отсутствия медицинской помощи.

(Ф.) — После смерти отца Роберт, уже вдовец, ненадолго приехал в Плэш Медоу.

(С.) — Дженет стала охотиться за ним, Освальд этому не мешал.

(Ф.) — В тысяча девятьсот тридцать восьмом, вскоре после самоубийства Освальда, они были помолвлены. Получив судебное решение о предполагаемой смерти Освальда, Роберт продал фабрику. Налог на наследство не помешал ему получить приличную сумму.

(С.) — Дженет вышла за Роберта, чтобы вернуть Плэш Медоу семье Лэйси, — об этом судачили в округе.

(Ф.) — Торренсы впервые появились в этих местах около тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Проводили отпуск в августе, путешествуя в автофургоне. Реннел Торренс к тому времени развелся с женой, имел на попечении единственного ребенка, Мару, которой было тогда около четырнадцати. Они приехали сюда следующим летом. Потом о Торренсах ничего не было слышно, пока художник с дочерью не поселились в старом амбаре в тысяча девятьсот сорок пятом году. До этого времени никаких контактов между Торренсами и Ситонами не замечено.

(Ф.) — Финни Блэк: привезен в Плэш Медоу Робертом и Дженет Ситон через месяц после свадьбы. О его происхождении ничего не известно. Парочка проводила медовый месяц в Дорсете.

(С.) — В деревне говорят, что Финни — внебрачный сын Роберта.

— Ну вот, — сказал Пол, откинувшись в шезлонге и осторожно выуживая из своей пивной кружки залетевшую туда пчелу. — Это все, что я могу вспомнить. Что скажешь? Какова твоя версия происходящего?

— У меня ее нет.

— Тогда послушай мою: человек, которого мы знаем как Роберта Ситона, вовсе не Роберт Ситон.

— В самом деле? Кто же он?

— Брат Освальд. Слыл подлецом, гонялся за хорошенькими девочками — чем моложе, тем лучше. Здорово влип в одну историю, инсценировал самоубийство, дал Роберту отступного, чтобы тот убрался из страны, сбрил бороду…

— А у него была борода?

— Была. И возвратился в Плэш Медоу под видом своего брата. Он был всего на два года старше и очень похож на Роберта.

— Настолько похож, что Лайонел и Ванесса ничего не поняли?

— Они не очень часто видели своего отца в последние годы, после того, как умерла их мать. Роберт отослал детей жить к родственникам. Дженет, конечно, понимала, что произошло на самом деле, и, шантажируя Освальда, заставила его на ней жениться. Потом, через десять лет, Роберт возвращается из-за границы, Освальду грозит разоблачение, и он решается на убийство. Ну как? Отлично, не правда ли?

— В этой версии много дыр, которых нечем залатать. На чем ты основываешь свою нелепую теорию?

— На том факте, что так называемый Роберт Ситон за последние десять лет не писал стихов, — сказал Пол, резко наклоняясь вперед.

— Но…

— Он только говорит вместе с Дженет, что пишет эпическую поэму о первой мировой войне. Весьма сомнительно, старина. Лучше не верь. Все эти маленькие записные книжечки, которые ты принес вчера, не содержат ничего нового, не так ли? Ты попроси у него какую-нибудь рукопись после тридцать восьмого года. Готов спорить на пинту пива, что ничего не получишь.

— А какова роль Торренсов?

— Торренсы? Ну-ка дай подумать. Им пока нет места в моей версии. А, знаю, Торренс лежал пьяный среди дюн, когда же протрезвел, увидел, как Освальд оставляет на берегу Бристольского залива одежду и предсмертную записку, а затем крадучись уходит. Художник наводит справки, догадывается о мошенничестве Освальда и шантажирует его. Так что псевдо-Роберт, то есть бывший Освальд, вынужден был предоставить Торренсу уютное жилье.

Найджел мрачно посмотрел на друга.

— Я думаю, что тебе лучше заниматься сельским хозяйством, — сказал он.

Пол улыбнулся:

— Ты полностью отвергаешь мою версию? Не могу сказать, что меня это огорчает: я придумал ее минуту назад.

— Тем не менее, — сказал Найджел, — ты хоть и неуклюже, но затронул два очень важных момента. Интересно, знаешь ли ты здесь еще кого-нибудь, кто прежде был хорошо знаком с Ситонами?

Пол немного подумал.

— Есть некий старик Кили. Издает «Редкоут газетт». Он местный — многое помнит. В сущности, я мог бы отвезти тебя к нему завтра утром и передать с тобой немного яиц. На обратном пути, если хочешь, заедем в Плэш Медоу, и я тебя там оставлю.

На следующее утро в одиннадцать тридцать Найджел сидел в кабинете редактора. Пол договорился о встрече по телефону и привез Найджела в небольшое закопченное здание около железнодорожной станции, где размещалась редакция «Редкоут газетт». Мистер Кили, седой человек располагающей внешности, без пиджака, взял корзину с яйцами у Найджела и поставил среди бумаг на стол.

— Поблагодарите мистера Уиллингема. Жена будет довольна. Забавно выглядит, как мы сейчас возвращаемся к старой системе бартерных сделок.

— А что получит Пол в обмен? — решился спросить Найджел.

— Ну, об этом с ним предстоит поговорить, — ответил мистер Кили спокойно. — Садитесь, пожалуйста. Вот, позвольте, я освобожу для вас стул.

Казалось, у редактора Кили в распоряжении полно времени. Он неторопливо набил трубку, позвонил, чтобы принесли чай, и только тогда уселся в свое редакторское кресло. С осторожно-смущенным видом человека, который вдруг понял, что передает нить разговора в руки интервьюеру, он спросил Найджела, чем может быть ему полезен.

Найджел решил действовать в открытую, сразу выложив карты на стол. Он сообщил о своих дружеских отношениях с суперинтендантом Блаунтом и знакомстве с Робертом Ситоном. Сказал, что хотел бы полнее представить себе прошлое Ситона, о котором знает сейчас немного. Намекнул, что по принципу бартерного обмена сделает все возможное, чтобы «Редкоут газетт» получила эксклюзивный материал по делу в Ферри Лэйси, как только получит к нему доступ.

— Какое отношение имеет убийство в Ферри Лэйси к Бобу Ситону? — спросил Кили.

— Предстоит, видимо, долгое расследование.

— Я не уверен, что «Редкоут газетт» так уж заинтересована в эксклюзивном материале. Мы не Флит-стрит. И все здесь высокого мнения о мистере Ситоне.

— Не более высокого, чем я. Полицейское расследование — страшная вещь для кого угодно, и я, насколько возможно, хочу отвести от Роберта Ситона этот удар.

— Да, у Боба в жизни было достаточно невзгод. Я не собираюсь к ним добавлять что бы то ни было.

— Поверьте, мистер Кили, — сказал Найджел убежденно, — я не пришел бы сюда, если бы это чем-то ему грозило. Просто расследование сконцентрировалось на Плэш Медоу, будем надеяться, временно. Я очень высокого мнения о Ситоне, хотел бы помочь ему и, конечно, его семье. Но не могу этого сделать, пока не узнаю всей подноготной.

Редактор посмотрел на Найджела долгим задумчивым взглядом. Потом проковылял к двери, приоткрыл ее и выкрикнул:

— Мистер Артур, я буду занят в течение получаса, — и сел на свое место.

— Вы знали Ситона еще мальчиком? — спросил Найджел.

— Да, мы росли вместе — он, я и Освальд. Все трое ходили в школу и попадали в разные переделки.

— Старый мистер Ситон, их отец, был весьма суров, мне рассказывали.

— Он жил как умел, мистер Стрэйнджуэйз. О, это был в своем роде гений. Благодаря Джеймсу Ситону на карте появился Редкоут. Начал с маленького магазинчика и дошел до фабрики. Давно известный путь к успеху. Редкоут в конце концов стал чем-то промежуточным — полуиндустриальным-полусельским, трудно понять. Джеймс Ситон не думал о том, что будет с Редкоутом. Он хотел нажить состояние — и нажил его, а потом попытался стать сельским джентльменом.

— А что он собой представлял как человек, как отец?

Мистер Кили осторожно отодвинул в сторону пузырек с клеем, взял карандаш и начал машинально что-то чертить на бумаге. Его оксфордширский акцент стал еще заметнее.

— Не стану утаивать от вас: во мне и сейчас закипает кровь, когда я думаю о том, как он обращался с ними обоими. Избиения, запугивания, поучения, вспышки ярости. Суровый, гневливый пуританин. И страшно хитрый в делах, как все эти лицемерные сектанты. То, что я говорю, — не для записи: мне должно помнить о местных рекламодателях. Я полагаю, все это отчасти помогло Бобу стать поэтом: ему нужно было какое-то убежище, и его убежищем стала поэзия. Но удивительно — жизнь не испортила Роберта, как его брата.

— У поэтов крепкий внутренний стержень.

— Ну, он всегда был по-своему упрям, если так можно сказать, эластичен, упруг. Старый Джеймс Ситон уважал его за это. Он понимал, как опасно, точнее, бесполезно, слишком сильно давить на Боба.

— Что вы имеете в виду?

— Вернувшись из Оксфорда — он получил там стипендию, и отец стал вроде бы помягче к нему относиться, — Боб влюбился в Дейзи Саммерс. Дейзи работала на фабрике. Милая, прелестная девушка, просто золото, — она была первой красавицей Редкоута. Но предстоящий брак не устраивал Джеймса Ситона. Чтобы его сын женился на фабричной, на дочери обыкновенного рабочего — ну уж нет! Произошла страшная ссора. Боб, конечно, женился — выстоял против отца. Но это, вместе с его отказом работать в фирме, привело к тому, что Джеймс поставил на младшем сыне крест. Как бывало в старину, его попросту выгнали: «Не появляйся больше на пороге моего дома». Он и не появился. Поехал во Францию в тысяча девятьсот семнадцатом, потом служил в армии. Когда демобилизовался, у них с Дейзи наступили трудные времена. Я тогда на Флит-стрит работал и часто виделся с ними. Боб не чурался никакой работы — немного писал в газеты, немного читал лекции, и все это оставляло ему достаточно досуга, чтобы сочинять стихи. Тяжелое это дело — перебиваться с хлеба на квас. Да еще с женой и ребенком. И все же они были счастливы, очень счастливы. Пока не родился второй ребенок. Дейзи серьезно заболела. Боб забыл о гордости и написал отцу письмо, в котором в первый раз просил денег. Теперь он стал старше и меньше думал о гордости, чем в молодые годы. Ну а Джеймс Ситон ничего не забыл и ничего не простил. Он ответил Бобу, что тот может стать его компаньоном, если бросит литературу. Поверите ли? Стихи Боба были тогда уже хорошо известны. Но старый Джеймс представлял себе поэзию, театр и все такое прочее как дьявольское наваждение. Я думаю, что Боб бросил бы писать ради Дейзи, только она и слушать ни о чем не хотела. Дейзи была стойкой женщиной. Однако ж нет, вряд ли он на это пошел бы. Так или иначе, она умерла. У Боба не было денег послать жену за границу, доктора говорили, что это спасло бы ее. И Дейзи не стало. Не хочу думать о том, что он тогда чувствовал. В сущности, поэзия — если уж смотреть в корень, — его поэзия погубила ее. А через год или два умер старый Джеймс. Слишком поздно. Бедняга Боб, тяжелая была у него жизнь. Вы знаете, люди говорят о том, будто бедность облагораживает: счастлив художник, творящий на чердаке, и все такое прочее. Бог мой, Роберт мог бы рассказать им, что это такое. Я думаю, он бы пошел на многое, лишь бы не пережить все снова.

Наступило молчание. Потом Найджел спросил:

— Вас не удивило, что он опять женился?

— Нет. Он страдал от одиночества. Он хотел, чтобы у Ванессы была мать. Для него женитьба стала лучшим выходом. Но меня удивило, что он женился на Дженет Лэйси. Или, вернее, что она вышла за него замуж. Дженет властная и надменная особа, хоть и из разорившейся семьи.

— Может быть, она пожалела его?

— Или он ее. Роберт всегда был склонен к неожиданным донкихотским поступкам. Он странный человек. Этот карлик — знаете, Боб сказал мне, что нашел его всего избитого в деревне, недалеко от того места, где он с Дженет проводили медовый месяц. Боб подобрал его и привез в Ферри Лэйси. Не знаю, как ему удалось уговорить жену.

— Кажется, теперь она очень гордится карликом.

— У нее нет своих детей. Но старина Боб по-своему получает то, чего хочет. Как это происходит, Бог знает.

— Возможно, ему много и не надо.

— Он весь в себе, хотите сказать? Похоже. Роберту и нужно было все переложить на жену. Говорят, у нее железная воля. Она управляет Ферри Лэйси и Хинтон Лэйси, управляла бы Редкоутом, если бы пришлось. Дженет отстала от жизни лет на пятьдесят, но она слишком вошла в образ правительницы усадьбы и последней в роде Лэйси и преуспевает во всем, что ни делает. Я бы не хотел стать у нее на пути. Мой предшественник напечатал редакционную статью, где была критика в адрес Дженет в связи с какими-то местными проблемами — это было еще до ее замужества, — и на следующий же день она ворвалась сюда чуть ли не с охотничьим хлыстом. Не добилась эта дама лишь одного.

— Чего же?

— Скорее — кого: Освальда Ситона. Не то чтобы она хотела его; Плэш Медоу, старое имение, — вот что ей было нужно. Пожалуй, она бы вышла замуж за любого, чтобы вернуть наследство рода Лэйси, — вот какова жажда власти.

— Каким человеком был Освальд?

Мистер Кили поднял глаза:

— Если я скажу вам, что худший враг не пожелал бы ей встретить Освальда, вам кое-что станет ясным. Хоть про покойников плохое не говорят, но он был просто дрянь. Весьма преуспевал в делах фирмы, однако воспитание, которое дал ему отец, разрушило его. Он был хитрый, изворотливый и жестокий. Впрочем, не уверен, что виноват лишь его отец. Помню, Освальду тогда было лет семь, я вошел к ним в дом и услышал, как он говорит: «Сначала я суну в огонь твои ступни, и ты закричишь. Потом ноги, до колен, и ты закричишь еще громче, но я тебя не стану жалеть. Вся твоя кровь закипит и запузырится. Это адский огонь, и он с моей помощью сожжет тебя постепенно». Я вошел в комнату — Освальд как раз засовывал куклу в огонь через каминную решетку. С тех пор я поверил в первородный грех, мистер Стрэйнджуэйз.

— Так его смерть не была ни для кого утратой?

Редактор упер язык в щеку, вывел особенно сложный узор на бумаге.

— Это самоубийство. Да. О покойном шибко не горевали. Я сам был почти счастлив. Между нами говоря, ничьи дочери — а у меня их две — не были в безопасности, пока тут находился Освальд Ситон. Но мне было бы спокойнее, если бы нашли тело.

— Но ведь…

— Да, я знаю, сомнений быть не могло. Но, как я уже вам сказал, Освальд выкрутится из чего угодно.

— Даже из собственной смерти?

— Он не оплошает.

— Почему он покончил с собой?

— Неурядицы в фирме. Так говорили. Он оставил письмо, как вы знаете. Все было предусмотрено.

— Но вы не очень-то этому верите?

— Когда крысу загоняют в угол, — сказал мистер Кили с нажимом, — она дерется. Не скажу, что у фирмы Ситона тогда не было проблем, — появились сильные конкуренты за границей. — Он взъерошил седые волосы. — Но я заболтался. Что еще вы хотели узнать?

— Я полагаю, ваша газета публиковала подробный отчет о смерти Освальда Ситона. Если вас не затруднит моя просьба, мне хотелось бы посмотреть эти номера.

— Да, мы публиковали материалы о происшедшем. Дженет Лэйси использовала свое влияние, чтобы замять это дело. Думаю, именно тогда она невзлюбила «Редкоут газетт» еще больше. Поэтому я не так часто вижу Боба Ситона, как хотелось бы. К тому же он теперь знаменитость. Да, давно ли мы сидели рядом с ним в школе, изучая грамматику. Я до сих пор ее изучаю.

Найджел тепло поблагодарил редактора за помощь. Минут пятнадцать он внимательно просматривал номера газеты с отчетами о смерти Ситона, вырезки с откликами из разных журналов и наконец покинул здание редакции. Вместе с Полом Уиллингемом он позавтракал в «Золотом льве». Найджел был очень рассеян. Садясь в машину Пола, он спросил:

— Не мог ли ты остановиться у магазина игрушек?

— Любого?

— Да.

Пол Уиллингем пристально посмотрел на него, потом, проглотив какую-то, видимо ироническую, реплику, включил зажигание.

Глава 5

Глиняная голова

Найджел Стрэйнджуэйз сидел на лужайке, откинувшись в кресле. На столе перед ним лежала стопка записных книжек Роберта Ситона. То ли дом, словно женщина, отвлекал его внимание, то ли мешал шум плотины из-за окутывающего все и вся неподвижного плотного воздуха, но Найджел никак не мог сосредоточиться на этих записях. В тот полдень, казалось, на всех предметах лежала печать фатальности. О чем так настойчиво напоминала плотина? От одной из увядавших перед домом роз отделился лепесток и полетел к земле. Когда он опустился, Найджел вздохнул с облегчением: он опасался, что, падая, лепесток произведет землетрясение. Голубь, вдруг заворковавший над головой, заставил его вздрогнуть.

Найджел попытался отбросить свои мысли, взял одну из записных книжек, но она так и осталась нераскрытой лежать на его коленях. Красивый дом не терпел соперников. «Так ты ревнуешь? Ты хочешь избавиться от меня, поглотить меня целиком? Я мог бы противостоять чарам плоти и крови. Но чарам кирпича и цемента, от которых исходит дух человеческих надежд, желаний и трагедий… — о, смотри на меня своими стеклянными глазами!» — пробормотал Найджел.

Найджел намеренно резко встал и повернул кресло так, чтобы сесть спиной к дому. Он видел его в июне окутанным пеленой роз. Видел и на прошлой неделе, более реальным, от мира сего. Нынче в полдень Плэш Медоу вновь изменился. Дом стал Найджелу ближе, слабый и беззащитный, он, казалось, просил о чем-то. Великолепие и высокомерие сменились беспомощностью. Или хуже — страхом, паникой, чувством вины?

Теперь говорил вслух:

— Заткнись! Ты сводишь меня с ума.

— Но я не сказал еще ни слова.

Найджел вздрогнул и обернулся. Это был всего лишь Лайонел Ситон, бесшумно по газону приблизившийся к нему.

— Извините, — сказал Найджел, — я разговаривал с вашим домом.

— Прошу прощения, что прервал разговор, — ответил вежливо молодой человек. — Я вас понимаю.

— А что, вам он тоже действует на нервы?

— Иногда. — Лайонел Ситон уселся на траве перед ним, скрестив ноги и глядя в лицо Найджелу. — Мне пора отсюда уехать.

— Чтобы начать работать? Вы это хотите сказать?

— Да. Я только в прошлом году демобилизовался. Дженет предпочла бы видеть меня студентом Оксфорда, но… — Его по-военному резкий голос оборвался.

— Но вы хотите быть самостоятельным? — предположил Найджел.

— Верно. Если только знать, что для этого нужно делать. К сожалению, я ничего не умею, поскольку ни к чему не подготовлен, попал в армию сразу же после школы. А на войне учат только убивать. Может, стать эмигрантом? Австралия, кажется, приглашает англичан.

— Это слишком далеко.

— Не так уж далеко, если мне там понравится.

— Я думаю, — осторожно сказал Найджел после паузы, — ваш отец отбрасывает слишком большую тень.

Лайонел Ситон посмотрел на него острым, почти враждебным взглядом:

— Но он ничего плохого…

— Я хотел сказать, нелегко быть сыном гения.

— Теперь понимаю. Да, в каком-то смысле с ними обоими одинаково трудно.

— Вы о своей мачехе?

— Я здесь не нужен никому.

— Но тогда ничто вас и не удерживает.

— Вы думаете? А полиция?

— Они больше сюда не придут. Однако, может быть, вы имеете в виду что-то еще?

Некоторое время Лайонел молчал, задумчиво глядя на Найджела, который почувствовал, что имя Мары Торренс готово слететь с его уст.

— Ванесса, — сказал Лайонел наконец. — Я хотел бы быть спокоен за нее.

— В каком смысле?

— Дженет делает все, что может, — уклончиво ответил юноша. — Но они не очень-то ладят друг с другом, как вы заметили. А мой отец… на первом месте у него работа. Кроме того, как раз рождение Ванессы стало причиной смерти нашей матери, и, естественно, он… Если бы я был уверен, что она благополучно выйдет замуж!.. Эта девушка может увлечься каким-нибудь опасным типом, привлекательным эгоистом-невротиком. Она страшно ранима.

— Ей придется учиться на собственных ошибках.

— Во всяком случае, мне надо быть рядом с ней, пока не кончится вся эта заваруха, — сказал Лайонел, отвернувшись.

— Он не должен был бы задевать ее, так ведь?

— Ну как это может не задевать ее, — нетерпеливо возразил Лайонел, — когда полиция выставила кордон вокруг Плэш Медоу? Они торчали здесь целую неделю. Почему-то вбили в голову, что этого парня прикончили здесь в округе.

Он замолчал, будто ожидая ответной реакции. Когда ее не последовало, Лайонел взглянул ему прямо в лицо:

— Надеюсь, мы можем доверять вам?

— Доверять мне?

— Вы хорошо знаете, о чем я говорю, — резко ответил молодой человек. — Вы не должны быть пятой колонной.

— Я нейтрален. В данный момент. Я поклонник вашего отца.

— Он тоже вас ценит. Тем больше оснований, чтобы…

— Все вы, по-моему, пытаетесь тайком защищать его, — перебил Найджел. — Но судя по тому, каким я видел вашего отца, он сам может вполне за себя постоять.

— Вы так думаете? — Лайонел Ситон с бесстрастным видом пытался осмыслить неожиданное суждение. — Возможно, вы и правы. Но это не совсем в традициях нашей семьи.

— Ваш отец — поэт и настолько восприимчив к тому, с кем или чем имеет дело в данный момент, что каждый человек видит в нем отражение себя самого.

— Не совсем понимаю, о чем вы говорите.

— Ну, возьмите Пола Уиллингема. Первое, что он сказал о вашем отце, — «хороший малый, спокойный, у него стадо гернсейских коров». Мистер Кили назвал его упорным, неунывающим. В семье считают, что Роберт Ситон — редкий хрупкий сосуд, который нужно оберегать.

— Вы хотите сказать, что он подчиняется каждому из существующих о нем представлений?

— Да, сначала неосознанно. Но потом почти намеренно воплощается в того, с кем имеет дело.

Молодой человек задумался.

— А кем он становится с вами?

— Криминалистом-любителем, конечно. Недавно, когда я описывал, как мог выглядеть тот человек, которого убили, он казался страшно возбужденным, на какой-то миг прямо-таки превратился в ищейку, взявшую след. Поразительно, он был абсолютно беспристрастен — сказал, что по описанию убитым мог быть его брат Освальд.

— Правда? Это правда? — Найджел мог бы поклясться, что Лайонел сказал это с восхищением. — А вот и Финни с чаем. Мой отец для него герой как-никак. Значит ли, по вашей теории, что Финни и сам герой?

Найджел засмеялся:

— Мой любимый конек унес вас слишком далеко.

— Но Финни и есть герой. Однажды спас моего отца от быка. Стал у того на пути и отогнал палкой. Кто бы мог такое ожидать от этого чертенка? Силен как лев.

— Силен и молчалив. Он действительно немой?

— Насколько мне известно, да. А что?

— Когда я был здесь у вас в июне, ваша мачеха сказала, что Финни — шут, у которого много мудрого в словах. Вы помните?

— О, это все выдумки Дженет. Разве вы не слышали, как любая женщина говорит то же самое о своей любимой собаке?

— Понятно.

Финни Блэк приблизился, они замолчали. Карлик накрывал стол под каштаном без обычных ужимок и ухмылок. Он хмуро глянул на Найджела, на маленьком уродливом лице выступили капли пота, а в движениях не было обычной ловкости.

— Похоже, надвигается гроза, — сказал Лайонел, вытирая лоб. — Уф, она уже близко, не так ли?

Дверь дома отворилась. Появились Роберт и Дженет Ситоны. На миг Найджелу Стрэйнджуэйзу стало дурно: он увидел, что поэт несет под мышкой собственную голову.

— Хороша, не так ли? — сказал Роберт Ситон, осторожно кладя ее на стол.

Мара Торренс кое-что изменила в своей работе с тех пор, как Найджел видел ее в последний раз. Порочное выражение лица исчезло, но исчезла и живость изображения. Теперь это было очень близкое, но невыразительное сходство.

— Я позвоню в колокольчик, если мне еще понадобится кипяток, — сказала Дженет Финни Блэку, который дико уставился на скульптуру пристальным и недоумевающим взглядом. Уходя прочь, он несколько раз оглянулся.

— Тебе не надо было показывать это Финни, — сказал Лайонел. — Такое зрелище плохо подействует на него, особенно перед грозой.

— Ерунда, — ответил Роберт весело. — С какой стати? Вам нравится, Стрэйнджуэйз?

— Точно хорошая фотография.

Дженет Ситон перевела на него взгляд своих выпуклых глаз.

— Но душа отсутствует. Не так ли? Я целиком согласна с вами. Образчик добротного скучного реализма — не более. Как раз подойдет для Королевской академии искусств.

— О, ты не должна строго судить Мару, — засмеялся Роберт. — В конце концов, сама же ее и подзадорила добиваться большего сходства, хотя ей свойствен другой стиль.

— Тогда вовсе не надо было браться, — ответила Дженет Ситон осуждающе. — Вы интересуетесь, пластическим искусством, мистер Стрэйнджуэйз?

— Немного.

Эта женщина удивила его снова: она разразилась лекцией о безобразной скульптуре, мелькали такие выражения, как «кубические факторы», «абсолютный смысл», «плоскость», «объем», «упругость», «динамическое соотношение масс», «бессознательное равновесие»…

Когда Дженет закончила свою речь, наступило уважительное молчание, нарушенное наконец словами мужа:

— Именно с этим ты собираешься выступить перед слушательницами женского института в субботу?

— Я, конечно, кое-что упрощу для них, — ответила супруга без тени юмора, что удручающе подействовало на Найджела.

— Дженет вычитала все это в статье Херберта Рида, я полагаю, — сказал Роберт Ситон. В его замечании чувствовалось какое-то ничем не объяснимое злорадство.

Найджел указал на стопку записных книжек:

— Я хотел бы встретиться с вами один на один в вашем рабочем кабинете сегодня вечером, если позволите, — сказал он Роберту.

— Конечно. Может быть, около шести? Мне сначала нужно поработать над поэмой.

— Она пишется успешно?

Слабая таинственная улыбка придала лицу поэта блаженное выражение, подобное тому, какое появляется у застенчивого ребенка, получившего коробку конфет.

— Да, вполне, — сказал он, — все вообще идет успешно, я думаю.

Он встал, взял голову под мышку и быстро пошел в дом.

Ровно в шесть часов Найджел входил в кабинет Роберта Ситона. Поэт сидел за столом со спокойным, отрешенным выражением, глиняная голова лежала перед ним. Они поговорили об одной из рукописей, которую Найджел изучал после чая. Потом Роберт Ситон позвонил в колокольчик и попросил Финни Блэка принести немного хереса. Вскоре карлик вернулся с бутылкой и стаканами на подносе. Казалось, он не мог оторвать глаз от глиняной головы на столе Ситона. Лицо его дергалось, в тот вечер оно было белым и одутловатым, как на миниатюрной фотокарточке.

— Хорошо, Финни, можешь идти, — сказал поэт мягко и повернулся, чтобы разлить херес.

Найджел, сунув руку в карман, подошел к столу и склонился над ним.

Роберт Ситон приблизился к Найджелу со стаканом вина.

— Прошу вас. Боже мой, что за чертовщина! Это вы сделали? — Ситон указал на глиняную голову, у которой вдруг выросла жесткая борода, как у сатира. Вино выплеснулось из стакана.

— Да, — ответил Найджел.

— У вас удивительная склонность к уродливым метафорам, молодой человек, — сказал поэт. — Вот уж действительно — ухватить меня за бороду в моем логове!

— Я хотел лишь посмотреть, как это выглядит. Купил в магазине игрушек в Редкоуте сегодня днем.

— И как же это выглядит? — спросил Роберт Ситон, склонив голову набок, словно черный дрозд, прислушивающийся к шорохам в траве.

— Точно так же, как лицо сатира, вырезанного из дерева Марой Торренс, — того, что вы мне показывали, когда я был здесь в июне.

— Ей-богу, это так! Вы правы, — сказал поэт с воодушевлением. — Теперь будет лучше, если вы уберете бороду. Я не хочу, чтобы Ванесса вошла и случайно увидела ее: она не должна представлять своего отца в образе сатира, тем более, — добавил он, — что я не таков.

Наступило неловкое молчание. Мужчины сели в кресла.

— Конечно, конечно, — сказал наконец Найджел. — Я должен извиниться за… ну, за неуместное любопытство.

— Если бы это было только мое дело, но беда в том, что оно в большей степени касается Мары. Это ее секрет.

— Мара так восхищается вами. Она сказала мне, что вы были очень добры к ней в прошлом.

Роберт Ситон прервал его протестующим жестом:

— Я полагаю, вы кое о чем догадались и поняли, как все мы должны быть осторожны сейчас, — произнес он медленно. — Ей так вредно волноваться, вспоминать о прошлом. Не ворошите его, дорогой друг, если можете, тут не до шуток.

— Разумеется. Но знаете ли, полицейское расследование предполагает копание в прошлом.

Поэт вздохнул:

— Да, понимаю. Это такое неудобство.

— Боюсь, что оно немало мешает и вашей работе.

Слабая таинственная улыбка снова заиграла на лице Роберта Ситона.

— Нет, не могу пожаловаться. Я нахожу даже, что это стимулирует. И потом, конечно, Дженет отличный цербер. Думаю, и вашему другу, суперинтенданту, трудно преодолеть такую преграду. Между прочим, он снова был здесь сегодня утром.

— Вот как?

— По-видимому, в деревне заметили тогда, что я возвращался с ночной прогулки, и будто это не совпадает по времени с тем, когда Мара видела Дженет и меня во дворе — мы шли взглянуть на Китти. Полагаю, что тот парень перепутал. Ваш суперинтендант, казалось, был вполне удовлетворен этим объяснением. Но мне не нравится, что у Мары пытаются выудить какие-то показания.

Найджел смолчал по поводу выдающейся способности своего друга прикидываться удовлетворенным частью улик.

— Если не возражаете, я дал бы вам совет, — сказал он. — Надеюсь, вы не станете, стремясь сохранить в тайне дела мисс Торренс, создавать у полиции впечатление, будто умалчиваете о событиях не очень отдаленного прошлого.

— Полиция получит все сведения, которые мне известны, — ответил Роберт Ситон решительно.

— Хорошо. Ну, я пойду приму душ перед обедом.

Спустя некоторое время, когда Найджел причесывался в своей комнате, напевая что-то грудным баритоном, дверь отворилась.

— Я услышала, как вы поете, — сказала Ванесса. — Можно войти? Я не знала, что вы здесь.

— Вот как?

— Я хотела сказать, что обычно здесь гостей не селят. Комната для них в другом конце коридора.

— Окнами во двор?

— Да. — Ванесса с любопытством обошла комнату, потрогала его туалетные щетки, понюхала крем для бритья. Казалось, она набиралась храбрости, чтобы сделать важное заявление. — Уф, здесь очень душно, правда? Может, лучше открыть окно? Очень вредно, знаете ли, спать в непроветренном помещении. Лейтенант — ну, знаете, та, которая руководит у нас в школе девочками-скаутами, я вам о ней говорила, — так она делает зарядку перед открытым окном каждое утро, зимой и летом. Лейтенант говорит, что каждая девушка должна брать с нее пример, она говорит, что гимнастика на свежем воздухе наилучшим образом подготавливает к здоровому материнству. — Ванесса бросила в его сторону меланхоличный взгляд: — У вас нет ли случайно ненужных вам фарфоровых собачек?

— Ты собираешь их?

— Да. Хотите посмотреть мою коллекцию? Я начала собирать ее в январе прошлого года. Филисити — она моя лучшая подруга — собирает египетских скобов.

— Что? А, скарабеев!

— М-м… думаю, что они весьма жутко выглядят, точно на них лежит проклятье. Ну, живее! Как много времени тратят мужчины на завязывание галстуков и прочую ерунду!

Она схватила его за руку и потащила из комнаты в другой конец коридора. Там, достав ключ из маленькой сумочки, открыла дверь.

— Видите? Разве не прелесть? — с гордостью указала она на камин, запыхавшись от быстрой ходьбы.

Найджел осмотрел ряды фарфоровых собачек.

— Мне больше всего нравится вот эта, — сказал он.

— Шш! Мне тоже, — сказала Ванесса шепотом. — Произносить это вслух — значит иметь любимчиков. Вы оскорбляете чувства других бедных собачек.

— Ценная коллекция. Ты всегда запираешь комнату?

— Днем. Только часто забываю это делать. Если у вас есть какие-нибудь ценности, послушайтесь моего совета и держите дверь на замке.

— Ведь наверняка никто…

— Ну, вдруг, нечаянно. Иногда вещи исчезают. — Ванесса с важным видом глянула на него. — Это семейная тайна, но вам я скажу: в нашем доме есть клептоман. Очень печально.

— Ты знаешь, кто он?

Девушка скрыла лицо за волосами и сквозь них застенчиво посмотрела на Найджела.

— Я не должна вам этого говорить. Но думаю, вы догадываетесь…

После обеда они занялись музицированием. Лайонел Ситон виртуозно играл прелюды Шопена и кое-что из Шумана. В сгущающихся сумерках его худое лицо преждевременно состарившегося юноши преобразилось какой-то неземной отвлеченной красотой. Вскоре зажгли свечи.

Ванессу уговорили спеть шотландские народные песни. Ее голос был чист, тонок и немного дрожал, словно пламя свечи от дуновения ветерка, залетевшего в открытое окно. После двух или трех песен она замолчала, сказав, что вся вспотела. Атмосфера к ночи сделалась удушливой, плотной, похожей на густой тепловатый суп. Найджел чувствовал напряжение в воздухе, но не знал, было ли это только следствием погоды. В любой момент могли прозвучать первые раскаты грома. Дженет Ситон, опершись подбородком на сплетенные пальцы и облокотившись на подоконник, смотрела в окно. Найджелу показалось, что она почувствовала облегчение, когда в одиннадцать часов он сказал, что хочет спать и собирается их покинуть.

Поднявшись к себе в комнату, он не стал раздеваться, а, вырвав из блокнота помеченный большим знаком вопроса листок бумаги, стал его изучать. Записи были таинственные, иногда отрывочные, особенно когда речь шла о последних днях:

«1. Резная скульптура Мары; первоначальный вариант глиняной головы. Сатир. Сатиромания? Уф! Это О. или Р.?»

Найджел вынул карандаш и перечеркнул «Р».

«2. Действительно ли Финни Блэк немой?»

«Еще не доказано», — дописал Найджел.

«3. Кто прав: Роберт — Дженет или будущий отец? Это может иметь решающее значение, ЕСЛИ… Главное, установить, когда началась гроза, — точное время. Где укрылся Р.? Была ли на нем мокрая одежда, когда он вернулся? И так далее.

4. У кого ключи: а) от калитки в сад, б) от двери в маслобойню? Сколько ключей?

5. Был ли Р. Т. на самом деле сильно пьян в тот вечер? Действительно ли Л. С. спал, пока бушевала гроза?

6. Действительно ли Л. С. приехал в дом друзей в конце той недели с тем же количеством багажа, с каким уехал из Плэш Медоу? (Блаунт).

7. Д. С., „оплот приличий“. Почему тогда Т-сы?»

«Зависит от ответа на „1“», — дописал Найджел.

«8. Журнал с семейным фото. Может многое объяснить, ЕСЛИ…»

Найджел приписал еще одни вопрос:

«9. Одобряет ли Д. С. абстрактное искусство? Если да, то при чем тут глиняная голова? Если нет, как объяснить то, что она говорила сегодня днем?»

Найджел задумался. Отвлек его от размышлений лишь раскат грома. Он отложил листок и подошел к окну. В небе гасли последние отблески света. Найджел отошел от окна, тихо открыл дверь своей комнаты, оглядел коридор, потом скользнул в комнату напротив — ту, где, как сказала ему Ванесса, обычно спали гости. Комната была пуста. Найджел очень осторожно открыл нижнюю половину окна и сел на подоконник. Буря приближалась с этой — северной — стороны. Огромные тучи черно-лилового цвета, темнее ночи, наползали друг на друга, грозя обрушиться при первой вспышке молнии. На миг все замерло, а затем неожиданно горячий порыв ветра всколыхнул листву каштана, сквозь тьму, сотрясая небо, блеснула молния. Она осветила грозовые тучи, принявшие фантастические формы башен, гор и пропастей. Молния сверкала все ярче, пока не превратилась в сплошную лавину света, терзавшую измученное небо. Грохоча, словно гигантские колеса в каменном ущелье, приближались раскаты грома.

Найджел пошарил в кармане, проверяя, взял ли с собой фонарь. Он чувствовал, в эту ночь следует ждать событий, и полагал, что знает, каких именно. Теперь Найджел все чаще посматривал на дверь в правом крыле дома, где жила прислуга. Он долго ждал, высунув голову из окна, — то его ослепляла вспышка молнии, то глаза заволакивал мрак, сгущавшийся после нее.

