Витткоп Габриэль

Убийство по-венециански

Габриэль Витткоп

Убийство по-венециански

Моему другу Николя Делеклюзу.

Городу зеркал созвучен текст, будто сложенный из зеркальных осколков, где каждый фрагмент дарит новый взгляд на видимую оболочку вещей. Эта оболочка таит под собой ядро и является ведущим к нему вектором, ибо только через восприятие возможно понимание, как верно сказал Кондильяк. А потому, в своем стремлении к визуальной по преимуществу форме, я обратилась к живописи, так как знанием Венеции ХVIII века обязана не только документальным текстам и прогулкам по городу, но и мастерам, выразившим душу и дух определенного места в определенное время. Подобно отсвету с полотен Ла Тура или Вермеера Дельфтского на лице де Бренвилье в романе «Болиголов», подобно духу Гойи, осенившему «Сон разума», на сей раз «Убийству по-венециански» предоставили его роскошный декор Пьетро Лонги, Франческо Гварди и Тьеполо-младший. Мне осталось лишь осуществить постановку странной и жестокой драмы, которую я и представляю любезному вниманию читателя.

Г.В.

...ни один дом не должно подозревать в подобных ужасах,

ибо верить в них значит скомпрометировать всех его обитателей.

Д. де Сад, «Алина и Валъкур»

Под маской капюшона, весь в черном, кукловод бунраку[1] приводит в движение своих марионеток, неизменно пребывая на глазах у публики, которая забывает о его неумолимом вмешательстве, как забывает она о вмешательстве рока. Фигурки дышат, ходят, трепещут и лгут, любят или убивают друг друга, стенают или смеются, но никогда ничего не едят, кроме разве что яда. Посему да будет так: я остаюсь на виду, скрытая условной маской, покуда в Венеции, что уже стоит на пороге падения, женщины, насыщенные ядом по самое горлышко, исходят смертным потом, как переполненные бурдюки. Мне угодно выставить их напоказ, а уж они обеспечат вам зрелище. Иногда, вопреки правилам бунраку, мои фигурки едят или пьют, и делается это, дабы сильнее затруднить разгадку. Не всегда будет известно, безобидны ли кушанья, иногда можно будет подумать, что нет, и ошибиться, или же, наоборот, проявить доверчивость там, где нужна осторожность. Как и в бунраку, совершенное утром преступление обретет разгадку не раньше, чем к вечеру, после череды драматических эпизодов, связанных с ним лишь тайными, окольными путями, действие же будет развиваться в ритмах двух темпоральностей[2], двигаясь от 1766 к 1797 году так, как я сочту нужным. Одна из этих темпоральностей очень медленная, ибо простирается на многие годы, другая, напротив, очень быстрая, проворно соединяющая одну дату с другой.

Так прыгун в длину, в один скачок преодолевающий широкие пропасти, переходит затем на рысцу перед очередным прыжком и таким образом пересекает обширные пустыни. Поскольку применение всеобщей экономии в искривленном пространстве - сем небьющемся пространстве-времени, которое мы по-детски хотим подстроить под наши мерки, - не допускает никакого развития, и поскольку, к тому же, любая интерпретация временных понятий обречена на неудачу, следует как должное принять хитросплетения хронологии, подчиняющейся лишь вымыслу. Поскольку никакое сокращение, никакое уплотнение не в силах исключить распыления, расщепления, мы будем сознавать увечность, присущую датированию. Однако развитие действия заложено в движении крещендо к катастрофе, в износе веревки, удел которой - порваться. Сцены в двойном плане повествования будут накладываться одна на другую не на манер палимпсеста, а скорее, как четкие и разборчивые диапозитивы, стремящиеся к согласию. Фигурки носят костюмы своей эпохи, своего города - самого азиатского в Европе. Значит, вместо какого-нибудь лилового кимоно с изображением бабочки для нас станут каноном чернильный табарро[3] и меловая баутта[4], склонившиеся на выгнутом мостике. В этой метрополии маскарадов, слежки и доносов загадочным образом сплетаются следующие друг за другом смерти жен Альвизе Ланци. Не ищите и непременно обрящете. Между тем, поскольку любой силлогистический вывод, в сущности, лишен интереса, к развлечению служат лишь посылки силлогизма и обрамляющий их орнамент. Красивый орнамент. Сиреневая и позолоченная Венеция, переливчатая небесная тафта или же небесный свинец, крик агонии в сумерках, ужас того, кто обнаружил смертный огонь в своем собственном чреве.

- Могу я почитать, так чтобы меня поминутно не беспокоили?

Стоя перед ним, Розетта теребит передник:

- Видите ли, Синьор... Ваша жена умерла...

- Опять?!

Да, опять, в четвертый раз за тридцать лет: упрямая и весьма удручающая череда смертей, которые уже трижды вызывали пересуды в Венеции и тщетно расследовались правосудием, не поскупившимся на допросы и слежку. На сей раз Альвизе скоропостижно стал вдовцом после кончины Луизы Ланци, урожденной Кальмо, бывшей актрисы Театро Сан Самуэле, на которой, как говорят, он женился по любви.

Альвизе бледнеет. Уже слышно, как забегали в коридорах. Слышно и как тихонько скрипнул паркет за дверьми. Скройте, о скройте под кружевами эти черные и синеватые пятна, обезобразившие ей живот. Он женился на ней, поддавшись капризу страсти, ведь за душой у нее не было ни цехина, одни лишь долги прокатчицам платьев и масок. Она, однако, блистала какое-то время в «Nina pazza per amore»[5]. Нет, уж ее-то любовь не свела бы с ума, это точно. Впрочем, она была некрасивой. Некрасивой, рыжей и бесконечно желанной. Прежде ее любовником был мастер-стеклодел из Мурано, и потому Совет, постоянно опасающийся утечки ремесленных секретов, втайне установил за ней слежку. Альвизе, разумеется, об этом тоже ничего не знал. Скройте эти пятна. Она, ужасно страдала. Молодой врач в замешательстве. Он говорит, что многие скончались так же, поев морские ушек, которые, как полагают, зимой можно употреблять пищу без риска. Решительно невозможно оставить ее ли открытым. Похоронят ли ее по-христиански или откажут в упокоении в освященной земле?

На самом деле, приходят на ум и другие вопросы.

Январь 1796 года. Всю ночь шел снег, и поутру хлопья все еще падают отвесно в неподвижном воздухе. Лишь доносящийся с Фондамента Реццонико скрежет лопат, счищающих снег, который полуголое отребье бросает в рио Сан Барнаба, нарушает тишину салона Ланци, где в ожидании погребения собрались близкие. Сидя под украшениями из белого и серого стукко[6], они поочередно устремляют взгляд на оконные стекла, по которым слезится снег, то на пламенеюшее в очаге полено, то на Пирама и Фисбу в китайской манере, лишь бы не смотреть друг на друга.

Слева от камина - Альвизе Ланци. Рослый, все еще довольно красивый, несмотря на свои пятьдесят три года и лошадиное лицо, обладатель серых глаз, изменчивых в зависимости от освещения, и изящных женственных рук. Он скрывает плешь и, заботясь о том, чтобы парик сидел безупречно, то и дело украдкой его проверяет. Лучше б он контролировал свои дела: принадлежащую ему на востоке острова Джудекка прядильню, ситуация в которой оставляет желать лучшего. Уже давно он доверил управление своим предприятием Марио Мартинелли, сидящему сейчас слева от него.

Мартинелли, бывший секретарь поставщика морского снаряжения, управляет прядильней на правах полновластного хозяина, поскольку Альвизе не занимается ею совершенно. Этот холостяк, одержимый страстью к игре, предается ей каждый вечер под прикрытием маски, которую даже специально хранят для него на столах для игры в бассет и фараон. Он также бьется об заклад, как и все, ибо пари здесь заключают на все, что угодно, даже в церквях, при условии что духовенству уплачена десятина. Мартинелли мог бы обойтись и без маски, так как облик его не задерживается в памяти: средний рост, правильные черты лица, ничего прибыльного, кроме того, что он грызет ногти и тайно носит амулеты, которые иногда выдают себя позвякиванием. Никто не знает за ним ни любовницы, ни любовника.

Глубоко в кресле «бержер» сидит Оттавия Ланци, высокая, еще стройная женщина семидесяти одного года в контуше черного атласа. В прошлом брюнетка, она с помощью пудры придает волосам серебристый оттенок, подчеркивающий блеск ее глаз. Овдовев в восемнадцать лет, за несколько недель до рождения Альвизе, она с тех пор так и не вышла замуж. Ее перу принадлежат бурлескные поэмы и замечательное в своем роде эссе «Il canone principale della poetica venexiana»[7]. Она любит окружать себя острословами, но безапелляционность ее суждений отдалила от нее самых занятных, хотя о причине их дезертирства она не подозревает. Более всего она любит производить аналитические разборы, теряющие всю свою изящность, стоит лишь ей оказаться во власти собственных пристрастий или антипатий. Убежденная в своей предельной откровенности, она успешно играет эту роль, покуда ей не требуется скрыть какую-либо тайну, а их у нее достаточно. Идеи ее выдержаны в духе Просвещения, но очень уж в противовес тому, что есть в ней самой темного, хтонического, архаического, в противовес всем ее экстазам старой пифии.

Эмилия Лаумер, двадцати двух лет, сидит на скамеечке, справа от камина. Племянница книготорговца Дзампони, владельца лавки на рио Терра дельи Ассассини, она помогает ему в торговле и приносит книги в дом Ланци. С некоторых пор Оттавия, у которой слабое зрение, сделала ее при себе чтицей. У Эмилии тусклые волосы, которые она любит собирать в античный узел, что в Венеции не принято. Более образованная, чем дочки буржуа, она малоразговорчива и имеет склонность к самоанализу.

Рядом с геридоном[8] - Джакомо Бири, бывший чичисбей[9] покойной, который был бы приятен взору, если б не его плохие зубы. В глубине души он решает отныне избегать контактов с Ланци и появится, впрочем, еще всего лишь раз, в чисто декоративном качестве.

Дверь открывается, и вот Розетта Люпи, семидесяти трех лет входит, чтобы подать кофе. На ней платочек, повязанный в виде тюрбана, и обшитый кружевом передник. Родом она из деревни Маламокко, с отрочества состоит в личном услужении у Оттавии и по-собачьи слепо ее обожает.

В свое время появятся и другие фигуры, чаще всего в ретроспективной роли - например, покойных жен. А в этот момент поздравляет себя с успехом некто, находящийся в этой большой мрачной комнате, которую не в силах развеселить ни окна, занимающие всю ширину фасада, ни Аркадия, изображенная Дзукарелли на панно над дверьми.