Вскоре Найджел заметил, что медленно отворилась дверь, но не там, где жили слуги, а прямо под его окном. Этой ночью в Плэш Медоу он был не единственным наблюдателем. Тот, кто открыл дверь там, внизу, не спешил себя обнаруживать: должно быть, стоял на пороге, глядя во двор и чего-то ожидая. Прошло не меньше пяти минут. Найджелу стало казаться, что человек внизу ждал седьмой, самой яркой вспышки молнии, чтобы пробежать потом незамеченным в сгущающейся тьме, подобно тому как мальчик на берегу моря выбирает точный момент между набегающими волнами, кидается к кромке воды и подбирает сокровище, выброшенное штормом…

Потом наконец открылась дверь в правом крыле дома. В следующий миг лилово-синяя затяжная вспышка молнии осветила фигуру, чей бег напоминал стремительное передвижение краба, если только краб мог бежать так же быстро. Вдруг фигура подпрыгнула вверх, как собака, охотящаяся в папоротниках, и тогда Найджел увидел, как за спиной у нее что-то болтается. Бежал Финни Блэк — в этом не было сомнения. А похожий на шар предмет у него за спиной, блеснувший при очередной вспышке молнии, мог оказаться большим черным пауком, едущим верхом на карлике…

Найджел видел, как фигура вновь исчезла в сгустившейся тьме.

Послышались звуки, напоминающие царапанье. А когда молния вновь осветила двор, можно было только видеть, как шевелилась листва на нижних ветках каштана. Найджел пробежал по коридору и быстро спустился вниз. Над самым домом раздался удар грома. Выходя, Найджел заметил фигуру, бесшумно двигавшуюся по двору. Она была гораздо крупнее Финни Блэка — второй наблюдатель, без сомнения.

Сделав крюк вокруг старого амбара, Найджел молча приблизился к дереву с другой стороны. Он мог слышать голос, мягко звавший из темноты у подножия дерева:

— Финни! Спустись вниз, Финни! Здесь только я.

Это был голос Дженет Ситон, и в нем чувствовалась глубокая печаль.

Сверху донеслась какая-то возня, которую тут же заглушил страшный раскат грома. В наступившей потом тишине голос миссис Ситон тихо позвал:

— Спускайся, Финни, немедленно. И захвати ее с собой. Опусти ее вниз, она не твоя, Финни.

Дженет словно успокаивала норовистую лошадь. Нижние ветви затряслись. Показалась фигура Финни Блэка, пугающе быстро прыгавшего с ветки на ветку. Он легко приземлился у ног Дженет Ситон. Вспышка молнии осветила сетку, висевшую у него за плечами, а когда миссис Ситон взяла ее, оказалось возможным разглядеть знакомую глиняную голову.

Найджел вышел вперед.

— Не лучше ли, — заметил он, — пока Финни здесь, заставить его принести другую голову?

Глава 6

Голова в воздухе

Дженет Ситон, негромко вскрикнув, отпрянула от Найджела, прижавшись спиной к огромному стволу каштана.

— Что вы здесь делаете? — воскликнула она. — Подите прочь! Финни! На помощь!

В следующий миг Найджел уже боролся за свою жизнь. Финни Блэк ринулся на него, словно собака, которая, видя испуг хозяйки, бросается на ее защиту. Карлик вспрыгнул на Найджела, обхватив ногами его тело, и потянулся к горлу. От полной неожиданности Найджел попятился назад, пытаясь оторвать карлика от себя. Это напоминало драку с ребенком — таким легким было тело, повисшее на нем, — но с ребенком, как он скоро понял, необычайной силы. Длинные руки Финни были толстые и тугие, как угри. Его пальцы вцепились Найджелу в горло. На миг он увидел безумный взгляд, искаженное яростью потное лицо, потом лицо уткнулось ему в плечо и пальцы на горле сжались еще сильней…

Найджел бросился грудью на землю — иного выхода не было. Финни охнул, и руки его разжались. Он лежал неподвижно, видимо оглушенный. Найджел стал подниматься. «Надеюсь, я не сломал ему шею», — подумал он. Но едва он успел встать на колени, как карлик вдруг ожил, перекинулся на бок и, прежде чем Найджел успел что-либо сделать, прыгнул ему на спину. Найджел успел только раз позвать на помощь, а потом карлик снова яростно вцепился ему в горло. Найджел метнулся к дереву, чтобы в отчаянной попытке сбросить с себя Финни, ударив его о дерево. Но Финни прирос, как липкий пузырь. Дженет Ситон металась рядом, издавая отчаянные крики и безуспешно пытаясь оттащить карлика. Боль в горле стала непереносимой. В ушах стучало. Теперь Найджел не знал, гром гремит в небе или в его раскалывающейся голове. «Я должен упасть на спину», — пронеслось в затуманенном мозгу. Послышались шаги — или это так стучало сердце? Раздался чей-то резкий голос:

— Финни! Прекрати сейчас же! Слышишь? Перестань!

Найджел, уже почти теряя сознание, почувствовал, как стальные пальцы отпустили горло. Найджел привалился к дереву, натужно кашляя и задыхаясь.

— Дорогой мой, я так сожалею! Что случилось? — произнес из темноты Роберт Ситон.

Роберт и Дженет участливо смотрели на него.

— Через минуту я буду в порядке, — прохрипел Найджел.

— Пойду принесу немного бренди, — сказала миссис Ситон.

— И полотенце, намоченное холодной водой! — крикнул ей муж вслед.

— Боюсь, я сам виноват, — прошептал Найджел через некоторое время, ощупывая шею. — Я испугал вашу жену, а Финни, видимо, подумал, что ей грозит опасность. Где он?

— Убежал. Не могу простить себе, что так случилось… Это все из-за грозы. Финни всегда так возбуждается. Наверное, Дженет искала его, но он не всегда подчиняется ей в таком состоянии.

— Я рад, что он подчиняется хотя бы вам. Скажите, вы не могли бы сейчас пойти и позвонить в полицию? Она здесь понадобится.

— Вы уверены, что это необходимо? — с болью в голосе спросил Роберт Ситон. — Я хочу сказать, нельзя ли дать ему шанс исправиться?

— Я не собираюсь привлекать Финни к ответственности. Ни в коем случае. Но его надо найти. Быстро.

— Хорошо. Могу я оставить вас сейчас? А вот и Дженет.

Это была Дженет. И Лайонел Ситон. А через минуту появились Реннел Торренс с дочерью.

— Иду звонить, — сказал Роберт Ситон.

— Кто здесь? Что случилось? — спросил Торренс хриплым голосом.

— Кто-то кричал? — спросил Лайонел. — Я от этого проснулся.

— Вот бренди, мистер Стрэйнджуэйз. Я укутаю этим полотенцем вашу шею. Не шевелитесь пока. Вот так. Я вышла на поиски Финни, — стала объяснять миссис Ситон остальным, — а мистер Стрэйнджуэйз, видимо, услышал нас и тоже вышел. Я не поняла, что это был он, и испугалась. Тогда Финни бросился на него. Я ужасно…

— Это не Финни там? — спросил Найджел.

Пока все глядели в темноте по сторонам, Найджел вылил бренди в траву. У него не было причин предполагать, что в стакане могло оказаться что-то другое, но именно теперь он не мог рисковать: надо было оставаться у дерева до приезда полиции.

— Я всегда говорил, что от него надо избавиться, — сказал Торренс сердито. — Это просто небезопасно. Ну, если я ничем не могу помочь, пойду спать. Господи, что это?

Ногой мистер Торренс задел глиняную голову, валявшуюся в траве. Молния осветила собравшихся — полностью одетую миссис Ситон, в ночных рубашках всех остальных, на лицах выражение застывшего испуга, словно их застигла врасплох магниевая вспышка в руке фотографа.

— Боже! Голова! — воскликнул Реннел Торренс. — В сетке! Это…

— Без паники, папа! — послышался спокойный ироничный голос. — Это всего лишь моя работа. И пожалуйста, не пинай ее, — добавила она, увидев при свете фонаря, который зажег Найджел, как Реннел Торренс осторожно перекатывает голову с боку на бок ногой.

— Паника? Что ты имеешь в виду? Не смей так со мной разговаривать, маленькая стерва! — неожиданно грубо сказал ее отец.

— У нас у всех мозги набекрень, — произнес Лайонел. — Что здесь все-таки происходит? Плэш Медоу окончательно превратился в сумасшедший дом!

— Я думаю, что собирается дождь. — Дженет Ситон опять контролировала обстановку. — Лучше всем пойти спать. Мистер Стрэйнджуэйз, вы уже можете идти?

Найджел застонал, как ему показалось, весьма убедительно и попытался показать, что может, но с трудом.

— Извините, я…

— Лайонел, помоги ему. И вы, Реннел, тоже. Нельзя, чтобы он промок после пережитого шока. Мара, быстро в постель!

— Нет, — сказал Найджел, — надо сначала найти Финни.

— Все в порядке, — сообщил появившийся Роберт Ситон, — суперинтендант будет здесь через несколько минут.

— Суперинтендант? — спросила Дженет. — Но… я сказала, Мара! В постель! И застегни ночную рубашку. Это неприлично! — В ее голосе слышались раскаты гнева.

— Мистера Стрэйнджуэйза чуть не задушили, а Дженет глаз не может оторвать от моей груди! — заметила девушка, едко усмехаясь.

— Я все же думаю, что вам лучше пойти в дом, мистер Стрэйнджуэйз, — сказала Дженет. — Видите ли, я добавила немного снотворного в бренди. Вы будете хорошо спать. Полиция теперь во всем разберется.

— Я должен переговорить с Блаунтом прежде, чем завалюсь спать.

Суперинтендант приехал вместе с сержантом сыскной полиции прямо из паба в Хинтон Лэйси.

— Послушай, Блаунт, считается, что я выпил снотворного и потому сейчас должен спать. Как-никак меня чуть не задушили, а это выбивает из колеи. Боб Ситон сказал тебе, что случилось?

Блаунт кивнул.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты сделал две вещи. Объясню завтра, когда встану: Поставь сержанта Бауэра дежурить у каштана и скажи ему, пусть не отходит ни на шаг, даже если в дерево ударит молния, и никого не подпускает. Возможно, я ошибся, но… Второе: если найдут Финни Блэка, не пускай его в дом.

— Он все еще опасен?

— Возможно. Но опасность здесь может грозить и ему.

Внимательный Блаунт, почувствовав по голосу Найджела, что тот буквально при последнем издыхании, не задавал больше вопросов, но обещал сделать все, о чем просил Найджел.

— И еще: Боб Ситон — единственный, кто может контролировать действия Финни, — прошептал Найджел. — Если ты пошлешь на поиски инспектора Гейтса, рекомендую захватить Ситона.

— А Ситон уже пошел искать его. Вместе с сыном.

Найджел пожал плечами. Все шло само по себе. С помощью Блаунта он поднялся к себе и разделся. Через минуту Найджел уже крепко спал.

Наутро его разбудил скрип открываемой двери и показалась голова Ванессы с копной рыжеватых волос.

— Дженет просила узнать, что вы хотите на завтрак. У вас свинка?

Рука Найджела, потянувшаяся к горлу, которое еще болело, наткнулась на полотенце, обмотанное вокруг шеи.

— А, это? Нет. — Голос напоминал кваканье. — Я был несколько неосторожен и порезался.

— Порезали горло? — Глаза Ванессы округлились.

— Я говорю в переносном смысле.

— Понятно, — ответила Ванесса с видом члена семьи, для которой употреблять подобные метафоры было вполне нормальным делом. — На завтрак два вида каши, яйца, кофе и чай.

— Я хотел бы кофе и вареное яйцо.

— Отлично. — Ванесса покачалась на двери, с таинственным видом поглядывая на него. — Все сама принесу. В доме сплошной беспорядок. Отгадайте, что случилось?

— В повара ночью попала молния?

— Нет, Финни исчез. А под нашим каштаном стоит полицейский. Я вынесла ему чай с тостами.

— Хорошо… Я хочу сказать, жаль, что сбежал Финни.

— А мне нет. Конечно, это некстати, сейчас так трудно найти слугу. Но Финни довольно неприятен. И потом — никому не скажете? Он иногда ворует.

— Ты на это намекала? Он и есть клептоман?

— Ага. Он не может иначе. Так говорит папа. Но мы, конечно, опять находим вещи. У него есть свои тайники, как у сороки.

— Где, в доме?

— Обычно в огороде или саду. А иногда и подальше. Один тайник мы нашли в лесу Фоксхоул-Вуд. Лайонел проследил за Финни, когда он шел туда. Он взял три моих фарфоровых собачки, а Лай видел, как он прятал их в кустах. Интересно, что рядом с этими кустами лесник устроил что-то вроде виселицы для убитых браконьерами зверей и птиц — сорок, грачей, соек, белок. Это очень жестоко! Правда? О Боже, Дженет зовет меня… Кофе и вареное яйцо, вы сказали?

Вскоре Ванесса вернулась с подносом и объявила:

— Суперинтендант Блаунт из Нью-Скотленд-Ярда хочет вас видеть.

— Проси его. Что ты делаешь утром, Ванесса?

— Когда кончу помогать по хозяйству, поеду кататься на Китти. Верхом я размышляю лучше всего.

— О чем ты собираешься размышлять?

— О, я не могу этого сказать, пока не начну. Но лейтенант говорит, что красивые мысли — неотъемлемая часть богатой и полноценной жизни. Поэтому я часто размышляю во время каникул. До свидания.

Найджел осторожно ел яйцо, когда вошел Блаунт.

— Как самочувствие, Стрэйнджуэйз?

— Хорошо, спасибо. Скажи, Блаунт, тебе приходят в голову когда-нибудь красивые мысли?

— Ну…

— Боюсь, что нет. Если бы ты служил в конной полиции, все было бы, возможно, иначе.

Суперинтендант не без тревоги воззрился на него:

— Ты уверен, что чувствуешь себя хорошо? Голова не болит?

— Абсолютно уверен! Что-нибудь слышно о Финни Блэке?

— Нет. Гейтс следит за этим. Скоро его найдут: карлика нельзя не заметить, он слишком бросается в глаза. Теперь скажи мне…

— Ты хорошо лазаешь по деревьям, Блаунт?

— Хорошо я это делал в детстве, — ответил суперинтендант осторожно, будто подшучивал над сумасшедшим.

— Потому что кому-то надо обшарить каштановое дерево. Полагаю, никто не пытался отвлечь внимание сержанта, стоящего там?

— Нет. Все было спокойно. На дерево может залезть Бауэр. Он моложе меня, и ему нужно размяться после дежурства под этим деревом. Что у тебя на уме, Стрэйнджуэйз?

Найджел осторожно глотнул кофе. Затем, сложив вместе кончики пальцев, сказал:

— Первое: Финни Блэк обычно приходит в нервное состояние во время грозы; одна буря была в ночь убийства, другая — прошлой ночью. Второе: когда я побывал здесь в июне, Роберт Ситон сказал, что Финни повторяет любое действие, которое видит. Третье: Финни — клептоман. У него есть тайник недалеко от того места, где лесник устроил виселицу для зверей и птиц. Четвертое: прошлой ночью Финни стащил глиняную голову Роберта Ситона, сделанную мисс Торренс, положил ее в сетку — заметь, именно в сетку, — и забрался с нею на каштан.

— Потому что так проще всего, — заметил Блаунт, глаза его загорелись, — подвесить голову на ветке, как это делает со зверями и птицами лесник?

— У тебя очень здорово получается, Блаунт, — сказал Найджел тепло.

— Ты намекаешь, что есть и другие поступки, которые мог бы повторить карлик, когда он испуган громом и молнией?

— Точно. Он может копировать те действия, которые происходили при сходных обстоятельствах, или же повторять свои собственные.

— Мне кажется, чем скорее Бауэр залезет на дерево, тем лучше.

— Подожди, пока не покинет нас Ванесса Ситон: она собиралась покататься на лошади. Ей не надо быть здесь, чтобы не отвлекаться от красивых мыслей.

— А другие?

— Присутствие остальных, включая Торренсов, может оказаться полезным. Придумай какой-нибудь предлог, чтобы их всех там собрать. Конечно, тревога может оказаться и ложной. Прошло весьма много времени. Но есть и другие предположения. Скажу о них после того, как Бауэр все закончит.

Часы на деревенской церкви пробили одиннадцать, когда все собрались у каштана. Выходя из дому вместе с Робертом Ситоном, Найджел обратил внимание на то, что Дженет о чем-то оживленно говорит с суперинтендантом: она глядела вверх на дерево и ее слова явно застали Блаунта врасплох.

— Надеюсь, суперинтендант не собирается держать нас тут долго, — сказал Роберт Ситон. — Я хочу вернуться к своей работе.

Но Блаунт не торопился. Он отвел в сторону сержанта Бауэра и шепотом посовещался с ним. Потом попросил лестницу, и, пока Лайонел Ситон искал садовника, а тот лестницу, также прошло какое-то время. Если Блаунт хотел заставить нервничать тех, кто собрался у подножия огромного дерева, то он действовал не без успеха. Они беспокоились, не зная, о чем говорить друг с другом и почему, прожив рядом столько лет, они должны были искать тему для беседы в столь необычных условиях. А может быть, это незнакомцы, встретившиеся впервые, и контакт друг с другом им еще предстоит наладить. Найджелу, стоявшему в стороне, они казались гостями, отдыхающими в загородном доме. Вот эти гости собрались сфотографироваться вместе и томятся ожиданием: отпускают нелепые шутки, ведут бессвязный разговор, полувозбужденные-полураздраженные. Пока хозяин возится с камерой, каждый занят собой, каждый хочет попасть в фокус, оказаться на первом плане.

В ясном, чистом сиянии августовского утра, в свежем после ночной грозы воздухе, на блестевшей от дождя траве в ожидании садовника с его лестницей все пятеро словно застыли. Среди них своей крупной фигурой выделялась Дженет Ситон. Скрестив на груди руки и хмуря брови, она вдруг придвинулась к мужу, чтобы то ли найти у него защиту, то ли его защитить. Поэт, который до того стоял с отсутствующим видом, заложив руки за спину, теперь взял жену под руку естественным домашним жестом. На светлые волосы Лайонела и темные Мары Торренс упал солнечный луч.

Лицо девушки было серо-белым, цвета газеты, намокшей под дождем, и солнце безжалостно высветило ее блуждающий взгляд. Лайонел что-то пробормотал, и она поглядела на него с благодарностью, отчего стала казаться моложе и не такой вызывающе вульгарной. В нескольких ярдах от нее Реннел Торренс сунул руку в карман, достал трубку и кисет. Он, как могло показаться со стороны, старался не смотреть на остальных обитателей Плэш Медоу, двух полицейских, садовника и само дерево. Когда Торренс зажигал трубку, рука его дрожала. Сквозь дым он взглянул на Найджела, надув массивную нижнюю губу, нарочито долго смотрел на часы, потом пожал плечами и подвигал ногой.

Лайонел Ситон шагнул вперед, чтобы помочь садовнику. Он был спокоен, проворен, казалось, заинтересован происходящим.

Последовала новая пауза, Блаунт опять совещался со своим сержантом.

— Нас будут держать здесь все утро? — сердито спросил Реннел Торренс, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Отойдите, пожалуйста, немного назад, — мягко сказал Блаунт, усиливая иллюзию того, что гостей сейчас сфотографируют.

Плэш Медоу глядел на эту сцену всеми своими окнами настолько отстраненно, насколько мог бы позволить себе дом, перед взором которого протекли двести лет добра и зла.

Наконец сержант Бауэр приблизился к лестнице, осторожно по ней взобрался и исчез в густой листве. Слышно было, как Мара Торренс спросила нарочито небрежно:

— Нас собрали, чтобы мы могли поглядеть, как полицейский лазает по деревьям?

— Я вскоре объясню, — сказал Блаунт. — Мне нужно провести небольшой эксперимент. — Он говорил отеческим тоном. Его глаза неторопливо изучали всех, кто стоял там, где он их поставил, не в тени от дерева, а прямо на солнце.

С дерева раздался резкий крик. Потом все услышали громкое шуршание — сержант быстро лез к предмету, который увидел.

— Не волнуйся, дорогая, — сказал Роберт Ситон жене. — С молодым человеком будет все в порядке. Это крепкий старый каштан.

— Но он так высоко залез.

Можно было подумать, что супруги обсуждают подвиг своего восемнадцатилетнего сына.

— Я достал ее, сэр! — крикнул сержант сверху. Кряхтя, он начал спускаться. Потом раздалось приглушенное проклятие и громкое «Осторожно внизу!». Что-то падало сквозь листву, задевая ветви. Мара тихо вскрикнула. Роберт Ситон сжал руку жены. В следующий миг округлый предмет, похожий на огромный раздутый орех, запрыгал по траве и подкатился к ногам Реннела Торренса.

— Неуклюжий осел! — прорычал Блаунт.

Торренс взглянул на предмет у своих ног. Трубка выпала у него изо рта. Он весь задрожал, машинально закрываясь от неожиданного зрелища руками, потом отбежал на несколько шагов, и у него началась сильная рвота.

— Ч-что это? — закричала Мара.

Суперинтендант подошел к предмету на траве, взял его за волосы и показал им всем. Это была отрубленная и разлагающаяся человеческая голова.

— Кто-нибудь узнает ее? — спросил он деловым тоном клерка из бюро находок.

Несколько мгновений длилось тягостное молчание. Потом Лайонел Ситон спокойно сказал:

— Она не очень хорошо сохранилась, конечно. Человек был похож на тебя, папа.

— Нет! Не похож, не похож! — Голос Мары Торренс перешел в долгий хриплый вопль. Миссис Ситон подошла к девушке и дала ей несколько сильных пощечин. Вопль резко оборвался. Дженет неуклюже обняла заплакавшую Мару.

Поэт приблизился к суперинтенданту Блаунту.

— Это невероятно, — пробормотал он.

— Что невероятно, сэр?

— Это мой брат. Мой брат Освальд.

— Он же был мертв, отец, — сказал Лайонел. — Я хотел спросить…

— Теперь уже так или иначе он мертв.

Послышался голос сержанта Бауэра:

— Виноват, сэр. Сетка выскользнула из руки, зацепилась за ветку, и голова вывалилась прежде, чем я смог…

— Не важно, Бауэр. Она уже достаточно повреждена.

Блаунт задумчиво поглядел на лицо, изуродованное разложением, исклеванное птицами. Грязные лоскутья кожи — все, что осталось от шеи, — свисали слева от подбородка, на котором еще был виден ясный след длинной резаной раны, начинавшейся от левого уха.

Суперинтендант вновь повернулся к Роберту Ситону:

— Не найдется ли у вас оберточной бумаги и коробки из-под шляпы?

Глава 7

Признание Дженет Ситон

— Значит, еще по одной причине могли отсечь голову, — сказал Найджел.

— Чтобы скрыть, как он был убит? Хм… Не вижу, что это нам дает.

— Сужает поиски оружия, — предположил Найджел.

— Это можно было сделать любым острым инструментом. По характеру раны, я думаю, многого не узнаешь — прошло столько времени.

— Безусловно. Но раз уж убийца нанес такую рану, то можно предположить, что он отделял голову по ней, а не выше или ниже. Ты прояснил, я надеюсь, вопрос с бритвой?

— Да. Мистер Ситон и его сын используют безопасные бритвы. Финни Блэку бриться не надо. У мистера Торренса опасная бритва.

— Правда?

— Да, но отрезать можно любым острым лезвием — кухонным ножом, например.

— Наверняка нет, Блаунт. Все говорит о том, что Освальд Ситон был очень осторожен, когда возвращался сюда. Он мог предполагать, что его встретят здесь с острым ножом, а не хлебом-солью.

Мужчины разговаривали в номере суперинтенданта Блаунта в гостинице Хинтон Лэйси. Шел к концу день, когда нашли голову.

Найджел продолжал:

— Освальд вернулся в Плэш Медоу украдкой. Согласен?

— Да.

— Теперь о том, что произошло десять лет назад. У полиции ведь не было к нему претензий?

— Не было.

— Тогда что могло заставить его покинуть Англию? Он сбежал, разыграв, и очень убедительно, самоубийство. В любом случае — а редактор «Редкоут газетт», конечно, это подтвердит — Освальд не тот человек, который расстанется с деньгами, положением и всем прочим просто так, без сильного нажима с чей-либо стороны. Это была мерзкая, изворотливая личность. Он выкрутился бы из какой угодно ситуации, сказал мне мистер Кили, а если бы его загнали в угол, стал бы драться.

— Очень может быть. Но какое это имеет отношение к орудию убийства?

— К этому я и веду. Предполагаю, что только одно могло заставить Освальда имитировать самоубийство и покинуть страну, — он совершил преступление, о котором не узнала полиция. И очень тяжкое. Я думаю, что об этом преступлении стало известно не одному человеку. Если бы только одному, то Освальд сделал бы все возможное, чтобы заставить того замолчать. Но даже он едва ли решился бы устранить четырех человек.

— Почему ты говоришь о четырех?

— Потому что у меня есть основания полагать, что было четыре человека, слишком много знавших о позоре Освальда. Но вернемся к настоящему. Я считаю, что они сказали ему: «Либо ты покидаешь Англию, либо мы выдадим тебя полиции».

— Шантаж? Но почему он просто не уехал? К чему мнимое самоубийство? Ты хочешь сказать, что это было одним из условий сделки, частью платы за их молчание?

— Точно.

— А кто выиграл от предполагаемой смерти Освальда? — продолжал Блаунт. — Его брат?

— Его брат и Дженет Ситон. И косвенно Торренсы.

— В основном все же брат Роберт. Ну и?..

— Ну и недавно случилось нечто, подсказавшее Освальду, что ему спокойно можно вернуться в Англию. Или он оказался в безвыходном положении и пришел в отчаяние.

— Погоди минуту. Все очень проблематично и туманно.

— Не думаю. Я заметил в студии художника номер газеты со светской хроникой, где была помещена фотография Ситонов и Торренсов на фоне Плэш Медоу. Подпись гласила, что Торренсы там живут. Газета прошлогодняя. Ты знаешь, старые английские газеты за границей лежат обычно в барах, отелях, залах ожидания. Думаю, что Освальд мог увидеть именно этот номер.

— Но почему групповая фотография в Плэш Медоу стала для него сигналом, означавшим, что путь в Англию открыт? Ты намекаешь на то, что раз Ситоны и Торренсы жили теперь вместе, то для Освальда угроза разоблачения миновала?

— Не обязательно миновала, просто стала меньше настолько, что он рискнул вернуться. Я не могу более или менее подробно объяснить этот момент, пока не переговорю еще раз с Марой Торренс. Считай, что это гипотеза. Какой вывод? Освальд нанимается в качестве матроса на пароход, плывущий в Англию. Он сходит, скажем, в Бристоле и прячется там. Возможно, поддерживает связь с кем-то в Плэш Медоу для выяснения обстановки. Освальд вовсе не рассчитывает на радушный прием. Он приезжает ночью самым незаметным образом, очень осторожен и все время начеку. Это возвращает меня к вопросу об орудии убийства. Ты можешь представить себе, что Освальд Ситон позволит кому-нибудь в Плэш Медоу подойти к нему с кухонным ножом в руке? Так ли просто спрятать на себе нож для разделки мяса? Лезвие бритвы или отточенный складной нож куда ни шло.

— Но ведь он боялся не убийства, а разоблачения?

— Согласен. Однако, когда нервничаешь, опасаешься всего, чего угодно. Представь: он приезжает ночью. Кто-то встречает его, по договоренности или случайно, мы не знаем. Вряд ли убийство произошло в доме. Было бы море крови.

— Могу тебя уверить, что кровавых пятен нигде не обнаружено. Никакие коврики или ковры, никакая одежда не исчезали из дома и не посылались в чистку.

— Значит, все происходило вне дома. Где? Во дворе или в саду? Возможно. Но убийца не мог рассчитывать на дождь, который смоет следы. Гейтс наверняка нашел бы что-то. В хозяйственных постройках? Там еще неудобнее. Кроме маслобойни — ее можно вымыть незаметно под шум дождя и грома. Как мог убийца заманить Освальда туда? Играя на его страхе быть разоблаченным? Мол, спрячься тут, старина, на несколько часов, пока мы обсудим положение и решим, как поступить дальше. Но я не думаю, чтобы Освальд вполне доверял этому человеку и не присмотрел бы за ним. Или за ней. Нож, как бы между прочим оказавшийся в руке, насторожил бы его.

— Хорошо. Оставим в покое нож. Вся твоя гипотеза не объясняет мотивов убийства. Если все в Плэш Медоу знали тайну Освальда…

— Не обязательно все. Мистер и миссис Ситон, я полагаю, а также Реннел и Мара Торренс.

— Зачем надо было убивать Освальда? Его можно было заставить опять исчезнуть, угрожая разоблачением.

— Если тайна в том, что он кому-то здесь причинил большое горе, то возникает мотив мести. Давай представим, что среди живущих в Плэш Медоу некто А был готов простить, все забыть и поощрял Освальда вернуться, но последнего перехватил некто Б, тот самый, которому он причинил горе и кто питает к нему застарелую ненависть.

— Ох уж эти А и Б, все как-то повисает в воздухе. Какова роль Финни Блэка, между прочим?

Найджел в задумчивости уставился на свою сигарету.

— Ты думаешь, это сделал Финни?

— Улик нет.

— А голова на дереве?

— Ее мог спрятать там кто угодно.

— Тот, кому легко залезть на дерево, — сказал Найджел. — Не брать лестницу для этой цели.

— Я скажу тебе, что думаю о Финни Блэке. — Блаунт наклонился вперед в кресле. — Первое: у него нет мотивов, о которых нам что-нибудь известно. Второе: хотя он становится невменяемым во время грозы, свидетельств тому, что это приводит к насилию, нет. Третье: если насилие все же совершилось, то, находясь в состоянии безумия, он не думал бы о сокрытии следов. И наконец, Финни не сумел бы привести жертву в маслобойню, а Освальд не пошел бы покорно за ним.

— Согласен. Следовательно…

— Если не сам убийца спрятал голову, да и зачем ему выбирать такое странное место для этого, единственное из возможных объяснений то, что Финни Блэк видел убийство или наткнулся на голову, пока убийца прятал тело, и взобрался с нею на дерево.

— Захватив с собой, по странному совпадению, сетку, чтобы положить голову туда.

— Взять с собой сетку мог убийца, чтобы унести голову, — сказал Блаунт. — Логично сначала избавиться от тела, так как его труднее спрятать. Он не решился оставить его в маслобойне, но без особого риска мог спрятать там голову.

— Боюсь, ты прав, — сказал Найджел. — И конечно, если Финни видел убийцу…

— Наверное, этот несчастный правильно сделал, что убежал.

— От него как от свидетеля было бы мало проку. Он немой, ведь так?

— Да, это подтвердилось. Но не кретин. Он понимает, о чем его спрашивают, и немного умеет писать. — Суперинтендант тяжело вздохнул. — Все-таки случай трудно поддается расследованию. Дом на отшибе, старая повариха — глухая, видимо, проспала всю грозу. Финни Блэк немой. Девушка из деревни, которая каждый день приходит убирать в доме, не заметила на следующее утро ничего подозрительного. Гейтс и я опросили всю деревню, но, кроме парня, видевшего, как мистер Ситон возвращался с прогулки, никто не может дать никаких показаний. В прессе, как вы знаете, была опубликована наша просьба к тем, кто был на реке или рядом в ту ночь, по соседству с пешеходным мостом, явиться в полицию. Безрезультатно.

— Похоже, что впервые полиции придется проделать всю свою работу самой, вместо того чтобы заставлять это делать многочисленную английскую публику за нее. Все так и не сдвинулось с мертвой точки.

Блаунт отверг подобное предположение резким жестом.

— Тело обнаружено только через три дня после убийства. А до сегодняшнего утра, то есть всю неделю после этого происшествия, пока не была найдена голова, у нас не возникало оснований связывать случившееся с Плэш Медоу.

— И очень плохо. Каковы твои планы?

Суперинтендант обрисовал их. Расследование теперь пойдет по трем направлениям. Во-первых, с помощью старых фотографий, взятых у Роберта Ситона, и снимков головы можно будет составить фотоизображение Освальда Ситона. Его разошлют в газеты, через которые обратятся с просьбой ко всем, кто видел недавно этого человека, явиться для дачи показаний. Инспектор Гейтс, имея на руках копии, попытается еще раз опросить местных жителей и проследить путь Освальда до Ферри Лэйси. Фотокопии будут также разосланы в морские и аэропорты. Полиция попросит пароходные и авиакомпании оказать содействие в сборе сведений, а бристольским полицейским будет дано указание навести справки по поводу меблированных комнат, так как все же есть слабое подозрение, что с Бристолем связано временное пребывание Освальда между возвращением из-за границы и отъездом в Ферри Лэйси.

Во-вторых (и здесь суперинтендант тяжело вздохнул), дело о «самоубийстве» Освальда Ситона должно быть извлечено на свет Божий. Блаунт уже дал указание своему подчиненному, инспектору Слингсби, известному упорным характером, заняться этим делом. «Если Слингсби не сможет его раскопать, то никто не сможет», — сказал он Найджелу. Необходимо изучить снова обстоятельства «самоубийства», хотя в свое время полиция и суд были вполне удовлетворены расследованием. Если гипотеза Найджела верна, это было тем более необходимо сделать и доказать, что все разыграно под давлением одного или нескольких лиц, преследовавших свою выгоду.

В-третьих, направление поисков будет связано, безусловно, с Плэш Медоу. Здесь Блаунту будет труднее всего, пока не найдут Финни Блэка. Он уже опросил каждого обитателя усадьбы. Мара Торренс, опрошенная вторично, признала, что могла ошибиться относительно точного времени, когда она видела мистера и миссис Ситон во дворе: она, кажется, не смотрела на часы, но думала, что это было вскоре после того, как раздался бой церковных часов в половине первого, а теперь считает, будто могла слышать его на четверть часа позже.

Что касается остальных, то их показания не вызвали сомнений. Странным представлялось лишь свидетельство Ситонов, якобы не видевших и не слышавших ничего подозрительного в ту ночь. По их же словам, они дважды выходили из дома: первый раз взглянуть на кобылу Китти, второй раз — через полчаса, — когда обнаружили отсутствие Финни Блэка в его комнате и отправились на поиски. Они не отрицали, что каждый раз, проходя мимо маслобойни, внутрь почему-то не заглядывали. Вместе с тем в их рассказе не было явных противоречий. Освальд Ситон вполне мог стремиться избегать встреч с ними. Возможно, он уже был мертв до того, как супруги вышли из дому первый раз. Или, напротив, он мог быть убит и после того, как они вернулись с поисков Финни, которые продолжались, по словам Ситонов, от пяти до десяти минут и были прекращены, когда налетел второй, еще более сильный, шквал бури. Маслобойню обычно закрывали на ключ вечером после доения коров — работник считал, что запер ее и тогда, но не мог поклясться в этом. Парадная дверь Плэш Медоу также была закрыта, но в ту самую ночь, насколько мог вспомнить Роберт Ситон, он не запер дверь во двор, только неизвестно, после одинокой прогулки или поисков Финни вместе с Дженет.

— Я хотел бы выяснить одну вещь, — сказал Найджел, прервав резюме суперинтенданта. — Почему Дженет Ситон отправилась посмотреть на кобылу уже во время первого шквала, а о Финни Блэке забеспокоилась только тогда, когда налетел второй шквал?

— Не один ты задумывался над этим, — сухо сказал Блаунт. — Но она объяснила все вполне резонно. Когда только началась буря, Дженет зашла в комнату Финни проверить, все ли с ним в порядке. Он спал. Это было вскоре после полуночи. Она решила не ложиться, пока не вернется с прогулки муж, — ждала его возвращения раньше обычного из-за грозы. Когда он пришел, то сказал ей, что слышал, как брыкалась в стойле кобыла. И Дженет вышла вместе с ним, чтобы успокоить лошадь. К этому времени сна уже не было ни в одном глазу. Сидели в будуаре миссис Ситон и читали, ожидая, когда кончится гроза. Через полчаса они решили все же отправиться лечь спать. Тут налетел второй шквал, и миссис Ситон решила, что надо еще раз взглянуть на Финни. Теперь его в комнате не оказалось, и они пошли искать его. Вернувшись ни с чем, Ситоны наконец отошли ко сну — у них, как тебе известно, отдельные спальни — и быстро заснули, оба.

— Очень сплоченная семья, — заметил Найджел поднимаясь. Блаунт предложил подвезти его, но Найджел решил пройтись по ночному воздуху, чтобы освежить голову.

— Вопрос в том, кого они защищают, — сказал Блаунт.

— О, все кого-то защищают. Более всего Роберта Ситона — он самый ценный предмет в коллекции. Лайонел оберегает Ванессу. Слабоумие Финни Блэка — повод для опеки со стороны Роберта и Дженет. Потом, есть еще Мара Торренс — Роберт, относится к ней, как к собственной дочери. Лайонел к Маре далеко не равнодушен; Дженет терпит ее, что говорит о многом: все они окружили Мару стеной молчания. Нет, Блаунт, вопрос не в том, кого они защищают, а от чего. Мы не должны быть сбиты с толку мыслью о том, что они сговорились не выдавать убийцу. Возможно, и так. Но я думаю, нам придется преодолеть много препятствий, имеющих косвенное отношение к этому преступлению, прежде чем мы найдем убийцу.

«Я и сам, — подумал Найджел, быстрым шагом возвращаясь в Ферри Лэйси, — тоже оказался в числе защитников». Его пребывание в Плэш Медоу после того, как была найдена голова, выглядело весьма странно. Кроме того, он шпионил за Дженет Ситон прошлой ночью. Ощущение загадочности усиливалось еще и тем, что Дженет — такая своенравная и властная натура — отнеслась к его ночной вылазке спокойно и без явной злобы, если забыть, конечно, что она фактически натравила на него Финни. Но это могла быть лишь инстинктивная реакция неожиданно испугавшейся женщины. Найджел восстановил свою репутацию в ее глазах в полдень, когда отвлек на себя целый рой репортеров, вновь слетевшихся в Плэш Медоу столь быстро, как будто звук падающей головы Освальда Ситона был слышен в радиусе пятидесяти миль от каштана.

«Так вот кто я такой, — подумал Найджел, — один из телохранителей и подозрительный тип. Хотя одному Богу известно, почему подозрительный. Разве я хочу найти убийцу? Судя по репутации Освальда Ситона, его смерть была весьма желанным исходом для многих. Чего я действительно хочу, так это дать возможность Роберту Ситону писать стихи. По сути, я уже втянут в общий заговор по спасению и защите его гения. Почему бы и нет?»

Громко заухала сова, сидевшая у дороги.

«Ты не согласна? — обратился Найджел к невидимому скептику, — Ты говоришь, что гений Роберта Ситона сам о себе позаботится? Но есть вещь, которую он не может создать и без которой не может обойтись. Время».

Угу! Угу!.. Угу! Угу! — кричала сова.

«Кто же убийца? Завтра я постараюсь распутать первый узел этой тайны».

В половине одиннадцатого следующего утра Найджел вошел в гостиную Дженет Ситон. В доме было тихо. Роберт Ситон за завтраком был рассеян и сразу же ушел в свою комнату, его остановившийся взгляд как будто говорил о том, что поэт, кажется, потерял во тьме прошедшей ночи незримую сюжетную нить своих стихов. Лайонел и Ванесса ушли на реку. В маленьком саду рядом с амбаром Мара Торренс принимала солнечные ванны, ее отец, развалясь в шезлонге, читал газеты.

— Могу я поговорить с вами? — спросил Найджел.

Миссис Ситон подняла голову, оторвавшись от счетов.

— Конечно, я надеялась, что вы придете, мне следует извиниться перед вами. Что-нибудь слышно о Финни?

— Боюсь, нет.

— Он никогда не исчезал так надолго. Мистер Ситон и я очень беспокоимся. Я не хотела ничего говорить за завтраком при Ванессе.

Найджел был поражен, и не впервые, несоответствием между наружностью миссис Ситон и ее речью. Как будто церемонные фразы в духе светских дам Джейн Остен произносила грубого вида крестьянка.

— Боюсь, позапрошлой ночью я совсем потеряла голову, — сказала миссис Ситон. «Свою потеряла, а чужую нашла», — подумал Найджел.

— Это я должен извиниться, — ответил он. — Вероятно, мое неожиданное появление из темноты сильно испугало вас. У меня прискорбная привычка к мелодраматическим эффектам, от нее так трудно избавиться.

Дженет Ситон сделал резкий жест своей тяжелой рукой, будто отметя столь несвоевременное легкомыслие.

— Вы знали, что… другая голова была там, на дереве? — спросила она.

— Могло показаться, будто я шпионю за вами, — продолжал Найджел. — Я смотрел в окно и видел, как Финни бежит через двор.

— Смотрели в окно? Но ваше окно…

— Не из своего окна. Когда началась гроза, я пошел в комнату напротив, где вы обычно селите гостей, как сказала мне Ванесса. Гроза приближалась с той стороны, мне хотелось увидеть ее начало.

Дженет Ситон грозно взглянула на него из-под густых нахмуренных бровей.

— Вы не ответили на мой вопрос, мистер Стрэйнджуэйз.

— Ну да, я подозревал, что она там может быть. — Найджел выдержал паузу, выразительно глядя на нее голубыми глазами. — Как и вы, я полагаю.

— Я? Ну знаете ли, мистер Стрэйнджуэйз!..

Желтоватое лицо Дженет Ситон вдруг потемнело, налившись кровью. Она резко встала из-за стола, подошла к подоконнику и уселась на него, отвернувшись.

— Думаю, вы должны объяснить свои слова.

— Не возражаете, если я закурю? Все началось с глиняного слепка головы вашего мужа. Мне сказали, что вы побуждали Мару Торренс к ее созданию.

— Вам сказали? Кто?

— Я думаю, что так оно и было, — терпеливо продолжал Найджел, изучая плотную круглую фигуру на фоне окна. — Вы высказали сомнение в способности Мары выполнить точный, реалистический портрет, яростно обрушились на нетрадиционное искусство. Так, во всяком случае, сказал мне ее отец. А на следующий день за чаем продемонстрировали хорошую осведомленность о характере модного направления и с симпатией отзывались о нем. Естественно, я подумал, что ваши предыдущие отзывы об абстракционизме были не вполне искренни. Одну минуту, — сказал Найджел, когда миссис Ситон сделала нетерпеливый жест, — дайте мне продолжить. Я лишь объясняю ход своих рассуждений. Если у вас не было скрытого умысла, если вам просто хотелось, чтобы Мара вылепила голову вашего мужа, зачем вы избрали окольный путь? Почему было прямо не предложить ей это сделать? Затем глиняная голова, которую вы заполучили таким хитрым путем, выставляется перед глазами Финни Блэка в день, когда ожидается буря и у него уже заметны признаки ненормального состояния, вызываемого такой погодой.

Тяжелая голова Дженет Ситон слегка вздрагивала, как у потревоженного оводами животного.

Найджел ощутил острую жалость к ней, но любопытство было сильнее, и он продолжал:

— Я подумал, что все это было уловкой с вашей стороны, вы хотели узнать, где Финни прячет голову убитого. Во всяком случае, подозревали, что он мог ее спрятать. А если он сделал это в ночь убийства, то мог бы повторить свои действия с копией.

— Я догадываюсь, о чем вы хотите спросить меня. — У окна звучал глухой голос женщины. Роковой вопрос действительно уже был готов сорваться с языка Найджела, но он пока не стал задавать его и спросил:

— Не это ли было у вас на уме? И не по этой ли причине меня не поселили в комнате для гостей?

— Вы очень умны, мистер Стрэйнджуэйз. — Дженет Ситон повернулась к нему. Она не могла скрыть своего облегчения, почти радости. Пальцы ее разжались. — Вы очень опасный человек в доме, знаете ли, — добавила она, пытаясь слукавить.

— Ну так вот, — продолжал Найджел. — Грозовая ночь. Голова-приманка лежит на, так сказать, видном месте, Финни встревожен. Опасный гость надежно упрятан в другой половине дома. Между прочим, он не мог не заметить вашей обеспокоенности в тот вечер и облегчения, с которым вы восприняли его слова о том, что он идет спать. Да, могу повторить, я пошел в другую комнату лишь понаблюдать грозу. Вскоре вышли вы и встали у двери во двор. А потом Финни, который, видимо, взял слепок головы в кабинете вашего мужа и принес к себе в спальню, появился с той стороны, где живет прислуга. Вы были начеку и пошли за ним к каштану. А я — за вами. Боюсь, это было потрясающее злоупотребление гостеприимством.

Дженет Ситон робко улыбнулась ему:

— А я совсем потеряла голову, и потому Финни вас чуть не задушил. Потрясающее злоупотребление моим положением хозяйки. Могу я попросить у вас сигарету?

— О, прошу прощенья. — Найджел дал ей закурить, заметив при этом, как у нее все еще дрожали руки. — Вы подозревали, что преступление совершил Финни? Или думали, что он просто наткнулся на отрезанную голову и спрятал ее?

Последовала многозначительная пауза, прежде чем Дженет Ситон заговорила.

— Мне в голову не приходило ни то, ни другое. Не было доказательств, как вы помните, что… это произошло здесь. И кто был жертвой, — сказала она медленно. — Я знала только, что голова исчезла. И что Финни ворует вещи и странно ведет себя во время грозы. То и другое как-то связалось в моей голове, и я решила поставить эксперимент.

— Ваш муж знал, что вы придумали?

На лице Дженет Ситон промелькнуло высокомерное выражение, вызванное, без сомнения, тем, как Найджел неуважительно отозвался о ее «эксперименте».

— Он знал, что я собиралась сделать.

— И одобрил?

— Ну конечно. — Ее интонация свидетельствовала о том, что она не привыкла спрашивать согласия Роберта. Кровь Лэйси заговорила с новой силой.

— Чего я не могу понять, — заметил Найджел, — так это почему вы предприняли такие чрезвычайные меры для защиты Финни.

— Для защиты Финни?

— Да. Все действия, начиная с изготовления глиняной головы, протекали скрытно. Если вы просто подозревали, что Финни мог иметь отношение к убийству и к пропавшей голове, то почему не предложили провести этот эксперимент полиции или мне?

— Но у меня не было доказательств. — Миссис Ситон говорила слегка взволнованно. Потом она успокоилась и произнесла в обычной своей манере, полной достоинства: — Вполне естественно думать об интересах тех, кто от тебя зависит. Мы, Лэйси, всегда гордились…

— Послушайте, миссис Ситон, так дело не пойдет, — воскликнул Найджел, который также бывал порой весьма неучтив. — Вы очень умная женщина. И не могли не предположить, как будет квалифицировать полиция ваше поведение.

— Мое поведение? Я вас не понимаю, — сказала она холодно.

— Точнее, скрытность. Полиция сочтет невероятным, чтобы вы проделали все это ради слуги, к тому же слабоумного карлика. — Дженет Ситон вздрогнула. — Можно предположить, — продолжал Найджел, — что вы убили Освальда Ситона или это сделал кто-то, кого вы любите. Голову отделили, чтобы нельзя было опознать тело жертвы. Финни Блэк украл голову и спрятал ее, пока убийца какое-то время отсутствовал, возможно, тащил тело к реке. Вы (или убийца) знаете, что, пока голова не найдена, нельзя быть абсолютно уверенной в своей безопасности. У вас подозрение, что взять ее мог Финни. Вы не решаетесь прямо попросить его принести голову, так как это грозит разоблачением. Тогда вами придуман способ узнать с помощью Финни, где находится голова, — такой хитрый, что ни он сам, ни кто-либо другой не смог бы догадаться о ваших намерениях.

— Хватит! — почти выкрикнула Дженет Ситон. Ее пальцы судорожно сжимались и корчились на коленях, пока она стремилась совладать с собой. Отвернувшись, Дженет после непродолжительного молчания сказала: — Вы никогда не задумывались, почему у нас с Робертом нет детей?

Найджел недоуменно покачал головой. Дженет Ситон обвела взглядом свою изысканно обставленную комнату, будто искала себе поддержки или участия со стороны фамильных ценностей. Казалось, она видит их в первый — или последний — раз: блики на палисандровой и ореховой мебели, расписанные вручную вазы бристольского стекла на каминной полке, полыхающие красками творения Констебла на стене — все эти символы утонченности, богатства, благополучия.

— Вы сказали, все, что я так расчетливо скрыла, можно совершить только ради того, кого любишь?

Найджел кивнул.

— Вас удивляет, почему я так стараюсь защитить бедного Финни?

Найджел едва ли мог вымолвить слово — так сгустилась атмосфера в этой просторной роскошной комнате.

Голос Дженет Ситон упал до хриплого шепота.

— Финни — мой ребенок, — сказала она.

Глава 8

Реннел Торренс разоблачает

— Ребенок миссис Ситон! Вот это да! Потрясающе. Кто бы мог подумать? Без сомнения, неопытная девушка. Печальная ошибка. Строгие семьи. Расстроенные планы. О, что же последует дальше?

Суперинтендант Блаунт, когда бывал удивлен ходом дел, начинал говорить языком мистера Джингля и постоянно похлопывал себя по лысине.

Найджел, снедаемый неясной атавистической потребностью обсуждать с Блаунтом новые данные под крышей дома, где был гостем, удовлетворился летним коттеджем. Они сидели в шезлонгах, глядя на старый амбар и сад.

— Я предоставляю тебе узнать детали у миссис Ситон, — сказал Найджел.

Старший инспектор помрачнел еще больше.

— Полагаю, что придется. Очень неприятный поворот дела, — пожаловался он. — И нам абсолютно ничего не дает. Если только не сам карлик все и сделал. Полагаю, что этого вывода хозяйка Плэш Медоу и боится? Она говорила что-нибудь еще о… о своем отношении к нему?

Дженет Ситон безжизненным, прерывающимся голосом рассказала Найджелу, что отцом Финни был ее кузен, убитый потом на войне. Ей было восемнадцать лет, когда он соблазнил ее. Дженет уехала в деревню в Дорсете, где ее никто не знал, кроме старой няни, жившей в доме на отшибе. Когда родился ребенок и патология стала до боли очевидной, она оставила его на попечение няни. Няня десять лет назад умерла, и Роберт Ситон, которому Дженет во всем призналась перед свадьбой, сказал, что они должны заботиться о Финни. Во время их медового месяца, проведенного в глухой сельской местности, Роберт, ибо Дженет сама не решилась, поехал в деревню, где нашел Финни в плачевном состоянии, живущего впроголодь, затравленного. Они привезли его в Плэш Медоу.

— Теперь вы понимаете, почему Роберт… почему я не решилась снова иметь детей, — закончила Дженет.

Когда Найджел рассказал об этом Блаунту, тот скептически отнесся к услышанному.

— Я сомневаюсь, чтобы она взяла Финни обратно через столько лет и хорошо к нему относилась. Такая гордая женщина, как она, вряд ли смогла бы вынести его в доме.

— В основном это была инициатива Роберта, я полагаю. Если все правда. Поскольку два главных свидетеля умерли, проверить рассказ Дженет будет трудно.

— Но зачем ей выдумывать такую унизительную историю? Если, конечно…

— Точно, — сказал Найджел. Они понимающе взглянули друг на друга.

— Ну хорошо, теперь мы нашли голову. А где одежда? Ваши люди занимались багажом, который Лайонел Ситон увез в прошлый уик-энд? — спросил Найджел.

— Он уехал с одним большим чемоданом. Садовник, отвозивший Лайонела на станцию, подтверждает это. И приехал с одним большим чемоданом.

— Весьма полезные сведения, — сказал Найджел.

— Я думал об этой одежде. Послушай, Стрэйнджуэйз, предположим, у тебя на руках закапанный кровью костюм, ботинки, белье и все прочее. И ты слишком осмотрителен, чтобы просто зарыть их в землю, бросить в реку, попытаться сжечь или отослать в чистку. Что ты предпримешь?

Найджел на минуту задумался.

— Пошлю посылкой к какому-нибудь незнакомцу, — ответил он.

— Слишком рискованно. Адресат может отнести их в полицию, а тебя найдут по почтовой марке.

— Отправлю из другого места.

— Но никто из семьи, кроме Лайонела Ситона, не выезжал отсюда после убийства.

— У Лайонела был большой чемодан, и уезжал он ненадолго.

— Это верно. Но адресат опять-таки мог снести вещи в полицию. Или не стал бы? — Блаунт, ожидая ответа, замолк, как учитель, подсказывающий сообразительному ученику.

— Понимаю твой, намек. Адресатом был тот, кто очень нуждался в одежде и не стал бы суетиться из-за нескольких пятен крови.

— Превосходно, превосходно! — Суперинтендант просиял, усиленно потирая лысину.

— Перемещенное лицо. Кто-то за границей. Немец.

— Лайонел Ситон недолго служил в оккупационной армии в Германии.

— И он мог отправить посылку тому, кого там знал?

— Или передать ее в какой-нибудь фонд помощи. Мы уже проверяем по этим каналам. Пока результатов нет.

— Если все так и окажется, то убийца — Лайонел или он вполне честно избавился от вещей, переданных ему кем-то. Но знаешь ли, есть более простое решение, — произнес Найджел медленно. Суперинтендант насторожился.

— Какое?

— Финни нашел одежду там же, где и голову, и спрятал ее в другом потайном месте.

— Я заставил Роберта Ситона показать мне все тайники Финни.

— Черт возьми, Блаунт, ты, кажется, все предусмотрел. Но Финни мог устроить новый тайник.

— Вот это меня и беспокоит. Хоть бы мы нашли самого Финни. Для его здоровья вредно бродить неизвестно где.

— Теперь уже вряд ли надо беспокоиться. От вещей избавились потому, что по ним можно установить личность жертвы, иначе их бросили бы в реку вместе с телом или не стали бы снимать вовсе. А раз найдена голова, то убийце нет смысла уничтожать Финни с его секретом.

— Но между исчезновением Финни и моментом обнаружения головы Освальда Ситона прошла большая половина ночи. Роберт Ситон с сыном искали карлика. Они вышли вместе, потом разделились — Роберт искал в саду и в лугах, Лайонел вдоль берега реки. Так они сказали, во всяком случае. Хэлло! Это меня ищет Долорес.

Столь экзотическим именем звалась деревенская девушка, которая каждое утро приходила убирать в доме. У Блаунта, видимо, установились с ней хорошие отношения.

— Ну, Долорес, моя крошка, ты не можешь без меня! — воскликнул он, когда неряшливого вида существо появилось у летнего домика.

— Нахал! Вас просят к телефону. Или, может быть, вам принести сюда?

Суперинтендант тяжело и неторопливо пошел к дому, обмениваясь грубоватыми шутками с Долорес. Найджел лежал в шезлонге закрыв глаза. Он осмысливал утренний разговор с Дженет Ситон. Ее признание говорило слишком о многом и объясняло слишком мало. Он мысленно вновь возвращался к роковому вопросу, который так и не задал.

— Это Гейтс, — сказал вернувшийся суперинтендант. — Он нашел наконец свидетеля, видевшего Освальда Ситона в ночь, когда его убили. Рабочий с фермы. Живет в коттедже в миле от Чиллингема. Был пьян, упал в канаву и решил остаться там, пока не протрезвеет, так как у него сварливая супруга. Гейтс нашел парня случайно, жена велела не связываться с полицией. Во всяком случае, он видел человека, быстро шедшего из Чиллингема, — в коротком макинтоше, без шляпы, тот же рост и внешность, что и у Освальда Ситона. Вероятно, это был он. Рабочий не окликнул его, однако поглядел на часы. Было одиннадцать пятнадцать. Так что мы можем считать, что наш субъект приехал поездом в десять пятьдесят восемь из Бристоля. Это ограничивает поиски Бристолем и еще несколькими городами, где останавливался экспресс.

— Был ли у Освальда Ситона какой-нибудь багаж?

— Видимо, нет. А что?

Найджел нахмурился, размышляя.

— Хорошо бы выяснить, нет ли в камере хранения в Чиллингеме каких-нибудь не востребованных с той ночи вещей. Возможно, дешевый чемоданчик. Хотя что и зачем ему оставлять на станции? Видишь ли, если в камере хранения ничего нет, значит, Освальд Ситон приехал сюда лишь с тем, что помещалось у него в карманах, — бритвенным прибором, зубной щеткой и так далее.

— Допустим.

— Не догадываешься? Значит, его ждали, он знал, что кто-то здесь позаботится о нем, приютит его. А как он мог это знать, если «кто-то» не поддерживал бы с ним связи? В противном случае у него были бы все основания предполагать, что его вышвырнут в два счета.

— Может быть, ты и прав, — сказал суперинтендант осторожно. — Но неужели кто-либо в Плэш Медоу мог хотеть, чтобы Освальд Ситон вернулся? Я не знаю всех тонкостей закона, но когда истинный владелец собственности, считавшийся умершим, оказывается жив, то нынешние хозяева попадают по меньшей мере в щекотливую ситуацию.

— Даже если они все еще могут шантажировать человека, как тогда, когда ему пришлось из-за этого бежать?

— Наверняка в том-то и все дело. Но ведь ты сам предположил: произошло нечто, открывшее перед Освальдом свободный путь обратно в эту страну, возможно, он действительно увидел ту фотографию в журнале.

Взгляд Найджела был прикован к пауку, в косых лучах солнца взбиравшемуся по нитке паутины, которую он сплел у двери летнего домика.

— Все сводится к следующему, Блаунт, — сказал он медленно. — Надо найти здесь того, в чьих интересах воскресить Освальда из мертвых. Кто-то из них знал, что Ситон-старший жив, а значит, имел отношение к его исчезновению десять лет назад.

— Да ты никак нашел убийцу? — спросил Блаунт, насмешливо глядя на друга.

— О Боже мой, нет. Но ведь и ты уже начал распутывать узел.

Еще некоторое время они разговаривали. Потом суперинтендант собрался уходить. Найджел в задумчивости подошел к палисаднику у амбара, где Реннел Торренс спал, прикрыв лицо газетой. Мара только что ушла в дом, видимо, готовить ленч. Можно беспрепятственно поговорить с художником с глазу на глаз.

Найджел бесцеремонно потряс его за плечо. Торренс приподнялся в кресле, проворчав что-то. Газета соскользнула с его лица.

— Что такое? А, это вы.

— Извините, что разбудил. Но меня к вам послал суперинтендант Блаунт. Он хотел бы видеть вас, когда вернется. Около половины третьего.

Огонек беспокойства вспыхнул и погас в глазах художника.

— Меня? А на кой черт? Я рассказал ему все, что знал.

— Сомневаюсь, — возразил Найджел весело.

— Полагаете, что это не так?

— Вы не поняли меня. Во время полицейского расследования по мере накопления фактов возникают новые вопросы. Так что свидетелей опрашивают иногда по нескольку раз. — Найджел задумчиво глядел на перистые белые облака в небе над головой Торренса. — Старик Блаунт просто невыносим, когда берется за дело. Вгрызается в него, словно бормашина дантиста в больной зуб.

— Метафора весьма странная, — сказал Торренс, хрипло посмеиваясь, — но понятная. Выпейте, старина.

Найджел взял стакан джина, протянутый Торренсом, и возобновил исследование облаков. Наступила тишина, которую Найджел не собирался нарушать первым. На фоне отдаленного низкого гула плотины высоким тенором пропела пчела.

— Что мистеру Блаунту нужно? — спросил наконец художник. Найджел опустил глаза, поймав в поле зрения помятое лицо, короткую толстую руку, которая тряслась, поднимая стакан, и уловил тон напускного равнодушия.

— О, его, конечно, интересует прошлое Освальда Ситона. Мнимая его смерть. Кому это было нужно. Кто не был заинтересован в его возвращении. Все в таком роде.

— Эти вопросы надо задавать не мне.

Найджел опять замолчал, как охотник, подманивающий дичь. Немного погодя Торренс клюнул и на эту приманку.

— Все, кто знает Роберта и Дженет, не могли даже на миг вообразить, что… Но — это чисто теоретически — именно они в выигрыше. Роберт унаследовал поместье. Он нуждался в этом.

— И Ситоны попали бы в крайне трудное положение, если бы Освальд воскрес? Это, далеко от чистой теории, не так ли? А потом, есть вы.

— Я? Не говорите ерунды, старина. Мне нечего терять. — В последней фразе прозвучала жалость художника к самому себе. — Я не так известен, как Роберт, у меня не такое безумное самолюбие, как у Дженет. Я по всем статьям неудачник. — Он весьма удачно воспроизвел то, что романисты называют неискренним смехом. — И не хотел бы ничего иного. Мне не нужен дешевый успех. В искусстве успех всегда развращает. Важна целостность. С этой точки зрения моя живопись нетленна — о да, лет через пятьдесят, когда меня не будет на свете, мои картины станут бесценными. А пока…

— А пока вы голодаете на чердаке, — сказал Найджел, глядя в свой стакан.

Художник угрюмо посмотрел на него.

— Вот это уже ни к чему. Можно испытывать и иной голод, желая утолить его не хлебом насущным, а, например, признанием. И никому не хочется жить на подачки.

— Но вы-то кое-что теряли от возвращения Освальда? Или он позволил бы вам остаться жить в старом амбаре? — спросил Найджел, решительно возвращая Торренса к теме разговора. Тот столь же решительно ухватился за нее. Повысив голос, Реннел воскликнул:

— Боже мой! Никто не пойдет на убийство, чтобы сохранить за собой живописный амбар из старого кирпича. По крайней мере, — добавил он, и глаза его вдруг злобно сверкнули, — по крайней мере я бы не пошел.

— Не зарекайся, Реннел, — послышался спокойный голос у них за спиной. Незаметно подойдя к собеседникам, Роберт Ситон приветствовал Найджела черенком своей трубки и уселся, скрестив ноги, рядом на траве.

— Но я уверен. Вполне. У меня прежде была трудная жизнь, и я готов к ней опять.

— Как и я, — пробормотал поэт. — Хотя лучше не надо. — Его умиротворенный взгляд выражал восхитительную усталость, которую Найджел замечал весьма часто на лице Роберта в последние дни: работа над поэмой, видимо, шла успешно.

— О чем вы тут разговариваете? — спросил поэт.

— О творческой целостности, — сообщил Найджел.

— А, об этом. Бог мой. — Поэт отмахнулся от них черенком трубки. Это явно озадачило Реннела Торренса. Его тяжелое дряблое тело резко напряглось. «От зависти? — спросил себя Найджел. — Или от долго скрываемого страха?»

— Это очень характерно для тебя, Боб, — сказал в ответ Торренс. — У тебя есть имя. Ты можешь почивать на лаврах и тешить себя мыслью о целостности. Или думать, что можешь. Но Боже мой! Я, по крайней мере, что-то делаю. Возможно, живу за чужой счет, но не развращен роскошью, не исписался. Для художника губительна жизнь рантье, ты хорошо это знаешь. Придет день, и нужно будет держать ответ, как ты использовал свой талант. «Я похоронил его, Господи, похоронил под охапкой роз», — вот что придется тебе сказать.

Когда язвительный монолог Торренса закончился, Роберт Ситон произнес:

— Что ты так суетишься, Реннел? Люди, как ты и я, должны желать лишь одного, — его маленькая фигурка на траве вдруг стала выглядеть весьма внушительно, — терпения. Терпения. И Божественного откровения. Первое зависит от нас, второе — только от Него.

— О-о! Пути Господни неисповедимы, скажешь ты сейчас. Он не торопится…

— Это так, — ответил поэт, на лице которого промелькнуло выражение странного веселья. — Однако мы должны принимать Его таким, каков Он есть.

Сейчас с Робертом Ситоном спорить было невозможно. Вполне понятно, что это сильно раздражало Реннела Торренса.

Найджел сказал:

— Все это очень интересно. Но я пришел сюда по другому поводу, не менее загадочному.

— Это проклятое убийство, — сказал Реннел Торренс, вновь прикладываясь к бутылке. — Весьма гнусное. Мы, в Лэйси, к таким вещам не привыкли, так, Роберт?

— Полиция спросит вас, Реннел, — употребляя удобную для него формулировку, продолжал Найджел, — почему вы пришли в такое состояние, когда увидели голову.

— В полиции сидят дураки. Кто сможет остаться спокойным, когда с дерева к ногам падает голова?

— Я говорю про другую голову. Про глиняную, которую вылепила ваша дочь. Еще до того, как изменила лицо изверга Освальда Ситона.

— А, да. Я действительно был потрясен его выражением. Мара — девушка со странностями, — сказал ее отец.

— Но удачно выполненная копия не может стать причиной сердечного приступа. Если только…

— Если только?.. — задиристо перебил Торренс.

— Я лишь предполагаю ход рассуждений полиции… Если вы убили Освальда Ситона за неделю до того и отрезали ему голову, а потом вдруг обнаружили ее точную копию в своей мастерской, то тогда понятно, что…

— Какая дикая чушь! Я… мы все тогда думали об Освальде, вполне естественно.

— О нет. В тот момент основания думать, что убитый — Освальд Ситон, не было ни у кого, кроме убийцы.

— Послушайте, это возмутительно! Кто вы, черт побери, такой, чтобы так третировать нас? Что вы суете нос не в свое дело и ловите всех на слове?

Реннел Торренс встал и неуверенно подался в сторону Найджела. Он был вне себя от гнева, но это был гнев испуганного человека, что вполне понятно, подумал Найджел, после такого промаха.

— Не заводись, Реннел. Стрэйнджуэйз только пытается объяснить нам, как выглядят наши действия в точки зрения полиции. Мы должны сказать ему за это спасибо, — заметил Роберт Ситон, слушавший их разговор с видом внимательной птицы, уже знакомым Найджелу. — Что особенно мучительно в подобном деле — это неизвестность, в которой пребывают как виновные, так и невинные. Везде шныряет полиция и задает всем подряд обычные скучные вопросы — прямо как в неудачной пьесе, когда не имеешь понятия, о чем думают персонажи, которых нет на сцене.

Если Роберт Ситон говорил, чтобы выиграть время и дать Торренсу возможность прийти в себя, то он достиг своего.

— Мучительно, говоришь? Конечно. Хотя ты, кажется, ничего не боишься, — проворчал художник. Он вновь сел, налил себе еще джина и повернулся к Найджелу. — Я скажу вам, почему слепок, сделанный Марой, так подействовал на меня. Когда я в последний раз видел Освальда, вернее, его голову, она выглядела именно так.

Роберт Ситон вдруг усмехнулся.

— У Реннела прямо страсть к ужасам, — с детской непосредственностью заметил он.

— Освальд шел среди дюн, — продолжал Торренс. — Спускаясь по дальнему склону одной из них, он обернулся. Я увидел его лицо, его тело же было будто отрезано верхней кромкой песка. Прямо пророчество.

— Когда это случилось? — спросил Найджел. — Не хотите ли вы сказать?..

— Да, десять лет назад. В тот вечер, когда он… э… исчез. Возможно, я был последним, кто его видел.

— Мы все были там, — сказал Роберт Ситон. — Поблизости, я хочу сказать. Освальд попросил…

— Одну минутку, — перебил Найджел. — Это не всплыло во время следствия?

— То, что я его видел? Нет, — ответил Торренс.

Найджел почувствовал замешательство от такого признания. У него также возникло странное впечатление, что Ситон и Торренс сговорились, сейчас, во всяком случае, между ними было полное взаимопонимание. Может быть, они как бы сужали фронт? Оставляли важную позицию, чтобы легче было оборонять ключевую высоту?

— Почему? — робко спросил Найджел.

— Почему не всплыло? Видно, потому, что меня никто не спрашивал, — сказал художник.

Роберт Ситон выбил трубку о ножку кресла Найджела.

— Я думаю, что ты должен рассказать более подробно, Реннел, — заметил он.

— Ну хорошо. Все говорило о том, что Освальд совершил самоубийство. Было его прощальное письмо и так далее. Если бы я сказал, что тоже был в дюнах и видел его, меня могли бы неправильно понять, возникли бы осложнения.

— То есть вас могли заподозрить в убийстве?

Художник коротко кивнул.

— Полиция выяснила бы, что у вас были причины для этого?

— У всех, кто знал Освальда, были причины убить его, — сказал Торренс и продолжил с пафосом: — Он был гноящейся раной на лице человечества, если хотите.

— Значит, вы бы сделали это из соображений социальной гигиены? — заключил Найджел. — Если не хотите говорить прямо…

— Извините, но… черт возьми, это не только мой секрет. Интересы других людей тоже затронуты.

Найджелу показалось, что художник, тщательно избегая смотреть на Роберта Ситона, обращался именно к нему — с просьбой или с вызовом, Найджел не знал. Он услышал, как Ситон прошептал:

— Он причинил большое горе. Тому, кто дорог для меня.

— Я думаю, пора перестать говорить рифмованными загадками, — сказал раздраженно Найджел. — Похоже, что многое о мнимом самоубийстве вашего брата осталось неизвестно следствию или не попало в газеты. Что, например, вы, Торренс, вообще там делали? — спросил Найджел.

Наступила многозначительная пауза. «Заговорщики слегка напуганы, — подумал Найджел. — Они хотели бы обменяться мнениями без свидетелей, но я им не позволю».

Наконец Реннел Торренс заговорил. То, что он рассказал, обращаясь иногда к Ситону за подтверждением и отвечая на вопросы Найджела, последний письменно изложил потом для Блаунта, чтобы тот передал на проверку инспектору Слингсби. Вот эта запись.

Торренсы впервые встретили Освальда Ситона, когда проводили отпуск на колесах в 1937 году. Он разрешил им расположиться около Плэш Медоу, снабжал молоком и водой. На следующее лето он пригласил Реннела и Мару в Квантокс, погостить в его летнем доме, расположенном невдалеке. Приглашены были также Роберт Ситон, Дженет Лэйси и ее мать. Шел конец августа.

«Самоубийство» пало на вторую неделю отпуска. За два дня до этого рокового события Мара, которой было тогда пятнадцать лет, серьезно заболела — нечто вроде нервного расстройства. Ее выхаживала Дженет Лэйси, но, по словам Реннела, девушка поправилась в основном благодаря заботам Роберта Ситона. Дженет Лэйси, увлекавшаяся тогда христианским сциентизмом,[1] убедила Реннела не звать врача.

Сам Освальд Ситон всю предыдущую неделю постоянно нервничал. Это был его первый отпуск за два года, прошедшие после смерти отца. Он никак не мог отвлечься от дел на фабрике, без конца звонил в Редкоут, жаловался Роберту на трудную работу, жесткую конкуренцию за границей и был подвержен приступам то раздражительности, то депрессии. Это его состояние усугублялось болезнью Мары — он очень привязался к девушке и баловал ее подарками. Она и в самом деле была единственным человеком в доме, который мог понять его настроение. Когда Мара заболела, все свалилось на Дженет Лэйси, ей нужно было ухаживать за больной и заботиться о хозяине дома, так как Освальд вбил себе в голову, что девушка слегла из-за него, так как накануне он слишком долго продержал ее на солнце и она получила солнечный удар. Как бы там ни было, Освальд искал теперь утешения у Дженет, и если та не сидела у постели больной, то была с ним.

После обеда в день своего исчезновения Освальд, казалось, находился в полубезумном состоянии. Он сказал брату: «Не могу больше оставаться в этом проклятом доме. Пойду пройдусь. Пусть меня никто не дожидается». Роберт пошел к Маре и читал ей вслух час или два, а затем лег спать. Старая миссис Лэйси уже легла спать. Дженет, переселившаяся в комнату Мары, легла вскоре после ухода Роберта. Реннел Торренс вышел на прогулку после обеда. Он хорошо поел и заснул в ложбине среди дюн в сотне ярдов от моря. Его разбудил хруст песка под ногами, и в свете угасавшего дня он увидел Освальда Ситона, шедшего к воде. Прежде чем исчезнуть за гребнем дюны, Освальд оглянулся. Видел он Реннела Торренса или нет, последний не мог знать точно. Туман, висевший над заливом, смещался к берегу. Реннел услышал, как от берега отплывала лодка в маленькой бухте неподалеку. Он решил, что Освальд поехал ловить рыбу, как обычно делал это по вечерам.

На следующий день рыбаки нашли лодку Освальда, стоявшую на якоре в миле от берега, а в ней его одежду и приколотое к куртке письмо для Роберта. Освальд плохо плавал. Оставшиеся на песке следы свидетельствовали о том, что он был в лодке один. Полиция, безусловно, выясняла, мог ли Освальд пересесть из своей лодки в другую. Окончательно в том, что исчезновение явилось самоубийством, полицию (как позже и суд по наследственным делам, вынесший решение о предполагаемой смерти Освальда Ситона) убедили следующие обстоятельства:

Первое. Прощальное письмо Освальда, безусловно, подлинное.

Второе. Показания людей, проживавших в его доме, о том, что он был накануне не в себе, обеспокоен делами фирмы и т. д.

Третье. Он не снимал в предшествующие недели со счета в банке крупных сумм, что непременно сделал бы, если бы хотел убежать.

Четвертое. За последние три года тела утонувших поблизости людей — двоих отпускников — не были найдены.

Самым главным пунктом, как решили Найджел и Блаунт позже, обсудив полученные от Торренса сведения, был третий. Очевидно, что Освальд не мог покинуть страну без денег. Он не брал больших сумм из банка, однако откуда-то, видимо, их получил. Ему потребовалось много денег и для себя, но, безусловно, надо было хорошо заплатить тому рыбаку или лодочнику, который пересадил его в свою лодку, во время тумана под покровом ночи, довез и высадил где-то дальше на побережье, а потом молчал во время следствия.

— Весьма приличная сумма, — сказал Блаунт. — Двести или триста фунтов по меньшей мере, я думаю. Вопрос в том, кому было выгодно выложить такие деньги.

— Прежде всего Роберту Ситону. Но все не так просто. Во-первых, он все еще был беден, насколько нам известно. Где ему было взять денег? Во-вторых, вряд ли такой человек, как он, способен столь ловко все провернуть, чтобы завладеть имуществом брата.

— На этот счет могут быть разные мнения. Вспомни, Стрэйнджуэйз, именно по твоей теории Освальда Ситона вынудил исчезнуть тот, кто знал о его преступлении, оставшемся нераскрытым. Разве не так?

— Да.

— Ну вот, Роберт Ситон по натуре — Дон Кихот, как ты говоришь. После сегодняшнего разговора с ним у меня сложилось впечатление, что, вопреки всему, он питал добрые чувства к брату — они даже были привязаны друг к другу. Тебе не кажется, что Роберт мог помочь ему имитировать самоубийство не ради выгоды, а просто чтобы спасти того от худшей участи — тюрьмы, разорения и бесчестья?

— Да-а, пожалуй, это возможно, — согласился Найджел.

— А это объясняет, почему Боб Ситон пустил Торренсов жить в Плэш Медоу. Реннел Торренс мог пойти за Освальдом к берегу и слышать, как его пересадили в другую лодку. Во всяком случае, он благополучно живет в доме Ситонов с сорок пятого года. Они не стали бы терпеть такого неряху, если бы тот не был свидетелем фиктивного самоубийства Освальда и не шантажировал бы по-тихому Роберта до сих пор. А?