Альвизе, в основном, скучает и гадает, кто придет на похороны. Весь вечер накануне он провел в своей библиотеке. Это красивая комната: не только потому, что, будучи немного парвеню, он изо всех сил старается придать своему жилищу вид более роскошный, чем ему по средствам, но, главным образом, оттого, что страсть к книгам - его основной якорь.

Марионетки не только говорят, но и пишут, и посему уместным будет представить их письма на суд зрителей.

Венеция, май 1766

Что сказать Вам, моя дорогая сирена, кроме того, что архитектор Массари недавно скончался, Гварана заканчивает прекрасные фрески для часовни Сената, а в моде сейчас серый атлас, оттененный темно-розовым? На Кампо Сан Стефано показывали двухголовую женщину, необычнее которой мы до сих пор ничего не видали, но, поскольку ей сломали ноги, чтобы она не сбежала, она отдала Богу душу. И теперь мы лишены маленького развлечения. За исключением этого, новости довольно скромные. Ланци купили дом семейства Дзольпан на Фондаменто Реццонико, а Марчия Дзольпан, чей отец умер, вернулась в свое прежнее жилище на другом конце рио. Похоже, что во время заключения сделки Альвизе Ланци, которому уже двадцать три года, влюбился в Марчию Дзольпан, свою одногодку. Поскольку история об их совместной эскападе в Фузину уже облетела венецианские кафе, все посчитали, что дело закончится браком, но синьора Ланци этого не допустила. Жаль, поскольку Марчия - красивая девушка, хоть и без бюста. Что же до усиков, которые у нее появились, когда она была совсем юной, то они исчезли, что заставляет предположить, что она удаляет их с помощью воска. Как бы то ни было, Марчия наделена умом и сильной душой, что в наши дни встречается вовсе не часто. Альвизе все-таки женится и гораздо более выгодно. Он берет в жены Катарину Пеллегрини, кроткую и совершенно не похожую на Марчию. Вы, разумеется, знаете семью Пеллегрини, и Вам известно, как старый Дзанни темными и запутанными путями сумел выгодно вложить деньги в заграничную работорговлю. Катарина, которой принадлежат владения во Фриуле, заказала свой портрет лучшей ученице покойной Розальбы Каррьера. А Вы знали, что Катарина страдает эпилепсией?

Прощаюсь с Вами ненадолго, моя дорогая, и нежно Вас целую.

Итак, перед нами Альвизе в двадцать три года. Он еще не расстался со своей шевелюрой и с некоторых пор усиленно старается следовать моде. Он и Оттавия стоят друг против друга в салоне, ставни которого затворены для защиты от майского солнца.

Легко она не сдастся. Может быть, даже не уступит вовсе. Она всегда без труда одерживает верх. Он не блещет риторским искусством, а его навыки ведения спора столь же слабо развиты, сколь богата его мысль. Книги дарят ему то, чего сам он дать не в силах. Стена вздымается между каждым аргументом и устным его выражением. Он заводит речь об эскападе в Фузину и о том, что это накладывает моральные обязательства. Оттавия разражается смехом и намекает на нравы снисходительного и распущенного города. Он упоминает об элегантности и изысканности Марчии Дзольпан - не столь уж маловажных факторах с точки зрения общественного признания. Оттавия пожимает плечами. Наконец, он воздает хвалу уму Марчии, по меньшей мере замечательному, и это самый неудачный довод, уж его-то как раз не следовало приводить.

В тот самый момент, когда Оттавия собирается бросить ему гневное возражение, входит Розетта, чтобы объявить о приходе продавца вееров, и Синьора покидает салон, бросив на сына взгляд, не поддающийся расшифровке.

Возражение Оттавии: Марчия Дзольпан - лесбиянка. Марчия Дзольпан и вправду лесбиянка и склонности своей предается столь же регулярно, сколь и скрытно. Она ни к кому не привязывается, избегая в то же время перемен, которые, будучи слишком частыми или необдуманными, могли бы ее выдать. Это свидетельствует о мудрости, умении жить и о дисциплине - добродетелях, которые как раз и составляют основу гармоничного союза. Оттавия должна была бы это понять, но она не может.

Возможно, будет небесполезным рассмотреть портрет Катарины Пеллегрини - изображение под стеклом, размером примерно сорок пять на двадцать пять сантиметров, в позолоченной деревянной раме. Перламутровое сияние лица - заслуга исключительно пастели, и, как и всегда в подобных случаях, оплачено оно, без сомнения, щедро. Букет розовых роз на плоской груди и, под башнеподобным лбом, узкое лицо с близко посаженными глазами, орлиный нос, птичий облик. Слабость и жесткость. Слабость и жесткость -Ваш брачный союз, якобы-столь-кроткая мадам, почествуем мы для услады глаз иначе. Предстаньте же перед нами не в белых мерлетти[10] и не в бархатных туфельках цвета слоновой кости. Предстаньте нам, Катарина, три года спустя после свадьбы, в то время, как Серениссима[11] готовит пышные празднества к визиту Иосифа II Австрийского и весь город лихорадит в сверкающей сумятице. Предстаньте в постели. Вот батист длинных рукавов, отделанных по краю вышивкой, но нашим взорам предстает лишь один из них и одна грудь, плоская, как я уже сказала, но вялая. Под этой грудью, бледные рюши, а под рюшами крошечная болонка, наполовину скрытая собольим мехом бледно-зеленого матине[12]. Влажные оборки простынь, пахнущих потом и самкой, покрывало цвета засушенной розы, розой надушенное. Птичье личико под дымкой золотисто-пепельных, почти седых волос, вырисовывается на заднем плане, в то время, как чичисбей вслух читает газеты, а дяди Катарины - аббат с мордой педераста и толстяк, чье красное одеяние трещит по швам на жирном теле, - угощаются шоколадом, который подает им любострастный арлекин.

Катарина Ланци пьет свой утренний шоколад. Брюхо прорвется по осени. А до тех пор мадам будет ждать - с высохшими дряблыми щеками, орлиным носом, глазами, подернутыми голубизной, и неизменно затхлым рвотным душком изо рта. Живот, полный липких агатов, синих и пурпурных тыковок - словно огромный клещ, кокон, набитый красноватыми парусами, квохчущими жидкостями, мешаниной кроваво-складчатых потрохов, мутными водами, хрящами, стекловидными массами с зеленовато-желтым, как у опала, отливом, губчатыми опухлостями, теснящимися друг на друга, как отбросы в мешке. Хотелось бы, чтобы это был мальчик.

Катарина Ланци, урожденная Пеллегрини, допила шоколад - смесь, помимо прочего, какао, ванили, корицы, коричневого сахара и толики аниса в качестве средства от ветров. Ее может вспучить, оттого что она съела слишком много вишни и пила воду со льдом. Внезапно она сама леденеет. В комнате нет никого, даже болонки. Она не в силах подняться. Она покрывается потом и дрожит в ознобе, хочет облегчиться рвотой и не может. Сердце ее колотится, пульс падает и замедляется. За дверью, ведущей в коридор, скрипит паркет. Кто-то шумно дышит. Катарина трясет колокольчик, но язычок у него снят. Катарина зовет, зовет. Очень долго, но никто не приходит. Никто не приходит совсем. Слышен чей-то шепот. Вот наконец кто-то входит. Ну и что Вам нужно?.. Нет, доктор не придет. Замолчите. Да замолчите, ради Бога! Выпейте еще воды со льдом. От рвоты Вам легче не станет. Образумьтесь. Лежите спокойно, говорю Вам!

Спазмы. Жжение нестерпимо. Голубиный хор нестерпим. Катарина скрючивается, съеживается, пытается во что-нибудь упереться, складывается пополам, вздыбливается, сворачивается в клубок и воет, как во время эпилептических припадков. На сей раз плод содрогается, дрыгает ножками, переворачивается и околевает, застряв поперек таза. Тогда ее рвет черной жижей, смешанной с кровью и распространяющей ужасную вонь. Стоя у изножия кровати, Розетта смотрит, не говоря ни слова. Альвизе входит и берет руку жены, и между бровями его залегает глубокая складка озабоченности.

...с некоторым опозданием сообщаю, что Катарина Ланци умерла этим летом, но ее кончина не вызвала особого шума, поскольку случилась как раз накануне празднеств, поистине блистательных. Полагаю, что наш общий друг кавалер Вам их уже описал. Они начались с прибытием послов, и с тех пор пиры, шествия и фейерверки сменяли друг друга беспрестанно. «Бучинторо»[13] позолотили заново. Весь залив[14] казался одним очарованным садом: острова, купы миртов и лавров, берега в иллюминации. Регаты наши всегда превосходят по красоте все прочее. Но я не хочу Вас утомлять излишними описаниями великолепия, о котором, несомненно, Вам уже поведано в деталях. Позвольте мне лишь сказать, что биссоне[15], представлявшие Гору Олимп и Колесницу Ночи с двадцатью четырьмя статуями, по числу часов в сутках, а также восходящая в окружении звезд луна повергли наши гостей в изумление. А вот бедной Катарине пришлось удовольствоваться похоронами на скорую руку. Она умерла, задохнувшись во время эпилептического припадка, будучи в тягостях. По крайней мере, такова официальная версия. Катарина рассказала мне - а я доверяю Вам это sub rosa[16] - о подозрениях касательно некоторых случаев злоупотребления доверием которыми она тогда еще не поделилась с мужем из осторожности и осмотрительности. В любом случае требуются доказательства, моя дорогая. Именно это говорю я себе между прочим при виде удивительных изменений, которые привнесла сия кончина в дела А. Л. Ибо кому бы не пришла в голову мысль is fesit cui prodest[17]?.. Но ни слова, прошу Вас...

Что же до меня, то я и так уже слишком много сказала, хотя, возможно, и с умыслом. У нас большой выбор, что же мы предпочтем?.. Уж конечно, не мышьяк - орудие покинутых или прелюбодействующих жен, дебютанток с «бледной немочью» или выгнанных служанок, ведь растительные алкалоиды, столь чистые и столь естественные, дарят возможности поистине роскошные. Их облик впечатляет игрой цвета: мы видим вдруг, как небесная лазурь оборачивается богатым, достойным скотобоен пурпуром, румянец камелии принимает голубовато-сиреневый оттенок, а розовый коралл губ становится кораллом черным - и бесконечно более ценным, как все согласятся. Но где же произрастают эти живописные кудесницы, под какими папоротниками, на каких мхах?.. Может быть, я и скажу. Не будем забывать уроки Античности, столь искусной в науке о травах.

Альвизе, разумеется, не опечален доставшимися ему деньгами, но все же он испытывает сильное и неясное беспокойство, некую тревогу, ибо, подобно своей матери, а также многим другим, исполнен двойственности, если не противоречивости. Оттавия заходит в библиотеку, где пока что пребывает Альвизе, только за тем, чтобы выбрать что-нибудь почитать, но долго никогда не задерживается. Пол в библиотеке отделан паркетом - за исключением коридоров, это единственная комната в доме, отдавшая дань сей моде. Только здесь можно услышать, как потрескивает дуб, отзываясь на изменение температуры, ведь в остальных помещениях полы выложены плиткой. Это обстоятельство возникло, быть может, неумышленно, но пришлось кстати. (Зато в замке Нийо, в отделанных кипарисом залах, где сёгун[18] принимал почести от вассалов, коленопреклоненных перед сложенным веером, паркетные полы пели, как птицы, выдавая приближение любого тайного визитера.) Библиотека у Ланци просторная, но стенные поверхности сильно урезаны окнами, поэтому пришлось воздвигнуть стеллажи, образующие лабиринт в виде бустрофедона[19]. В длинной стене располагаются ниши с алебастровыми бюстами, перемежаемые витринами красного дерева - интерьер; типичный для многочисленных частных библиотек венецианского патрициата. Единственной данностью в этом собрании книг, где неполные и разрозненные издания обрывают друг друга на полуслове в путанице самых различных тем, является слепая страсть, пылкая, безрассудная и, возможно, самовнушенная, по крайней мере, в своем истоке. Здесь Элегии Тибулла соседствуют с поэмами Катерины Дольфин, Платон на венецианском диалекте - со старыми трудами по морскому Делу, Естественная история, Буффона - с Ragionamenti[20] Аретино. Книги для Альвизе - это выход в открытое море, в свободное плавание. Какие угодно - они для него точно воздух в этом душном доме. Альвизе беседует со своими книгами, путешествует вместе с Бугенвилем, выносит суждения с Цицероном, предается блуду на пару с Джорджо Баффо и смеется в компании Франсуа Рабле. С ними он свободен от цепей и ограничений, и улыбку вызывает у него трюизм книготорговца Дзампони, который в книгах видит своих лучших друзей. Вечно опасаясь щупалец спрута, глухо и неустанно борясь за сохранение частички свободы, Альвизе, тем не менее, мечтает разделить с кем-нибудь свои радости. И тогда, в благородном, лирическом тумане, серебристом, как дымка, парящая осенним утром над лагуной, проплывает плоское, будто вырезанное из бумаги двухмерное изображение некой абстрактной супруги.

- Не следует пить воду со льдом в это время года, - говорит повар.

- Не надо пить шоколад, если страдаешь эпилепсией, - говорит выездной лакей.

- Это смерть от несчастного случая, такие часто случаются в этом городе, - говорит врач.

- Дело сделано, - думает кто-то.

- Беременным не стоит есть вишню, - говорит гондольер-харон, прибывающий по рио Сан Барнаба, чтобы отвезти Катарину к Стиксу.

Ее похороны лишены роскоши и пышности. Погребальный кортеж скользит по густо-зеленой, как плющ, воде, меж красных облупившихся фасадов. Солнце зажигает сиянием львиную голову спереди катафалка и делает невидимым пламя свечей. Люди высовываются из окон, чтобы получше расслышать, как сироты из Пьета[21], стоящие в большой лодке и полускрытые нинцолетто[22], спадающими им с головы на спину, поют Miserere двойным хором, на манер Адриана Виллерта. Других участников процессии, чьи гондолы следуют за погребальной лодкой, разглядеть невозможно: они скрыты от глаз в фельце[23].

«Мiserer nobis, Domine[24]», - выпевают сироты с фиоритурами[25], апподжиатурами[26], воркованием и глиссандо[27], а вода плещет, квохчет, булькает, клокоча, как в агонии, и весло сухо постукивает в форколе[28]. Летняя жара угнетает мох, блестящий на стенах после отлива, и тяготит иззубренный, как венчик гвоздики, город, тяжко нависший над тяжелыми водами и тинистым дном лагуны. Очистившись в пламени этого пекла, будто бы уже необратимого и выходящего за все грани возможного, дух устремляется в эфир, подобно птице. В своей неумолимой ясности он парит над бренными телами, придавленными собственной тяжестью и обреченными пыткой зноя на молчание. Когда уже становится виден силуэт Сан Микеле, словно вырезанный из бумаги-гофре пряничного цвета, комиссар на Джудекке забирает тридцать пять тюков шелка-сырца, тайно для него приготовленных. Ничтожный расход, ведь владения во Фриуле, например, представляют куда большую ценность.

Однако Морелло Де Луиджи, сообщник Мартинелли, по неосторожности доверился своей любовнице, а этого никогда не следует делать. Сестра этой женщины - камеристка Катарины Пеллегрини. Иногда достаточно одного взгляда, одного намека, едва уловимого жеста, и Мартинелли это известно.

Уже давно звон Реалтины с заходом солнца известил о закрытии лавок и контор, но на втором этаже некой прядильни все еще горит лампа. Сквозь небольшие оконные стекла на вымощенный кирпичом двор падает желтый отсвет, а на стенах кабинета вздымается до потолка чья-то тень, пересеченная тенями открываемых и вновь закрываемы учетных книг.

Хорошо, что вовремя от нее избавились - она, без сомнения, все прознала об этом деле, обо всех делах. Она была не так глупа, как могло показаться, но если бы все же она проговорилась, я бы об этом узнал. Пусть отправляется к дьяволу

Вот он в маленьком кабинете берет черную книгу, затем красную, подкручивает фитиль лампы. Сансопетро, десять тюков и два рулона по пять. Ферро, четыре тюка (к оплате). Морелло Де Луиджи - сто фунтов необработанной пряжи. Когда-то сам он очень искусно помог своему бывшему хозяину в его мошеннической афере, хоть та и была крайне опасной для них обоих. Однако всякий игрок любит риск. Поставщик уговаривался о том, чтобы ввезти через одни ворота Арсенала такелаж, который уже был зарегистрирован при ввозе через другие ворота. Все могло закончиться пытками и казнью, но им повезло.

А в это время городские кафе, освещенные а giorno[29], переполнены острословами, авантюристами, шпионами и жуликами - в треуголках, со сдвинутыми на ухо масками они болтают, смеются и слушают. Обмен визитами происходит до полуночи, в притонах идет игра. Сквозь рыжеватый туман запотевших стекол видно, как маски под покровом баутт прохаживаются и склоняют головы, вынимая руку из муфты лишь перед столами, где игроки «на интерес» безотлучно проводят целые часы, пытая удачу в «пятнадцать», «сто», пассди, фараон, бассет, баккара, пароли и бириби, пока канделябры роняют им на шляпы слезы желтого воска. Также одетые в маски, пробираются сквозь толпу продавщицы кренделей, цветочницы в коротких юбках и девицы легкого поведения, лишь символически скрытые сендалем[30]. Густой, жаркий до одурения воздух этой адской пещеры насквозь пропитан смесью всевозможных духов и зловонных запахов, оседающих на зеркалах жирными слоями. Публика остается здесь до тех пор, пока Канал Гранде не окрасится свинцовым оттенком, прежде чем его скроют из виду лодки огородников. А между тем, омывая дворцы в обрамлении запаршивевших львов, огибая тайные сады, где дохнут мухи с белыми брюшками, мрачно плещет чернильный поток - Стикс без ив и камышей. Быть может, в следующий миг город внезапно поглотит водная пучина. Ночь всегда приносит с собой нечто в тот час, когда зеркала до краев наливаются тьмой. Через мост быстро движутся фонари. Откуда-то доносятся зловещие и непристойные песнопения. Раздается долгий крик. Во дворе палаццо светится сигнальный огонь галеры. Можно назначить тайную встречу в «Уомо Сельваджио» - трактире с дурной репутацией, где служанки составляют компанию клиентам и где подают пикет[31] под названием Альфабето, по пять сольдо за стакан. Это поистине коварное пойло, насыщающее кровь купоросом, а рот - селитрой, гнусное и шалое зелье, которое развязывает язык. Он и она сидят здесь в масках. Указательным пальцем она чертит узоры в лужице вина на столе.

И вот, наконец, то, что нельзя обозначить датой - постепенно приходящее открытие, смутное осознание, неясное смятение и намеки, но в то же время и большая осторожность, ибо отныне все становится значимым. Кто-то что-то увидел. Кто-то что-то услышал. А это значит, что надлежит усилить механизмы сдерживания, установить более изощренный церемониал, проникнутый кисло-сладким притворством, полуулыбками, лаской и коварством.

Они стоят друг против друга в салоне, одинакового роста и в чем-то похожие. Быть может, он предпочитает муку тревоги ране бегства. Она знает, что он все понял. Бледный клейкий шнур, кровянистая спираль все еще связывает их вместе. Иногда взгляд вдруг вспыхивает острым клинком.

Тогда из бездны вздымается мрачный прилив, чудовища возникают из него и внезапно исчезают, повинуясь резкой абсурдности сна. И, как во сне, меняется освещение, меняются декорации, и невидимые оркестры рыдают и воют в лабиринтах пещер.

Это время благоприятно для припарок. Нужно лишь собрать ингредиенты: шафранный омежник, чей стебель, если его надломить, истекает желтым, как гной, соком, зловонную, маслянистую руту, скорбную наперстянку и коварный лютик, молочай по прозвищу бородавник, дурман по прозвищу «труба архангела», очиток по прозвищу молодило, крестовник, называемый параличником, черный паслен и луковицы морского лука. Нужно суметь распознать их темные рельефные листья, зубчатые, как петушиный гребень, или рассеченные, как хвост креветки, их мертвенно-бледные ягоды, пурпурные кровоподтеки на стеблях цикуты, гнилостную вонь мандрагоры и печальную элегантность аконита. Именно последний становится причиной цианоза, от которого кожа сереет, представляя собой весьма любопытное зрелище, между тем, как цикута вызывает спазмы, похожие на эпилептические и чрезвычайно интересные для наблюдения. Но ничто не сравнится с эуфорбией по рецепту Катарины Сфорца. Этот препарат, прозванный ad tempus[32] за то, что он действует медленно, приступами, является одним из самых простых в приготовлении, берется ли за основу млечный сок стеблей, семенное масло или даже оба этих компонента вместе. Его действие столь же эффектно, сколь и анонимно, оставляемые им следы спорны, и, зная рецепт, даже ребенок мог бы без труда изготовить его на маленькой печке.

Несносный хор голубей, угнездившихся под карнизом кровли, комментирует действие. Кто-то плачет. Течение уносит прочь маленькую туфлю розового атласа, грязную и истерзанную. С наступлением вечера явится старая крестьянка с корзиной. Сдохло уже два кота, и поговаривают, что от крысиных укусов. Ночью крысы пробегают с первого этажа на пьяно нобиле[33].