Найджел был взволнован. Наконец он ответил:

— Я бы назвал другую причину. Хотя могу и ошибаться. Дело не только в этих проклятых деньгах. Мне надо поговорить с Марой сейчас же, я откладывал слишком долго.

Но вышло так, что разговор с дочерью Торренса вновь был отложен. Когда в шесть часов вечера Найджел шел через двор к старому амбару, он услышал стук копыт. Ванесса с развевающимися волосами ворвалась верхом на Китти во двор и осадила лошадь рядом с Найджелом, возбужденно крикнув:

— Я нашла Финни!

Глава 9

Финни Блэк появляется

Взяв лошадь под уздцы, Найджел отвел ее вместе с прекрасной наездницей подальше от дома, где их никто не мог услышать. Ванесса, увешанная массой предметов, неловко спешилась. С мешком для провизии за спиной, полевым биноклем, флягой с водой, фотоаппаратом через плечо, препоясанная старым патронташем, она напоминала отважных американских поселенцев прошлого века.

— Расскажи обо всем мне, пока будешь расседлывать это животное, — попросил Найджел.

— Он в церкви. Я видела его с холма Мелдон-Хилл. На колокольне. Ему в храме дали убежище, как вы думаете? Какие сейчас на этот счет правила? Может ли полиция арестовать его у алтаря или сначала нужно разрешение священника?

— Подожди минуту. Начни сначала. Сними пока седло с Китти. Она вся в мыле.

— Хорошо. Я обратно скакала галопом. Дженет придет в ярость, если узнает об этом. Вы не скажете ей, нет?

— Нет. Но она могла слышать, как ты приехала. Стоял такой грохот, словно скакала тяжелая конница. Так ты была на Мелдон-Хилл…

— Да, на холме. — Ванесса показала туда, где на потолке конюшни висела паутина. — Я видела Финни в бинокль.

— Что ты там делала?

— Проявляла инициативу. Лейтенант говорит, что выслеживание дает прекрасную возможность проявить инициативу. Она говорит, что Будущие Матери должны быть бесстрашными, уверенными в своих силах и, конечно, женственными. Вы с этим согласны? Преданными до конца, несгибаемыми, как сталь, — вот какими хотят видеть англичане своих подруг, не так ли?

— Ну, некоторые хотят, без сомнения, — осторожно ответил Найджел.

— Только мне самой непонятно, каким образом выслеживание помогает стать несгибаемым, если ты все время согнута в три погибели — о, проклятая пряжка! — так о чем я?

— О Мелдон-Хилл.

— Да. Я выслеживаю Финни с тех пор, как он убежал. В свободное время. Сначала я приняла его за горгулью.

— Прекрасно. Горгулью?

— Да. На каждом углу колокольни, вы знаете, сделано по одной. Когда я осматривала окрестности в сильный бинокль и увидела его голову на карнизе колокольни, мне на миг показалось, что это горгулья. Бедный Финни. Такой же уродливый, как и она.

— Он двигался? Я имею в виду…

— О нет, он жив. Я проверила.

— В самом деле?

— Да. Спустилась с холма и поднялась по винтовой лестнице на колокольню. Конечно, Китти я оставила снаружи. Но его там уже не было. Наверное, он услышал, как я еду. Угадайте, что я нашла.

— Понятия не имею.

— Крошки, — заявила Ванесса зловещим шепотом. — Вот, помогите мне снять мое снаряжение… Большое спасибо. Я положила их в патронташ. У меня не было с собой конвертов для сбора улик, которые всегда при сыщиках. Вот, пожалуйста.

Она высыпала из патронташа на руку несколько крошек кекса.

— Узнаете эти крошки? — требовательно спросила Ванесса.

— Нет. Не думаю…

— А я узнаю. Клянусь, они от того кекса, который я недавно помогала печь миссис Финч. Могу поспорить, что Финни ночью залезал в дом и украл продукты из кладовой. Что вы на это скажете?

— А в церкви нет никаких следов его пребывания?

— Только эти крошки. Я нашла их в таком забавном месте. Угадайте где?

— В кармане рясы священника.

— Нет. Вы были в нашей церкви? Там есть несколько скульптурных изображений Лэйси, стоящих на коленях перед своего рода аналоем. Это в часовне над склепом. А крошки лежали как раз на аналое. Как будто крестоносец Лэйси молился, попив чаю.

— Ты не звала Финни, когда была в церкви?

— Конечно нет. Я же сказала вам, что выслеживала его.

— Ты еще кому-нибудь говорила об этом? Когда проезжала через деревню, например?

— Нет.

— Хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты сделала две вещи. Во-первых: осторожно узнай у кухарки, не пропали ли из кладовой какие-нибудь продукты за последние два дня. Во-вторых: не говори никому, что ты видела Финни. Об этом не должен знать никто.

— Даже Лайонел?

— Даже Лайонел. Это очень важно.

— Я постараюсь, — сказала Ванесса с сомнением. — Но Лай всегда узнает, когда у меня какой-нибудь секрет, и выуживает его.

Как только Ванесса ушла, Найджел бросился к дому священника, стоящему около церкви на другом конце деревни. Представившись другом Ситонов, он сказал, что телефон в Плэш Медоу не работает, и попросил разрешения позвонить.

После двух неудачных звонков Найджел нашел Блаунта в полицейском отделении Редкоута. Он рассказал ему о находке Ванессы и посоветовал в сумерках устроить засаду из двух человек — одного поместить в церкви, другого во дворе. Нет, они не должны следить за Финни — это подождет до завтрашнего утра. Да, Найджел может гарантировать, что с Финни ничего не произойдет. Нет, он сам еще не был в церкви, но догадывается, где может прятаться Финни. Да, идея такова: он либо пойдет, чтобы стащить еще какие-то продукты, в Плэш Медоу, и тогда один из полицейских отправится за ним следом, либо кто-то ночью придет из Плэш Медоу с едой в церковь, — нет, он не знает, кто это может быть, но убежден, что этот человек появится ночью.

Блаунт сказал, что сам всем займется вместе с сержантом Бауэром. Не мог бы Найджел договориться со священником, чтобы тот принял их около девяти тридцати вечера? Они подождут у него, пока стемнеет.

Найджел положил трубку и вернулся в кабинет священника, чувствуя себя более чем когда-либо в глупом положении. Он убеждал себя, что лишь пытается спасти жизнь Финни. Или нет, в этом как будто нет необходимости. Если бы карлик представлял опасность для Икс и тот знал бы, где находится Финни, то разве он оставил бы его столь охотно в живых? Но может быть, пищу приносил Игрек. Возможно, Игрек обеспечил Финни убежище…

— Я знаю, что в вашей церкви есть прекрасные скульптуры.

— Вы антиквар, сэр? — спросил старик-священник.

— Меня интересует род Лэйси.

— Позвольте, я вам покажу. Прекрасная работа по камню, двенадцатый век. У вас найдется минут десять? Не беспокойтесь, еще полчаса до ужина.

Они вошли в старую, пропахшую плесенью церковь. Сквозь увитое плющом окно маленькой часовни, расположенной в юго-восточном углу храма, проникал зеленоватый свет. Часовня была заставлена реликвиями рода человеческого. Повсюду плиты, урны, надгробные изваяния, большой выбор отделившихся от туловищ каменных рук и ног, которыми можно было бы оснастить целую династию Озимандий. У одной стены три пары фигур: коленопреклоненные мужья и жены.

— Обратите внимание, как высечен узор на перевязи для меча, — восторженно дребезжал священник. — Это прекрасные образцы…

Найджел осматривал небольшую дверь в толще каменной стены, той самой, с коленопреклоненными фигурами. К ней вели три ступени, покрытые толстым слоем пыли, с отчетливыми следами ног.

— …работы каменотесов двенадцатого века, — говорил священник. При всей слабости зрения он заметил, что Найджел слушал его не совсем внимательно. Буквально тыкая пальцем в замочную скважину склепа, священник продолжал: — О, вас интересует фамильный склеп. Обратите внимание на герб, его девиз «Quis Lacey Lacesset». Дословно переводится как «Кто осмелится бросить вызов Лэйси?». Но это омофон, игра слов, которую вряд ли можно передать на нашем языке. Точно род Лэйси оставил след в истории. — Священник напряг память, склонив голову, словно близорукий человек в поисках запонки на воротничке, и изрек: Si monumentum requiris circumspice,[2] — что показалось Найджелу в данных обстоятельствах символичным.

— У вас есть ключ от двери? — спросил он.

— Э-э, да. Но ее нельзя открывать без разрешения миссис Ситон или уполномоченных ею лиц. Если бы вы хотели проверить, осмотреть склеп, она, без сомнения, дала бы вам ключ. Склеп не открывали с тех пор, как там похоронили ее мать: около шести или семи лет назад.

Найджел незаметно стер масляное пятно с пальца и заявил, что он удовлетворен.

Часом позже, за обедом, Ванесса упорно избегала его взгляда. Ему стало ясно, что она разболтала секрет, на что Найджел и рассчитывал.

Лежа в постели, он услышал, как вскоре после полуночи кто-то осторожно подошел к его двери и замер. Найджел стал дышать громче и медленнее, что-то бормоча, будто во сне. Человек ушел. Найджел натянул на себя одеяло и вознамерился спать. Теперь дело за Блаунтом.

На следующее утро Ванесса вошла к нему в спальню угрюмая и сердитая.

— Вы будете завтракать в постели, — объявила она, все еще избегая глядеть на него. — Внизу Бог знает что творится.

— Финни?

Она молча кивнула головой, а потом расплакалась.

— Я не виновата, — всхлипывала она. — Мне удалось промолчать и не сказать никому… Лай очень рассержен.

— Ты ему рассказала? Вчера вечером? О, Ванесса! — проговорил Найджел мягко.

— Он услышал, как я спрашивала у миссис Финч, не пропадали ли продукты. Вы знаете, как громко ей надо кричать в самое ухо. Потом он все выпытал у меня.

— Так у нее что-нибудь пропало?

— Да. О, как я все это ненавижу, — в отчаянии воскликнула девочка. — Почему с нами такое случилось? Я еле дождалась этих каникул. А теперь все пошло вкривь и вкось. От меня что-то скрывают и отмахиваются, когда я задаю вопросы, а папа слишком занят, чтобы пойти со мной в поход или выслушать меня, как он делал всегда. И Лайонел… почему все стали другими? О, я так несчастна! Им надо радоваться, что я нашла Финни. А они… — Она всхлипнула и опять залилась слезами.

— Послушай, Ванесса. Сядь сюда на минутку. Вот так. Я знаю, это неприятно, но тебе еще придется переживать порой трудные времена. Как сейчас. У всех это бывает. Но рано или поздно неприятности кончаются, и человек понимает, что все еще живет и может оглянуться назад, поразмыслить о прошлом. В твоем возрасте кажется, что бедам не будет конца, верно ведь? Так бывает, когда снится, что заблудилась, и хотя ты знаешь, что это сон, все же не можешь проснуться. Но всегда пробуждаешься. — Найджел погладил ее по голове. — Моя жена погибла во время войны. Был налет немецкой авиации, она вела санитарную машину и не пошла в убежище. Мне казалось тогда, что жизнь кончилась. Понимаешь? Она была немного похожа на тебя. Очень храбрая — настоящий исследователь. Когда ты вырастешь, возможно, станешь такой же. Она рассказывала мне, как однажды заблудилась в лесу невдалеке от дома — ей было тогда лет четырнадцать, как тебе. Ее все больше охватывала паника. Натыкаясь на деревья, она ходила кругами, ей казалось, что это деревья натыкаются на нее, хлещут ветками по лицу, а ежевика цепляется за ноги. Она совершенно растерялась, все было против нее. Близилась ночь. Знаешь, что она сделала?

Ванесса покачала головой, искоса глядя на него сквозь спутанные волосы.

— Она села, прислонившись спиной к дереву, и приняла три решения. Первое: впредь всегда брать с собой компас, второе: помнить, что любой лес где-то кончается, третье: немного поспать. И так она всегда делала потом, когда стала известным исследователем, если ей становилось страшно.

— А тот раз, в лесу?

— О, она поспала, проснулась через час и легко вышла из этого леса.

Ванесса взглянула на него глазами полными слез. Потом обхватила за шею, горячо поцеловала и выбежала из комнаты.

Через три часа, когда Найджел вышел в сад проветриться перед встречей с Блаунтом, он наткнулся на Ванессу Ситон. Она спала, прислонившись спиной к дереву, и во сне сжимала в руке компас. «Приятных снов, — пробормотал он, удаляясь на цыпочках. — Бедная Ванесса! Они ей скоро пригодятся».

— Мы нашли его, — торопливо произнес Блаунт, увидев Найджела. — Он вышел из склепа, у него был ключ в кармане. — И там же мы нашли одежду Освальда Ситона. Со многочисленными пятнами крови. Почему Гейтс не догадался осмотреть склеп? Впрочем, как и я…

— Вы оба принадлежите к поколению, которое не ходит в церковь, — предположил Найджел.

— Ерунда! А кто оказался замешан во всем этом? Роберт Ситон. Он заявил, что, как обычно, ходил ночью погулять. Еды, однако, с ним не было. Говорит, что услышал шум в церкви. Не сомневаюсь, что это так, — я пытался схватить карлика, а он дрался как дьявол. Потом вошел Ситон, позвал его, и тот стал тихим, просто ягненок.

«Ну, — про себя сказал Найджел, обращаясь к особняку Плэш Медоу, спокойно взиравшему на него, — чем еще порадуешь? Что ты там задумал, чародей? И когда перестанешь меня дурачить?»

Через несколько минут Найджел входил в столовую. Оказалось, там собрался совет директоров: Роберт, Дженет и Лайонел, Реннел и Мара Торренс сидели за столом, кто неподвижно, кто ерзая или разговаривая, в зависимости от темперамента. Во главе стола сидел председатель правления в лице Блаунта. Немного сзади с блокнотом на коленях разместился доверенный секретарь — сержант Бауэр. Со стены над камином на них печально глядел Генри Лэйси, его взгляд словно говорил: это уже не та компания, директором которой я был.

— А вот и ты, Стрэйнджуэйз, — сказал Блаунт. — Садись. Я думал, что лучше всем присутствовать при допросе Финни Блэка. Как вы знаете, прошлой ночью мы нашли его. Он прятался, — Блаунт кашлянул, — или был спрятан в фамильном склепе. Я рад, что Финни ничуть не пострадал от своего… э… заключения. Должно быть, кто-то дал ему ключ в ту ночь, когда он сбежал после нападения на мистера Стрэйнджуэйза, и приносил ему еду. Все будет намного проще, если этот человек сам назовет себя.

Последовала неловкая пауза, во время которой члены совета директоров задвигали ногами, забормотали, избегая глядеть друг на друга. «Какой нелепый вид придает им всем сознание вины, — подумал Найджел, — особенно Роберту Ситону с его ангельским видом мальчика в церковном хоре, невинно взирающего на священника».

— Возможно, Финни сам взял ключ и стащил еду из кладовой ночью, — предположила Дженет Ситон.

— Боюсь, что нет, — ответил Блаунт. — Он оставил бы отпечатки пальцев. А таковых там не обнаружено. Что касается ключа, то… если никто не признается добровольно, то мне придется спросить об этом у самого Финни. Бауэр, прошу…

— Я не позволю его запугивать, — резко заявила Дженет.

— Вы все здесь для того и присутствуете, чтобы убедиться в обратном, — учтиво ответил Блаунт.

— Я думаю… — начал Роберт Ситон. Его перебил Лайонел Ситон. Откинувшись в кресле и глядя в потолок, сын спокойно произнес:

— Ну хорошо. Я спрятал Финни и снабжал его продуктами.

Мара Торренс зажала рот, подавив крик. Дженет, услышав слова пасынка, нахмурилась:

— Ты? Но зачем, Лайонел?

— Я спрятал Финни и приносил ему пищу, — повторил Лайонел громче.

— Черт возьми, Бауэр, назад! Еще не время, — воскликнул Блаунт, обращаясь к сержанту, который, упреждая команду своего начальника, подошел к двери и открыл ее. Там снаружи сидели Финни Блэк и полицейский.

Когда дверь вновь закрылась, Блаунт повернулся к Лайонелу:

— Вы понимаете, что тем самым препятствовали полиции в выполнении ее служебных обязанностей?

— Полагаю, что да, — спокойно ответил молодой человек. — Сожалею. Я хотел дать ему еще шанс.

— Какой шанс? — спросил Блаунт, подавляя раздражение.

— Ну, обрести второе дыхание, собраться с силами. Он был страшно напуган после того, что произошло ночью. Я вскоре нашел Финни около реки и подумал, что он собрался топиться. Тогда я велел ему пойти в церковь и ждать меня там. Потом вернулся сюда. А позднее вышел тайком из дома с едой и ключом от склепа и приказал Финни спрятаться в склепе, если кто-нибудь появится. Он подумал, что эта такая игра.

— Странное место для укрытия, мистер Ситон.

— Думаю, что да, — сказал Лайонел. — Но бедного Финни не смущало соседство нескольких скелетов Лэйси. И потом, меня ужасала мысль о том, что полиция будет гоняться за ним по всей округе.

Старший инспектор решил пойти ва-банк:

— А вы не пытались и раньше прятать что-либо в склепе? И укрыли там Финни Блэка потому, что это идеальное место для подобных вещей?

— Не понимаю вас.

— Не вы ли спрятали в склепе окровавленную одежду Освальда Ситона, которую я и нашел прошлой ночью?

— Окровавленную?.. Черт меня подери!

Все собравшиеся были потрясены этим. Реннел Торренс выпучил глаза. Дженет схватилась рукой за горло. Роберт Ситон надул губы, будто собираясь присвистнуть. Мара в отчаянии смотрела на Лайонела, который один, казалось, сохранял спокойствие.

— Ну, так не пойдет, — сказал он. — Во-первых, если бы я убил Освальда и спрятал в склепе одежду своей жертвы, то никогда бы не стал прятать там Финни. Во-вторых, если бы я убил Освальда, то вообще не стал бы прятать Финни, живого, во всяком случае: спихнул бы в реку — он не умеет плавать — или запер бы в склепе мертвым. — Молодой человек ласково взглянул на Блаунта. — Я полагаю, — добавил он, — вся эта возня с Финни происходит потому, что вы думаете, будто он знает, кто убил Освальда.

Найджела вдруг осенило, что весь этот спектакль предназначался в основном для Мары. Девушка взирала на Лайонела так, словно увидела его в новом свете. То же самое можно было сказать и о суперинтенданте Блаунте.

— Прекрасно, — сказал Блаунт. — Вами я еще займусь. Введите Финни Блэка, сержант.

Как всегда при появлении карлика, вся сцена приобрела несколько гротескный оттенок. Что было на сей раз? Интервью с лилипутом, назначенным на важный пост? Или предсказания оракула? «Нет, — подумал Найджел, когда неуклюжее существо с розовыми щеками залезло на стул рядом с суперинтендантом Блаунтом и уселось там, выставив вперед ноги и широко разинув квадратный рот, — это сеанс чревовещания». Впечатление усиливалось механическими поворотами головы Финни в сторону Блаунта при каждом вопросе и странным кудахтаньем и хрюканьем, срывавшимся с его губ.

— Теперь ты понимаешь, Финни, что должен говорить нам правду? — начал Блаунт. — Мистер Ситон хочет, чтобы ты сказал правду. Ведь так?

— Да, Финни должен говорить правду, — подтвердил Роберт Ситон.

— Я буду задавать тебе вопросы, — продолжал Блаунт. — Ты будешь кивать вместо «да» и покачивать головой справа налево вместо «нет». Если не будешь знать ответа, то поднимешь вверх обе руки. Если не поймешь вопрос, то поднимешь одну руку. Запомнил?

Финни заурчал, энергично кивая головой.

— Хорошо. Финни, ты знаешь, что здесь убили человека?

Финни кивнул.

— Ты сам убил его?

Финни, невнятно бормоча, замотал так яростно головой, что казалось, она отвалится.

— Ты видел этого человека живым в ту ночь, когда была гроза?

Опять отрицание.

— Ты нашел его голову и залез на каштан, чтобы спрятать там?

Финни недоуменно посмотрел вокруг, провел рукой по лицу, потом попробовал поднять руку.

— Тебе непонятен мой вопрос?

— Я думаю, он спутал одну голову с другой, — предположил Роберт Ситон.

— Ах да. Финни, я говорю не о глиняной голове, копии головы мистера Ситона, которую ты взял перед тем, как убежать. Я говорю о настоящей голове — у которой на шее кровь.

Лицо Финни стало более осмысленным. Он весело закивал.

— Ты взял голову и спрятал ее на дерево?

Кивок.

— Ты нашел ее где-то в доме?

Отрицание.

— За пределами дома?

— О Боже мой! — воскликнула Мара Торренс чуть не плача. — Почему мы должны слушать эту дурацкую игру в угадайку? Я не вынесу…

— Спокойно, мисс Торренс! Держите себя в руках! — сказал твердо суперинтендант. — Ты нашел эту голову, окровавленную голову… э-э… в маслобойне, может быть?

Финни закудахтал и закивал головой, ерзая на стуле.

— В маслобойне. Именно так. Голова была в сетке? — Блаунт жестом фокусника извлек откуда-то сетку и протянул ее Финни. — Вот в такой?

Карлик кивнул.

— Найдя голову в маслобойне, — вскоре мы пойдем туда, и ты сможешь точно показать мне, где именно, — видел ли ты там тело?

Отрицание.

— Не видел. А свет там горел? Электрический свет?

Финни покачал головой, но заволновался и стал водить пальцем по воздуху. Блаунт тут же положил перед ним бумагу и карандаш, и Финни старательно что-то на ней вывел.

— Понятно, фонарь. Там уже был зажженный фонарь?

Кивок.

— Прекрасно, Финни. Молодец. Не помнишь ли, который был час, когда ты нашел голову?

Финни поднял вверх обе руки.

— Вспомни: был дождь или нет, когда ты пошел в маслобойню?

Финни замотал своей огромной головой. Потом начал поднимать руки. Затем встал на стул и, поразив всех, начал разыгрывать какую-то пантомиму. Глаза его сузились, из горла вырвался хриплый крик.

— Гром и молния, — сказал Лайонел Ситон.

— Отлично, Финни! Превосходно! Значит, когда ты пошел в маслобойню, были гром и молния, а не дождь?

Карлик закивал, его уродливая физиономия просияла, он захихикал и захлопал в ладоши, радуясь своей сообразительности. Потом сел на место.

— Не видел ли ты там, где нашел голову, кучу одежды?

Кивок.

— Ты взял эту одежду и где-нибудь спрятал ее?

Отрицание.

— Ты уверен, Финни? Разве не ты положил ее в склеп в церкви, где я нашел тебя прошлой ночью?

Финни Блэк энергично замотал головой. Все вдруг услышали свистящее дыхание Реннела Торренса.

— Ты совсем не трогал эту кучу одежды в маслобойне?

Отрицание.

— Очень хорошо. Теперь ответь, Финни, когда ты вышел из дому той ночью, оказался в маслобойне, спрятал голову и потом пошел немного погулять, не видел ли ты кого-нибудь? Человека, которого хорошо знаешь?

Ни малейшим напряжением голоса не выдал Блаунт всей важности этого вопроса. Фигуры за столом будто окаменели. Бауэр замер над блокнотом с шариковой ручкой в руке. Финни забеспокоился. Он взглянул в сторону Роберта Ситона, словно ища поддержки.

— Ты должен говорить правду, Финни, — мягко сказал поэт.

Финни забормотал, скривившись и ерзая на стуле. Потом сделал в воздухе рукой жест, похожий на тот, каким Мара запомнилась Найджелу еще со времени первого чаепития в июне, медленно обвел пальцем всех собравшихся и указал на Реннела Торренса.

Художник вскочил.

— Это ложь! — прорычал он. — Он не мог меня видеть. Я был…

— Сядьте, мистер Торренс, и не перебивайте, или я вынужден буду удалить вас из комнаты, — строго сказал Блаунт. Он вновь повернулся к Финни, который съежился от крика Торренса, и терпеливо, спокойно продолжил допрос. Он установил, что Финни видел Реннела Торренса, стоявшего у окна амбара. Это случилось, когда карлик возвращался со своей прогулки. А Роберт и Дженет ранее показали, что Финни вернулся «промокший до нитки» примерно через час после того, как они вышли искать его, то есть около двух часов ночи.

— Очень хорошо, — сказал Блаунт, — мы вскоре вернемся к этому. Финни, ты видел еще кого-нибудь той ночью?

Карлик замотал головой, но не очень уверенно. Потом, засомневавшись, указал рукой на ухо.

— А, ты слышал кого-то, но не видел. Отлично, Финни. Все идет хорошо, не так ли?

Страшная игра в угадайку продолжалась. Оказалось, что Финни слышал, как кто-то шел к дому со стороны реки. Это, насколько можно судить, было вскоре после того, как он спустился в дерева и бродил в саду около реки. Установить время более точно оказалось невозможно, к тому же Финни не мог сказать, чьи это были шаги — мужчины или женщины. Карлик явно устал. Он все чаще проводил рукой по лицу и отвечал невпопад.

— У меня еще только два вопроса, Финни, — сказал Блаунт, вытерев лоб. — Ты держался молодцом. Но знаешь ли, то, о чем я тебя спрашивал, можно было рассказать нам раньше и избавить от многих хлопот. Почему ты не сделал этого? Кто-нибудь говорил тебе, чтобы ты не отвечал на вопросы полиции?

Финни кивнул, в его усталых глазах вновь появился проблеск мысли, а может, это было удовлетворение от сознания своей значимости.

— Так кто это был?

Финни без колебаний указал на Дженет Ситон.

— О, Финни! — прошептала она страдальчески. — О, Финни, как ты можешь?

— И мой последний вопрос: кто дал тебе ключ от склепа и сказал, чтобы ты там прятался?

Финни, силясь что-то сказать, уставился туда, где сидели рядом Роберт, Дженет и Лайонел. На губах его появилась пена. Он согнулся пополам, словно кукла чревовещателя, и рухнул со стула.

Глава 10

Мара Торренс вспоминает

— Не могу понять, что за комедия тут разыгрывается, — мрачно заметил Блаунт, когда он и Найджел сидели днем на берегу реки недалеко от Хинтон Лэйси. — Молодой Ситон, например. Он настаивает на своих показаниях. Я должен был бы арестовать его. Но что толку? Это не поможет раскрыть преступление. Он весьма спокойно заявил, что не возражает побыть некоторое время в тюрьме, — хуже, чем в армии, сказал он, нигде не бывает.

— Мы стареем, Блаунт. И не понимаем молодого поколения.

— Думаешь? Именно поэтому Финни так хорошо держался утром. Это очень примитивная и очень преданная натура. Ты прекрасно управился с ним, между прочим. Но видишь ли, с одной стороны, Роберт Ситон приказал ему говорить правду, а с другой стороны, Финни слышал слова Лайонела, что это он дал ключ и приносил еду, — твой сержант весьма вовремя открыл дверь тогда, когда Лайонел делал свое заявление.

— Проклятый дурак этот Бауэр! — пробормотал суперинтендант.

— Финни пришлось решать, кому он более предан, и он решил. Из чего вытекает, что прятал его не Лайонел.

— Зачем же тогда он это заявил?

— Видимо, спасая отца. Но любопытнее всего, почему Финни вообще оставили в живых.

— Сколько времени потеряно! Если бы юная мисс Ситон не заметила Финни вчера, половина оксфордширской полиции много недель искала бы его для нас.

— В этом все и дело, — сказал Найджел. — Кто-то поставил перед собой цель выиграть время. Убийца? Если так, то почему бы не убрать Финни и спрятать его в склепе? Это послужило бы той же цели, а очень опасный свидетель умолк бы. Если не убийца, то зачем ему выигрыш во времени?

— Почем я знаю!

— Время покаяния. Время чаепития. Настоящее время и прошедшее время. Время — старый бродяга…

— Хватит болтать! Что с тобой опять происходит?

— О Боже мой! — пробормотал Найджел. — Теперь оно у меня, кажется, есть.

— Что у тебя есть?

— Время, которое мне нужно. Ты когда-нибудь слушаешь программу Би-би-си в конце недели, Блаунт?

— Конечно нет, не слушаю.

— Бьюсь об заклад, что все эти деревенские снобы в «Лэйси Армс» слушают. Спроси их. И если я прав, — продолжал Найджел задумчиво, — нас ждет еще целая вереница таинственных происшествий, которые могут начаться в любой момент.

— Угу. А какие?

— Ну, например, исчезновения, кража детей, анонимные письма — все, что угодно. Сам увидишь.

— И что я должен буду тогда делать?

— Не обращать внимания. Пусть они тебя не волнуют.

— Ты сегодня как-то уж слишком легкомыслен. Я пойду — мне надо позвонить в Бристоль.

Через четверть часа Найджел, все еще лежавший на берегу реки, услышал звук моторной лодки, которая поднималась вверх по течению. Вскоре появилась рыжая голова Ванессы Ситон, скользившая словно сама по себе над кромкой заливных лугов вправо, в сторону, где река делала большой изгиб. Потом из-за поворота показалась моторная лодка с Ванессой у руля, Лайонел и Мара покачивались рядом на сиденьях. Когда они приблизились, Найджел сел и помахал рукой. Ванесса повернула руль на себя, лодка накренилась, устремляясь прямо к Найджелу. Девочка потянула за рычаг, мотор застопорился, судно затряслось, будто в лихорадке, и с силой врезалось в берег у ног Найджела.

— Отлично, Пышка! — сказал Лайонел.

— Я не рассчитала, — ответила Ванесса, поднимаясь на ноги. — Нос пробит? Приготовься откачивать воду!

— Это ты приготовься высадиться и идти домой, милочка, — сказал Лайонел. — Мара и я хотим поговорить с вами, мистер Стрэйнджуэйз. Наедине. Ванесса, будь умницей.

Ванесса нехотя вылезла на берег.

— Они всю дорогу держались за руки, — уходя, наябедничала она. — Сентиментальные глупости. В их-то возрасте.

Найджел вытащил лодку на берег и залез в нее, заметив, что позу, в которой Мара полулежала на сиденье, она переменила на более приличную.

— Где вы достали эту замечательную лодку? — спросил он.

— Мне одолжили ее друзья в Шелфорде, это мили три в ту сторону. — Лайонел показал большим пальцем через плечо вниз по реке. — Нет возражений, я надеюсь?

— Не валяйте дурака.

— Дело в том, что вы теперь у меня ассоциируетесь с полицией, — спокойно сказал Лайонел. — В каждой вашей фразе чувствуется что-то зловещее.

— Да, возможно. — Найджел вздохнул. Солнце скрылось за облако, и поверхность реки из серо-голубой стала оливково-зеленой. У берега плескалась вода. Найджел вдруг ощутил желание увидеть Мару без темных очков, и, словно угадав его желание, она их на время сняла.

— Послушайте, — сказала Мара, — на чьей вы стороне?

— А сколько у вас сторон?

— Я серьезно говорю.

— И я. Это не просто судебное дело против Плэш Медоу и Старого Амбара. Среди вас так много лиц, чьи интересы сталкиваются, что это наводит на подозрения.

— Например? — спросил Лайонел, проницательно воззрившись на Найджела, как на манометр какой-то могучей и опасной машины.

— Возьмем Мару. Она разрывается между любовью к вашему отцу и приверженностью принципам. Ее позиция еще больше осложнена чувством к вам: она совсем по-другому стала смотреть на вас после того, как вы так смело стали на защиту Роберта Ситона. По-другому, то есть серьезно, а не как при игре в кошки-мышки.

— Ну знаете ли! — Мара не без удовольствия ужаснулась, воздев руки к небу.

— И сверх того, — продолжал Найджел, — у нее свои заботы. Предположим, вдруг это она убила Освальда.

— Мы не станем этого предполагать, — с угрожающим спокойствием сказал Лайонел.

Мара тронула его за руку.

— Почему же, станем. Зачем мне убивать Освальда?

— Вы назвали причину тогда, в июне, за чаем, сказав, что могли бы убить только из мести.

От его слов у них обоих перехватило дыхание: они глядели на него онемев и разинув рты. В наступившей тишине звук плюхнувшейся в реку водяной крысы прозвучал как взрыв.

— Месть? Но при чем тут Мара? — сказал наконец Лайонел.

«Так ты не знаешь об этом, — подумал Найджел. — Ну, если узнаешь, то не от меня», — и сказал веселым голосом:

— О, в Маре всегда было что-то роковое, вам бы надо это знать. Но, возвращаясь к вашему вопросу, мисс Торренс, могу сказать, что больше всего я не хотел бы видеть на виселице Роберта Ситона.

Он заметил, как расслабился Лайонел.

— Ну, это еще куда ни шло, — сказал молодой человек. — Я полагаю, что и угроза невелика. — Голос его замер.

— Боюсь, что велика. У вашего отца были более весомые, чему у кого бы то ни было, основания для этого. Не считая вашей мачехи…

— Но он выходил на прогулку. Он не стал бы…

— Не стал бы выходить, если бы ждал Освальда? Мистер Ситон мог пойти ему навстречу в направлении Чиллингема. Однако при этом забыл, что Освальд не мог знать о проволоке, которой опутали выход из леса. Он ждал на дороге.

На лице Мары все более отчетливо выражалось страдание. Ее крепко сжатые побледневшие кулаки лежали на коленях, словно два мокрых от слез скомканных носовых платка. Найджел продолжал:

— Если полиция найдет, где останавливался Освальд, приехав в Англию, в Бристоле или где-то еще, если она обнаружит что-нибудь, имеющее отношение к Роберту, скажем, его письмо с приглашением Освальду приехать тайно, мистер Ситон окажется в очень опасном положении. Вы сами это понимаете.

— Но мой отец не встретил его на дороге, — сказал Лайонел.

— Не доказано, что Освальд был убит в Плэш Медоу. Не доказано, что он вообще доехал сюда.

Мара Торренс медленно опустила правую руку в воду. Вода в Темзе не закипела, но жест невольно напомнил Найджелу средневековый ритуал «суда Божьего» — испытание огнем и водой. Мара произнесла:

— Если бы… Если бы кто-то видел Освальда в Плэш Медоу в ту ночь, это помогло бы делу?

— Возможно. Зависит от обстоятельств. — Найджел изучал ее лицо, повернутое к нему в профиль. — Но лжесвидетельство никогда никому не помогало, — добавил он.

— Не дури, Мара, — воскликнул Лайонел, враждебно взглянув на Найджела. — Ему нельзя доверять.

— Я никому не доверяю, — мрачно ответила она. — Лучше ты дай мне поговорить со Стрэйнджуэйзом, дорогой. Иди. Нам нужно побеседовать с ним наедине.

— Это будет твоей ошибкой.

— Иди. Пожалуйста. Прошу тебя.

— Ну ладно. Если мое присутствие нежелательно. — Лайонел произнес это совсем по-мальчишески. Он нехотя стал вылезать из лодки.

— Еще один вопрос, пока вы не ушли, — сказал Найджел. — Я хочу вам его задать уже несколько дней. Вы сказали, что крепко спите во время бури. Но после той ночи, когда Финни Блэк бросился на меня и я позвал на помощь, вы утверждали, будто это разбудило вас и вы сразу выбежали из дому. Одно не вяжется с другим.

Стоя на берегу, Лайонел Ситон, подбоченившись, внимательно посмотрел на него. Лицо его было суровым.

— Я могу лишь предположить, — сказал он, — что гром меня не будит, а крики о помощи — наоборот. Думайте что хотите. — Он повернулся на каблуках и пошел через луг.

— Вам не кажется… — начала было Мара.

— Видно, это сущая правда. Он был солдатом.

Наступила тишина. Теперь они были вдвоем, но Мара, казалось, никак не решалась начать. Найджел рассматривал гладкие лоснящиеся волосы, бледное лицо с темными, будто синяки, кругами под глазами, ярко-красные губы.

— Вы влюблены в него?

Девушка вышла из оцепенения.

— Дело не в этом. — Она похлопала по сиденью рядом, дерзко глянув на Найджела с видом подростка-правонарушителя. — Садитесь сюда. Ничего страшного, — добавила она нетерпеливо, — я не соблазню вас. Почему все меня боятся? И не смотрите на меня, как психиатр на пациента.

Найджел сел рядом с ней.

— Так лучше?

— Хм. Отлично, добрый дядя Стрэйнджуэйз. — Она придвинулась к нему как бы случайно. Он почувствовал, что ее нога прижалась к его ноге. Глядя в сторону, она быстро заговорила: — Думаю, что да. Я хочу сказать, что влюблена в него. И конечно, хотела бы стать его любовницей. Это единственное, кажется, на что я гожусь. Но он хочет жениться на мне. А я не решаюсь. Роль жены не для меня, понимаете? Если бы это касалось только Лайонела, я бы рискнула. Но…

Она вдруг затихла. «Похожа на короткий дождь, предвещающий ливень», — подумал Найджел.

— Но вы боитесь причинить боль Роберту Ситону, выйдя замуж за его сына? — подсказал он.

Она молча кивнула, схватив Найджела за руку. С палубы проплывающего мимо парохода трое парней засвистели им.

— Видите? Всем ясно, что я шлюха.

— Глупости. Они бы свистнули и очкастой девушке из Армии спасения.

Лодка закачалась на волнах, прижав их друг к другу. Найджел почувствовал рукой грудь Мары. Она отодвинулась, словно ее что-то обожгло.

— Не знаю, с чего начать, — сказала она, тяжело дыша.

— С начала, — сказал мягко Найджел. — С Освальда. С того лета в Квантоксе. Когда вам было пятнадцать.

Тело Мары напряглось, словно в судороге. В небе над лугом звучала бесконечная песня жаворонка.

Наконец она произнесла:

— Так вы знали?

— Догадался.

— О да, он изнасиловал меня, — сказала она бесстрастно. — Будь неладен этот жаворонок. Тогда пел такой же…

— И вы заболели. И Роберт вас выходил. А Освальду пришлось исчезнуть. Но это было давно. Каждый получил свое. Не так ли?

Мара как-то странно взглянула на него.

— Каждый свое? Вы думаете, что я убила Освальда?

— Я не об этом, не обращайте внимания. Итак, Роберт избавил вас и себя от Освальда, организовав его «самоубийство»?

— Роберт был… я не могу описать вам, как добр он был ко мне. Ни разу ни в чем не ошибся, теперь я это вижу. Был ласков со мной и ободрял меня именно тогда, когда это требовалось. Понимаете? Не его вина, что я есть то, что я есть. Он проводил около меня дни напролет. А по ночам Дженет спала в моей комнате, но я часто просыпалась с криком, мне снились кошмары, и Роберт всегда был в соседней комнате, чтобы прийти и успокоить меня. Дженет этого не могла. А мой отец… — Она с отвращением передернула плечами.

— Только они и знали обо всем? А Лайонел?

— Я не решалась сказать ему.

— Это значит, что вы влюблены в него. Но я думаю, что вы слишком долго подавляли в себе это чувство.

— Подавляла? Я не верю во всю эту фрейдистскую чепуху, она устарела, — сказала Мара в своей обычно резкой манере.

— Вы не совсем поняли меня, — осторожно произнес Найджел, глядя на кудрявые облака. — Знаете, почему вы так несчастны? Не оттого, что произошло с вами тогда. А оттого, что вам это отчасти понравилось.

— Нет! Нет! Нет! — Крик выплескивался изо рта, словно кровь из пульсирующей перерезанной артерии. Мара вцепилась в его руку, ногтями впилась в ладонь.

— Да, — сказал Найджел твердо. — В этом нет ничего противоестественного. Нечего стыдиться.

— Нет, — хныкала она. — Нет, нет.

Мягким, спокойным тоном Найджел продолжал:

— Вот почему и голова Роберта, и та резная фигура получились у вас искаженными. Вы хотели изобразить Роберта, но в подсознании возникал Освальд, и ваши руки создавали его образ. Этого бы не случилось, если бы вы совершенно не хотели ни о чем вспоминать, если бы вы ненавидели Освальда за то, что он с вами сделал. Подумайте, дорогая моя. Вспомните. Будьте честны перед собой до конца. Пел жаворонок. Помните? Не бойтесь. В вас все это время жил призрак вины, он отравлял вашу жизнь, понимаете?

— Да, — помолчав, сказала наконец Мара. У нее был совершенно другой голос. В первый раз Найджел решился повернуть голову и взглянуть на собеседницу. Слезы текли по ее лицу, спокойному, просветленному, почти счастливому, будто она слушала прекрасную музыку. — Да, вы правы, это так. Я вспомнила.

— Но как возник этот внутренний конфликт? Кто-то сказал вам тогда, что вы дурная девушка? Отец? — спросил озабоченно Найджел.

— О нет. От него это скрыли. Пока не исчез Освальд.

— Вы уверены?

— Конечно.

— Тогда кто?

— Надо ли говорить про это? — спросила она по-детски.

— Да. Еще только про это, дорогая, и все.

Мара всхлипнула разок-другой.

— Когда все случилось, я убежала от него назад в дом. Там была Дженет. Я не хотела говорить с ней, но она вцепилась в меня и все выпытала. Она была такая злая, когда все узнала. Задавала вопросы, жуткие вопросы. Интересовалась подробностями. Да, она все представила так, будто виновата была я. Она внушила мне, что я совершила нечто отвратительное. Я бы тогда прямо и рехнулась, если бы не вошел Роберт. Он остановил ее. Он был добр ко мне, как вы… О, послушайте! Жаворонок смолк!

— Жаворонок сделал сегодня свое дело. И хорошее дело.

— С помощью мистера Стрэйнджуэйза. — Мара улыбнулась ему просто и открыто, без всякого лукавства. — О Боже, со мной, кажется, происходят разительные перемены — так это называется? Будьте начеку!

— Мне далеко до настоящего психоаналитика. Вы все сделали сами, дорогая моя! Я лишь выбрал нужный момент, а вы решились вызвать призрак и победить его.

— Да, — сказала она после долгого молчания, — я люблю Лайонела. Наверное, теперь все будет хорошо. Пойду купаться. — Она встала, чтобы снять платье. Под ним был купальник. — В конце концов, это, наверное, случается с тысячами нормально развитых девушек. — Стоя перед ним в лучах послеполуденного солнца, золотившего ее кожу, она как никогда казалась отрешенной, холодной. Мара вошла в воду и поплыла.

— Конечно, — пробормотал Найджел, устало закрыв глаза. — Прощай, одаренный скульптор.

Вскоре Мара вышла на берег. Она попросила Найджела дать ей полотенце и платье. Когда мисс Торренс вытерлась, оделась и опять села в лодку, он спросил, о чем она хотела поговорить с ним наедине.

— Все достаточно сложно, — сказала она нерешительно, теребя кнопку бархатного сиденья. — Я не очень преданная дочь. — Она глубоко вздохнула и, отведя глаза, наконец выговорила: — Я думаю, вам нужно спросить Реннела, с кем он говорил внизу на лестнице в ту ночь.

— В ночь, когда был убит Освальд?

Она кивнула.

— Вы сказали, что очень важно, если кто-то видел его в Плэш Медоу.

Итак, Мара рассказала ему следующее. Она легла спать в половине двенадцатого, оставив Реннела за бутылкой виски. Он здорово набрался, но еще соображал. В начале первого ее разбудили раскаты грома, и она услышала голоса в мастерской на первом этаже. Единственное, в чем она уверена, так это в том, что голоса принадлежали мужчинам, один — ее отцу. Они говорили тихо, спокойно. Тогда Мара решила, что вторым был Роберт Ситон. Потом, узнав, что Роберт в это время прогуливался, она подумала, будто посетителем был Лайонел, но тот отрицал это. Она спрашивала и у отца — Реннел ее высмеял, сказав, что, видимо, в подпитии разговаривал сам с собой. Она перестала об этом думать, пока через несколько дней не началось полицейское расследование. На вопрос Найджела, сколько времени продолжался разговор, Мара ответила, что голоса смолкли минут через пять и ей показалось, она слышала, как затворилось большое окно.

— Они оба вышли?

— Нет, полагаю, Реннел остался. Я слышала потом, кто-то двигался внизу немного ворча, как обычно делает отец.

— Но он не лег спать тогда?

— Нет. — Мара вновь нервно теребила кнопку сиденья. — Я бы ничего не сказала вам, если бы это чем-то ему грозило. То есть если посетителем был Освальд, то он, безусловно, ушел бы из мастерской живым.

— Но Финни Блэк видел вашего отца, стоявшего у дома около двух часов.

— Ну, я не слышала, чтобы он выходил. А я не спала до… до тех пор, пока Финни не нашел голову. А потом, зачем Реннелу убивать Освальда? — Найджел поднял брови. — Чтобы отомстить за мою поруганную честь? — Мара грубо расхохоталась. — О Бог мой, вы не знаете его, если так думаете. Кроме того, он мог бы сделать это с таким же успехом, передав Освальда полиции.

— Почему же не сделал?

Мара была озадачена.

— Это случилось так давно. Конечно, Реннел тогда долго бушевал. Когда ему сказали. Но…

— Но он только выиграл в результате, так? Бесплатное питание и жилье? — сказал Найджел, намеренно подчеркивая слова.

Девушка поморщилась.

— Думаю, что да. Но как вы не поймете! Даже когда Освальд появился через столько лет, в интересах Реннела было оставить его в живых.

— Короче говоря, он мог взять отступного теперь с Освальда? Предположив, что тот получит назад поместье?

— Да. Ужасно, наверное, так говорить о своем отце. Он не такой плохой, просто слабовольный и ленивый. И не гений. Честно говоря, я не думаю, что он шантажировал Роберта. Просто Роберт почувствовал, что должен как-то расплатиться за брата.

Из рассказа Мары Найджел пытался сделать выводы. Возможно, Освальд добрался до Плэш Медоу в ту ночь четверть первого или немного раньше. Но почему он сначала пошел к амбару? Либо Реннел назначил ему встречу, либо кто-то еще в Плэш Медоу сделал это и не пришел, или в последний момент Освальд струсил пойти прямо в дом и решил попытаться найти поддержку у Реннела. Была и еще одна причина: убийца договорился с Освальдом о встрече у амбара, чтобы подозрение пало на Реннела.

Первое предположение казалось самым простым. Но из него вытекало, что именно Реннела Освальд известил о своем приезде в Англию. А это сомнительно.

— Послушайте, Мара, вы должны еще кое-что вспомнить.

— Становится холодно, — сказала девушка, с сомнением глядя на него.

— Вы увидели идущих через двор Роберта и Дженет через полчаса после того, как слышали голоса внизу?

— Нет, скорее минут через пятнадцать.

— Но тогда это и было в четверть первого.

— О черт. Я так плохо определяю время. Мне на самом деле казалось, будто пробило половину первого, когда я видела их. Но суперинтендант сказал, что кто-то встретил Роберта, шедшего по деревне, за пятнадцать минут до этого, так что, видимо, было четверть первого.

— По-видимому, между двумя событиями прошло четверть, а не полчаса.

— Ну да, наверное.

— Вы видели Ситонов при свете молнии. У вас есть уверенность, что там была Дженет?

— Конечно.

— Подумайте хорошенько. Во что она была одета?

— В макинтош, а под ним платье.

— Откуда вы знаете, что под ним было платье?

— Я просто видела его, оно торчало из-под макинтоша.

— А Роберт? В чем был он?

Мара сдвинула брови.

— Я не очень хорошо видела его из-за Дженет, он ведь ниже ее ростом. Кажется, в темном костюме.

— Без макинтоша?

— Без. Я вспомнила, что как раз подумала тогда: она надела его макинтош. Он размахивал рукой при ходьбе, похоже, рукав был черного сукна. Но точно не скажу.

— На нем была шляпа?

— Не заметила.

— Хм-м-м. — Найджел задумался, уставившись на Мару отсутствующим взглядом. Вскоре она сказала:

— Я еще здесь. И замерзаю.

— Что? О да. Вы должны возвращаться. Больше ничего не сможете вспомнить? Какой-нибудь пустяк? Таинственный звук, шум, что-нибудь неуловимое? Блуждающий огонек?

— Нет… Да! Но это такое привычное зрелище — Роберт нес фонарь. Я и не вспомнила, пока вы не сказали про блуждающий огонек. В темноте после вспышки молнии он слабо мерцал и был какое-то время виден, когда они прошли дальше.

— К маслобойне?

— Нет. Они осматривали стойло Китти, разве не помните?

— Конечно. А вы еще немного постояли у окна?

— Да.

— Но больше фонаря вы не видели?

— Нет. Я… ой! — Она вскрикнула от страха и укусила себя за палец, глядя на него испуганными глазами. — Финни подтвердил, что в маслобойне был зажженный фонарь. Но в этом нет ничего плохого, правда?

— Возвращайтесь домой, моя дорогая, — мягко сказал Найджел. — Вы можете управлять лодкой?

— А вы не едете?

— Еще нет. Мне нужно сходить в Хинтон Лэйси. Сделайте милость, скажите, что я не буду к ужину.

Найджел вылез из лодки и отвязал веревку. Мара сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. Когда она заговорила, то сказала совсем не то, чего ждал Найджел.

— Могу я рассказать Лайонелу? — спросила она по-детски.

— О фонаре? Ну…

— Нет-нет, к черту фонарь! Разбирайтесь сами с этим блуждающим огоньком, если хотите. Обо мне и Освальде.

— Да. Но не сейчас. Вы не хотите, чтобы он женился на вас из жалости, вообразив себя вашей нянькой? Подождите, пока вы сами привыкнете к той мысли, которую сегодня открыли для себя. Все эти годы вы боялись правды, и теперь, когда ее признали, наивно думать, что остальное пойдет гладко.

Найджел сделал петлю из свободного конца веревки и аккуратно набросил Маре на плечи, потом толкнул лодку ногой. Сбросив веревку и упав на колени от толчка, она взглянула на него.

— Вы разберетесь с фонарем, правда? — сказала она, пытаясь улыбнуться.

Через двадцать минут Найджел говорил с суперинтендантом Блаунтом. Он вкратце пересказал ему то, что сообщила Мара.

— Так вот как они избавились от него, — сказал Блаунт. — Пригрозили уголовным делом. Ха!

— Не все они, Блаунт! Если мисс Торренс правильно изложила факты, ее отцу не говорили о гнусном поступке Освальда, пока тот не совершил «самоубийство». Я теперь совершенно уверен: он не имеет отношения к тайному исчезновению Освальда. Реннел мог подозревать неладное, но я не верю, что у него были доказательства для шантажа Ситонов.

— Возможно, ты прав. Но уж Ситоны полностью причастны к этому.

— Не согласен. Готов спорить, что Дженет Ситон все организовала сама. И ты спокойно можешь дать указания этому парню, инспектору Слингсби, заняться ею.

— Что ты имеешь в виду?

Найджел сложил кончики пальцев.

— Первое: для организации «самоубийства» требовалось много денег, а Роберт был беден. Второе: я верю, что он благородный человек и ему никогда бы не пришло в голову использовать преступление брата в своих целях. Третье: по словам Мары, Роберт был с ней почти все время после случившегося, пока Освальд не исчез. Дженет оставалась с ней только на ночь. А Дженет, как сказал Реннел Торренс, в те дни тесно общалась с Освальдом — «заботилась о нем». Загоняла его в угол, я считаю. Четвертое: все это согласуется с тем, что мы знаем о Дженет. Она хотела заарканить Освальда и получила отказ. Потом узнала о том, как он поступил с Марой, — это для нее соль на рану, Блаунт. Весьма примечательно, что она так рьяно стремилась в тот день выпытать у девочки все подробности. Не будем обсуждать нездоровые психологические моменты — они очевидны. Помимо всего Дженет целеустремленная, честолюбивая женщина, которая была помешана на том, чтобы вернуть себе родовое имение. Роберт наследовал имущество, и она взялась за младшего брата. Добилась, однако, желаемого, что и требовалось доказать.

Блаунт энергично тер лысину.

— Я собираюсь поехать завтра в Сомерсет. Тебя и Бауэра оставляю следить за происходящим.

— Большое спасибо.

— Ты ничего такого не устроишь? — сказал Блаунт, строго глядя на него. — Да, еще этот фонарь.

— Я полагаю, ты спрашивал Роберта Ситона, как фонарь оказался в маслобойне?

— Он сказал, что оставил его в стойле, когда они выходили искать кобылу.

Найджел поднял брови.

— Возможно. Кто еще мог им воспользоваться потом? Убийца. Или Освальд. Есть отпечатки пальцев?

— Их стерли, в этом нет ничего удивительного: миссис Ситон любит, когда у нее все блестит. В нашем деле странно то, что нигде нет отпечатков пальцев жертвы. Гейтс много сил потратил на поиски, ты знаешь. Но…

— Это все входит в меры предосторожности, принятые Освальдом. Не надо забывать, что он преступник. Освальд Ситон постарался ни к чему не прикасаться, чтобы не выдать себя и чтобы не пришлось опять бежать. — Суперинтендант Блаунт тяжело походил по комнате, потом сел на подоконник и поглядел на вечернее небо.

— Порой, — сказал он со вздохом, — я сомневаюсь, существовал ли вообще этот парень.

— Освальд?

— Да. Тело. Голова. И эта грязная история. Вот все, что есть. Он выходит на станции, идет через лес и — фьюить. — Блаунт щелкнул пальцами.

— Боже мой! Чуть не забыл. Мара слышала, как ее отец говорил с кем-то той ночью в начале первого.

В дверь просунул голову хозяин гостиницы и сказал, что суперинтенданта просят к телефону. Через две минуты Блаунт вернулся и сказал:

— Это был Реннел Торренс. Он хочет сделать заявление.

Глава 11

Лайонел Ситон подслушивает

Суперинтендант не собирался выслушивать заявление Реннела Торренса раньше завтрашнего утра. Он называл это «процессом доведения до нормы». Если Торренс виновен, хочет признаться или дать ложные показания, то отсрочка подействует ему на нервы; если нет, то явное пренебрежение Блаунта заставит его желать завтрашней встречи еще больше, чтобы произвести впечатление на суперинтенданта. Блаунт все же отправил многострадального сержанта Бауэра наблюдать за амбаром в течение ночи на случай, если Торренс передумает и захочет удрать. Он попросил Найджела, исходя из принципа держать всех в напряжении, сообщить обитателям Плэш Медоу, что Торренс собирается завтра сделать заявление полиции.

— Если у кого-то из них совесть нечиста, это их испугает, — сказал он.

— Будем надеяться, что Бауэр не заснет, — заметил Найджел. — Ты окажешься в глупом положении, если Торренса ночью ликвидируют.

— Я очень надеюсь на сержанта Бауэра, — сказал Блаунт упрямо.

Расставшись с суперинтендантом, Найджел решил заглянуть к Полу Уиллингему. Он нашел своего друга за столом, склонившимся над бумагой.

— Домашнее задание, — сказал Пол. — Подожди минут десять. Там есть пиво и бутылка можжевеловой голландской водки, очень дорогой, полезной для печени.

Найджел налил себе водки, тоже взял листок бумаги и стал вычерчивать график. Он уже потратил много сил, пытаясь расписать по минутам передвижение людей в ночь с четверга на пятницу, но каждый раз его расчеты пестрели пробелами и вопросительными знаками, кроме последнего, где благодаря Финни Блэку и Маре заполнялись почти все пустые места.

Пока он работал, со двора фермы через окно доносился шум. Вскоре Пол сказал:

— Еще немного, и я закончу.

Он открыл таблицу налогов и стал вычитать суммы из недельного заработка своих рабочих. Закончив, отложил ручку, вынул чековую книжку и стал что-то искать среди бумаг на столе.

— Что ты ищешь? — спросил Найджел.

— Ручку с пером.

— В самописке «Байро» кончилась паста?

— Нет, но я хочу подписать чек.

— Не понимаю.

— В прошлом году я хотел подписать чек для агентства путешествий шариковой ручкой «Байро», а их служащий попросил меня взять другую. Он сказал, что шариковая ручка оставляет след на следующем чеке. Какой-нибудь преступник воспользуется этим и получит несколько сотен или тысяч долларов. А, вот она! Твое присутствие в комнате заставляет меня быть начеку.

— Ты усложняешь себе жизнь.

Пол Уиллингем положил чек и налоговые карточки в конверт и запечатал его.

— Ну как там дела с убийством? — спросил он, наливая себе пива в кружку.

Найджел кратко обрисовал ситуацию, опустив проблемы личной жизни Мары Торренс.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он в конце.

— Тут действует целая банда, — весело заметил Пол.

Найджел закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.

— Банда таинственных азиатов, я полагаю?

— Нет-нет. Я серьезно. Я думал над этим. Дело вот в чем, Найджел. Давай предположим, что Освальда убили в маслобойне. Теперь смотри, что нужно было сделать для этого. Прежде всего заманить его туда, потом перерезать горло, потом снять одежду, потом отсечь голову, взять сетку, чтобы в ней унести голову и где-то спрятать, затем надеть на тело макинтош, оттащить к реке и, видимо, отбуксировать вниз по течению, для чего нужен сильный пловец. После надо спрятать одежду в фамильном склепе и вымыть маслобойню. Не обязательно в таком порядке, конечно. Я ничего не упустил?

— Как будто ты сам там был.

— Плюс еще мелочи: осмотреть карманы, чтобы там не осталось никаких улик. Вычистить орудия убийства и положить на место или спрятать. На все нужно время, старина. Одному не управиться. Кроме того, надо кому-нибудь стоять на стреме. Ты можешь себе представить, чтобы кто-то делал все это, хотя бы и ночью, даже все продумав заранее, один, без напарника, который должен быть начеку? Это огромный риск. Вот почему я считаю, что действовала целая банда.

— Да, мысль о двух людях приходила мне в голову.

— Дальше, — сказал Пол, проявляя интерес к его графику, — ты думал о наличии кровавого следа?

— Не было никакого кровавого следа.

— Оно-то и важно, старина. Я не верю, чтобы можно было протащить труп без головы от маслобойни к реке, не оставив следов крови, даже если учесть, что макинтош был застегнут на все пуговицы.

— Знаешь ли, дождь мог смыть кровь. И кроме того, тело к тому времени перестало бы кровоточить. Но я согласен, что вдвоем тащить труп гораздо удобнее.

— Прекрасно! Я рад, что ты пришел к той же мысли, что и я.

— Но кто эти двое? — спросил Найджел. — В Плэш Медоу не так уж много возможных кандидатов. Не могу представить никого, способного провернуть такое дело. Роберт и Дженет? Лайонел и Мара? Реннел и Роберт? Лайонел и Дженет? Мара и Реннел? И так далее. Выбирай. Ни одна из пар не представляется мне способной на это.

— Ты заворожен цифрой два, старина, — сказал Пол, размахивая в воздухе трубкой. — Почему бы им всем не действовать сообща? Этот Освальд в той или иной степени представлял угрозу для них для всех, не так ли?

Найджел кивнул.

— Ну вот! Целый эскадрон был брошен на выполнение операции «Освальд». И хорошо управились. Или управились бы, не окажись среди них Финни. Мне будет очень жаль, если кого-то одного арестуют по этому делу.

— Нет-нет, Пол. Не будем фантазировать. Люди не совершают убийство скопом. Другие преступления — да. Но не убийство.

— Возможно, ты прав, — сказал Пол задумчиво. — Помнишь, что говорил Роберт о критической точке в тот день за чаем? Так вот, либо человек все продумал, предусмотрел детали, приготовил алиби и так далее, либо случилось нечто непредсказуемое. Некоторым образом происходит и то и другое. Тысячи убийств совершаются в уме. Но нет такой вещи, как хладнокровное убийство, есть действительно критическая точка, когда фантазии воспламеняются и человек преступает грань дозволенного. Он не более ответственен за свои действия, чем если бы в слепой ярости нанес удар незнакомцу.

— Я не согласен с тобой, хотя все это очень интересно.

— Вот почему я считаю, — продолжил Пол, — что всякое убийство сначала придумано. Но можно подойти к этому и по-другому: всякое убийство есть результат одержимости — сиюминутной или нагнетенной, не важно. Убийца чем-то одержим, что заставляет его совершать насилие над самим собой не меньшее, чем над жертвой. А потом, знаешь, я могу себе представить, что убил кого-то, а через год стал сомневаться, было ли это на самом деле или нет. Как только рана, причиненная насилием над самим собой, затянется, а природа об этом быстро позаботится, я займусь своими делами как ни в чем не бывало.

Найджел размышлял над словами Пола, когда возвращался в Ферри Лэйси. Он поужинал на ферме и договорился с Полом, что тот пригласит Ванессу Ситон погостить, если дела в Плэш Медоу, как опасался Найджел, примут дурной оборот. Пол, конечно, рассуждал бездоказательно, думал он теперь, затронув самый важный момент. Была или нет преднамеренность? Допустим, убийство Освальда Ситона было заранее спланировано. Что из этого следует? Во-первых, убийца должен был знать заранее, что Освальд жив и вернулся в Англию. Во-вторых, если убийца знает об истории Освальда и Мары, то он уверен, что Освальд станет скрываться из соображений безопасности. Об этой истории в Плэш Медоу не знали Финни Блэк, Ванесса и, возможно, Лайонел. Ванесса не в счет, Финни не способен подготовить убийство, у Лайонела нет на это причин — он пока не знает тайны Освальда и Мары. В-третьих, знающий эту тайну выбрал идеальную жертву — человека, считающегося мертвым много лет, не осмеливающегося явиться открыто. Тогда зачем, вдруг озарило Найджела, зачем убивать в Плэш Медоу, единственном месте на земле, где существует опасность, что труп неизвестного человека вызовет ассоциацию с Освальдом Ситоном, исчезнувшим десять лет назад? Получалось, в соответствии с неопровержимой логикой, что, раз Освальд был убит в Плэш Медоу, его убийство не могло быть преднамеренным.

И сразу же вся сложная и запутанная картина этого дела предстала перед Найджелом в ином свете. Преднамеренное убийство немыслимо, если не основано на соображениях безопасности или мотивах мести со стороны убийцы. Версия непреднамеренного убийства предлагала новые варианты — неожиданную ссору, например, или несчастный случай, или даже, вдруг подумал Найджел, просто ужас при виде того, кого в ту мрачную грозовую ночь убийца имел все основания считать призраком…

На следующее утро в девять часов Найджел уже быстро шагал к старому амбару. Он рано проснулся, обнаружив, что в голове звучит некая фраза, будто сказанная ему на ухо во сне: «Мы все тогда думали об Освальде». Именно так Реннел Торренс объяснил охватившую его панику, когда он увидел глиняную голову Роберта, вылепленную Марой. Найджел привел тогда Реннела в замешательство, сказав, что заявление было лишено смысла, так как в этот момент никто, кроме убийцы, конечно, не знал, что убитый был Освальдом. Теперь же получается: если Реннел видел Освальда в ту роковую ночь, его паническое состояние, вызванное сходством глиняной головы с настоящей, было объяснимо. Может быть, в этой фразе словечко «все» говорило лишь о самозащите? Или оно подтверждало нелепые предположения Пола Уиллингема о том, что обитатели Плэш Медоу сговорились убрать Освальда?

«Нет, — подумал Найджел, — так не пойдет: я убедил себя прошлой ночью в том, что убийство Освальда было непреднамеренным. Ну, само убийство — да, однако продуманная попытка скрыть его все же могла оказаться коллективной. Отсутствие преднамеренности еще не означает, что не было преступного сговора. Кто с кем? Это произошло, видимо, сразу после убийства. Все вздор, фантазии», — проворчал он, вспоминая приятный завтрак за семейным столом час назад: Лайонел и Ванесса подшучивали друг над другом; Дженет Ситон обсуждала пикник на берегу реки, который собиралась сегодня устроить; ее муж во главе стола улыбался, глядя на детей, и беседовал с Найджелом о Поле Уиллингеме, потом, не допив свой кофе, юркнул наверх, чтобы продолжить работу над поэмой. Никто не озабочен и даже не снедаем любопытством по поводу заявления, которое, как сообщил им Найджел, Реннел Торренс собирался сделать сегодня утром. Их беспокоила только погода, которая портилась и могла сорвать намеченный пикник. Когда Найджел вошел в амбар, упали первые капли дождя.

Суперинтендант Блаунт был уже там вместе с одним из людей инспектора Гейтса, сменившим сержанта Бауэра. Блаунт освободил один из столов в мастерской. Реннел Торренс, сидевший в плетеном кресле, намеренно проигнорировал вошедшего Найджела. Сверху доносился звук работающего пылесоса. Полыхали развешанные по стенам кричащие и претенциозные полотна Реннела — символы зря прожитой жизни.

— Начнем, пожалуй, — сказал Блаунт и сделал официальное предупреждение, полагающееся в подобных случаях.

Найджелу показалось, что все это напоминает ответственную хирургическую операцию — так непонятны для непосвященных действия Блаунта, напряжена атмосфера, так мертвенно-бледен, будто под наркозом, Реннел Торренс. Хирургическое вмешательство по извлечению осколка истины, отравляющего организм пациента.

— В ночь на среду…

Процедура шла заведенным порядком — вопрос и ответ, вопрос и ответ — с угнетающей последовательностью.

Реннел Торренс сидел в ту ночь допоздна, Мара ушла спать. В десять минут первого он услышал, что большое двустворчатое окно до пола, которое не было заперто, со слабым стуком отворилось и вошел человек. Сначала Реннел не узнал его, так как сильно выпил, и кроме того, он никогда раньше не видел Освальда Ситона без бороды. Нет, он не ждал Освальда — откуда, черт возьми, когда всем известно, что тот уже десять лет как мертв. Нет, он не переписывался с ним. Реннел просто обалдел, когда Освальд появился.

— Да, это я, — были первые слова Освальда. — Прямо с того света. Как насчет выпивки? Я долго шел пешком.

— Угощайся. Но откуда ты взялся?

Реннел заметил, что Освальд налил себе стакан, не сняв перчаток.

— Насколько тебе известно, я не совершал самоубийства, — продолжал Освальд. — Пошатался по свету, сменил фамилию, работал в Малайе, когда ее заняли японцы. Три года был в заключении в лагере. Я не так уж и боюсь тюрьмы теперь, Торренс. Предлагаю не ворошить прошлое. Ты увидишь, что я такой же щедрый, как и мой дорогой брат. Надеюсь, что ты сумеешь успокоить… как ее, Мару.

Найджел заметил, что по странному совпадению звук пылесоса оборвался как раз в этот момент. Глядя в окно, он увидел, что дождь зарядил вовсю. Дженет Ситон в длинном темно-синем макинтоше куда-то шла по дороге. Он вновь обернулся к Реннелу Торренсу.

— Я понял, — говорил тот, — Освальд был убежден, что я, зная с самого начала о его мнимом самоубийстве, с тех самых пор шантажирую Роберта.

— В этом была доля правды? — спросил Блаунт.

— Бог мой, нет. Спросите Роберта, если не верите. Мара сообщила мне прошлой ночью, что рассказала правду об Освальде Стрэйнджуэйзу. Так что вы знаете, почему он покинул страну.

— Что произошло дальше?

— Я сказал, чтобы он быстрей проваливал, пока я не переломал ему кости, и вообще как он смеет являться сюда. Он разбил жизнь моей дочери, и я намерен выдать его полиции.

— Почему вы не сделали этого?

— Мне не понравилось, что он сунул правую руку в карман макинтоша при этих словах. Я думал, там пистолет. — Художник смущенно заерзал в кресле всем своим грузным телом.

— Он угрожал вам?

— Нет. Не совсем. Но…

— Но дал понять, видимо, — вмешался Найджел, — что с его возвращением, даже если вы поставите в известность полицию о случившемся с Марой, курицы, которая столько лет несет для вас золотые яйца, не будет. Роберт потеряет поместье.

— Да, он намекал на нечто в этом роде, — пробурчал Реннел наконец, чувствуя себя крайне неловко.

До Найджела вдруг дошло, что Освальд зашел сначала в амбар, чтобы заполучить свидетеля своего воскрешения. Возможно, он надеялся сторговаться с Реннелом Торренсом, но главной целью его визита стала вот эта необходимость в свидетеле. В случае чего можно было бы сказать: «Не трогайте меня, не думайте, что нашли идеальную жертву, кое-кто знает, что я был здесь, живой, в четверть первого ночи». Он предпочел риск быть выданным полиции Реннелом, которого явно презирал, опасности, которой его мог подвергнуть — кто? Кто был тот Икс в Плэш Медоу? Которого этот опасный и отчаянный человек так боялся? Или он просто по натуре был слишком недоверчив?

— Он сказал вам, зачем вообще приехал в Англию? — спросил Блаунт. — Он сказал, кто пригласил его?

— Нет, но держался достаточно нагло. Я не мог понять почему. Будто все права на его стороне.

— Отчего вы так подумали?

— Ну, когда я выгнал его, он сказал: «О'кей, но теперь я часто буду навещать всех вас, если все пойдет хорошо». Потом помолчал и добавил: «Роберт всегда был немного сентиментален: он не обрадуется. Свой своему поневоле брат».

Суперинтендант Блаунт попытался выяснить некоторые детали, которые Торренс упустил. Но безрезультатно: Освальд больше ничего не сказал Реннелу о том, откуда он приехал и почему вернулся в Англию именно теперь. Художник уже плохо соображал от выпитого виски и от страха, а Освальд был в мастерской всего семь или десять минут, как показалось Торренсу.

Пока Блаунт усердствовал, Найджел вновь отвлекся. Огромные окна на западной стороне особняка Плэш Медоу придавали ему хмурый вид. Косой дождь, рваные облака, несущиеся низко над землей, шум листьев, розы на ветру — лето прошло, сад выглядел покинутым. Сказочный дом, каким он увидел его впервые, был еще более нереальным сегодня. Только тогда, в летнем мареве, он был окутан волшебными облаками роз, теперь Плэш Медоу, казалось, страдал с тяжкого похмелья.

Найджел вернулся к своим размышлениям. Смешно. Этот проклятый дом, казалось, передавал человеку свое настроение. Но истина состояла в том, что, как и поэт, творивший под его крышей, он мог усиливать чувства, владевшие человеком, приспосабливаясь к той или иной личности. «В какой из своих ипостасей, словно Протей, предстал Плэш Медоу пред Освальдом Ситоном в ту ночь?» — размышлял Найджел. Но и сам Освальд был безнадежно призрачной фигурой, даже заявление Реннела Торренса не вдохнуло в него жизнь. «Вероятнее всего, Реннел теперь не лгал, но правды было все еще недостаточно — его правды, по крайней мере», — думал Найджел, рассматривая рыхлое, безвольное лицо художника, его обмякшее в кресле тело, похожее на мешок, из которого уже давно высыпалось все содержимое.

Какая-то неотвязная мысль все металась в голове Найджела, словно ветер, который трепал увядшие розы за окном. За чередой вопросов и ответов Найджел, словно человек, который подслушивает затаив дыхание, вдруг ощутил тишину. Но ведь Мара еще не кончила уборку? Наверняка было бы слышно, как она ходит наверху. А если закончила, то почему не спускается вниз? Тут только одна лестница. «Видимо, она там слушает, о чем мы говорим, — подумал Найджел, — невелика беда».

— Значит, потом он вышел из комнаты, — подсказал Блаунт. — Вы видели его во дворе?

— Я не хотел приближаться к нему. Но когда Освальд вышел, я подошел к окну, закрыл его и еще немного постоял на месте.

— Значит, вы не видели, куда он пошел?

— Сверкнули одна за другой молнии, и я заметил его около задней двери дома.

— Вы видели, кто впустил его?

— Нет. Но полагаю, что он вошел в дом, потому что при следующей вспышке молнии его уже не было.

— Уже не было, — повторил констебль, записывавший показания.

— Очень хорошо. Что вы сделали потом? — спросил Блаунт, не давая себе передышки, как неутомимый бегун. Реннел Торренс вытер лоб, устало откинул голову и вновь сел прямо, точно отгоняя сон.

— Я закрыл окно, опять сел и выпил. Чувствовал, что не могу спать. Мне было не по себе. Хотелось во всем разобраться. Но по правде говоря, — продолжал он каким-то вялым голосом, — мне стало казаться, не сон ли это. Я просто не мог привыкнуть к мысли, что Освальд жив.

— А потом?

— Ну, немного погодя я лег спать, — ответил Торренс запинаясь.

— Как вы объясните тогда утверждение Финни Блэка, что он видел вас стоящим на улице у окна, — Блаунт намеренно порылся в бумагах, — около двух часов ночи?

Торренс был так измотан, что даже не выразил возмущения. Он сказал устало:

— Я просто хотел подышать свежим воздухом. Я после этого лег. Вот и все.

— Вы гуляли?

— Нет. Постоял несколько минут у окна. Я говорил об этом в прошлый раз.

— Да, но вы не сказали в прошлый раз, что Освальд Ситон нанес вам визит. — В голосе Блаунта проскользнула резкая нота. — Может быть, с тех пор вы еще что-нибудь вспомнили?

— Нет.

Найджел почувствовал, что Реннел Торренс о чем-то умалчивает. Его ответ прозвучал как-то слишком уверенно, в этом был скрытый вызов. То же самое, видимо, пришло в голову и Блаунту, ибо он молча посмотрел на Реннела долгим, пристальным и ясно-недоверчивым взглядом. Пока суперинтендант ждал, какое воздействие это окажет на художника, Найджел от нечего делать посмотрел вверх.

Кресло, в котором он сидел, находилось как раз под галереей. Опытным глазом Найджел заметил темный металлический предмет, который торчал между двумя столбами, подпиравшими перила галереи в дальнем ее конце. Найджелу потребовалось три секунды, чтобы понять — это ствол пистолета.

Одновременно Реннел Торренс раздраженно произнес:

— Что вы хотите от меня узнать? — И ствол пистолета опустился вниз так, что оказался направленным в затылок художника.

— Я только хочу, чтобы вы сказали правду. Вы кого-нибудь видели, когда стояли на улице у окна? Вы видели, например, мистера и миссис Ситон, искавших Финни Блэка?

— Ну, раз вы спрашиваете…

— Стоп!

— Стоп!

Крик Найджела поразительным образом повторился, как эхо, прозвучавшее с галереи. Суперинтендант Блаунт вскочил на ноги. Найджел бросился на середину мастерской и стал между Реннелом и длинноствольным маузером, который Лайонел Ситон, лежавший на полу галереи, направил на группу стоявших внизу.

— Не будьте глупцом! — резко бросил Блаунт. — Сейчас же положите оружие.

Не обращая на него внимания, Лайонел Ситон произнес:

— Я с тобой говорю, Торренс. Ты уже достаточно наболтал. Понял? Хватит. Я все слышал. Скажешь хоть еще слово сейчас или потом, мне придется пристрелить тебя.

Найджел невольно отодвинулся от Реннела. Трясущийся и бледный художник, повернувший голову на голос Лайонела, теперь сполз на пол и скрючился за креслом. С галереи на него пристально глядели глаза Лайонела. Молодой человек вновь заговорил:

— Ты видишь эту чертову картину на стене?