Венеция, май 1772

Моя дражайшая сирена,

доставив мне удовольствие своим визитом, окончание коего, однако, безмерно меня огорчает, кавалер любезно согласился взять с собой это письмо - оно неотлучно пребудет в его багаже до передачи лично в Ваши прекрасные руки. Гондола уже прибыла к моим дверям, дабы отвезти нашего друга в Местре, где он сядет в один из экипажей, постоянно отбывающих оттуда в Германию. Все мы исполнены зависти к кавалеру. Но почему, спросите Вы, ведь Германия - холодная и сумрачная страна с весьма варварской музыкой?.. Однако же здесь мы не можем ни чихнуть, ни кашлянуть без того, чтобы Мессир Гранде сию же минуту не был уведомлен о том своими сикофантами. У стен есть уши, у замочных скважин - глаза, шпионы рядятся в сутаны аббатов и лохмотья комедиантов, и даже монашки занимаются этим подлым ремеслом. Самые рьяные шпионы - слуги, куртизанки и особенно гондольеры, хотя последние могут доносить только об увиденном, так как пределы их слуха - иное дело. Можно прибегнуть к шепоту или передать записку под покровом фельце, и только одно это нас и спасает: con I Dieci c’e la tortura, con I Tre la sepoltora[34] . Впрочем, без гондольеров, водящих знакомство с горничными и гувернантками, любовные приключения были бы не столь легко осуществимы. Вы смеетесь, не правда ли, ведь во время Вашего визита, столь убийственно краткого для наших сердец, взорам Вашим предстал лишь безупречно галантный облик города, где, как говорят, все невесомо и скоротечно. Но что сказать тогда об этих наследственных распрях, этих дьявольских приступах ревности и убийствах из алчности? Что значат все эти клинки, яды, эти мешки, сброшенные ночью в Канал?..

И в то же время здесь не прекращаются балы, концерты и празднества. Многие этим довольствуются, но у церковных ворот женщины из хороших семей, скрытые под черным сендалем, и почтенные мужчины в бауттах часами простаивают на коленях перед плошками для сбора милостыни. Ах, моя дорогая, я не стану лить горький вермут в это прекрасное вино, ибо с готовностью признаю, что, если б Ваши перси не были лучшим образцом красоты во всем свете, первенство досталось бы Венеции. Что же ныне служит здесь предметом обсуждения?.. Одни лишь престранные вещи. Из поцци[35] вытащили священника, чья кожа стала совершенно зеленой. Недавно состоялась казнь некого Дзуане Сабино - этот отец семерых детей, неразлучный с четками, был схвачен in flagranti[36] при попытке задушить маленькую девочку, которую перед тем изнасиловал. Она была у него на счету десятой. Сначала ему отрубили руки и мужское достоинство, затем четвертовали и повесили вниз головой при большом стечении народа. Кровь брызнула на обе колонны, и сразу же после этого ни в одном кафе на Пьяцца не осталось свободных мест. Вчера в Сан Самуэле представляли чрезвычайно забавную комедию «Il cavaliere di Ripafratta»[37]. Сейчас здесь дается множество прекрасных комедий и концертов, и надо непременно слышать Джомелли за клавесином в «Фолии» Корелли.

Прощаюсь с Вами, моя дорогая и горячо любимая сирена, ничего более к тому не добавляя: Вам ведомо мое сердце.

Это письмо правдиво от начала и до конца. Венеция, в которой, как говорят, все невесомо и скоротечно, знает и жестокую любовь, и разрушительные страсти, и когда они завладевают такой женщиной, как Марчия Дзольпан, бремя их сокрушает ее, а длительность изнуряет. Она не ожидала катастрофы от той эскапады в 1766 году. В Фузине были лишь поиски приключений. Хотелось познать любовь не только сапфическую и распрощаться наконец с девственностью. О привязанности не шло и речи. Было желание бросить вызов. Испробовать силы. Сыграть в поддавки. Но игра увлекает, и теряешь все, ничего не выиграв. Альвизе оказался трусливым и слабым, из тех мужчин, что не умеют настоять на своем, даже будучи влюбленными. Навеки униженная, Марчия вернулась к прежнему образу жизни, в конечном счете, весьма приятному, ибо ей, как сироте и наследнице, семья являет лишь привлекательные лики, по крайней мере, если судьба позаботится об удачном их сочетании. У женщин же Марчия удостаивает любви лишь телесный покров, в остальном жестоко их презирая.

В этом непомерно тяжелом городе, где даже мертвые обретают больший вес, чем где бы то ни было, мы видим, между прочим, как Марчия Дзольпан, скрытая под маской, направляется в наемной гондоле к кишащему крысами кладбищу Сан Микеле, чтобы посетить могилу Катарины Ланци. Она стоит там недвижно с пустыми руками, и глаза ее в прорезях маски сверкают огнем. Внезапно заметив слежку, она покрывается потом.

Оттавия закрывает веер и, с улыбкой наклонясь, берет мопса к себе на колени.

Рядом с ней сидит Пьеро Трапасси, который вот уже несколько месяцев является ее чичисбеем. Ему лет сорок. Помимо прекрасных зубов, выразительных глаз и остроумия он отличается чрезвычайной элегантностью, которую преподносит так, будто она ему ничего не стоит. Под псевдонимом «кавалер Луазо дё Сейак» он пишет для газет слегка скандальные галантные новеллы. Внешне общительный, он, однако же, тщательно остерегается сообщать что-либо о себе самом, поэтому нравы его, вероятно неортодоксальные, остаются совершенной тайной. Бывший театральный импресарио, двойной агент на службе у Венеции и Франции, он также вовлечен в довольно рискованные интриги с Австрией. По заданию Инквизиции он проник к Ланци как шпион, но не обнаружив ничего конкретного и будучи вхож в дом совершенно естественно заменил покойного чичисбея Оттавии.

Все более загораясь воодушевлением, присутствующие обсуждают комедии, концерты, моды, любовные интриги и вдруг на полуслове умолкают, едва лишь пыл их покажется подозрительным, ибо страшны коридоры, ведущие в тайные комнаты канцелярии дожа. Лакей приносит мальвазию и байколи[38]1 на серебряном блюде. Не успел пролететь тихий ангел, как хор голубей спешит заполнить наступившую паузу отвратительными стонами. Оттавия обмахивается веером, лаская мопса. Ирония читается в ее взгляде, обращенном на Альвизе, который стоит перед окном спиной к компании, а косые лучи солнца меж тем зажигают радугами грани зеркал и жирандоли трюмо. Кто-то раздумывает, как бы умилостивить кредиторов. Кто-то задается вопросом, женится ли Альвизе снова. Кто-то спрашивает себя, был ли человек, замеченный выходящим из дверей при весьма специфических обстоятельствах, той самой личностью. Кто-то произносит что-то неожиданное. Стакан падает совершенно особым образом. Быть может, это и есть эффект неумолимого движения к катастрофе, признак износа веревки, которой суждено порваться. Как говорят, chi la tira la strappa[39].

- Это была моя единственная уступка тебе, но больше этого не повторится.

Сегодня - 25 апреля 1775 года, праздник Святого Марка. Забудем о подозрительности и устремим взоры к красивому виду на уголок сельской местности, окружающей казин[40] - маленький особняк на канале Брента, между Доло и Мира Зеккиа. Это всего лишь павильон в стиле рококо, далекий от сравнения с виллой Пизани, расписанной Джандоменико Тьеполо, или с виллой Джованелли, украшенной перистилем[41], игрушечный замок для марионеток посреди буйного сада, где бегают ничьи фазаны, непритязательный загородный дом, расцветший нежными оттенками гортензии и миндаля вдоль густо-зеленой воды, напоминающей овощной суп. Поскольку в домике всего четыре комнаты, он не подходит для приема большого общества, но служит хорошим убежищем, если пикнику угрожает дождь.

Слуг нет, и компания запросто прибывает сюда на «Буркиэлло»[42] с корзинами и бутылками, без удержу смеясь. И вот уже распахнуты ставни, чтобы свежий воздух выветрил застоявшийся запах сырости и штукатурки. Здание было выстроено три года назад по заказу Балдасара Бруни, поставщика Арсенала, для старшей его дочери Феличиты. Вскоре после того Балдасар скончался апоплексическим ударом, и младшая дочь Тереза так и не дождалась обещанного ей такого же павильона, что лишь доказывает тщету поспешных речей.

Феличита - высокая девушка с чистой пепельно-смуглой кожей, умеющая играть на арфе и сказать комплимент по-латыни. Ее считают суровой. Тереза тоже высока и худощава, но кожа у нее светлее. Она играет на клавесине и больше всего на свете любит блистать, блистать...

Несколько недель назад Альвизе Ланци женился на Феличите Бруни, и сегодня утром по случаю хорошей погоды решено было небольшой компанией отправиться завтракать на траве.

Сад спускается к бечевнику[43], окаймленному ольхами, ивами и смоковницами. С немногочисленных фруктовых деревьев дождем осыпаются лепестки, мощными купами сам по себе растет посеянный ветром папоротник. У подножия ступеней вокруг большой скатерти разбросаны подушечки. Альвизе в одеянии цвета голубиного крыла опирается спиной о цоколь крыльца и выглядит помолодевшим. Феличита, с рюшем на шее и в капоре на сельский манер, часто обращает к нему лицо цвета кофе с молоком. Очищая морских цикад, Оттавия на классическом греческом лукаво комментирует пикантные истории, которые рассказывает ей некий аббат, разбухший, как губка, от обильных банных испарений. Тереза демонстрирует чрезмерную веселость и поет очень громко. Соседи, приглашенные без церемоний, пришли в масках, и один из гостей, с бокалом «Конельяно» в руке, напевает арию Галуппи:

Quella zente che ga in bocca ‘l riso...[44]

Собравшиеся наслаждаются молеке- крабами, сбросившими панцирь во время линьки и сваренными живьем в кипящем масле, а также отдают должное белому «Бреганце» с ароматом свежего сена и цветом калужницы. Пьеро Трапасси рассказывает историю о служанке, полагавшей, что ее обрюхатил домовой. Кто-то повествует об очках, найденных в супе, и о монашке, спрятавшейся под кроватью. Марио Мартинелли кладет себе еще каракатиц, а Меццетен[45] разрезает пирог, из чрева которого вываливается смесь почек и сладкого мяса[46] и вырывается густой дух потрохов. Оставив лежащую под кустом полуобглоданную падаль, зеленые мухи прилетают за взятком на пир. «Инферно» великого миллезима, укрощенное возрастом до болезненно-ореховой сладости, служит сопровождением к жареным овсянкам с полентой, молочному ягненку и рису «ан каньон»[47]. Опершись на локоть, Дотторе произносит софизм так, чтобы его услышали, и шепчет что-то на ухо Коломбине, которая, подняв маску, являет собравшимся замечательно красивое лицо юноши. Кто-то фальцетом изрекает, что человек так или иначе смертен. Тогда Альвизе надевает маску, и глаза его под ней внезапно вспыхивают ртутным блеском.