Четыре пары глаз посмотрели туда, куда указывал ствол маузера в руке Лайонела, — на автопортрет Реннела Торренса, висевший слева от окон.

— Теперь слушай, Торренс. Вот что будет с тобой, если…

Прозвучал выстрел. Лайонел Ситон едва ли целился, но на картине в центре зеленовато-белого лба художника появилась черная дыра. Реннел Торренс застонал.

— Хватит! — закричал Блаунт, смело бросаясь вместе с констеблем к лестнице, ведущей наверх. Найджел хотел было последовать за ними, но остановился. Повернувшись, он увидел Мару Торренс у большого окна. Прежде чем Найджел успел туда добежать, она открыла окно и, вынув ключ, заперла его снаружи. Найджел бросился к двери, увидев на ходу, как Лайонел столкнул на Блаунта сверху тяжелое кресло.

Конечно, входная дверь старого амбара оказалась также закрытой снаружи. Парочка все прекрасно продумала: пока внимание всех находящихся в мастерской было приковано к Лайонелу, Мара спустилась из окна своей спальни по приставной лестнице, заперла переднюю дверь, а потом, дождавшись сигнала Лайонела — выстрела, закрыла на ключ большое двустворчатое окно.

— Глупые ослята! — проворчал Найджел, повернув назад. — Запасные ключи есть? — спросил он Торренса через плечо.

— Боюсь, что нет. Послушайте, а зачем он впутывает Мару? Вы должны остановить ее.

Наверху Блаунт и констебль ломали дверь в комнату девушки. Наконец замок поддался, и они ввалились в ее спальню. Окно было открыто. Внизу на земле валялась лестница. У Лайонела вряд ли было время спускаться по ней. Он, видимо, спрыгнул, а потом стащил и отбросил ее в сторону. Лайонел был натренирован для подобных прыжков, так как служил в десантных войсках. Ни Блаунт, ни констебль не решились прыгать с двадцатифутовой высоты.

Они выбежали, столкнувшись в дверях с Найджелом. Когда преследователи очутились у большого окна мастерской, они увидели показавшуюся из-за поворота дороги машину. Сидевший за рулем Лайонел Ситон весело помахал им рукой. Мара Торренс была рядом с ним. К тому времени, когда Блаунт отыскал стамеску и открыл окно, молодые люди исчезли из виду.

— Далеко они не уйдут, — сказал Блаунт мрачно. — Я иду звонить. Подожди меня здесь.

Он вернулся через пять минут.

— Ну так, мистер Торренс, — сказал он, — продолжим с того момента, когда нас… э-э… прервали. — Он взглянул на констебля, который открыл блокнот и бесстрастно прочитал последнюю фразу.

Пока длился перерыв, Реннел Торренс пару раз приложился к виски и решил перехватить инициативу. Он начал бушевать:

— Послушайте, суперинтендант, это невыносимо! Мне угрожает пистолетом ненормальный, моя дочь с ним убегает, а все, что вы можете сделать…

— Давайте по порядку, мистер Торренс. Вы собирались сказать нам, что подозрительного видели тогда около двух часов ночи, не так ли?

На лице художника появилась хитрая улыбка.

— Пытаетесь обвести меня вокруг пальца? Мне плевать на ваши методы. Роберт и Дженет выходили на поиски Финни в час ночи, как я мог видеть их в два часа?

— Кого же вы тогда видели?

Реннел перевел взгляд на автопортрет с дырой во лбу.

— Никого я не видел. Я не умею видеть в темноте, знаете ли. Молнии тогда уже не сверкали.

— Не стоит обращать внимание на угрозы Лайонела Ситона. Если потребуется, мы вас защитим. — Блаунт угрожающе подался в сторону художника. — Но я должен предупредить вас: вы уже попали в сложную ситуацию, утаив от следствия встречу с Освальдом Ситоном. Я настоятельно рекомендую вам больше ничего не скрывать.

— Но я ничего не утаиваю, — ответил Реннел тоном обиженного ребенка. — Я собирался сказать вам, когда нас прервали, кое о чем. Я слышал шаги во дворе слева от меня, со стороны сада, потом дверь, ведущая в помещение для слуг, открылась и закрылась. Возможно, это был Финни Блэк.

Реннел Торренс стоял на этом, и Блаунт больше ничего от него не добился. Найджел так и не смог решить, правду говорил художник или нет.

Вскоре Найджел и Блаунт беседовали в летнем домике.

— Хотел бы я знать, что за игру затеял этот молодой олух, — прорычал суперинтендант, — он напугал Торренса до смерти, черт возьми!

— А что ты думаешь?

— Я считаю, что он заставил Торренса молчать, чтобы спасти себя или кого-то еще. А то, как откровенно он это сделал, бросает подозрение на него. Нет, я считаю, он думал, будто Торренс каким-то образом выдаст мистера и миссис Ситон. А может, заодно и его.

— Есть и третье предположение. Весь этот спектакль — зачем он? Если Лайонел хотел заткнуть рот Торренсу, то нашел бы для этого иные пути, без шума, прошлой ночью или рано утром. Я думаю, он хочет выиграть время: отвлечь тебя от…

— К чертям! — взорвался Блаунт. — На это ты и намекал вчера днем? Ряд таинственных происшествий? Не вижу ничего таинственного в этих двоих, угрожавших нам пистолетом. Между прочим, выиграть время для чего?

— Для поэзии, Блаунт.

— Послушай, Стрэйнджуэйз, эта история сведет меня с ума и без твоих шуток.

— Я вполне серьезно. Самое ценное в этом доме — поэзия Роберта Ситона. Недавно он начал писать нечто, обещающее, как нам известно, стать шедевром. Занимаясь этим делом, нам надо принять систему ценностей совсем иную, чем у обычных людей. Ситоны — и Мара тоже, я думаю, — люди, для которых искусство важнее полицейского расследования. Более реально, если хочешь. Во имя поэзии Роберта они пойдут на многие жертвы.

— Не говори мне только, что Освальда Ситона убили во имя стихов его брата. Я этого не пойму.

— Такое не исключено. Но я считаю, молодой Лайонел может подозревать, что его отец имеет отношение к убийству. Он знает — рано или поздно наступит разоблачение, и хочет отсрочить его насколько возможно, чтобы отец завершил свой труд. Поэтому Лайонел устроил эту отвлекающую демонстрацию силы. Он подставил себя в качестве подозреваемого. Вот почему сын Роберта сказал нам, что спрятал Финни Блэка в склепе и приносил ему еду.

— Раз ты серьезно в это веришь, то поверишь во что угодно. В жизни люди так себя не ведут. Это же безумное донкихотство.

— Молодые порой увлекаются донкихотством до безумия. Но со стороны Лайонела это не просто нелепое рыцарство. Отношение Мары к нему переменилось, когда она стала понимать, что Лайонел подвергает себя опасности ради Роберта. А сама она сделает для Роберта что угодно. Между прочим, Блаунт, если ты хочешь быстро найти их, предлагаю оповестить все отделы записи актов гражданского состояния. — Найджел перевел взгляд на завораживающие очертания Плэш Медоу. — Ты говоришь о реальной жизни, Блаунт. Посмотри на этот дом. Тебе порой не кажется, что в один прекрасный момент он может исчезнуть, как сон?

— Нет, — сказал Блаунт, — откровенно говоря, мне никогда такое не приходило в голову. Но я обдумаю другие твои предположения.

— Да здравствует прекрасная Шотландия!

Блаунт слегка усмехнулся:

— Оставайся здесь! Тебе придется рассказать мистеру Ситону о его сыне. Я должен ехать в Редкоут и увидеться там с Гейтсом. Потом может так получиться, что отправлюсь в Бристоль на ночь. Здесь останется Бауэр.

— Так ты не собираешься колесить по всей округе в поисках Лайонела и Мары?

— Они и так без труда будут найдены, — сказал старший инспектор. Это утверждение оказалось весьма далеким от истины.

Глава 12

Найджел Стрэйнджуэйз ведет расследование

«Плэш Медоу для того и существует, — думал Найджел, поднимаясь в кабинет Роберта Ситона, — чтобы помочь поэту в его занятиях и мешать мне. Однако я обещал сообщить мистеру Ситону о том, что его сына разыскивает полиция». Он постучал в дверь и храбро вошел. Роберт Ситон сидел за столом, склонившись над маленькой черной записной книжкой в такой напряженной и сосредоточенной позе, будто видел, как перед ним возникает сказочный цветок или какое-нибудь насекомое вот-вот сойдет со страницы. Во всяком случае, так показалось Найджелу. Поэт сидел как загипнотизированный, минуту или две пребывая в неподвижности над белым листом, затем написал несколько слов, подумал, исправил, снова исправил, открыл предыдущую страницу, что-то вычеркнул и со вздохом откинулся в кресле.

— Прошу извинить, что врываюсь к вам, — сказал Найджел, — но произошла неприятная вещь.

Глаза Роберта Ситона наконец отыскали его. Взгляд поэта никак не мог сосредоточиться на Найджеле, и тот подумал, что, устремленный куда-то вдаль и ввысь, он пытался различить в пространстве некую крохотную точку.

Найджелу почему-то вспомнились слова старой эстрадной песенки: «Ты не можешь видеть на горе, тебе мешает расстояние».

— Дорогой мой, входите, садитесь, — тепло сказал Роберт. — Должен извиниться за свою рассеянность. Как вы сказали? Что-нибудь случилось?

Найджел сообщил ему о последних событиях. Поэт беспокойно хмурился и удивленно поднял брови, когда речь коснулась выстрела в автопортрет Реннела.

— О Боже мой, — сказал Роберт наконец, — ему не следовало так поступать. — Это было произнесено тоном человека, с благодарностью принимающего очень дорогой подарок. Он размышлял еще какое-то время, потом спросил: — Вы сказали об этом моей жене?

— Она ушла в деревню. Я расскажу ей, когда она вернется. Но может быть, это сделаете вы?

— Пожалуйста, скажите сами. Вы так добры… Черт меня побери! И Мара тоже? Вы думаете, эти двое теперь дадут деру? — Поэт весело потер руки, потом вновь положил их на стол.

— Я не удивлюсь, если срок заключения не охладит их пыл.

— Мальчишеская эскапада! Я надеюсь, Стрэйнджуэйз, у суперинтенданта не возникнет никаких нелепых идей?

Найджел уже привык к тому, что в Плэш Медоу смотрели на Блаунта как на огромную собаку, которая слушается только Найджела.

— Даже терпению Блаунта есть предел, — заметил он. — Полицейский не может оставить без внимания тот факт, что Лайонел угрожал свидетелю тогда, когда тот давал очень важные показания.

— Безусловно. Но суперинтендант умный человек. Он должен понимать, что ни один убийца так не поступит, — весьма проницательно заметил Роберт.

— Блаунт ответил бы вам, ссылаясь на огромный опыт, что совершенно невозможно утверждать заранее, как будет действовать убийца.

— Утверждать заранее. Прекрасно. Как полезно иметь в доме человека, у которого большой запас слов. Знаете, Стрэйнджуэйз, я каждый день читаю оксфордский словарь. Единственная книга, необходимая поэту.

— Хорошо пишется? — спросил Найджел, бросив взгляд на записную книжку.

— Вполне, спасибо.

— До конца еще далеко?

Поэт странно взглянул на него, полувопросительно-полузаговорщицки.

— А, вот вы о чем? Но нет, это цикл стихов, а его можно продолжать без конца. — Он очаровательно улыбнулся. — Хотя по многим причинам некоторые циклы вообще никогда бы не были начаты. Да. По правде говоря, я в жизни не писал так быстро. Удивительно. — Он с сомнением поглядел на записную книжку. — Но кажется, все в порядке… Долго ли еще, вы спросили? Не знаю, сколько еще смогу.

Найджел почувствовал, как при этих словах у него перехватило дыхание. Он с изумлением воззрился на Роберта Ситона, который ответил необычайно проницательным взглядом.

— Я хочу сказать, что рано или поздно что-то придется предпринимать в связи со смертью бедного Освальда, не так ли?

Найджел судорожно глотнул и сказал, что многое уже сделано.

— Да-да, конечно. Но даже если выяснится, что никто из нас, живущих здесь, не замешан в убийстве, вся округа будет, без сомнения, потрясена истинной причиной его исчезновения. Ведь люди считают, что он утопился. Раз уж все это выплыло, я не смогу теперь писать очень долго. Для бедняжки Дженет будет очень большим ударом, если нам придется уехать.

Найджел переменил тему разговора:

— Вы не могли бы почитать мне что-нибудь?

— Почему нет? — Роберт Ситон открыл ящик. — Вот это переписано начисто. М-м. Вот такой кусок, наверное, да, думаю, вам понравится…

Когда поэт кончил читать, Найджел некоторое время сидел в молчании, по щекам его текли слезы.

Это было прекрасно. Это был язык людей и ангелов.

Найджел пошел в свою комнату и сидел там минут пятнадцать, ничего не замечая вокруг. Небесные стихи Роберта Ситона все еще звучали в его душе. «Божественно», — произнес он наконец, потом со вздохом взял свой график, составленный еще у Пола прошлой ночью, кое-что туда вписал и стал обдумывать результаты.

Главный вопрос оставался без ответа. Когда Роберт Ситон вернулся с прогулки? Найджел начал размышлять над противоречиями, которые выявила его схема. Сначала Мара была уверена, что видела Роберта и Дженет во дворе в двенадцать тридцать ночи — они сами подтвердили это время. Однако мужчина, ожидавший доктора, показал, что Роберт вернулся в двенадцать сорок пять, и Мара согласилась, что могла неверно определить, какую четверть били часы. Далее. Ванесса, увидев во дворе отца и мачеху, посмотрела на часы — было двенадцать пятьдесят пять. Они сказали, что вышли искать Финни примерно через полчаса после возвращения Роберта. Если он не вернулся до двенадцати сорока пяти, то их поиски начались в час пятнадцать, и это сильно расходилось с тем, что утверждала Ванесса. Но если Роберт вернулся в двенадцать тридцать, то его «примерно через полчаса» составляли двадцать пять минут и время поисков Финни совпадало с показаниями Ванессы. Тогда информация Мары также подтверждалась.

Правда, казалось, была на стороне Роберта, вернувшегося в двенадцать тридцать. Но Найджел до конца не был удовлетворен этим выводом. Поскольку не установлено, когда убили Освальда, в ту ночь пятнадцать минут — раньше или позже — не играли роли. Найджелу не давало покоя показание молодого отца, так как это был единственный незаинтересованный свидетель. Роберт, Дженет и Мара могли умышленно называть неверное время его возвращения. «Ну хорошо, — сказал себе Найджел, — предположим, Роберт не вернулся до двенадцати сорока пяти. Зачем ему нужно было говорить, что он пришел в двенадцать тридцать? А Дженет и Маре подтверждать это?»

Найджел тщетно напрягал ум еще минут десять. Потом занялся другой проблемой своего графика. Который был час, когда Финни Блэк нашел в маслобойне голову, спрятал ее на дереве и вскоре услышал шаги со стороны реки? Известно, что в двенадцать тридцать Освальд был еще жив. Даже если он был убит, едва вошел в дом… но нет, не то. Гейтс и Блаунт были уверены, что убили его не в доме. Заманить в маслобойню, перерезать горло, отделить голову и снять одежду, а тело оттащить к реке — вряд ли все это можно проделать менее, чем за полчаса. Скажем, в двенадцать пятьдесят, не раньше, Финни мог найти в маслобойне голову, одежду, но не тело. Он сам сумел подтвердить лишь, что тогда были гром и молния, без дождя. И логично предположить: шаги, которые он слышал, принадлежали убийце, возвращавшемуся после того, как он сбросил тело в реку. Первый грозовой шквал налетел в двенадцать тридцать и закончился до двенадцати пятидесяти пяти, когда Ванесса заметила, как блестело мокрое после ливня стекло. Второй шквал налетел около часа ночи, и через пять — десять минут обрушился третий, еще более мощный. Получалось, что, наверное, Финни нашел голову где-то между часом и десятью минутами второго. Но тогда вполне возможно, что шаги, которые он слышал, принадлежали Роберту и Дженет, искавшим его.

По сути, показания Финни Блэка были совершенно бесполезны. Однако Дженет говорила — он вернулся около двух часов «мокрый до нитки». Согласно теории, это было непреднамеренное убийство — но не мог ли тогда его совершить Финни? Может, он и промок до нитки, когда тащил тело к реке? Нет, не так: Лайонел определенно заявлял, что Финни не умеет плавать. Конечно, он мог соврать. Но зачем? Это как-никак легко проверить.

Найджел уныло поглядел в окно — по стеклу катились бусинки дождя. И вдруг ответ на первый вопрос возник сам собой. Это был такой неожиданный и странный ответ, что его стоило с возмущением отвергнуть, но игнорировать было невозможно. Чем больше Найджел анализировал его, сопоставлял со всеми показаниями, тем очевиднее он казался. После получасового размышления Найджел окончательно уверился в том, что знает, почему Роберт Ситон говорит о возвращении в Плэш Медоу в половине первого той роковой ночи.

И все-таки в цепи рассуждений все еще недоставало одного звена. Найджел чувствовал, что оно было в его руках, но он не осознал этого и теперь утратил. Что-то произошло во время утреннего разговора с Реннелом Торренсом, но что? Он так и не смог восстановить это звено, как ни пытался. И с грустью признался себе, что не может этого сделать, так как ему ненавистна та правда, которая выступает наружу. Его разум отчаянно пытался сбросить оковы этой всесильной правды. Но напрасно…

Не нужно искать злодея. Злодеем был Освальд Ситон. Однако в этом ли дело? Как там сказано?

Настало утро, но никакое утро

Уже не может нам вернуть

Потерю нашу. В том нет греха:

Зло смешано с добром. В трагедии,

Как в жизни, свидетель Бог, злодей

Не нужен! Игра страстей решает

Ход событий. Нас предает та фальшь,

Что в нас сокрыта.

Дверь открылась, и Дженет Ситон, войдя в комнату, предстала перед Найджелом, как ангел в Судный день.

— Что за странные вещи я слышу про Лайонела?

— Вам сказал Роберт?

— Об этом говорят по всей деревне. Наверняка вы могли бы предотвратить это.

— Мы пытались. Но… сядьте, пожалуйста.

Миссис Ситон проигнорировала его просьбу. Найджел встал у камина и коротко рассказал ей обо всем происшедшем в старом амбаре.

— Я боялась, худшего. В деревне говорят, что он застрелил мистера Торренса и ранил полицейского. Мы этого не переживем, что заставило мальчика так поступить?

— Полиция, естественно, сделает вывод, что Лайонел хотел воспрепятствовать Реннелу Торренсу дать показания против него или человека, которого он хотел защитить.

Подойдя к окну, Дженет Ситон бросила через плечо:

— Полагаю, что полиция нажала на Торренса. Он дал эти показания?

— Нет. Он никого не выдал. Торренс сказал, что больше ничего не знает, кроме того, что слышал шаги, когда выходил около двух часов ночи. Он считает, что это мог возвращаться Финни.

Миссис Ситон вздохнула и села в кресло.

— Все это очень странно, — заметила она как-то неопределенно. — У полиции наверняка уже есть какая-то версия?

Найджел ничего на это не ответил. Дженет продолжала, раздраженно жестикулируя:

— Тут не обошлось без Мары. Она неуравновешенная девушка, по-моему, и, боюсь, оказывает дурное влияние на Лайонела, Откровенно говоря, мистер Стрэйнджуэйз, я не удивлюсь, если это она все заварила и втянула его в свою игру.

— Я знаю о прошлом…

— Вы?

— …Мары и Освальда Ситона.

Дженет вдруг вся залилась краской, что ей явно не шло.

— Вы намекаете, будто она сама сказала про это вам? — недовольным тоном воскликнула миссис Ситон.

— Да. Я подвел ее к признанию, так как давно уже предполагал нечто подобное.

— Теперь вы понимаете, почему я смотрю сквозь пальцы на их отношения с Лайонелом.

— Этого трудно избежать, поселив Мару Торренс рядом, — сказал Найджел.

— Мой муж считает, что надо им это разрешить. Я бы никогда не одобрила ничего подобного.

— Молодая женщина не может быть совсем уж непривлекательной лишь по той причине, что ее изнасиловали десять лет назад.

— Это зависит от того, в каком смысле вы употребляете слово «непривлекательная». — Рот Дженет Ситон резко захлопнулся, словно кошелек нищего, в глазах ее вспыхнул огонек мрачного юмора.

— Прекрасно понимаю, — сказал Найджел после паузы, — что для вас крайне нежелательно было видеть здесь Освальда после случившегося.

Дженет Ситон, обычно сидевшая в кресле прямо, выпрямилась еще больше. Ее руки с большими костяшками пальцев вцепились в подлокотники. Но если Найджел думал привести ее в волнение, то он ошибся.

— Вы полагаете, я устроила его исчезновение? — спросила она со спокойным достоинством.

— Кто-то же устроил. Сам он этого не смог бы. Вы понимаете, конечно, что сейчас полиция расследует и этот аспект дела.

— Что делает полиция, меня не касается. Но неужели вы серьезно думаете, я стала бы смотреть сквозь пальцы на исчезновение человека, который… который так отвратительно повел себя с девушкой на моем попечении? Это гнусное предположение.

— Вы и Роберт, конечно, уладили это между собой. Почему Освальд Ситон сразу не был передан полиции?

— Нам казалось это неудобным, — произнесла Дженет таким тоном, будто речь шла об официальном визите или подобном мероприятии. Она нахмурилась, заметив усмешку на лице Найджела. — Семейные скандалы — не такое уж неслыханное дело, не так ли, мистер Стрэйнджуэйз? И потом, есть большая разница между улаживанием скандала и устройством побега Освальда.

— О да, вы были бы правы, если бы дело было только в семейной тайне — то есть в том, чтобы спрятать скелет в шкафу. Hp вы должны понимать: полиция хочет знать, какую выгоду вы и ваш муж извлекли из предполагаемой смерти Освальда.

— Говорите прямо, без обиняков, — воскликнула она с негодованием. — Значит, мы заставили Освальда исчезнуть, чтобы Роберт унаследовал его имущество? Нас обвиняют в шантаже, не так ли? Следующее, в чем нас обвинят, я полагаю, будет убийство Освальда в Плэш Медоу. Боже! Я не вынесу!

Найджел с восхищением глядел на нее.

— Кстати об убийстве, — сказал он, — был ли на Роберте макинтош, когда вы и он пошли успокаивать Китти?

В первый раз, казалось, Дженет испытывает замешательство.

— Макинтош? А что? Почему такой странный вопрос? Я не вижу связи.

— Я подумал, тогда начался дождь, не так ли? На вас был макинтош. Наверное, вы позаимствовали его у Роберта.

— Нет, конечно. Зачем? — ответила Дженет резко.

— Я упомянул об этом, так как Мара считает, что на нем не было макинтоша, когда она видела вас двоих, идущих через двор. Вспомните, пожалуйста, на Роберте был макинтош, когда он вернулся с прогулки?

Дженет Ситон как-то странно наклонила голову и возбужденно заговорила:

— Как глупо с моей стороны! Я совершенно забыла. Да, был. Он пришел в нем и сказал, ему послышалось, будто Китти брыкается в стойле. Мы тут же вышли из дома, дождь только начинался и едва накрапывал. И я надела макинтош Роберта — ни к чему было брать свой. Да, теперь я вспомнила.

Так вот оно что. Найджел оглядел статную женщину, горделиво сидевшую перед ним сложив руки на коленях. Она выглядела немного встревоженной. Выпуклые глаза ее были сейчас опущены. С таким видом она могла бы, подумал Найджел, сидеть перед врачом, если бы решилась прийти к нему рассказать о симптомах болезни, которые долго и упорно стремилась не замечать.

— Реннел сказал, что Освальд, покинув амбар, пошел сюда, он видел это. Тогда было около двадцати минут первого. Вы сидели дома. Ничего не слышали, я полагаю? Однако было бы странно, если бы Освальд, придя в этот дом издалека, ушел, не попытавшись ни с кем встретиться.

— Он не захотел бы видеть меня, — сказала Дженет мрачно, уставившись на свои руки, словно на два булыжника, лежавшие на коленях, — потому что… — Она осеклась.

— Да?

— Могу объяснить. Я не сказала об этом полиции, так как совершенно забыла, а потом, когда вспомнила, мне показалось, что это такой пустяк и к тому же плод моего воображения.

— Так что же произошло?

— Минут за десять до прихода с прогулки мужа мне показалось, что дверь открылась — дверь во двор. Я сидела в будуаре. Подошла к двери и тихо спросила: «Это ты, Роберт?» Я ждала его возвращения. Но ответа не было. И я, конечно, подумала, что ошиблась. Какой ужас! Вы полагаете, что этот человек пытался проникнуть в дом?

— Примем это как одно из объяснений. Он узнал ваш голос, не хотел обнаруживать себя и вновь скрылся.

— Но я не могу понять, кого он хотел видеть? Зачем вообще приходил сюда?

— Особенно выбирать не из кого, не так ли? — сказал мягко Найджел. — Едва ли он искал встречи с Лайонелом или Ванессой.

Глаза Дженет расширились от испуга. Потом она закрыла их и наконец откинулась в кресле, сжав подлокотники. Теперь миссис Ситон напоминала измотанного боксера. Она произнесла едва слышно:

— Только не Роберт. Не поверю. Не поверю. Роберт еще не совсем спятил, чтобы приглашать этого человека сюда. Тут должно быть другое объяснение.

После этого разговора прошел день, другой, третий, принося Найджелу лишь ощущение опустошенности. Дело не двигалось. От Блаунта вестей не было, Лайонела и Мару почему-то не нашли: они исчезли, словно растворившись в воздухе. Сержант Бауэр держал Найджела в курсе событий. Машину обнаружили на следующее утро после побега в лесу Фоксхоул-Вуд — она стояла в стороне от дороги, умело замаскированная ветками. Полиция пришла к выводу, что беглецы дождались в лесу темноты, а потом пошли пешком. На дорогах и железнодорожных станциях в округе велось наблюдение, через полчаса после побега их персонал был уже предупрежден. Несмотря на то что у инспектора Гейтса не хватало людей, его сотрудники тут же начали обходить все дома по соседству, где могли жить друзья беглецов. Не забыли на сей раз и фамильный склеп. Но никаких сигналов со станции главной железнодорожной линии и ее боковой ветки не поступало, никто не пытался нанять или угнать машину. В течение четырех дней о беглецах не было ни слуху ни духу. Инспектор Гейтс мог лишь предположить, что они в первую же ночь поймали на дороге грузовик. Было установлено, что они взяли с собой две сумки, туалетные принадлежности и запас пищи на три дня.

К концу четвертого дня Блаунт позвонил из Бристоля и дал указания Гейтсу прекратить поиски в районе Плэш Медоу. Лайонела и Мару внесли в список лиц, разыскиваемых полицией, который был опубликован в «Полис газетт». Это означало, что каждый английский полицейский знает их приметы и ни к чему тратить время на поиски пропавших.

На пятый день молодой человек с небольшой бородкой и внешностью бродяги, в остальном отвечающий описанию Лайонела Ситона, был замечен в соседнем графстве. Он бросился к велосипеду, стоявшему на тротуаре, увернулся от полицейского и уехал прочь, несмотря на поднявшийся шум. Как сказал Бауэр, эти молодчики, которых тренируют в десантных войсках и отрядах коммандос, черта с два дадут себя схватить. Было ясно: парочка разделилась. По мнению Найджела, Лайонел играл роль пимпернелы,[3] отвлекающей внимание.

Как бы там ни было, Найджел теперь считал, что выходка Лайонела, если только это выходка, имела целью произвести впечатление не столько на Мару, сколько на отца. Роберт Ситон был, без сомнения, воплощением добра и света. Но настоящий большой талант затмевал все вокруг — дети такого человека не могут быть совершенно нормальными: чем сильнее влияние отца, тем яростнее они стремятся к самоутверждению, пытаются произвести на него впечатление, а не восстают против своего кумира. В сущности, Лайонел, признаваясь, что спрятал Финни Блэка, устраивая пальбу в амбаре, хотел сказать: «Смотри, отец, я тоже мужчина, я могу кое-что сделать для тебя». А наградой ему, если бы Лайонел мог это услышать, были бы беспокойство, восхищение и любовь в голосе Роберта, произносящего: «О Боже мой, он не должен был делать этого!»

На шестой день Блаунт вернулся в Ферри Лэйси. Суперинтендант держался победителем, но несколько мрачным.

— Мы нашли наконец-то, — сказал он Найджелу, — где отсиживался Освальд Ситон, когда вернулся в Англию. И письмо с приглашением вернуться сюда. Я считаю, что дело закончено.

— От кого письмо?

— От Роберта Ситона.

Глава 13

Роберт Ситон дает объяснения

Найджел Стрэйнджуэйз изучал исписанный листок бумаги, который Блаунт положил перед ним.

— Подделка исключена, — сказал Блаунт. — Наши графологи проверили это.

— Как видишь, оторвано от большого листа, это дешевая тонкая бумага, такой здесь обычно не пользуются. Письмо было, конечно, без обратного адреса и даты.

«Дорогой Освальд, это так неожиданно для меня. Я, конечно, не стану препятствовать. Но почему ты раньше не написал и не дал мне знать, что жив? В любом случае давай встретимся. Есть поезд из Бристоля, который прибывает в Чиллингем в десять пятьдесят восемь вечера. Приезжай этим экспрессом в четверг. Я оставлю дверь во двор открытой и буду ждать тебя в гостиной — не входи в дом, пока не увидишь, что огни погасли, — я постараюсь отправить Д. спать пораньше. Ты понимаешь, что ей не по вкусу будет твой приезд, и это может вызвать осложнения для тебя. Я не стану сообщать Д. о твоем приезде, пока мы с тобой не поговорим обо всем. У тебя есть твои права, я согласен, дело весьма щекотливое из-за того случая десять лет назад. Я попытаюсь поговорить с Д., а также с Реннелом и М. Но пока мы должны быть очень осторожны. Поэтому важно, чтобы ты уничтожил это письмо и не афишировал свой приезд. Я надеюсь, дорогу помнишь.

Твой любящий брат

Роберт».

— Зайди ко мне в комнату, — сказал Блаунт, когда Найджел кончил читать.

— Плохо дело. Не удивлюсь, что Освальд принял все меры предосторожности.

— Далеко не все, — мрачно ответил Блаунт, — он сохранил письмо Роберта Ситона. Но это не спасло его.

— Как ты нашел письмо?

По словам суперинтенданта, Освальд Ситон приехал в Бристоль в субботу. Он отработал свой проезд на грузовом пароходе из Северной Африки под именем Роджера Редкоута и, видимо, жил какое-то время под этим именем, так как бумаги у него были в порядке. В Бристоле он снял комнату у домовладелицы с сомнительной репутацией, которая была в плохих отношениях с полицией, поэтому не сразу удалось обнаружить следы его пребывания там. Наконец благодаря запоздалым показаниям одной молодой особы, квартировавшей у той же хозяйки, присутствие в доме Роджера Редкоута в течение нескольких дней перед убийством Освальда Ситона было установлено. Блаунт допросил домовладелицу. Она была вынуждена отдать чемодан Роджера Редкоута, который оставила у себя в залог неоплаченного счета. Хозяйка также сказала Блаунту, что ее постоялец получил письмо (Освальд, очевидно, сообщил Роберту адрес) в среду и на следующий день вечером исчез.

Открыв чемодан, Блаунт нашел послание Роберта Ситона в кармане пальто его брата.

— А что еще ты нашел в чемодане? — спросил Найджел.

— Кроме пиджака там были пара брюк, две пары носков, рубашка, дешевое белье, роман «Нет орхидей для мисс Блэндиш», тапочки, пижама, грубое полотенце, галстук — все довольно старое. — Блаунт быстро назвал весь список, он знал его наизусть.

— Это все?

— Все.

— Ах, как жаль.

— Именно, — сказал Блаунт, пристально глядя на Найджела.

— Все же Освальд был чисто выбрит тогда?

— Именно так.

— Он хотел прилично выглядеть, собираясь в Плэш Медоу. И не стал брать старые вещи. Но не забыл бритвенный прибор и зубную щетку, полагая, что ими воспользуется.

— Девица, которая проболталась, заметила, что он пользовался опасной бритвой.

— Ну вот вам и оружие, — сказал Найджел. — Безусловно, он нес ее в кармане.

— Ты, я вижу, все воспринимаешь очень спокойно.

— А ты хочешь, чтобы я издал боевой клич? Я, поклонник Роберта Ситона? Конечно, он сказал Освальду под звуки грома и при свете молнии: «Не одолжишь ли ты мне бритву на минутку, старина? Я случайно оставил свою дома».

Старший инспектор обиделся.

— Послушай, Стрэйнджуэйз, ты не хочешь меня понять.

— Я лишь хочу подсказать тебе, как убийце удалось завладеть бритвой Освальда, вот и все, учитывая, что тот никому не доверял здесь.

— Может, Освальд в какой-то момент снял макинтош и Роберт нашел бритву в кармане?

— Это представляется мне не очень убедительным, так как предполагает непреднамеренное убийство, то есть Роберт не думал о нем, пока не нашел бритву. Письмо тоже еще не свидетельствует против Роберта, если оно не было написано с целью заманить сюда Освальда и убить его. Или — или.

— Ну, если ты можешь назвать мне другую причину, по какой Роберт — а ему было что терять в случае воскрешения брата — пригласил его… Черт возьми, Стрэйнджуэйз, он мог просто проигнорировать письмо Освальда! Тот не решился бы появиться здесь, имея за собой известную вину. Все же Роберт ответил ему: «Я, конечно, не стану препятствовать», — как ты объяснишь эти слова?

— Лучше спроси его самого. Но если верна моя теория, именно Дженет шантажировала Освальда, заставив его уехать из страны десять лет назад, а Роберт и не подозревал об ее участии в этом деле, пока Освальд не появился опять. Тогда недавнее поведение Роберта Ситона понятно.

— Ты хочешь сказать, что он пытался устроить для брата достойное возвращение?

— Отчасти, — сказал Найджел. — А пока защитить свою жену. Но вскоре понял, что Освальд устроит ей веселую жизнь за соучастие в его «самоубийстве». Я думаю, Роберт хотел усадить всех за стол и достичь какого-то компромисса. Во всяком случае, удостовериться, что Освальд не имеет намерения донести на Дженет, а за это пообещал, что никто не станет предпринимать никаких действий в связи с той историей, и, возможно, дал бы отступного. Разве вы со Слингсби ничего не выяснили в Сомерсете?

— Выяснили. Подтверждается твоя теория. Но все вместе так неубедительно!..

Блаунт изложил итоги этой части расследования. Инспектор Слингсби, изучая дело десятилетней давности об исчезновении Освальда, опросил десятки людей в деревне, где Освальду принадлежал летний коттедж. Побеседовав со всеми, кто тогда жил там, он не обнаружил ничего нового. Не нашел Слингсби никаких противоречий и в материалах расследования того времени.

Однако со свойственным ему упорством он стал искать людей, с тех пор переселившихся куда-либо из этой деревни. Старания инспектора были вознаграждены, когда он отыскал следы некой Элизы Хэнхэм. Эта женщина переехала в деревню около Бриджуотера в 1942 году, после смерти брата, Джона Хэнхэма, служившего на флоте в начале войны и погибшего во время бомбежки конвоя в Средиземном море. Сама Элиза Хэнхэм умерла несколько недель назад, в ее доме нашли деньги — почти сто пятьдесят фунтов в мелких купюрах. Она и ее брат были известны как люди замкнутые. Джон Хэнхэм имел небольшую моторную лодку, которую Освальд иногда нанимал для своих гостей.

Дальнейшее расследование показало, что Элиза Хэнхэм приобрела свой дом на деньги от продажи этой лодки и что у нее не было иных источников дохода, кроме пенсии, которую она получала после его смерти. Наличие такой суммы в доме можно было объяснить только тем, что эти деньги дал ей брат, получив их десять лет назад от Освальда за услуги, и она хранила их на черный день. В свое время полиция допрашивала и Джона Хэнхэма, и его сестру, но они отвечали, что Джон спал дома в ночь исчезновения Освальда. Когда его спросили, зачем приходила Дженет Лэйси двумя днями раньше (соседи сообщили полиции о ее визите), Джон Хэнхэм ответил: по поводу предстоявшей рыбалки с ее гостями. Полиция, естественно, какое-то время еще следила, не попытается ли кто из рыбаков реализовать деньги каким-нибудь необычным способом. Но Джон Хэнхэм был слишком осторожен для этого.

Расследование пока не давало ощутимых результатов. Брат и сестра умерли, а поскольку оба были людьми скрытными, то подтвердить, что у Элизы нашли деньги Освальда, невозможно было ни в процессе дознания, ни по слухам. Однако Слингсби начал с другого конца: он стал искать косвенные улики, изучая банковские счета Освальда, Роберта и Дженет Лэйси. Сперва казалось, все впустую. Не обнаружилось ничего, что противоречило бы предыдущим заключениям: никто из троих не снимал больших сумм со счета накануне исчезновения Освальда и никто не имел личных счетов где-либо еще, откуда могли поступать деньги. Тогда суперинтендант Блаунт порекомендовал Слингсби проверить бумаги старой мисс Лэйси, матери Дженет. Это был единственный момент, который до сих пор, насколько можно судить по полицейским протоколам, не получил достаточного освещения.

Слингсби снова взялся за дело, нашел бывшего директора банка в Редкоуте, где старая миссис Лэйси имела счет, и после консультаций с ним и нынешним управляющим выяснил очень важный факт. За два дня до исчезновения Освальда в банк позвонила миссис Лэйси из Сомерсета. Старая леди была напугана угрозой войны и попросила переслать ей все ее деньги — около трехсот фунтов. Управляющий пытался втолковать ей, что, даже если на следующей неделе начнется война, в банке деньги сохраннее, чем в чулке или под кроватью. Но это была упрямая старуха, так что после письменного подтверждения, полученного от нее, деньги были высланы.

Однако опять-таки это были косвенные улики. Старая миссис Лэйси умерла. Доказать, что ее триста фунтов сыграли какую-то роль в деле исчезновения Освальда, было невозможно. Однако Освальд исчез. Дженет Лэйси накануне встретилась с Джоном Хэнхэмом, а его сестра неизвестно откуда получила сто пятьдесят фунтов. Логично было предположить, что кому-то, может быть, самому Освальду, а скорее Дженет, удалось использовать панические настроения миссис Лэйси, чтобы убедить ее взять из банка деньги, а потом попросить взаймы или украсть, чтобы заплатить Джону Хэнхэму и снабдить Освальда средствами на дорогу. Блаунт предполагал, что после «самоубийства» Освальда старую леди убедили держать язык за зубами, уверив ее, что она только выиграет, если Роберт, уже помолвленный с ее дочерью, унаследует поместье.

— Теперь, — сказал Блаунт в заключение, — пора открыть карты.

— Перед миссис Ситон?

— Перед ее мужем. Тайный сговор, в результате которого десять лет назад исчез Освальд, подождет. Сначала я разберусь с убийством.

— Могу я присутствовать?

— Пожалуйста. Но без глупостей. Если Ситону потребуется помощь, он может позвать адвоката.

— И еще, Блаунт, спроси его или Дженет… — Найджел рассказал про макинтош. — Странно, чтобы женщина, так пекущаяся о здоровье мужа, как Дженет, позволила ему выйти вместе с ней на улицу под дождь без макинтоша.

— Она говорит, что взяла его у Роберта? Хорошо, я спрошу, но мне это не кажется важным.

Через пять минут они были в кабинете Роберта Ситона. Сержант Бауэр, сев за рабочий стол поэта и, сдвинув, к краю небольшую черную тетрадь с бессмертными стихами (поэма была закончена два дня назад), послюнявил карандаш. Найджел уселся на подоконник. Суперинтендант расположился у стола лицом к Роберту и Дженет Ситон. Найджел знал, что в такие моменты Блаунт бывает очень грозен, однако в присутствии Дженет и ее мужа, с их врожденным чувством собственного достоинства, даже внушительная фигура суперинтенданта как бы уменьшилась и не казалась пугающей. Он вполне мог сойти за местного блюстителя порядка, явившегося к ним с подписным листом для сбора средств на праздник в честь полицейских или чтобы проверить разрешение на охотничье ружье.

— В связи с появлением новых улик, мистер Ситон, я прошу вас конкретизировать ваше предыдущее заявление полиции. То, что вы скажете, будет запротоколировано и, возможно, использовано в качестве свидетельских показаний. Вы не обязаны отвечать на мои вопросы и можете требовать присутствия адвоката.

— Я думаю, это ни к чему, — сказал Роберт.

— Очень хорошо. Скажите, при каких обстоятельствах вы написали вот это вашему брату Освальду? — Блаунт, тяжело ступая, подошел к Роберту и несколько мгновений держал письмо перед его глазами.

— Значит, этот глупец все-таки не уничтожил его, — пробормотал поэт. — Ладно, можете убрать. У меня хорошая память.

— Вы признаете, что написали его?

— Что это, дорогой? — спросила Дженет.

— Да, писал, конечно.

— Но скрыли этот факт от инспектора Гейтса и меня? Почему?

— Послушайте, суперинтендант! Это не очень умный вопрос, — ответил Роберт как-то беспечно. — Раз установлено, что убитый — Освальд, то все обернулось бы против меня, расскажи я о том, что письмом пригласил его сюда.

Дженет Ситон ахнула.

— Роберт! Что заставило тебя это сделать? Ты пригласил его сюда?

Ее муж вдруг как-то сжался, но не от сознания вины, а скорее из чувства самозащиты или упрямства: зная, что это вызовет неудовольствие жены, он все же решил поступить именно так, будучи уверен в своей правоте. Найджел вновь стал ощущать гипнотическое воздействие Плэш Медоу. Вот наступил критический момент расследования, вот и двое главных подозреваемых, которые ведут себя так, словно не произошло ничего страшного, за исключением приезда нежданного гостя.

— Почему вы сделали это, мистер Ситон? — мягко спросил Блаунт.

— Пригласил его? Ну, он же мой брат, в конце концов.

— Я не совсем об этом. Из письма ясно, что вы понимали, насколько нежелателен его приезд для миссис Ситон. Почему вы не поехали в Бристоль, чтобы встретиться с Освальдом? Разве не логичнее было бы поступить именно так в данных обстоятельствах?

— Логично? — Роберт Ситон, казалось, разглядывал это слово со всех сторон — не сгодится ли как троп для очередного стиха.

— О нет. Это была бы оттяжка времени. Я хотел поскорее все решить.

— Объясните, что вы имеете в виду.

— Освальд захотел бы вернуть себе поместье. А моя жена воспротивилась бы этому, я знаю. Потом, еще Реннел и Мара — они могли возбудить дело против Освальда из-за того давнего случая.

— Вы говорите об изнасиловании мисс Торренс?

— Да.

— И когда вы писали в письме, что «не станете препятствовать», то имели в виду возврат поместья?

— Да.

— Вы были готовы все отдать, снова стать бедным, лишить жену и детей всего этого, — Блаунт повел рукой, — без колебаний?

— Я думаю, что все могло обернуться не так уж плохо. Освальд позаботился бы о нас. Но я должен был сделать то, что считал правильным.

— Хм. Значит, для того чтобы поскорее все решить, вы пригласили сюда Освальда и собирались поставить жену и друзей перед фактом?

— Более или менее так.

Блаунт резко подался вперед:

— Но зачем тогда вся эта секретность? Зачем вы намеревались провести его в дом ночью, без ведома жены? Если вы хотели все поскорее решить, то не лучше ли было объявить, что Освальд жив и вы хотите возместить ему ущерб? Обсудить это дело вместе со всеми до его приезда сюда? Наверняка вы сначала прощупали бы намерения мистера Торренса, например, станет ли он возбуждать уголовное дело против вашего брата или нет?

— Не всегда получается так, как лучше, — ответил вызывающе Роберт Ситон. — Сначала я хотел поговорить с ним наедине, в общих чертах, прежде чем действовать открыто. То, что вы называете секретностью, было лишь мерами предосторожности для защиты Освальда.

— От кого, вы полагали, надо защитить его?

— Я только что сказал вам…

— Не появлялась ли у вас мысль, что его надо защищать от… вашей жены, например?

— От Дженет? Но, мой дорогой…

— Вы не знали, что ваша жена подготовила мнимое самоубийство Освальда десять лет назад?

— Суперинтендант! Как вы смеете! — воскликнула миссис Ситон.

— И что ей можно предъявить очень серьезное обвинение в организации заговора с преступной целью? А Освальд, единственный свидетель, представлял угрозу для нее?

Дженет Ситон с угрожающим видом поднялась с места:

— Суперинтендант, я требую объяснить, на чем основано это страшное обвинение.

— Боюсь, это вам придется дать объяснения, мадам. Относительно, например, трехсот фунтов, снятых со счета вашей матери за два дня до исчезновения Освальда, и большой суммы денег, полученных Джоном Хэнхэмом за оказанные услуги.

Миссис Ситон села так же резко, как и встала, с каменным лицом уставившись на стену перед собой. Роберт изучал свои сложенные вместе руки, его маленькое тело, казалось, съежилось еще больше. Суперинтендант вновь обратился к нему:

— Вы утверждаете, что ничего не знали и не подозревали о «самоубийстве» вашего брата? Вы пребывали до настоящего момента в полном неведении по поводу того, что ваша жена устроила все это, чтобы в ваши и ее руки перешло поместье? А главным козырем послужило дело Мары Торренс, то есть, по сути, был использован шантаж?

— Я не могу ответить на эти вопросы. — Поэт выглядел слабым и больным.

— И не надо, — вмешался Найджел. — Ответ дан в первой строке письма к Освальду: «Это так неожиданно для меня». Если бы мистер Ситон знал правду о своем брате, ему не было бы нужды выражать удивление, когда объявился Освальд. Что он мог заподозрить потом, другое дело.

Блаунт пожал мощными плечами.

— Вернемся к вашему посланию. Это был ответ на письмо брата. Вы сохранили его?

— Нет, уничтожил.

— Понятно. Вы помните, что он писал?

— Не дословно. Он сообщил, что приехал в Бристоль. Спросил, что я обо всем этом думаю. Указал адрес, имя хозяйки.

— Он вам угрожал?

— Нет, если не считать угрозой предпоследнюю фразу.

— Он ничего не писал о мнимом самоубийстве?

— Нет.

— Он полагал, что вам уже известна правда?

— Не знаю, что он полагал. Это было короткое письмо, всего несколько строк.

Блаунт ссутулился в кресле.

— То, о чем я сейчас спрошу, очень важно, мистер Ситон. Мог ли еще кто-либо знать, что вы пригласили брата? Не оставляли ли вы ваше письмо где-нибудь на столе перед его отправкой?

— Нет. Я ответил ему в тот же день. Вообще никто, кроме Финни и, конечно, Дженет, не заходит в мой кабинет. — Роберт кашлянул. — Это святилище — в самом прямом смысле слова.

— Вы сами отослали письмо?

— Да.

— Могу я задать вопрос? — вмешался Найджел. — Вы писали шариковой ручкой «Байро»?

— Ну да, наверняка.

— Но вы не воспользовались вашей обычной почтовой бумагой с указанием имени и адреса?

— Нет. — Роберт взглянул на Найджела так, словно хотел сказать: хоть вы-то понимаете меня! — Это выглядело бы как напоминание, что я завладел его собственностью.

— Я полагаю что подобные… э… мелочи не задели бы самолюбия Освальда Ситона, — сухо сказал Блаунт. — Однако, подготовив все для его тайного приезда ночью, когда все в доме уже спят, вы потом решили не дожидаться и пошли на прогулку. Чем вы объясните эту перемену в ваших планах?

— Я передумал в последний момент, решив, что выйду ему навстречу. Мне и в голову не пришло, что он выберет короткий путь.

— Понимаю. И когда вы наконец встретили его, вернувшись сюда…

— Но я не встретил его. Не надо ловить меня на слове, суперинтендант, — мягко заметил Роберт Ситон.

— Вы готовы поклясться под присягой, в суде, что так и не увидели своего брата в ту ночь? — спросил Блаунт с мрачной торжественностью.

Найджел заметил, что Дженет Ситон сидела с закрытыми глазами, прижавшись головой к спинке кресла, словно переживала тяжелое испытание.

Роберт Ситон посмотрел на Блаунта с выражением детской, почти ангельской невинности на лице.

— Я могу поклясться под присягой, что никогда не видел Освальда живым после того дня, десять лет назад, когда он исчез.

— Но видели мертвым, а? — резко спросил Блаунт.

— Мне пришлось осмотреть тело, как вам известно. И я присутствовал, когда нашли голову.

Блаунт сделал паузу. В комнате воцарилась тишина. Дженет полулежала в кресле, неподвижная, как труп. Энергично потирая руки, поэт взглянул на Блаунта, потом на сержанта Бауэра, застывшего с карандашом наготове.

— Очень хорошо, — сказал наконец Блаунт немного усталым голосом. — Вы вернулись с прогулки. Вы все еще ожидали приезда брата. И все же дважды выходили во двор с миссис Ситон в течение получаса, хотя Освальд мог появиться в любой момент. Как это соотносится с вашим желанием скрыть его приезд?

— Получилось неудачно, согласен. Но в ту ночь жена была очень обеспокоена — разразилась буря, как вы знаете. Дженет не ложилась спать. Когда мы вышли во двор первый раз, я рисковал столкнуться с Освальдом, но рассчитывал, что он уклонится от встречи, увидев Дженет. Вот почему я взял с собой зажженный фонарь — им можно было подать сигнал опасности. А когда мы выходили во второй раз, искать Финни, ну, я счел, что по какой-то причине Освальд не приехал, ибо тогда уже был поздний час.

Найджела восхитило, как стоически перенес Блаунт этот удар, разрушивший его версию: отпал еще один повод для подозрений, связанных с фонарем, отпал сам собой, естественным образом. Найджел начал смутно понимать, что при таком раскладе достаточных оснований для ареста Роберта Ситона не будет и что Блаунт также склоняется к этому выводу.

— Когда вы первый раз вышли из дому вместе с миссис Ситон, шел дождь и она попросила у вас макинтош, не так ли? — спросил суперинтендант.

— Да.

— Скажите мне, миссис Ситон, и вы позволили вашему мужу выйти легко одетым в страшную бурю?..

— Нам надо было лишь пересечь двор, а мой собственный макинтош остался наверху.

— Хотите сказать — ваш единственный макинтош? — вставил реплику Найджел.

— Я этого не говорила. Но раз вы спрашиваете — у меня всего один.

— Длинный, в котором я видел вас в тот день, когда сбежали Лайонел и Мара?

— Возможно.

Роберт Ситон наконец-то заволновался всерьез:

— В чем дело, Найджел? Не думаете ли вы, что это тот макинтош, в котором нашли тело? У меня только один, и он висит в холле.

— Нет, я имею в виду кое-что другое. Вы свой надевали макинтош, когда пошли гулять?

— Я? Да, возможно, — ответил Роберт без обычной уверенности. Со двора донесся яростный велосипедный трезвон.

— Видите ли, — неторопливо продолжал Найджел, не отводя глаз от Роберта, — в этом все объяснение: и тому, что парень из деревни видел вас без четверти час, и тому, как был убит Освальд, и почему, и кем, — всему, если…

На лестнице послышались шаги и возгласы:

— Папа! Папа!

— Если что? — спросил Роберт Ситон более решительно, чем когда-либо.

— Если макинтош не ваш…

Прежде чем он договорил, дверь распахнулась, словно от сильного порыва ветра, и разрумянившаяся Ванесса, с распущенными волосами, запыхавшись, объявила:

— Папа… Я нашла… Мару!

Глава 14

Прощайте, розы

Через несколько минут Блаунт умчался на машине в Хийтон Лэйси. По словам Ванессы, утром она поехала на велосипеде забрать двух цыплят, заказанных Полу Уиллингему. Пока их ощипывали, она сидела одна в прихожей и пересчитывала деньги. Обнаружив, что не хватает шестипенсовика, Ванесса подумала, что он мог завалиться между сиденьем и боковой спинкой кресла. Она сунула туда руку и вытащила не монету, а женский носовой платок, который видела у Мары. Пол Уиллингем, вошедший в этот момент, весьма бесцеремонно отобрал у девочки платок, сказав, что Мара, наверное, забыла его, когда приходила последний раз. Ванесса спросила, когда это было, а Пол ответил, что две недели назад. Однако Ванесса знала, что носовой платок куплен за два дня до побега Мары, так как та ей показывала его.

Ванессу тут же охватило любопытство, в ней проснулся сыщик. Она взяла цыплят, заплатила за них, положила в багажник велосипеда и уехала. Но не дальше деревенской гостиницы, где оставила велосипед, а потом, мобилизовав все свои способности следопыта и приняв меры предосторожности, вернулась на ферму. Ванесса исходила из предположения, что Пол Уиллингем прикончил Мару и спрятал тело по частям. Осматривая все вокруг в поисках их захоронений, она заметила, что занавески в комнате для гостей задернуты. Это показалось ей странным. Она стала следить за этим окном и через полчаса была вознаграждена, увидев, как занавеска осторожно раздвинулась и за стеклом мелькнуло лицо Мары Торренс.

— Оказывается, Пол прятал Мару, а не убил ее, — заключила Ванесса с легким разочарованием в голосе. — Либо он держит ее под замком с преступными целями.

— Отлично сработано, милочка, — сказал Блаунт. — Прошу всех оставаться в доме до моего приезда.

Когда Блаунт вышел из комнаты, Роберт Ситон устало провел рукой по лицу. Найджел слышал, как он пробормотал: «Ну вот и конец всему этому».

Дженет встала.

— Где цыплята, Ванесса?

— Все еще в корзинке моего велосипеда. Отдать их повару?

— Да. И пойми, пожалуйста, Ванесса: нет ничего хорошего в том, чтобы выслеживать людей.

Ванесса взглянула на мачеху, лицо ее побелело от обиды. Потом она залилась слезами и выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

— Дженет, тебе не следовало так говорить. Это непростительно. — Голос Роберта звучал бесстрастно. Он смотрел прямо на жену — это был взгляд, лишенный не только любви, но и гнева, порожденного оскорбленными чувствами. «Дженет словно посторонний для него человек», — подумал Найджел по пути в свою комнату.

Услышав, как подъехала машина Блаунта, Найджел отправился к амбару. Он нашел и Мару, и Реннела, и Блаунта в мастерской.

— Ты поступаешь глупо, Мара, — услышал Найджел, входя, голос Реннела. — Поимка Лайонела, как сказал тебе суперинтендант, дело времени. Почему же не сказать, где он?

— Потому что я не знаю, — ответила девушка устало. — О, привет, Найджел. Скажите этим людям, чтобы они отстали от меня. Я никак не могу втолковать суперинтенданту, что мне наплевать, пускай меня посадят в тюрьму за то, что препятствовала полиции исполнять служебные обязанности или как это там называется.

— Тебе, может, и наплевать, — воскликнул ее отец, — но…

— Но некому будет готовить обед. Какой ужас!

— Ты у меня пожалеешь о своих словах! Ты вообще думаешь о ком-нибудь еще, кроме себя и этого молодого головореза, с которым связалась?

Мара, усмехнувшись, промолчала.

— Дорогая моя, Роберт закончил поэму, — сказал Найджел.

Лицо девушки оживилось, пожалуй, даже преобразилось.

— Вы читали ее? — спросила она быстро. — Нет, но я и без того знаю, что это прекрасно. Так должно быть. — Мара вздохнула, расслабившись в кресле. — Она стоила того. О, я счастлива. Мне теперь все равно, что будет. Я вернула свой долг, не так ли, Найджел?

— О да, — сказал Торренс; его мясистое лицо было перекошено злобой. — Пока Роберт может сочинять свои стишки, все остальное ничего не значит. Даже убийство. Но позволь сказать тебе, моя милая, что этого больше не будет.

— Не будет? Чего?

— Не будет убийств. И потому не будет стихов.

— Отец! Ты сошел с ума! Что это значит? — Мара вскочила и стала над ним со сжатыми кулаками. Реннел, словно испугавшись слов, сказанных в порыве откровенной зависти, отвел глаза и замолчал.

— Послушайте, мистер Торренс, — сказал Блаунт. — Ваш долг сообщить полиции все, что вы…

— Он ничего не знает, — закричала Мара. — Не верьте ни одному его слову…

— Замолчите, женщина! — Суперинтендант на миг потерял самообладание. — Уведите ее, Стрэйнджуэйз, она и так всем надоела.

Мара позволила Найджелу увести себя наверх в свою комнату и бросилась в слезах на постель.

— Это неправда! Неправда! Он всегда ненавидел Роберта. О Боже, я…

— Послушайте, Мара, — сказал Найджел твердо. — Возьмите себя в руки. Вам надо ответить на один вопрос, связанный с тем, что вы видели в ту ночь.

Найджел задал свой вопрос.

Печальные глаза Мары расширились, она словно окаменела.

— Да, — прошептала она наконец. — Да, это могло быть. Но…

— Это все, что я хочу знать. Не будем об этом. Расскажите лучше о своих приключениях. Это же надо додуматься до такого!

— Ради Роберта я готова на все.

И Мара рассказала. Вернувшись на моторке в Ферри Лэйси после разговора с Найджелом, она подумала, что необходимо сообщить обо всем Реннелу. Вскоре она услышала, как отец позвонил суперинтенданту Блаунту и сказал, что хотел бы сделать заявление. Мара тут же нашла Лайонела, и они решили попытаться подслушать, что будет говорить полиции Торренс. Мара боялась, что теперь, когда стало известно об ее истории с Освальдом и появлении Освальда той ночью в амбаре, Реннел переложит подозрения на кого-то другого. Затем этот план превратился в замысел переключить внимание полиции на Лайонела. Но она, как слишком настойчиво подчеркивала Мара, никогда не верила в вину Роберта. Однако, понимая, что отец под большим подозрением, Лайонел решил, что, если они с Марой отвлекут полицию, та хотя бы временно оставит Роберта в покое и он без помех допишет поэму.

Теперь Мара понимала, что это была наивная мысль и детская выходка. Однако Лайонелу не потребовалось ее долго убеждать — их вновь обретенная любовь превращала каждое дело в невинную и увлекательную игру. Мара предпочла бы играть в нее и дальше — спать в стогах сена, делить опасности и прелести кочевой жизни любовников-беглецов. Но Лайонел решил, что им надо расстаться: это даст ему большую свободу действий и большую отсрочку для Роберта. Договорились переждать ночь в лесу, а потом Мара до рассвета направится в Хинтон Лэйси и попросит Пола Уиллингема спрятать ее. Если тот откажется или ее присутствие на ферме будет замечено, то хотя бы Лайонел останется на свободе.

Лайонел был в состоянии возбуждения и не думал о последствиях для себя, Мары и Пола. Мара оказалась благоразумнее. Пойдя на ферму, она сочинила в свое оправдание для Пола историю о том, что отец угрожал избить ее, когда узнал, что они с Лайонелом собираются пожениться, и хотел запереть в амбаре, а она удрала и просит Пола спрятать ее, пока не вернется Лайонел с разрешением на венчание без оглашения. Поверил ли Пол в эту романтическую выдумку или нет, по крайней мере у него было что сказать полиции, если она обнаружит Мару на ферме. На деле, когда инспектор Гейтс приходил туда, Пола не было дома, а экономка, которая на ночь уходила с фермы, ничего не знала о присутствии Мары (свободная комната, как обычно, была закрыта на ключ) и сказала Гейтсу со всей искренностью, что не видела девушки.

Выслушав рассказ Мары, Найджел сошел вниз. Блаунт собрался уходить и попросил Найджела поехать вместе с ним в Хинтон Лэйси. Сержанта Бауэра оставили приглядывать за обитателями Плэш Медоу. Пока ехали, суперинтендант был молчалив. Один раз остановил машину около телефонной будки и говорил с кем-то несколько минут. Наконец они остались одни в его гостиничном номере в «Лэйси Армс».

— Ну что? — спросил Найджел.

— Я попросил Гейтса поскорее сменить Бауэра. И сообщить прессе, что вскоре полиция произведет арест.

— Ты не можешь арестовать Роберта Ситона на основании имеющихся улик. Их недостаточно.

Блаунт задумчиво посмотрел на друга.

— А ты не можешь отрицать, что у него были самые серьезные основания для этого.

— У Роберта были очень серьезные мотивы для убийства Освальда, — произнес Найджел медленно, — но большие основания сохранить ему жизнь.

— О, я слишком стар для того, чтобы разбираться в твоих парадоксах, — сказал Блаунт. — Но я думаю, что молодой Ситон забеспокоится, когда прочтет в завтрашних газетах о предстоящем аресте.

— Он прибежит сюда — вот что он сделает.

— Хм.

Что-то в тоне Блаунта заставило Найджела настороженно взглянуть на него.

— Когда ты начинаешь говорить междометиями, значит, что-то задумал. Выкладывай.

— Ну, возможно, мы поймаем Лайонела. Это кое-что, не так ли? Гейтс расставит сети вокруг Плэш Медоу.

— И вы арестуете Лайонела за незаконное ношение оружия, запугивание свидетеля, сопротивление полиции и многое другое. Но все это еще не поможет найти убийцу Освальда Ситона.

— И нет, и да. Посмотрим, вернется Лайонел или нет. Если вернется, то все дело в его отце. Если нет, — Блаунт яростно потер лысину, — если нет, то нам надо ловить молодого Ситона.

— Что ты имеешь в виду?

— Реннел Торренс наконец-то проговорился. Он сказал мне, что видел Лайонела Ситона около двух часов ночи, кравшегося к маслобойне.

— Ну и ну! — Найджел оторопел. — Ты веришь Торренсу?

— Не знаю, зачем ему это выдумывать. Но с другой стороны, почему он дотянул до сих пор и не сказал ничего раньше?

Блаунт изложил свою версию, направленную против Лайонела Ситона. Сначала молодой человек утверждал на допросе, что беспробудно спал в ту роковую ночь, однако следующей же ночью его разбудили крики Найджела о помощи, а Торренс видел Лайонела, кравшегося к маслобойне, в то время, когда был убит Освальд. Значит, Лайонел лгал. Зачем? Чтобы спасти себя или кого-то еще? До сих пор все объяснялось слишком просто (так думал Блаунт): Лайонел хотел спасти отца. Но если все наоборот? Предположим, Роберт видел Лайонела (что вполне возможно, раз тот дважды выходил во двор), который вел себя подозрительно, и застал его на месте преступления? Не могло ли все последующее поведение Роберта, включая попытку спрятать Финни Блэка, объясняться стремлением скрыть вину сына?

Найджел согласился, что могло.

Простейшее объяснение выходки Лайонела в амбаре состояло в том, что он действительно боялся, как бы Реннел Торренс не дал показаний против него. Вот почему молодой человек угрожал Реннелу оружием, и без успеха, ибо до сегодняшнего утра тот как-никак молчал. Это во-первых. Во-вторых, возможно, Лайонел уже тогда стал на путь отчаянных действий, понимая, что они снимут с него подозрения, будучи восприняты как эскапада донкихотствующего юноши, пытающегося кого-то спасти. Что и вышло. Его недавний поступок — бегство от полицейского в соседнем графстве — преследует ту же цель.

В-третьих — и это звучало наиболее убедительно, — Лайонел изо всех подозреваемых больше всего по своим физическим данным подходил для роли убийцы. Он молод, силен, прошел суровую школу в воздушно-десантных войсках. Вряд ли толстый Торренс или тщедушный Роберт, тем более Дженет могли перерезать горло человеку, который явно был начеку, потом отделить голову, потом оттащить тело к реке и отбуксировать вниз по течению.

В-четвертых, мотивы. Здесь возникал вопрос, знал ли Лайонел о том, какое страдание Освальд причинил Маре десять лет назад. Сама Мара и Роберт утверждали, что Лайонелу ничего не было известно. Но они могли так говорить, чтобы выгородить его. Однако если Лайонела все же посвятили в эту историю, то у него была очень серьезная причина мстить Освальду — любовь к Маре и желание предотвратить ее встречу с насильником.

В-пятых, реальная возможность убийства. Это был самый уязвимый момент версии Блаунта, как признавал он сам. Предполагать, что Лайонел встретил Освальда до того, как тот увиделся с Робертом, значило исходить из чистой теории.

— Не обязательно, — сказал Найджел.

— Он не мог знать, если верить показаниям Роберта, что Освальд возвращается в Плэш Медоу, что он вообще жив.

— Ты забываешь про шариковую ручку «Байро» и тонкую бумагу, на которой Роберт писал брату. Пол Уиллингем сказал мне недавно, что шариковая ручка «Байро» оставляет видимый след на листе бумаги, который находится под тем, на котором пишут. Я проверил это — так и есть. Возможно, Лайонел заходил в кабинет отца вскоре после того, как тот написал письмо, и видел факсимильный отпечаток.

— Так вот куда ты клонишь? Тогда это преднамеренное убийство. Во всяком случае, Лайонел мог поджидать Освальда, чтобы убрать его. Но тут загвоздка. Как он заполучил бритву Освальда? И где эта чертова бритва? Мы хорошо осмотрели дом, маслобойню, пристройки и амбар. Зачем убийца так тщательно спрятал ее? Ему достаточно было стереть отпечатки пальцев, а раз это бритва Освальда, то она могла служить уликой против кого угодно.

— Вопрос не ко мне. Не имею понятия. Но возвращаюсь к проблеме преднамеренности. — Найджел странно посмотрел на Блаунта. — Впрочем, нет, пока оставим это. Обратимся к стихам Роберта. Я убежден, что они имеют прямое отношение к делу. Значит, ты считаешь, что действия Роберта были продиктованы стремлением спасти сына, которого он застал на месте преступления или подозревает в совершении такового. Со времени смерти брата Роберт написал прекрасный цикл стихов. Поэты могут быть бессердечны, почти бесчеловечны, погружаясь в творчество. Но я не могу себе представить, чтобы Роберт со спокойной душой сочинял стихи, зная, что его любимый сын — убийца.

— Может быть, но…

— Подожди минуту. Я сейчас разнесу твою версию в пух и прах, держись. Во всяком случае, один из ее вариантов. Предположим, что Дженет, а не Лайонел прочла отпечаток письма. Это более вероятно, так как Роберт сказал нам, что никто, кроме нее, обычно не заходит в его кабинет. Она узнает день и приблизительное время появления Освальда в Плэш Медоу. Намеревается неожиданно появиться во время встречи братьев и заявить, что Освальд ничего не получит. Но в нужный час Роберта нет, он на прогулке. Дженет, по ее собственным словам, слышит, как в доме открывается задняя дверь. Но она не зовет Роберта по имени, она подозревает, что явился Освальд, спускается вниз и действительно видит его. Что делать? Инстинктивное желание, как я думаю, удалить Освальда из дома, ее дома. Под каким-то предлогом она уговаривает его пойти с ней через двор в маслобойню.

Блаунт хлопнул себя по лысине.

— Бог мой! Ты хочешь сказать, что…

— Да, человек, которого Мара видела во дворе вместе с Дженет, мог быть Освальдом. Я спрашивал Мару недавно, и она согласилась со мной. Тогда она, вполне естественно, сочла, что это Роберт. Но тот человек был заслонен фигурой Дженет, Мара видела его только при вспышке молнии, да к тому же Роберт и Освальд примерно одинакового телосложения и похожи друг на друга лицом. Это объясняется также, каким образом будущий отец, ожидавший врача, мог видеть Роберта, четверть часа спустя шедшего по тропинке к Плэш Медоу.

— Клянусь Богом, Стрэйнджуэйз, ты прав! — воскликнул Блаунт. — Она запирает Освальда в маслобойне и просит подождать там возвращения Роберта. Но потом теряет самообладание и хочет обезопасить себя. Роберта все нет. Тогда она, скорее всего, бросается в комнату Лайонела, будит его и рассказывает, в чем дело. Лайонел встает и идет в маслобойню один. Возможно, он знает о деле Освальда и Мары, а может быть, и нет. Но Освальд вытаскивает бритву, Лайонел обезоруживает его и перерезает ему горло. Да, все сходится. Понятно теперь, почему Роберт мог писать свои стихи. Он не знал, что произошло в Плэш Медоу, пока его не было. Лайонела защищала Дженет. Именно она убедила Роберта спрятать Финни Блэка, да и другие ее действия теперь понятны. Видимо, Роберт все это время думал, будто Освальда убила она, что объясняет его поведение, так как поэта не волнует судьба Дженет, в отличие от судеб Лайонела и Ванессы.

— Ты тоже это заметил?

— Это написано у него на лице.

— Так что теперь делать?

— Ждать Лайонела. Если он не вернется, станем разыскивать.

— Значит, Лайонел, да, — сказал Найджел с чувством. — Ты не арестуешь его по обвинению в убийстве, я надеюсь.

— Имеющиеся улики пока не дают для этого основания. Должна быть еще его одежда с пятнами крови. Есть и другие загвоздки. Но я разберусь со всем этим, когда найдем его. Это наиболее вероятная версия преступления, Стрэйнджуэйз.

— О, это красивая версия, — устало ответил Найджел, — на бумаге…

Обед в Плэш Медоу этим вечером протекал в мрачной атмосфере. Даже Финни Блэк почувствовал это — он прислуживал за столом еле волоча ноги. Ванессе кусок — одного из тех цыплят — не лез в горло. После обеда, в гостиной, она вдруг подошла к отцу, который сидел заслонив глаза рукой, и уверенным материнским жестом нежно погладила по голове.

— Я спою тебе, — сказала она. — Бедный старый Саул. Давид будет петь для тебя. Жаль, что я не умею играть на арфе.

Она села за пианино и, громко аккомпанируя себе, что странным образом сочеталось с ее чистым, ровным голосом, спела «Королеву Марию» и «Лорда Рэндела», потом «Ты никогда не вернешься?». Дженет сидела с каменным лицом. По щекам Роберта текли слезы.

— Это было замечательно, моя радость, — сказал он, когда она умолкла. — Их очень любила твоя… Спасибо, ты спела мои любимые песни.

— Я знала, что ты так скажешь, — прошептала она ему на ухо, поцеловав и пожелав спокойной ночи.

Дженет пришлось подавлять свои чувства, она сидела сжавшись и казалась посторонней в комнате. Миссис Ситон подставила Ванессе щеку для поцелуя, потом, через секунду, не глядя протянула руку, но дверь за девушкой уже закрылась.

— Как долго все это будет продолжаться? — спросил Роберт.

— Дело очень серьезное, если речь идет о соучастии Лайонела в преступлении, или…

— Или что? — резко спросила Дженет.

— Должен вам сказать, что он подозревается непосредственно в убийстве.

— Но это смешно! — У Роберта было неуверенное, просительное выражение лица, как у глупого человека, который не расслышал шутку, вызвавшую всеобщий смех.

— Я думаю, что Лайонел скоро вернется, — ответил Найджел.

— Лайонел? Разве полиция ждет его возвращения? — Голос Дженет был хриплым и неприятным.

— Да.

Дженет Ситон судорожно выдохнула воздух и вышла из комнаты, звеня ключами.

— Я полагаю, что они не всерьез восприняли эту его выходку? — спросил Роберт.

— Мне больше нельзя здесь оставаться, — сказал Найджел. — Это будет нечестно по отношению к вам.

Взгляд Роберта Ситона стал таким напряженным, что выдержать его было трудно, казалось, пелена окончательно спала с глаз поэта.

— Вы знаете, кто убил моего брата? — спросил он.

— Да. Думаю, что теперь я уже знаю все.

— Не уходите. Побудьте еще немного, пока мы не переживем все это. Пожалуйста, дорогой мой!

Найджелу не пришлось долго ждать. В течение следующих суток тревога все нарастала. Никогда раньше и никогда впоследствии ни о чем он не вспоминал с такой болью и смятением.

За завтраком в утренних газетах можно было прочитать о близящемся аресте в Ферри Лэйси. Роберт быстро передал «Ньюс кроникл» Дженет, отчеркнув ногтем нужный абзац. Потом взглянул на Найджела, который тут же вышел из-за стола и пошел позвонить в гостиницу Хинтон Лэйси. Хозяин гостиницы послал кого-то из своих детей за Полом Уиллингемом.

— Тебя уже арестовали, Пол? — спросил Найджел.

— Похоже, что нет. Наверное, будут неприятности из-за Мары. Твой суперинтендант такое мне тут устроил за «укрывательство», как он выразился. Но я настаивал на своей, точнее, на ее версии.

— Не беспокойся об этом. Тебе теперь придется укрывать другую особу. Мы пришлем к тебе на несколько дней Ванессу.

— О, все так серьезно? Очень жаль. Проклятое убийство. Я приглашу мою кузину Присциллу, чтобы девочке было веселее.

Через полчаса Ванесса с унылым видом сидела рядом с Найджелом в машине Ситонов. Поначалу она наотрез отказалась ехать, но отец все же убедил ее, сказав, что в доме будет полно полицейских и она может помешать им.

— До свидания, дитя мое, — сказал он, прощаясь с ней. — Вскоре увидимся. Веди себя хорошо и не очень-то гоняй пони мистера Уиллингема. — Голос Роберта звучал ободряюще и буднично. Он поцеловал дочь, махнул на прощание рукой и ушел в дом. Потом Найджел вспоминал — ему не приходилось видеть человека у роковой черты столь мужественного поведения.

— Что-то случилось! — зарыдала Ванесса, когда машина тронулась. — Что-то случилось! Я знаю, что-то случилось, — повторяла она, пока не приехали на ферму Пола.

Вернувшись, Найджел встретил Роберта Ситона, который протянул ему телеграмму: «Ждите меня около одиннадцати вечера. Лайонел».

— Только что получена, — сказал Роберт, — я полагаю, суперинтенданту надо дать знать об этом?

— Думаю, он уже знает. Переписка с Плэш Медоу контролируется.

— Хорошо. Надеюсь, Ванесса не очень переживала?

— С ней все будет хорошо.

— Надеюсь. Простите, но мне надо еще поработать. — И поэт быстро удалился к себе наверх.

Найджел ощущал страшное беспокойство. Он бродил по роскошным комнатам, смотрел на дорогую утварь и картины. Все, что сияло и сверкало, радовало глаз цветом и гармонией, вероятно, теперь обречено пойти с молотка. Это было последнее и, возможно, самое истинное видение, которым околдовал его Плэш Медоу, — дом, душа которого отлетела, оболочка, пока еще не успевшая рассыпаться на тысячи сверкающих осколков. Не в силах вынести это зрелище, Найджел вышел в сад, но и там на всем, словно печать смерти, лежала таинственная тень. Огромный каштан возник как мираж, розы доживали последние часы.

Даже грузная фигура Блаунта, появившаяся на дороге, казалась похожей на призрак, который осужден вечно опаздывать ко все объясняющему моменту — моменту истины.

— У мальчишки крепкие нервы, — услышал Найджел. — Он прислал телеграмму, где извещает, что возвращается в одиннадцать.

— Отец Лайонела показал ее мне.