Мухи оккупировали ломбардский сыр маскапоне и макароны цвета терракоты, которые предстоит смочить вином с Канарских островов. Пока же собравшиеся верны рубиновому «Вальпантена», старому «Чинкветерре», «Вино Санто» из Тосканы, тяжелому и теплому, как янтарь, и красному «Бреганце», чья исполненная лести атака сменяется меланхолической горечью. Любезности льются рекой. Всем очень весело. Все кажутся очень веселыми. Все немного отупели от вина и монотонного зова кукушки. Свежесть земли проникает сквозь подушки, а неудобство бархатных пыточных сидений вынуждает беспрестанно менять позу. Десертные тарелки почернели от муравьев. Смех раздается все чаще и громче. Кому-то этот мир представляется колодцем шахты, мириады орлов ткут пелену взмахами крыльев, океаны паром возносятся в небо, рушатся города из костей, и их горячий пепел забивает ноздри. Рот неназванного - каменный жернов, перемалывающий пески, изнанка лица - зеленая рана, натертая шипами чертополоха, язык - жгучий перец, глаза выели осы, сердце - топот медведя в берлоге, голова сдавлена в бездне удушьем, каждый волос - веревка повешенного, быки яростным галопом несутся по венам, а природа меж тем заходится в крике абсолютной тишины. Быть может, эти ощущения испытывает не один человек, а несколько. Быть может, это ощущают также и те, кого здесь сейчас нет.

Кукушка, одержимая мономанией, не умолкает. Один из сотрапезников снимает парик. Небо принимает пепельный оттенок и зримо отдаляется. Раздается колокольный звон. Это час полива садов. Садов, видимых глазу, и садов, скрытых под черными зарослями или, может, покровами в глуши забытых руин.

А повествование тем временем движется само по себе, как клубок, что разматывается, скатываясь по склону.

У дядей Катарины Пеллегрини имеются вопросы по поводу племянницы. Подозрения толстяка смутны, но пронырливый по натуре аббат прилагает все усилия, чтобы докопаться до истины. У него имеются связи в Совете Трех, и, кроме того, он весьма дружен с осведомителем Бернард о Габинотти, хотя тот связан скорее с подкупом лакеев посольства, однако же о деятельности Трапасси аббату ничего не известно.

...женился на ней прошлой весной. Ее считают ученой, она довольно красива, но в свете ее отнюдь не добиваются. Ходят слухи, что приданое оказалось меньшим, чем предполагали. Известно, что Феличита не владеет землями, как покойная Катарина Пеллегрини, а ее летний особнячок на канале Брента не стоит и трети загородного дома Ланци в Торчелло, представляющего, по слухам, небольшую ценность.

Забавно, что Вы интересуетесь «совершенно круглой маской». Она называется моретта, ее все еще носят, и не по нраву она лишь болтуньям, которые не могут решиться удерживать ее во рту за пуговку. Стоит добавить к тому, дорогая моя сирена, что мода здесь меняется ежеминутно и увлечение свободными платьями продлилось даже слишком уж долго. В понедельник на Мерчерия выставили манекен[48] в платье «полонез» из сиреневого панбархата. Зрелище великолепное, но вчера, например, толпа была такая, что пришлось ожидать на улице. И знаете, кто мне там встретился?.. Джакомо Казанова собственной персоной, только что из Триеста. Он был одет в весьма изысканный табачно-коричневый рокелор[49] и щеголял большой муфтой из рыси, но все же, на мой взгляд, кое-что в нем изменилось.

Одиннадцать часов вечера. Розетта приходит за вином в потайной погреб, где хранятся бутылки Синьоры и все принадлежащие Синьоре сосуды. Каждый вечер Розетта относит ей большой фиал «Неббиоло», чей рубиновый цвет высветлен возрастом до оттенка сухой розы, едва тронутого позолотой. Каждое утро она приносит обратно в погреб пустую бутыль и прибегает к тысяче уловок, чтобы торговец мог незаметно возобновить запас.

Одиннадцать часов вечера. Аббат Пеллегрини натягивает шелковые чулки повыше на желтые шершавые ляжки и говорит, что его племянница Катарина была отравлена. Его собеседник, одетый лишь в красно-лиловую тунику, смотрит на него и безмолвно слушает.

Одиннадцать часов вечера. Мартинелли обнаруживает, что к его табарро булавкой приколото анонимное письмо: «Ваши дела в Местре по-прежнему идут отлично?» Он предполагает, и не без оснований, что сведения просочились из-за неосторожности Морелло Де Луиджи. А может быть, он сам?.. Он пытается вспомнить, снова и снова перекапывает память, словно непаханое поле, и после тщетных усилий засыпает лишь к рассвету, проведя ночь за воображением всевозможных пыток.

Одиннадцать часов вечера. Марчия ужинает перед очагом за небольшим столиком. Ей свойственна привычка читать за едой, и сегодня ее внимание занимает любопытный сборник, «...длиной в руку и очертаниями явно похожий на коренастого, мохнатого человечка. Если его выкопать при благоприятных условиях, он... корень накалывают и кипятят в вине, хотя можно также нарезать его кружочками... процесс приготовления при своей внешней простоте требует определенной сноровки. Для него используется конус из кованой стали, и благодаря зауженному дну сосуда смесь нагревается разом, не успев закипеть...» Она закрывает книгу, кладет ее в карман нижней юбки и долго смотрит на пламя свечей. Придя наконец в себя, Марчия сохраняет задумчивый вид и едва притрагивается к салату. Вряд ли случайно, что слежка за ней участилась. Может быть, имеются и письма?

Одиннадцать часов вечера. Слышно, как кто-то пробежал, и после - ни звука. Одни лишь городские стражи, сбиры[50] Мессира Гранде, всю ночь меряют лабиринт шагами. Есть улочки настолько узкие, что пройти там может всего один человек. Случается, туман скрывает край канала. Случается, в серо-буром иле у берегов Торчелло находят тело с камнем на шее. В городе, где зеркала пожирают ночь, всегда что-нибудь случается.

Продолжая повествование датой 1780 года, отметим, прежде всего, что день этот был розовым, но одновременно и серым, подобно плоской изъязвленной тени. Однако каждый день - это падающее дерево[51], и вот мы добрались уже до иллюзорной даты в конце мая. Солнце, предположительно, стоит в третьем знаке зодиака, и на небесах господствуют Кастор и Поллукс - двойственность, двусмысленность и раздвоение, а в это время зеленый дождь накрапывает над каналами и Феличита Ланци извергает из себя голое обезьяноподобное существо, сопровождаемое вонью мясницкой и всеми мерзостями родов. Оно появляется на свет с перекошенным черепом, багровое и липкое. Мясная муха без устали колотится о стекло. Давно пора здесь проветрить: воздух характерно спертый, ибо inter faeces et urinam nascimur[52]. Откройте скорее окно!.. Она же, до отвращения потная, до отвращения перепачканная, поднимает руку словно для проклятия. И этот запах крови и похорон. Быстро убирают плаценту, постыдную сестру и убогую родительницу, хоть и богата она гормональными веществами, и Древние, положив ее в плошку, читали по ней судьбу новорожденного. Но сейчас нет ни гаданий, ни предсказаний. Роженица притворяется спящей. Склянка разбивается о плитки пола. Часы отбивают время.

Терракотово-золотистая мясная муха откладывает яйца в складке шторы: зарождение еще одной семьи. Шепотом говорят, что ущерб от младенца получился немалый.

Она неподвижно глядит на него. Он уродлив. Все они уродливые и красные. Альвизе при рождении не был таким красноватым, и с самого первого дня кисти его рук отличались красотой. У этого же пасть, как анус, и маленький нос картошкой, он пускает слюни и издает пукающие звуки. Его распухшие веки сомкнуты. Запеленутый, он похож на личнику майского жука. К его кисло-щелочному запаху примешивается специфический, отвратительный дух стряпни. Все они таковы, и диким наслаждением было бы раскроить им череп. Оттавия выходит из комнаты в длинный коридор, выложенный паркетом, и, придя к себе, открывает ликерный шкафчик и выпивает четыре стопки водки подряд. В этом доме нечем дышать. В этом доме можно задохнуться.

Его нарекут Гаспаром и окрестят в Сан Барнаба - церкви, где грязные старики с табакерками из рога и в перчатках с обрезанными пальцами являют в сумерках свою дряблость. Один из них, в маске меловой белизны, невзирая на риск, не может отказать себе в наслаждении вложить непристойные рисунки между страниц молитвенников. Он делает это не столько для того, чтобы взволновать тело, сколько, чтобы смутить души, и потому эти картинки, которым недостаток трансцендентности придает грозную механистическую власть, обретают способность через мощное свое воздействие указывать противоречивые пути. Постыдное влечение и стыдливое отвращение суть зеркальные отражения друг друга, но поскольку омерзение, вызываемое плотью, вероятно, сильнее плотской прелести, эти картинки, быть может, способствуют как раз спасению душ, неприятие блуда переплавляется в энергию восхождения, и через гнусный срам открывается мистикам лицо их бога. Впрочем, это неважно, забавен лишь анекдот, украшение повествования.

Даже когда кажется, что ничего не происходит, нельзя заключить, что и на самом деле не происходит ничего. Некая психическая коллизия всегда может стать началом цепной реакции, чья мощь, неуклонно нарастая, приведет к катастрофе. Таким образом, каждая тысячная доля секунды обладает кумулятивным значением, способствуя износу веревки которой суждено порваться.

Здесь можно задохнуться, и не спасает даже присутствие книг. Похожая на Альвизе, но чуждая ему Феличита слишком горда, чтобы настаивать на своем. Она умеет читать, но не умеет беседовать. Ей кажется, что на нее смотрят как-то странно, но она не понимает почему. В этом доме внезапно сталкиваешься с кем-нибудь нос к носу. Паркет скрипит за дверьми, но это не значит, что, слыша скрип, не производишь его сам. Гаспар одутловат и мертвенно-бледен, много плачет, и тщетны все попытки вывести у него глистов. Феличита обеспокоена. В коробке из-под пудры она нашла оскорбительную записку, сложенную треугольником и написанную измененным почерком. В своей головной сетке обнаружила выпавшие волосы. В перчатке - живого паука. На веере - большое пятно дерьма. Иногда ей нездоровится, но лишь временами: недомогание проходит, потом возобновляется - тошнота, ощущение сильного холода, неровный пульс. Она очень похудела. Говорят, что устрицы вредны для здоровья не меньше, чем маленькие улитки с Ле Виньоле, которые Феличита обожает. Она так ослабела, что почти не выходит из дома, предпочитая проводить время лежа в дезабилье из тафты. Не зная, что и делать, она по собственному почину лечится эликсиром иезуитов из Пустерла. Врачи бессильны объяснить ее состояние. Альвизе, справляясь о здоровье жены, имеет вид скорее озабоченный, нежели сочувствующий. Он проводит рукой по ее парику и спешит вернуться к своим книгам. Вчера, когда уже стемнело, крестьянка в белом шерстяном бокассино[53] принесла маленький пакет. Здесь и правда можно задохнуться.

Иногда случается, что марионетки, еще не закончив декламировать роль, внезапно валятся на землю под механический грохот, ибо для них настал жестокий финал, именуемый смертью. Есть разные способы умереть. Если следовать рецепту Катарины Сфорца, процесс растягивается на месяцы, а последняя критическая стадия обычно занимает две недели. Вкладывая руки в туловище марионетки, я готовлюсь представить вам более чем эффектную агонию. Итак, интенсивность рвоты и диареи удваивается, тело леденеет и словно бы деревенеет, его сотрясают приступы дрожи, пульс выбивается из сил, а щеки горят пурпуром. Все это наблюдается у Феличиты 2 декабря 1780 года. Два дня спустя, охваченная подобием лихорадки, она жалуется на резкие боли в животе, а пища не задерживается в ее организме. 6 декабря Феличита чувствует себя немного лучше, лихорадочное состояние сменяется оцепенением и упадком сил. 7 декабря Феличита страдает от страшной мигрени и на следующий день теряет ориентацию настолько, что не может найти дверь, через которую только что прошла. Из-за головокружения она падает. Вечером ее обнаруживают скорчившейся на постели. На следующее утро она пытается встать, но опять падает и сильно ушибается. Ей пускают кровь. Дыхание ее затруднено, а головокружение усиливается. Феличита бредит. Кожа на носу, скулах и висках принимает странный окрас, как будто сквозь нее просвечивают черные пятнышки. Подозревают, что виной всему индейка с трюфелями. 12 декабря Феличита начинает хрипеть, а из носа и рта ее выступает красноватая пена. На рассвете 15 декабря она умирает, испустив громкий крик. На сей раз разрешение на похороны будет выдано только после вскрытия. Иссиня-зеленый зал, расположенный рядом с кухнями на задах Мендиканти, колоритом своим напоминает глаз слепца. Запах вынуждает патологоанатомов надеть старинные маски с клювом - атрибут докторов, в былые времена делавших вид, что они врачуют чуму. Лакей у стола держит канделябры. И вновь этот затхлый дух Мясницкой, как и при родах. Большая драгоценная муха, отделанная синим лаком и опушкой, разгуливает по руке Феличиты.

Лицо последней скрыто под бледной кожистой маской скальпа, все еще окаймленного несколькими прядями и отогнутого анатомом в маске ворона до самого подбородка. Распиленная черепная коробка выглядит точно так же, как и всякая другая коробка. Мышечные ткани оказываются дряблыми и холодными как мрамор, странно плотными и застывшими, словно остуженный жир. Эпидермис кажется водянистым и облекает кисти рук тяжелыми складками, ноги и ступни испещрены синеватыми следами стаза[54]. Смерть всегда непроницаема и анонимна, и есть в ней некая скудость и безнадежная убогость. В миске покоится серое изваяние мозга - гладкое, но с вычурным орнаментом, как у китайского стеатита. Угощайтесь. Влажная, розоватая грудная клетка рассечена, как вспоротый бурдюк, зияющая трещина, глумливое подобие вялой вульвы, вскрытой по упущению и распахнутой в зевке смертельной скуки под опухшим лобком - две вертикальные глупые пасти, разинутые в лад. Вот перед нами ядовитая и насыщенная птомаинами[55] Venus libitinae[56], полости - грудная и брюшная, и в них стружка, впитавшая тематический пикет розовой крови. Омытая светло-алыми кровяными струями, стружка напоминает ковер из лепестков шиповника, руно цвета розового дерева. Отсюда исходит самый сильный запах, и именно сюда стремится муха. Но к чему такая настойчивость в описании этих потрохов?.. Да просто потому что они в нас день и ночь.

Вскрытие показывает кровоизлияния между мягкой и твердой мозговой оболочкой и в области продолговатого мозга. Желудок пористый и прогнивший, но токсичных веществ в нем не обнаружено. Выносится заключение, что геморрагии развились в результате падений. Врачи снова в замешательстве.

А правосудие тем временем усиливает надзор. На Пьеро Трапасси парик, причесанный а l’Oiseau Royal[57] и светло-голубой фрак английского покроя.

Два сбира проверяют его муфту и содержимое футляров и табакерки, а он, очень бледный, выслушивает тем временем инструкции от человека в черном. Отчет должен представляться через день. (А отчеты других - реже чем раз в неделю.)

Легче всего признаваться в любви, которой не чувствуешь или которой уже не чувствуешь. Сами собой текут слова, словно вода из плохо закрытого шлюза. Говорящим не ведомо, зачем они их произносят, и вот уже с хищным щелчком захлопнулась ловушка необдуманных поступков. Отныне все помыслы будут лишь о бегстве. Спустя два года после смерти Феличиты Альвизе женится на своей свояченице Терезе Бруни. Этого следовало ожидать.

Тереза довольна: не оттого, что Альвизе ей очень нравится, а оттого, что брак с ним - ее реванш за уязвленное честолюбие. Она довольна, но ее не оставляет беспокойство, какое испытываешь, оказываясь в сумрачном и странном месте. Случается даже, что тревога вдруг сдавливает ей горло и в гортани застревает болезненный ком. Тогда она спешит пополнить свой гардероб, покупает новые безделушки и наряжается для многочисленных визитов.

Зритель уже, несомненно, заметил, что каждую из моих марионеток неотступно преследует беспокойство, а состояние это само по себе весьма опасно и чревато поспешностью или неосторожностью.

В доме Ланци над двором натянут большой тент - после пиршества на пьяно нобиле здесь дают бал. Окна оставили открытыми, чтобы слышать, как сироты из Пьета, стоящие на подмостках в вестибюле, исполняют вокальный концерт или аккомпанируют танцам. Гостей немного, ибо вдовцу не подобает вступать в новый брак с излишней помпой. Домино[58] отсутствуют, но общий стиль одежды отличается скорее изяществом, нежели роскошью. Два чернокожих пажа, одетые маврами, разносят шербет, баваруаз[59] и домашние ликеры. Сперва собравшиеся исполняют контрданс на манер французской кадрили, затем Альвизе с Терезой открывают менуэт фигурами «Любезного Победителя», хоть этот старый танец и вышел из моды уже тридцать лет назад. В заключение все пересекают дом в полонезе, и пажи сопровождают танцующих, держа в руках канделябры, - пламя свечей искорками вспыхивает в зеркалах и бриллиантах, а чернильные тени нещадно рассекают лица и бархат нарядов. Порой в полумраке выделяется эмаль чьего-то глаза - сосредоточие блеска, сияющего собственным огнем. Движение, игра света, переход из одной залы в другую или перепады ступеней, жар от вина и экзальтация гобоев и флейт сообщают танцующим дополнительное измерение, схожее с тем, что расстилается туманом над Пьяцца, - призрачный бальный зал, чьи границы очерчены лишь гирляндой фонарей. Невозможно избавиться от мысли о Катарине и Феличите, даже если стараешься о них не говорить. Пьеро Трапасси танцует с Оттавией. «Мне нужно сказать вам кое-что интересное», - прошептал ему некто.

В Венеции все иначе. Иначе, чем где, если не в Венеции?.. Город, открывающий взору лишь одну свою половину, нависший над миллионами срубленных деревьев, над лесами Истрии, громадными поваленными стволами, которые протащили, сплавили, очистили от коры, обтесали под сваи и воткнули в ил по стойке «смирно», просмоленные, как мумии, - дубы, повязанные цепями, опоясанные железом, скованные с незапамятных времен песками, дважды умершие длинные трупы, отягченные известняковыми отложениями, мертвыми мидиями, сгнившими водорослями, облепленные чудовищными отбросами, истлевшими лохмотьями и костями. Город-двойник под своим собратом, опрокинутая реплика дворцов и куполов, где каждый канал становится небом Аида, - ответ, но не отражение, ибо сие есть город тьмы с вечно черными небесами, город нижнего мира, другой стороны.

После очередного своего отсутствия Джакомо Казанова в мае 1783 года вновь ненадолго прибывает в Венецию. Шутки ради он подкладывает в почту венского посольства извещение о землетрясении, должном превзойти даже лиссабонское по своей ужасающей силе. Нет ничего менее секретного, чем дипломатическая почта: за несколько часов страх выметает жителей из города, как самум. Патриции и крупные буржуа срочно уезжают на загородные виллы. Паника.

В самый разгар суматохи Альвизе Ланци быстро обходит библиотеку, не в силах решить, какие же книги ему увезти с собой. Стоя у двух больших дорожных сундуков, слуга ждет его распоряжений и впервые видит, как он плачет. Служанки бегают по коридорам с бельем, корзинами и продолговатыми, как гробы, коробками, в которых спят платья, переложенные ароматическими веществами. На рио низкородный люд уже крепит ящики и бочки тросами к лодкам. Домашняя прислуга вместе с несколькими рассыльными отправляется вперед, а благородное общество плотно заполняет гондолы, устраиваясь среди молескиновых чехлов и сафьяновых портпледов. Марио Мартинелли, занятый делами, отказался от приглашения и остался в наполовину опустевшем городе, где он с хомячьими ужимками грызет ногти в часы отдыха от хлопот, более способствующих его пропитанию.

29 мая гондолы пристают к Торчелло, острову скорбных камышей.

За угловым шкафом во Дворце Дожей открывается лабиринт потайных ходов, змеящихся в стене, словно галереи термитов. Именно через него попадают в канцелярию Совета Трех - обшитый дубом небольшой кабинет. Три зловещие марионетки только что заняли здесь свои места: одна из них одета в красную мантию, две другие - в черные.

- К сожалению, у нас нет материала даже для простейшего обвинительного акта. Пока все слишком неясно. Трапасси никогда не научится отличать разоблачительную информацию от бесполезной, и показания его ровно ничего не стоят.

- Разве информация по этому делу может быть бесполезной? - возражает Красная Мантия, раскрыв щербатый рот, воняющий тухлятиной.

- Пока подождем. In tempore opportuno[60]...

- А если кто-нибудь из обвиняемых вдруг сбежит, не придется ли нам раскаяться в долгом ожидании?.. Святая Инквизиция Папской области на нашем месте давно бы вмешалась.