— Да? — Блаунт вытер лоб. — Просто не понимаю этих людей, Стрэйнджуэйз. Скажу тебе прямо, это место мне уже осточертело.

Суперинтендант с отвращением поглядел на Плэш Медоу, словно на людоеда, намеревавшегося проглотить его.

— Ну-ну, пусть войдет этот Лайонел, если хочет, — сказал Блаунт, — обратно он уже не выйдет.

Лайонел Ситон оказался верен своему слову. Было ровно одиннадцать, когда Найджел услышал, что подъезжает машина. Он знал, один полицейский спрятан у калитки, другой за каштаном, третий в тени амбара. Сам инспектор Гейтс затаился в коридоре, у двери во двор. Блаунт был наверху, на площадке между лестницей и кабинетом Роберта Ситона, из-под двери которого пробивался свет. Трое полицейских были вооружены, так как знали, что Лайонел имел при себе маузер.

В следующий момент произошло нечто немыслимое. Весело насвистывая, Лайонел поднялся по ступенькам.

— Отец! — громко, позвал он. — Где ты? О, добрый вечер, суперинтендант!

— Лайонел Ситон, я должен задержать вас за незаконное владение оружием и…

— Какая чушь! Вот оно, пожалуйста.

С порога своей комнаты Найджел видел, как молодой человек вежливо протянул Блаунту пистолет. У Лайонела отросла красивая бородка, он был в помятой, пыльной одежде и выглядел великолепно, как с картинки, рекламирующей жизнь на открытом воздухе.

— Так, значит, вы нашли убийцу? — спросил он. — Или это сообщение об аресте лишь уловка Скотленд-Ярда?

— Вы должны понять, что находитесь под арестом, — сказал Блаунт твердо. — Если желаете сделать заявление…

— Да, я признаю свою вину, вы об этом услышите. Но сначала хочу сказать два слова своему отцу. Вы ведь не будете возражать?

После минутного колебания Блаунт ответил:

— Очень хорошо, но в моем присутствии.

— Послушайте, дорогой суперинтендант, — сказал Лайонел, стараясь быть обаятельным, — могу я поговорить с ним наедине? Дом окружен полицией или будет окружен. Разве я смогу убежать? Обыщите меня, если хотите, — у меня нет пистолетов, яда, ножей и других подобных предметов.

— Вы можете поговорить с отцом в моем присутствии, — твердо повторил Блаунт.

— Послушайте, вы обвиняете меня в убийстве моего отвратительного дяди, не так ли?

— Не в данный момент.

— Тем более, — продолжал Лайонел с обезоруживающим терпением. — Если не я опасный убийца, тогда зачем все эти предосторожности во время разговора с моим стариком?

— Я не могу больше обсуждать это.

— Ну, ничего не поделаешь. — Унылый тон Лайонела забавно напомнил манеру отца. Удрученно опустив руки, он стал вытирать ноги о коврик. — Мне очень жаль, что так получается, — сказал он медленно, потом сделал резкий выпад и ударил Блаунта в челюсть, сбив с ног.

Прежде чем Найджел успел шевельнуться, молодой человек бросился по коридору в кабинет Роберта. Найджел позвал Гейтса, который насколько мог быстро, а на самом деле с трудом стал подниматься по лестнице. Когда они подбежали к двери кабинета, она оказалась запертой. Инспектор уже хотел свистком вызвать подкрепление, но Найджел остановил его:

— Нет. Пусть следят за окном кабинета. Он может опять выпрыгнуть. И пусть присмотрят за его машиной.

Инспектор бросился в спальню, выходившую окнами во двор. Найджел слышал, как он свистел и отдавал команды. Блаунт, стоя на четвереньках, мотал головой, приходя в себя. Помогая ему встать на ноги, Найджел увидел, как дверь кабинета открылась. Он уже приготовился схватить Лайонела Ситона, но появился Роберт. Найджел бросился мимо него в кабинет, он был пуст, окно открыто.

— Этот дурачок выпрыгнул, — произнес у него за спиной, посмеиваясь, Роберт.

Лучи двух фонарей сошлись в той точке, где стоял не двигаясь, будто ослепленный светом, Лайонел. В следующий миг он исчез. Послышались крики и ругань полицейского, от которого он ускользнул, затем молодой человек промчался мимо каштана и исчез из виду. Когда Найджел вышел во двор, погоня была в полном разгаре — лучи фонарей, словно усы какого-то мчащегося насекомого, метались вдоль построек и в саду. Лайонел, видимо, не пытался добежать до машины. Войдя в дом, Найджел увидел Блаунта, пыхтевшего над телефоном, — местная станция плохо отвечала на вызовы.

— Я думаю, что он направился в лес Фоксхоул-Вуд, — сказал Найджел. — Вся полиция графства гонится за ним по следу.

— Я поеду на машине к дальнему концу леса и перехвачу его, как только дозвонюсь. Бауэр ждет моего звонка. Останься здесь и последи за порядком. Станция? Дорогая, соедините меня с полицией в Редкоуте, будьте умницей!

Найджел поднялся в кабинет Роберта. Там он нашел Дженет, одетую, за столом мужа.

— Это для вас. Но я распечатала, — сказала она мрачно, протягивая ему листки бумаги. Вот что Найджел прочел:

«Дорогой Найджел Стрэйнджуэйз.

Передайте, пожалуйста, это письмо полиции. Я не знаю, в какой форме надо заявлять о признании вины, но, безусловно, такие документы фиксируются, так что я постараюсь ничего не упустить.

Убил Освальда Ситона я!»

Найджел услышал шум машины — Блаунт действовал быстро — и стал читать дальше.

«…больше никто к убийству не имел отношения ни до, ни после. Причина проста. В молодости я пережил страшную бедность и унижение, это свело в могилу мою жену и тяжело отразилось на моем творчестве. Когда я получил письмо Освальда и, к своему ужасу, понял, что он, законный владелец нашего имущества, не был, как я считал, мертв, то пришел в отчаяние. Я знал, что в своем преклонном возрасте не перенесу испытания бедностью во второй раз. Я не мог представить, что Дженет, Лайонел и Ванесса столкнутся с нею. Помимо всего (ибо поэты страшно эгоцентричны) мне отвратительна сама мысль о том, чтобы вернуться к условиям, неприемлемым для творчества, снова превратиться в измученного литературного поденщика. Это было невыносимо. Так что если меня посадят на скамью подсудимых, то рядом должен находиться и сообщник — моя бесценная, властная Муза».

Найджел был так погружен в чтение, что лишь краем сознания отметил шум мотора другой машины, удалявшейся от дома.

«Вы помните, — продолжал он читать, — наш разговор в июне о критической точке? Моя точка, как я понял, была миной замедленного действия. Когда я отвечал на письмо Освальда, мысль об убийстве лишь мелькнула в моей голове, как отблеск фантазии, не более. Мой план заключался в том, чтобы пригласить Освальда сюда, все обсудить вдвоем и прийти к компромиссу на основе того, что, без колебаний возвращая ему поместье и предавая забвению дело Мары, я получаю от него достаточное денежное вознаграждение. Мне хотелось сделать все в открытую, ибо Освальд не станет торговаться, и попробовать искупить перед ним нашу вину.

В ту ночь я никак не мог уговорить Дженет отправиться спать пораньше и решил выйти на дорогу встретить его. Как я уже говорил, мне совершенно не пришло в голову, что Освальд пойдет лесом. Я даже ждал его за деревней (вам я говорил, будто укрывался от бури) какое-то время уже после того, как он должен был пройти, полагая, что поезд мог опоздать.

Когда я примерно без четверти час пришел домой, Дженет ждала меня внизу и была очень взволнована. Она сказала, что незадолго до моего прихода появился Освальд. Дженет не позволила ему находиться в доме, но согласилась спрятать в маслобойне, пока я не вернусь. Она отвела его туда — именно Освальда, а не меня видела Мара во дворе вместе с Дженет. Она взяла с собой фонарь, чтобы Освальд не зажигал свет в маслобойне, так как это привлекло бы внимание Торренсов. Когда они вошли в маслобойню, Дженет втолкнула его туда и заперла дверь, боясь, что он может вернуться в дом».

Здесь Найджел поднял голову и увидел, что миссис Ситон в комнате нет. Он продолжал читать:

«Дженет все это подтвердит. В этот момент мне стало ясно, что жена страшно возмущена мною, — и это понятно, ведь я позвал Освальда. Тот ей сказал, что приехал по моему приглашению. Дженет и я проговорили минут десять. Потом она вспомнила про Финни, которого не оказалось в комнате, и мы пошли его искать. Не найдя Финни, я взял ключ от маслобойни и отослал жену в дом, сказав, что должен побеседовать с Освальдом.

Направляясь к брату, я испытывал любопытство. Что произошло с Освальдом? Как оказалось, что он жив, когда мы все были уверены в его гибели? Как выглядит сейчас, через десять лет? Входя в маслобойню, я не собирался его убивать. Конечно, бедняга был не слишком сговорчив, просидев взаперти полчаса. Я пытался урезонить его, предложить обдуманный ранее компромисс, даже угрожал ему, что предам огласке случай с Марой. Но все напрасно. Освальд забился в угол со своим фонарем и лишь насмехался надо мной. Он знал, что козыри в его руках, и не собирался „заниматься благотворительной деятельностью“ после того, что претерпел из-за нас.

На меня накатило отчаяние. Тут он сказал кое-что (я это опущу) про мою жену. И наступила моя критическая точка. Впервые в жизни мне довелось почувствовать жгучую ненависть. Я подошел к нему и сильно ударил его по лицу. Когда Освальд упал, что-то выскользнуло из кармана макинтоша, который был на нем, и зазвенело на полу. Он хотел поднять этот предмет, но я опередил его — в руках моих оказалась бритва, и, прежде чем он бросился на меня, я резанул его по горлу. В тот момент я испытал удивительный восторг, взрыв слепой мучительной радости. Потом это прошло, а у моих ног умирал мой брат.

Затем все происходило будто во сне. Я действовал так, словно был запрограммирован. Поразительно. Нечто холодное и расчетливое возобладало во мне, словно это мой антипод нашептывал, что если сделать тело Освальда неузнаваемым, то никому не придет в голову подозревать меня и вспоминать о нем. Так я и поступил. К этому моменту он был уже мертв, поэтому я отделил голову, снял одежду, натянул на его тело макинтош и застегнул до самой шеи. Потом взял ключ от склепа Лэйси и сетку — такие тонкости в данном случае кажутся смешны, но мне была отвратительна мысль нести голову за волосы.

Потом (мой антипод придал мне непомерную силу) я поднял тело, донес его до реки, проплыл с ним вниз по течению и отпустил. Это был кусок мяса, а не мой брат. Я бросил бритву в реку в том же месте. Добавлю, что проделал все это без одежды, чтобы на нее не попала кровь. К счастью, когда я резанул его по горлу, струя крови на меня не попала. Я сложил в маслобойне одежду Освальда поверх своей, вот почему Финни видел только одну груду одежды. Когда я вернулся в маслобойню, оказалось, что голова исчезла: мне не удалось закрыть дверь, уходя, так как руки были заняты. Я намеревался спрятать голову вместе с одеждой Освальда в склепе Лэйси или закопать где-то в саду, ибо читал, что следы небольшой ямы не привлекут внимания. Не обнаружив головы, я пришел в ужас, но подумал, что ее мог взять Финни Блэк, и никто другой. Поэтому я продолжил свое дело — вымыл маслобойню, оделся, а вещи Освальда отнес в склеп.

Все случившееся с момента моего появления в маслобойне заняло немногим более часа. Вернувшись домой, я нашел Дженет в постели и, поскольку она не спала, сказал ей, что, обсудив дела с Освальдом, отослал его назад, договорившись об определенной сумме, которую ежегодно буду выплачивать, а он, в свою очередь, оставит нас в покое. Дженет удовлетворили мои объяснения. Потом мы во второй раз пошли посмотреть, не вернулся ли Финни. Он появился вскоре после двух.

Хочу подчеркнуть: никто, кроме меня, не замешан в том, что я совершил той ночью. По моему предположению, Лайонел в какой-то момент проснулся и вышел во двор — он мог видеть, как я возвращался из церкви. Что Дженет могла подозревать после того, как нашли тело, я не знаю. Мне не хотелось посвящать ее в свою тайну, однако потом пришлось втянуть ее в это дело, сделав невольным исполнителем моего плана, чтобы выяснить, взял ли Финни голову или нет. За это прошу у нее прощения. Но ни она, ни Лайонел не причастны к случившемуся».

Найджел услышал шаги в коридоре. В комнату вошла Дженет, на лице ее была тревога.

— Здесь нет Роберта? Нигде не могу его найти, — сказала она.

— Позвольте, я дочитаю, — ответил Найджел.

«Я сознаюсь во всем по собственной воле, в здравом уме. Должен был сделать это раньше, учитывая, сколько неприятностей причинил вам. Но сначала я хотел закончить свой цикл стихов. По иронии судьбы эмоциональное напряжение, вызванное смертью Освальда, дало толчок моему творчеству. Когда время вынесет свой приговор, меня уже не будет. Дорогой Найджел, пожалуйста, убедите полицию в том, что глупые выходки Лайонела — это поведение невиновного человека. Когда умирала его мать, она просила Лайонела позаботиться обо мне. Он знал, что я сочиняю поэму, и хотел выиграть для меня время, милый мальчик. Он поступил неблагоразумно, но мне-то известно, что между нами не было сговора — я не мог доверить ему свою тайну. Все были, как сказала одна выдающаяся дама, слишком добры ко мне. Включая вас.

Я не хочу, чтобы меня судили. Если Лайонел появится к вечеру и у меня будет такая возможность, я ускользну. Я желаю умереть там, где похоронено мое сердце. Маленькая Ванесса обожает вас — помогите ей пережить случившееся, без колебаний прошу об этом.

А теперь — помните слова Дроти? — „Час настал… мне пора. Я покидаю вас, ласточки, родники, сад, розы. Милые создания!..“

Ну, мне действительно пора. Прощайте.

Роберт Ситон».

Найджелу не потребовалось много времени дочитать это. Скомкав письмо и сунув его в карман, он встал. Тень нерешительности исчезла с его лица:

— Что вы сказали? Его нет в доме?

Дженет кивнула.

— Надо найти его. Вы понимаете, что…

— Нет, — отчаянно закричала Дженет. — Вы не можете оставить его в покое? — Она вцепилась Найджелу в руку чуть ли не мертвой хваткой, но ему удалось вырваться. Он бросился вниз. Машина, в которой приехал Лайонел, все еще стояла у дверей. Некоторое время Найджел колебался, потом через двор побежал к гаражу. Двери были открыты. Машины Ситонов не оказалось.

Когда он вернулся, Дженет стояла во дворе. Она была похожа на лунатика.

— Не мешайте ему! — сказала она вяло. — Не мешайте!

Найджел взял ее за плечи и встряхнул.

— Скажите, где похоронена его первая жена? Вы должны мне сказать.

— Таблетки снотворного исчезли из аптечки. Весь флакон. Что вы спросили?

— Я спросил, где похоронена его первая жена.

Лицо Дженет исказила судорога, потом оно вновь стало каменным.

— Я вам не скажу.

— Тогда я спрошу у Ванессы, — сказал Найджел, садясь в машину Лайонела.

— Нет-нет, я поеду с вами. Дайте мне надеть пальто.

Найджелу показалось, что прошла вечность, пока не было Дженет. Она вернулась, неся хозяйственную сумку.

— Это во дворе церкви в деревне, в пяти милях от Редкоута, — сказала она. — Она там родилась — в Грейт-Хаммерсли.

Они промчались в темноте через Хинтон Лэйси, потом по мосту через реку выехали на главную дорогу к Редкоуту, пересекли его и на выезде сбились с пути, запутавшись в пересечении проселочных дорог.

— Не могу вспомнить, — запинаясь, произнесла Дженет. — Это было так давно…

Найджел остановил машину у ближайшей деревни и постучал в первый попавшийся дом. Ему хотя и спросонья, но указали дорогу.

Через милю за деревней мотор заглох. Найджел нашел в салоне фонарь и карту. Бензобак был пуст.

— Слава Богу! — пробормотала Дженет.

— Я пойду пешком, а вы пока оставайтесь в машине.

— Нет, я пойду с вами.

Они быстро шли в бледном свете луны. Дорога все время разветвлялась, а указателей нигде не было. Оставалось еще мили четыре. Найджел стал перед выбором: сделать крюк и зайти в деревушку поблизости, где могло не оказаться ни телефона, ни машины, ни бензина, или отправляться прямо в Грейт-Хаммерсли. Он выбрал последнее. Дженет Ситон сначала по-мужски шагала рядом. Потом устала и начала отставать. Найджел остановился посмотреть карту. До него долетел хриплый голос Дженет:

— Умоляю вас! Дайте ему спокойно умереть!

Больше она не сказала ни слова, пока они не достигли Грейт-Хаммерсли и не увидели приземистую колокольню, белевшую в лунном свете.

Тогда она сказала:

— Его здесь может и не быть, в конце концов. Вы уверены, что он имел в виду именно это место?

— Скоро узнаем.

— Я не вижу машины.

— Он оставил ее у деревни.

Будто ощущая присутствие смерти, они перешли на шепот. Высокая трава в церковном дворе, источавшая свежесть в ночном воздухе, шелестела у них под ногами и разбрызгивала капли росы, блестевшие, словно слезы.

«Мне надо было бы позвонить доктору и попросить его нас здесь встретить, — подумал Найджел, — я все испортил. Но, может быть, это к лучшему».

Луч фонаря высветил фигуру Роберта. Он лежал лицом вниз под тисом возле могилы, протянув руки к камню в изголовье, на котором было начертано, что под ним покоится Дейзи, любимая жена Роберта Ситона. Когда Найджел перевернул его, то увидел, что на губах поэта застыла слабая улыбка. На холодной щеке блестела роса, тело еще хранило тепло, но сердце уже не билось.

— Он мертв? — спросила Дженет, стоявшая напротив.

— Думаю, да. Надо позвать доктора. Пожалуйста, миссис Ситон, найдите, где здесь телефон.

Через несколько минут она вернулась и, опустившись рядом, неуклюже дотронулась до щеки мужа.

— Я тоже любила его, я любила его, — сказала она странным, почти недовольным голосом. Потом резко вскрикнула: — У меня на руках кровь.

— Это лишь ягоды тиса. Вы, должно быть, раздавили их, когда становились на колени, — сказал Найджел. — Но на ваших руках действительно есть кровь.

— На моих?.. Что вы имеете в виду? Почему вы так смотрите на меня?

— Я уничтожил письмо вашего мужа. Пока вы надевали пальто. Вы не спешили.

Дженет Ситон, все еще стоя на коленях, уставилась на него.

— Я уничтожил его, потому что написанное в нем — неправда, — неумолимо продолжал Найджел. — Неправда, и вы знаете это, потому что сами убили Освальда Ситона.

Глава 15

Из дневника Найджела Стрэйнджуэйза

Я, конечно, не уничтожил признание Роберта Ситона и до сих пор не знаю, что с ним делать. Одно дело, самому ворошить прошлое, другое — выставлять его на всеобщее обозрение, тем более — прошлое такого человека.

Исповедь Роберта Ситона — это удивительный документ, его последнее отнюдь не худшее сочинение. В нем много выдуманного, некоторые фрагменты совсем не характерны для Р., насколько я могу судить о нем, — например, напыщенное рассуждение о Музе (которую он никогда так не называл). В целом анализ ощущений до и во время убийства напоминает мне попытку тонко чувствующего человека вообразить себя на месте убийцы. Рассуждение об «удивительном восторге», фразы типа «у моих ног умирал мой брат», да и вся сцена в маслобойне при свете фонаря больше походят на литературный вымысел и не убеждают меня. Нет, Роберт перестарался, пытаясь добиться правдоподобия.

Все это я понял потом, а в ту ночь обстановка не располагала для глубоких размышлений. Но даже тогда я заметил в тексте некоторое несоответствие фактам или их возможной интерпретации. Обратит ли внимание Блаунт на следующее:

A. Разве Освальд, с подозрением относившийся к Дженет, спокойно просидел бы в маслобойне в течение получаса и не поднял бы шума? Или не попытался бы удрать? Хотя окна маслобойни и находятся высоко над полом, он мог попробовать это сделать. Разве Освальд не мог предположить, что Дженет заперла его, дабы позвонить в полицию и выдать его?

Б. Можно ли себе представить, чтобы Роберт, такой спокойный, тихий, психически уравновешенный человек, оказался способен ударить брата? Он уже пожилой человек, а в таком возрасте мужчины обычно не ведут себя, как боевые петухи, даже если кто-то оскорбляет их жен. Больше того, я уверен, Роберт говорил правду о себе тогда за чаем, в июне: «…я никогда не смог бы встретиться лицом к лицу со своей жертвой. Я был бы одним из убийц на расстоянии».

B. Разве могло на одежде Роберта не остаться пятен крови? Чтобы перерезать человеку горло бритвой, надо стоять близко к нему, и кровь тут же брызнула бы во все стороны.

Г. Неужели Роберт смог бы без посторонней помощи дотащить тело до реки и проплыть с ним вниз по течению (даже если учитывать присутствие «антипода»)?

Ответ на эти вопросы только один: невероятно, чтобы все происходило именно так, причем невероятной является совокупность этих действий и условий, хотя каждое из них в отдельности не невозможно. Далее.

Д. По словам Роберта, он не мог успеть вымыть маслобойню раньше половины второго, когда буря уже утихла, однако никто не слышал никакого шума.

Е. Вряд ли во время долгого разговора с Робертом Освальд не упомянул бы о своей встрече с Реннелом Торренсом, а Роберт, зная, что есть еще один свидетель приезда его брата в Плэш Медоу, не стал бы убивать Освальда. Однако если Дженет привела О. прямо в маслобойню и тут же полоснула его по горлу, он не успел сказать о Торренсе.

Ж. Самое главное: макинтош Освальда. Если, как утверждал Роберт, Освальд был в макинтоше, когда ему перерезали горло, то почему пятна крови были только на его лицевой стороне и на одежде?

Макинтош и стихи Роберта — вот ключ к разгадке этой тайны.

Роберт решил признаться в убийстве брата и уйти из жизни после разговора с Блаунтом два дня назад. За несколько дней до этого он закончил цикл стихов. В исповеди же поэт утверждает, будто хотел сначала завершить работу, а потом во всем признаться. Но почему именно во время разговора с Блаунтом он пришел к мысли, что игра окончена? Может быть, сыграли роковую роль вопросы про макинтош? Или мои намеки на то, что дело будет раскрыто, если?..

Он понял тогда, что я докопался до истины.

Если что? Если станет известно: Дженет встретила Освальда и взяла его макинтош, чтобы выйти во двор.

Я догадался об этом после того, как Мара сказала, что видела Дженет в макинтоше, из-под которого высовывалось ее платье. Потом мне бросилась в глаза Дженет, идущая по дороге в длинном макинтоше, а во время последнего разговора она призналась, что он у нее единственный. Значит, когда она шла через двор той ночью, на ней был чужой макинтош. Сначала я решил, что она надела макинтош Роберта, но:

а) разве позволила бы она своему мужу выйти вместе с ней из дому в дождь раздетому?

б) как мог вообще оказаться там Роберт, если будущий отец, ожидавший доктора, видел его лишь четверть часа спустя?

Логично предположить, что Дженет сначала встретила Освальда и попросила одолжить ей макинтош, чтобы пересечь двор и отвести его в маслобойню. Знала ли она о содержании письма своего мужа к нему и готова ли была к его приезду — не важно. В кармане макинтоша лежала бритва. Дженет — женщина физически крепкая, с яростным, необузданным нравом. Вполне возможно, что убийство было непреднамеренное, мысль о нем не приходила ей в голову, пока она в кармане не обнаружила бритву.

Я убежден, что это была критическая точка Дженет. Думаю, она последовала за Освальдом в маслобойню и сразу же резанула его по горлу — возможно, когда он ставил на пол фонарь… Только так можно объяснить кровь на лицевой стороне макинтоша и на костюме Освальда и ее отсутствие на одежде Дженет и Роберта. Шум бури заглушил крик, который в другое время услышали бы.

У Дженет были, таким образом, и орудие убийства, и возможность совершить его. А мотивы? Нет сомнений, из всех подозреваемых самые серьезные мотивы для совершения убийства были у нее. В ней очень сильны собственнические инстинкты. Тогда, в июне, Мара произнесла пророческие слова: «Главная страсть Дженет — это Плэш Медоу и все, что с ним связано. Она убьет кого угодно, лишь бы сохранить его за собой». Дженет была готова выйти замуж за Освальда, а потом вышла за Роберта, чтобы вернуть свою собственность. У нее маниакальная страсть владеть Плэш Медоу и носить фамилию Лэйси. Я убедился в этом во время своего первого визита к ним в дом, глядя, как она относится к фамильной утвари, как прикасается к вазам. Освальд бы вдвойне опасен для нее. Он не только являлся законным владельцем поместья, но знал (так как был живым свидетелем, вернее — жертвой) правду о сговоре, который привел его к «самоубийству» десять лет назад. Таким образом, Дженет не могла спасти свое поместье, лишь выдав Освальда полиции, из-за случая с Марой; если бы она это сделала, то Освальд сообщил бы, что Дженет организовала его исчезновение. И она лишилась бы недвижимости точно так же, как если бы Роберт сам возвратил ее брату.

«Признание» Роберта — дерзкая и изобретательная попытка привлечь все внимание к себе, отведя подозрение от Дженет. Особенно удачно истолковал он первый эпизод, понимая, что я уже догадался, с кем Дженет шла по двору в половине первого ночи: он представил все таким образом, что ее невиновность и полная непричастность к преступлению стали очевидны. Думаю, полиция поверила бы такому признанию. Оно убедительно, так как многое в нем правда.

Здесь я подхожу к вопросу о том, почему Роберт решил признаться в преступлении, совершенном его женой, которую он не любил. Вряд ли в своем донкихотстве он мог зайти так далеко. Я усматриваю две причины: Роберт стал соучастником преступления уже после того, как оно совершилось. Раз уж его все равно ждала виселица, он решил попытаться спасти жену. Более того, я уверен, сам факт, что он ее не любил, подтолкнул его к такому решению, породив в душе этого доброго человека чувство раскаяния. Его признание явилось своего рода искуплением вины.

Причастность Роберта к убийству подтверждает то место исповеди, где он пишет, будто придумал положить голову в сетку, так как ему была отвратительна сама мысль нести ее за волосы. Считаю, что это подлинная правда. Даже при самом богатом воображении вряд ли можно было придумать столь странное, но простое и естественное объяснение. Конечно, не исключено, что Дженет сама могла избавиться от тела и головы, потом признаться во всем Роберту, который использовал все подробности в своем последнем письме. Но тогда возникает вопрос: как она могла это сделать без посторонней помощи? У Дженет необузданный нрав, но ей не хватает хладнокровия. Могла ли она одна совершить все те страшные действия, которые последовали за убийством? Я очень в этом сомневаюсь.

Роберт в порыве высокого альтруизма мог помочь ей проделать все это. Кроме того, большое количество совпадений в показаниях Дженет и Роберта на разных стадиях расследования говорит о том, что у них был сговор.

Моя версия событий такова. Дженет ведет Освальда в маслобойню, убивает его, снимает с себя окровавленный макинтош и оставляет его и бритву в маслобойне, заперев помещение. Преступление непреднамеренное — она потрясена, у нее не выдерживают нервы. Она бежит в дом, чтобы найти Роберта. Когда муж возвращается с прогулки, Дженет ему все рассказывает, возможно, говорит, что во всем виноват он, не надо было приглашать сюда Освальда. Роберт решает помочь ей скрыть преступление. Последующее происходит так, как рассказано в его письме, только делают они все вдвоем. При свете фонаря голову было очень неудобно отделять от тела. Думаю, что именно Роберт проделал всю эту жуткую операцию, но тело к реке они несли вдвоем, а в их отсутствие Финни утащил голову. Упоминание об «антиподе» в письме становится более понятным в свете отношений Роберта с Дженет — «мой антипод придал мне непомерную силу, я поднял тело…».

Последующее поведение Лайонела свидетельствует об его причастности к преступлению. Необходимо учесть, что он сказал мне на лужайке в первый день моего пребывания в Плэш Медоу, особенно фразу о том, что должен помочь Ванессе пережить «эту заваруху», и попытки прощупать мои намерения. Если бы Лайонел не был свидетелем странного поведения Роберта в ту ночь, зачем тогда такие усилия, чтобы отвлечь внимание на себя? Он, конечно, не стал бы делать этого ради мачехи. И едва ли лишь для того, чтобы дать отцу время закончить цикл стихов, так как если бы Лайонел не имел оснований подозревать отца в причастности к преступлению, то у него не было бы причин опасаться его раскрытия.

Вернемся к Дженет. Прошлой ночью на кладбище для меня ее виновность стала очевидной. Попытки затянуть наш приезд туда якобы ради Роберта на самом деле означали другое. Она боялась помешать ему покончить с собой. Предполагая, что мы можем опоздать, она хотела удостовериться в его смерти. В процессе следствия Дженет также не раз выдавала себя: 1) на следующий день после убийства она была, по словам Мары, «очень странной и раздражительной»; 2) препятствовала обыску в доме; 3) во время первого разговора со мной попалась в ловушку, согласившись, что ночь с четверга на пятницу была очень беспокойной, хотя в тот момент не должна была бы знать, когда убили Освальда. Правда, затем она очень умело исправила свою оплошность; 4) она была очень встревожена, когда я впервые спросил Роберта и ее, не покидал ли деревню тайком кто-либо из местных жителей лет десять назад; 5) была столь же встревожена и противоречила сама себе после моего вопроса, был ли на ней макинтош Роберта, когда она шла с ним ночью через двор. Конечно, все это можно объяснить гораздо проще: Дженет знала о приезде Освальда, подозревала, что Роберт убил его, но больше всего опасалась расследования, которое раскрыло бы ее участие в подготовке «самоубийства» Освальда. Но тогда: 6) всплывает история с глиняной головой. Роберту в своем письме пришлось коснуться этого момента — он утверждает, будто использовал Дженет как «невольного исполнителя» своего плана, без ее ведома. Если Дженет была только исполнителем и еще не знала личности убитого, то почему она предложила Маре вылепить голову именно Роберта? Откуда ей знать, что убитый очень похож на ее мужа и такое сходство вызовет у Финни желание украсть и вторую голову? Она еще больше выдала себя, заявив, что: 7) Финни был ее незаконным сыном. Во-первых, полиция не обнаружила никаких фактов, подтверждающих это. Во-вторых, такая гордая женщина, как Дженет, никогда не призналась бы в подобном, разве только стремясь предотвратить нечто худшее. Признание ей было необходимо, чтобы придать своим словам больше правдивости, поскольку вся история с глиняной головой затеяна ради Финни Блэка. Но я просто не могу поверить, чтобы эта женщина совершила признание ради кого угодно, кроме себя самой. Тем более, что, как подтвердил Финни, именно Дженет велела ему не отвечать на вопросы полиции.

Все это указывает на причастность Дженет к преступлению. Но не доказывает, что именно она нанесла роковой удар. В то же время в глубине души я уверен: Роберт не делал этого, скорее, все-таки Дженет. Я убежден, что Роберт Ситон, несмотря на серьезные мотивы убийства, имел очень веские причины сохранить Освальду жизнь. Здесь мы переходим к самому главному в этом деле — творчеству Роберта.

Путеводная нить оказалась в моих руках еще в июне, когда я впервые увидел поэта. Мне запомнилась его странная фраза о курах, «которые всегда удивительно беззаботны». Я заметил, что он погружен в скуку, забыл былые увлечения, что его лицо стало несчастным, когда Дженет упомянула про эпическую поэму о Великой Войне. Считалось, он работал над ней долгие годы, но следов поэмы среди рукописей не было. Больше всего мне запомнилась версия сказки о Спящей красавице: «…задумывались ли вы когда-нибудь, что на самом деле удерживало ее? Не шипы, а розы». И «королева спрятала все веретена» — чисто фрейдистская оговорка, ибо в сказке это сделал король. Таким образом, Роберт выразил свое неосознанное раздражение Дженет, Плэш Медоу и всем, что связано с ними и лишило его творческой силы. Поэтому «бедной девушке» (его Музе) «ничего не оставалось, как только слоняться без дела и любоваться своим отражением в каплях росы». Более того, Реннел Торренс во время резкого разговора с Ситоном сказал ему: «Придет день, и нужно будет держать ответ, как ты использовал свой талант. „Я похоронил его, Господи, похоронил под охапкой роз“, — вот что придется тебе сказать». Реннел прекрасно знал, что Роберт давно уже ничего не пишет.

«…я не верю в этого принца, — продолжал Роберт. — Если бы он даже и был, то никогда не пробрался бы сквозь колючие заросли. Это под силу только зверю, косматому зверю». И зверь появился — Освальд Ситон. Роберт ухватился за его воскрешение из мертвых, ибо оно давало ему шанс освободиться от чар Плэш Медоу (с чистой совестью, так как Освальд был все-таки законным владельцем поместья), нарушить глубокий сон, в котором пребывала его околдованная Муза, вернуться к прежнему образу жизни, как бы суров он ни был. Ведь тогда он смог бы писать стихи. Убить Освальда значило упустить шанс спасти творца в самом себе.

Но как я мог убедить во всем этом Блаунта? Он очень умный и широко мыслящий человек, однако трудно ожидать от сотрудника Скотленд-Ярда понимания того, что движет художником, какая неведомая сила заставляет его и его близких переносить лишения, унижения, прихоти судьбы или нечеловеческие трудности лишь ради нескольких бессмертных строк.

Поначалу я был введен в заблуждение тем, с каким безразличием отнесся Роберт к преступлению. Я объяснил это его непричастностью, и он, видимо, непричастен к убийству, как таковому. Возможно, порыв альтруизма по отношению к Дженет, когда он помог ей скрыть следы преступления, явился результатом его человеколюбия, но истинной причиной большой перемены, которую я в нем заметил в августе, было то, что он опять начал писать стихи. Это неожиданное следствие смерти Освальда для него явилось главным. И то, что он опять погрузился в работу, для которой был рожден, вознесло его над происходящим — в общении со мной и Блаунтом он казался умным, но бесстрастным наблюдателем. В сравнении с его стихами полицейское расследование было второстепенным, представлялось игрой, в которой он мог позволить себе принять участие, откровенно потешиться в свое удовольствие. Чего стоило его смелое, формально точное заявление: готов поклясться, что никогда не видел Освальда живым с того дня, когда десять лет назад он исчез.

Не стоит преувеличивать значение этих слов. Они не были продиктованы легкомыслием. Просто на время его гражданская ответственность уступила место более важной ответственности — перед Богом. Если он воспринял смерть Освальда и ее неизбежные последствия как нечто не слишком важное, то тем самым уподобился человеку, которому вынесен посмертный приговор и для которого мир как бы перестал существовать. Вот в чем причина его отрешенности. Я уверен — Роберт знал, что его ждет, если преступление раскроется. У него было благородное сердце, и он попытался устроить все так, чтобы никто другой не страдал из-за него. Не могу забыть слова редактора местной газеты, сказанные о первой жене Роберта: «В сущности, это его поэзия погубила ее». Видимо, Роберт чувствовал то же самое по отношению к Освальду и Дженет: если бы он не пригласил Освальда, желая переложить на его плечи тяжкое бремя владения Плэш Медоу, то Дженет никогда бы не оказалась перед угрозой виселицы. История повторилась — разрушительная сила гения вновь заявила о себе…

Боже, как он, наверное, посмеялся бы над этой глубокомысленной чепухой! «Я написал свою исповедь, она перед вами, так что, ради Бога, избавьте меня от ваших домыслов и нравоучений», — я почти слышу, как он это говорит. Однако признание Роберта Ситона ставит передо мной трудную моральную проблему. С одной стороны, в нем мало правды и оно вряд ли убедит следствие, но стоит письмо обнародовать — и оно бросит тень на великого человека. С другой стороны, если полиция в него поверит, то Лайонел отделается легким испугом, а Дженет избежит заключения или виселицы (хотя, без сомнения, ее участие в организации «самоубийства» Освальда будет расследовано), и тогда последняя воля Роберта Ситона исполнится.

Разве можно не думать о судьбе живых? Но я не могу и не хочу опорочить доброе имя поэта. Кто такой Найджел Стрэйнджуэйз, чтобы скрывать правду или обманывать правосудие? Однако послужит ли правде и правосудию признание Роберта Ситона…

Есть ли это ответ?

Примечания

1

Сциентизм — абсолютизация роли науки в системе культуры и духовной жизни общества.

2

Ты ищешь монумент — погляди вокруг (лат.). — (Примеч. перев.)

3

Пимпернела — цветок, который закрывает лепестки при приближении ненастной погоды.

Content

Николас Блейк
ГОЛОВА КОММИВОЯЖЕРА
Роман

Глава 1 Из дневника Найджела Стрэйнджуэйза

Глава 2 Чемодан без наклейки

Глава 3 Тупик

Глава 4 Темное прошлое

Глава 5 Глиняная голова

Глава 6 Голова в воздухе

Глава 7 Признание Дженет Ситон

Глава 8 Реннел Торренс разоблачает

Глава 9 Финни Блэк появляется

Глава 10 Мара Торренс вспоминает

Глава 11 Лайонел Ситон подслушивает

Глава 12 Найджел Стрэйнджуэйз ведет расследование

Глава 13 Роберт Ситон дает объяснения

Глава 14 Прощайте, розы

Глава 15 Из дневника Найджела Стрэйнджуэйза

Примечания