- Ну знаете, Папская область...

- Пока что все улики - пожалуй, лишь несколько книг из библиотеки этого дома, достойных сожжения на Понте Сан Доменико.

-А... он сам?..

- Как и все почти, он имел дело с куртизанками. Они не сообщили нам ничего особенного.

- Не был ли он, в таком случае, привержен нравам содомитов, бугров[61] и других аркадийцев[62], ведь мерзкие их обычаи практикуются в этом городе, где мы не в силах схватить их всех, - говорит один из Трех, несомненно, сведущий в этом вопросе, ибо он добрый друг аббата Пеллегрини.

- Какое-то время эта публика усердно посещала их дом, но он, похоже, не проявлял к ним ни малейшего интереса.

- Зачем же он их тогда приглашал?

- Их привечала его мать.

- Его мать?.. Вот это удивительно.

Красная и Черные Мантии волнуются, исходят слюной и по-латыни изрыгают, что одни лишь сыны Святого Доминика владеют истиной, а в отношении всех остальных надлежит руководствоваться псалмом 115: omnis homo mendax[63]... Соседняя же комната, где светло, как на мельнице, снабжена маленькими ложами, дабы зрители, они же будущие актеры, могли следить за действом себе в назидание, а с потолка спускается здесь механизм игрушечного театра. Три марионетки в нем никогда не пляшут сами, а лишь приводят в действие свисающие перед их столом блоки и веревки, именуемые в совокупности - дыба.

Нам, мои марионетки, теперь нужно лишь последовать примеру кукол бунраку, приводимых в движение изнутри, а точнее - снизу. Это исключит риск спутанных нитей и запутанной интриги, ибо при всей своей сложности действие сохраняет ясность. «Очень просто: все сложно», - говорит Арлекин. Но слова Арлекина можно перефразировать и так: «Очень сложно то, что все просто». Самое простое обстоятельство здесь - яростное желание убить, удобный случай для совершения убийства. Трапасси - дабы спастись из опасных тупиков, в которых он заплутал. Мартинелли - из страха разоблачения. Марчия Дзольпан - с досады. Дяди Пеллегрини - из мести и корысти. Альвизе - по мотивам пока непонятным. Все остальные - по мотивам столь же непонятным, и это еще не считая тех, кто, не появившись до сих пор на сцене, может иметь побуждения самые решительные. Не ищите и непременно обрящете, как я уже говорила.

Это большой дом с зелеными ставнями и охряными фасадами, на которых дремлют львы, чьи морды бархатом опушает разъедающий их лишайник. Все жилище пропитано затхлым запахом плесени. Перед склоном, поросшим калиной и крапивой, раскинулся террасами двор, в нижнем углу которого - скрытый за лавровыми деревьями колодец. В мощеных плиткой комнатах с белеными стенами царят сырость и прохлада. Но вот разжигают огонь, устраиваются, расставляют охапки пионов, наслаждаются отменной трапезой. Вечером жгут душистые травы в надежде отпугнуть малярийных комаров, которые водятся в этих местах. Имеется еще разновидность мухи по имени Lusilia hominivorax, принадлежащая к семейству оводов. Она откладывает яйца в ухе или носу спящего, и личинки ее, прорвав барабанную перепонку, попадают в ушной лабиринт или же сквозь ноздри проникают в мозг, чтобы неспешно его разрушить.

Он чуть повыше мопса, но голова его похожа на бутылочную тыкву. Его красное одеяние морщится на вздутом животе, а в руке он держит деревянную саблю. У него глисты. Рот его постоянно приоткрыт.

- А хочешь, мой милый, увидеть красивую белочку в золотой шапочке? Она живет на дне колодца... Хочешь?.. Но чтобы ее увидеть, нужно терпение, и, главное - никому ни слова, никому, о том, что я тебе про нее рассказала, не то она не покажется. Почаще заглядывай в колодец, когда будешь один, и хорошенько наклоняйся. Подальше наклоняйся вперед... Когда будешь один...

Пузатый дядюшка говорит, что, вероятно, нет смысла собирать семейный совет в присутствии нотариуса, но аббат опровергает его сомнения, прибегая к многозначительному, но туманному намеку на некие благоприятные связи с Мессиром Гранде. Такова вечная дилемма: нужно уметь говорить, ничего при этом не сообщая, и приманивать, не слишком себя выдавая.

Паж-мавр кое-что знает. Гондольер кое-что видел. Служанка кое-что нашла. Врач кое-что подозревает.

Мухи с тугими бледными брюшками скребут свои меховые рукава и вычерчивают черные партитуры. Лето проходит в скуке и духоте. На Торчелло воркуют не голуби, а чужестранные горлицы, чьи голоса звучат смехом и рыданием. На острове также есть огороды, и буйное их ликование приходится на август - пик безудержной радости. В воздухе витает благодеяние канталупы и исходящий от базилика аромат юных подмышек но, вместе с тем, и предзнаменование всеобщего дезертирства. Экстаз сходит на нет, хрипя в агонии. С наступлением сумерек черные шевелюры и похоронные плюмажи опускаются на заходящее солнце, а ночью вороватые ливни сбивают незрелые еще лесные орехи и мягкие скорлупки каштанов, пробуждают запятнавшие камни охряные лишайники и потрескивают каплями по буро-золотистым пузырькам газа на падали в глубине кустов. Крылатые семянки осыпаются с лип, на которых топорщатся рогатыми трихомами[64] наросты, проступающие серебристыми сплетениями, наплывами лака и язвами проказы. Лето скоро умрет.

После случившейся драмы решено вернуться в город, и Альвизе даже подумывает о том, чтобы продать дом на Торчелло.

...поскольку Вам известна его репутация, дорогая сирена. И на сей раз это оказалось одной из обычных его мистификаций. Не случилось ни единого подземного толчка, и осенью все возвратились в город. Это происшествие лишь ускорило начало дачного сезона. Но что сказать о жизни на вилле?.. В сущности, у загородных домов немало недостатков, и, хоть образ жизни там и более свободный, чем в Венеции, они далеки от того комфорта, которым мы наслаждаемся здесь. Некоторые дома даже изрядно запущены. Чего стоят, например, одни эти колодцы, которые ленивые служанки на целый день оставляют открытыми, так что по несчастливой случайности...

Кто-то читает записку, предназначенную другому. В туалетной комнате поспешно споласкивают бокал. Кто-то шепчет в склоненное ухо. Кто-то считает дукаты. Кто-то запечатывает конверт. Быстро исчезает в кармане веер, лежащий на геридоне. Кто-то шпионит за проходящими по лестнице. Кто-то штудирует надгробное слово. Сгорает в огне пара перчаток. Кто-то входит в салон. Кто-то выходит в маске. Кто-то изменяет голос, отдавая приказания гондольеру. Кто-то изменяет почерк. Кто-то изменяет походку. Кто-то хочет, чтобы со всей еды и напитков сперва снималась проба. Кто-то делает комплимент. Кто-то знает, где достать необходимое: черную белену, растушую среди развалин, наперстянку с кремнистых почв, мандрагору, что вздымается в тенистых зарослях. Полученные из растений вещества можно подмешать в пищу, сласти, питье, или, что еще легче, в клистир или облатку.

Кто-то что-то дистиллирует в ночной тишине кухни. Кто-то показывает кусочек шелка, обглоданный крысами и говорит, что те сожрали так десять тюков. В одной из лачуг на Фондаменте Нуове кто-то пишет при свете свечи.

...но никто из них никогда об этом не говорит. Вчера я слышал, как Альвизе Ланци жаловался матери на то, что дела его идут очень плохо. Кроме того, ему, похоже, никак не избавиться от прогнившего дома на Торчелло, за который он слишком дорого просит. (Сумму я сообщил Вашим Милостям в предыдущем отчете.) Игрой никто из Ланци не злоупотребляет, и игорный дом на Калле Сан Лука они посещают довольно редко. Вчера я сопровождал туда Синьору Оттавию, которая выиграла пять дукатов в «мангольд». (Могу поклясться, что владелец одной из масок говорил голосом Марио Мартинелли; как бы то ни было, человек в этой маске проиграл в фараон сумму, которую я не смог оценить точно, но которая показалась мне значительной.) Поскольку я не провожу у Ланци весь день, прошу Ваших Милостей соблаговолить меня извинить, если что-то от меня ускользнуло, и не относить это упущение на счет моей невнимательности. Синьора Оттавия - очень властная женщина, и, когда в полночь она меня отсылает, приходится ей повиноваться (даже если видно, что лампы в салоне горят еще очень долго после того). Я также прошу Ваши Милости соблаговолить принять во внимание, что угнаться за двумя зайцами нелегко и наблюдение за Ланци отнимает половину времени, которое от меня требуют посвящать секретарю посольства. Что же касается последнего, то к нему, возможно, стоило бы приставить какого-нибудь юношу, поскольку я слышал однажды в кафе, что он необычайно любит...

- Очки, лорнеты, лупы!.. Доктора - сущие ослы, и все отчетливей я вижу лишь то, что вижу я как раз очень плохо. Тереза, разумеется, не возьмет на себя труд почитать мне, поэтому я попрошу Дзампони, чтобы он отпустил племянницу побыть моей чтицей. Она может помогать ему утром и приходить ко мне после полудня, поскольку мне вовсе не нравится, как произносит фразы Трапасси: манера у него быстрая и какая-то летучая.

Она сердита на меня за то, что я никогда ей не читаю. Ей бы мои головные боли!.. Порой это просто невыносимо, хоть териак[65] мне немного и помогает... Я больше не могу играть на клавесине... На меня больше не смотрят... Наверно, я становлюсь дурнушкой... Я в совершенном отчаянии... Я и сама стала плохо видеть, и мне все время холодно...

Иной холод обрушивается 28 декабря 1788 года на двойной охряный изгиб Канал Гранде, на перепончатоногих коней, несущих колесницу Нептуна, и на тритонов, изрыгающих изо рта тростник. Скованная толстым, кое-где неровным коричневым льдом, лагуна в мгновение ока превращается в цирк, переполненный канатоходцами, жонглерами, вожаками медведей и балаганщиками с диковинными уродами. Здесь глотают горящую паклю и расплавленный свинец, вытягивают изо рта десять локтей веревки подряд, Арлекин под самым носом у Панталоне наставляет тому рога, а Франчискина пляшет, выставляя напоказ ветхие нижние юбки, и фальшиво поет под тамбурин. Рыжая дымка от мясных жаровен поднимается в ледяной воздух, пропахший салом, мочой и винной бочкой. Лагуна, оглашаемая из конца в конец ревом волынок, служит также и залом, где устроили бал любители катания на коньках, и вид скользящих по льду пар наводит на мысль о брачном ритуале водных жуков. Одни образуют круги, другие танцуют сарабанду под звуки скверных скрипок, на которых проворно пиликают восседающие на подмостках деревенские музыканты, закутанные в шерсть и козлиные шкуры. Те, кто не решается выйти на лед, змеятся по берегу темной гусеницей. Здесь можно забыть обо всем. Прежде чем висящий в небе большой апельсин исчезнет за Ла Салуте, зажигают факелы, и по льду украдкой пробегает их тусклый розовый отблеск. Все это продлится до 10 января 1789 года, но поскольку с октября уже начался Карнавал, суматоха не стихает ни днем, ни ночью. Иногда все же надо и спать, и во время недолгой дремы кому-то снится сон.

Кто-то видит во сне, как совершает убийство, которое станет самым сильным ощущением всей жизни, необыкновенным поступком, облагороженным в придачу сладостными изысками фантазии. Спящий грезит, как на мостовой бутылочным осколком перерезает горло какому-то человеку, чье лицо видится туманным пятном. Известно, однако, кто этот человек, но личность его тут же забывается, а вот тепло липкой крови на руках, скрип разрезаемой плоти и скользящего по граниту осколка не забудутся никогда, как не забудется ни с чем не сравнимая полнота ощущений, почерпнутая в самом жестоком и самом древнем преступлении запретной черты.

Минотавр тоже мечется во сне, ревет, ворчит, вслепую скребет зудящее место. Развалившись в одном из закоулков лабиринта, чует он в его истоках и венах скорое пробуждение, угрюмое клокотание первобытных лав, плазму, что разольется пенными потоками среди больных меланозом[66] скал и пурпурных утесов, свистящий пар, чудовищное семя и разливы желе наподобие тех, что деревенские дети жмут из лопнувшей калины. Грядет время Атридов[67].

Признаки тому повсюду. Spina bifida[68], кретинизм, монголизм[69]. Никогда доселе не появлялось на свет столько монстров: с черепами, будто зажатыми между двумя досками, безглазые и безротые, Природой лишенные членов, с головою толще ствола, с зародышем в анусе, с ушами, растущими из спины подобно крыльям, с пальцами на плечах, с лишними ногами, покрытые густым волосом, носящие на себе безголового брата, чье тело выходит у них из грудной клетки, так что приходится постоянно быть опорой его торсу, поддерживать его ноги и возбуждать его естество. Кончились зимние холода, и вот уже выводятся из личинок странные насекомые, наступает время чудес. Знаки проступают на солнечном диске, луну окружает фосфоресцирующий пурпурный нимб, небо прочерчивают следы загадочных полетов. В глубине дворов обнаруживают высохшие трупы, будто сохраненные в битуме. Каждый соттопортегo[70] оборачивается западней, где могут перерезать горло. На ступенях находят маленьких детей со вспоротыми животами и вынутыми внутренностями. На порогах находят пакеты с волосами и высохшей кровью.

Оттавия купила себе очень красивый веер со вделанной в оправу лупой и изображением пляшущих вакханок.

- Можно подумать, мы в Древнем Риме, - говорит она задумчиво.

Трапасси задумчиво смотрит на свою чашку и думает, что же делать. Он обнаружил то, что видеть ему никак не полагалось, и знает, что человеку в черном об этом известно.

Человек в черном давно знает о роли двойного, если не тройного агента, исполняемой Трапасси, а сведения последнего достаточно посредственны, чтобы от них можно было отказаться. Однако до сих пор человек в черном выказывал некое подобие снисходительности, весьма не свойственной ни личности его, ни положению. Неизменно наводя на других леденящий ужас, сам он теперь боится возможного разоблачения перед Красной Мантией и другой Черной Мантией. Он ничего не хочет говорить аббату Пеллегрини. Все же он утешает себя мыслью о том, что, решившись выдать тайну, Трапасси рискует и собственной шеей. Между тем он обдумывает возможность упреждающей атаки.

Трапасси размышляет, не стоит ли ему придумать что-нибудь необычайное и значительное - про Ланци, например, чтобы завоевать доверие. С другой стороны, он знает, что доказательств представить не сможет. И в отношении другого обстоятельства - никаких доказательств и почти полная уверенность в том, что он сам подпишет себе приговор. Выхода нет.

Дабы не прерывать Карнавал и не объявлять общественный траур, смерть дожа поначалу держат в тайне. Увенчанный, подобно своему предшественнику, большой тапочкой[71], на трон вступает Лодовико Манин, слабый человек, которому судьбой уготованы страдания. Кончину прежнего дожа временно скрывают, что, однако, не помешает потратить на выборы Манина 189192 венецианских цехина: на свечи, конфеты, чаевые, табак, гребни, альманахи, карточные колоды и прочие безделушки. Происшедшая перемена становится причиной невиданных нарушений: нарушений тайны, нарушений траура, нарушений преемственности, нарушений беспорядка, и, в придачу ко всему, нарушен Карнавал, сумятица которого грозит воспрепятствовать любой попытке расследования или розыска, любому мало-мальски логичному поступку. Речь, собственно, о новом деле Ланци.

Испробованы противолихорадочные средства. Испробован хинин - новинка, от которой в голове звонят колокола и у женщин открывается неудержимое кровотечение. Кажется, что сходишь с ума. Ворочаешься, ослепнув от пота. Музыка доносится в спальню, и каждая барабанная дробь отдается болезненным эхом. При рвоте изрыгаешь длинные серебристые нити слизи, горькие донельзя. Причастия прекращены. Клистиры отвергнуты. Не проходит и часа, как из адского пламени переносишься прямиком во льды Коцита. Хрипя, рвешь на себе рубашку и, клацая зубами, зарываешься под меха. Малярия.

Мне жаль только, что я не видела, как бился он толстой башкой о стенки колодца, когда жабью его морду заливала черная ледяная вода и, выпучив глаза, икал он последним бульканьем своего призыва. Даже если он и не увидел белочку в золотой шапочке, по крайней мере, он испытал нечто новое, что происходит вовсе не так быстро, как думают некоторые. Интересно, а глисты умеют плавать?..

Некто экспромтом сочиняет забавную песенку:

Piccolo scoialotto,

D’oro il tuo capeletto[72]…

чтобы исполнить ее между ариеттой Ламберти и скерцо Чимарозы. Получится прелестная интермедия, только нужно постараться не смотреть в ледяную воду зеркал, где булькает, захлебываясь, огромная голова.

Сам не будучи чичисбеем или чьим-то любовником, Альвизе устраивает так, чтобы Терезу в ее прогулках и выездах сопровождал Беппо. Этот sigisbeo a tempo[73] - ибо он служит в банке и не всегда собой располагает - часто советует Терезе завести любовника. При этом он имеет в виду своего кузена, прокуриста[74] стекольного завода, времени у которого предостаточно, однако состояние здоровья Терезы исключает возможность подобной связи. Ей сильно нездоровится, но, чтобы ее развлечь, Беппо все же предлагает отправиться на прогулку. Ведь сейчас Карнавал. Как эндемическая эпидемия, Карнавал не прекращается почти никогда.

Преимущество в том, что можно не снимать маску в ответ на приветствия, а также не называть никого настоящим именем. На Пьяцца крестьяне продают фрителли[75], греки в юбках смешиваются в толпе с бородатыми евреями, армянами в меховых шапках, стариками, чьи глаза сверкают под бауттой, а руки в толстых перчатках опираются на трость. Карнавал длится уже пять месяцев, и гипсовые его личины подражают смерти куда лучше, чем когда-либо прежде. Уборка мусора сродни проблеме уничтожения трупа. А потому переполнены нечистотами корзины и ведра, изрыгая бурлящую гниль, гнойную слизь, обильные лиловатые массы, испражнения цвета яри-медянки, урчащую золотисто-бурую кашу. По венам лабиринта низкородное отребье метет следы этого поноса, перебрасываясь лацци[76] - плоскими, туманными и непристойными.

Беппо, ведущий Терезу под руку и несущий ее веер, предлагает пойти взглянуть на скоморохов, день и ночь населяющих Пьяцца. Тереза, в белых туфлях с бантами, в серой бархатной накидке поверх широкого розового платья с золотым сутажом, испытывает облегчение оттого, что баутта скрывает ее подурневшее лицо.

Сумеречная Пьяцца окутана сиянием, сиреневым и трепещущим, словно крыло голубки. Белый, как зола, белый, как хлеб, белый, как шерсть - кувыркаются в загончике скоморохи с длинными носами, сверкая стоптанными башмаками и дырявыми чулками. И под горбом из пакли, под слишком короткими штанами, под усеченным конусом колпака и бесповоротно выцветшими брыжами рычит и ревет голод. Скоморошка кормит хилого ребенка худым молоком. Скребя задницу пятерней, ее самец, с сумой на плече, выбивается из сил в тщетных поисках удачной фацеции[77]. Переодетые стариками скоморошьи дети безжалостными голосами выпрашивают подаяние. Они подпрыгивают. Они ходят на руках, черных от пыли и синих от холода. «Мне холодно, - говорит Тереза, пряча обтянутые жемчужно-серыми перчатками руки как можно глубже в цилиндрическую муфту, - ах, до чего же мне холодно». Два скомороха жестоко бранятся из-за трех скудо[78]. Еще один валяется на земле, отсыпаясь после скверной выпивки. Как только наберется достаточно денег, этот люд, не мешкая, отправится на Фреццериа, чтобы купить немного хлеба. Скомороший ребенок орет от голода. Тише, говорит ему мать, и сбросив фальшивый картонный нос, являет взглядам бледное и осунувшееся, как у Мater dolorosa[79], лицо. В загончике продолжают выделывать кульбиты. Голоса коричневых вонючих масок звучат сталью, а лацци их остры, как клинки. Акробаты выгибаются и жестко касаются мостовой: согнутые бурей деревья, крабы-перевертыши, пауки-эпилептики. Раздается гогот, раскаты и вспышки смеха, и хохочущие захлебываются слюной в экстазе. Полумаска, съехав на лоб, обнажает искаженное усилием лицо со стерней седой бороды. В старика, выполняющего кувырок, какой-то толстяк швыряет подгнившими апельсинами. Три молчаливые, окутанные табарро маски идут вдоль ограды, оценивая взглядом все окружающее. Миг - и внимание устремляется на группу ряженых, шествующих под звуки волынки. Длинноклювые маски, подпрыгивающее привидение, пара армянских магов, турки и неаполитанские рыбаки вышагивают перед колесницей, которую тянут за собой скоморохи, увенчанные клетками с порхающими птицами, а под балдахином сквернословит без умолку пьяная в стельку татарская принцесса а ля Турандот.

«Мне душно», - говорит Тереза, срывая с шеи рюш. Ночь опускается на черные табарро, призрачные баутты, алые накидки и обшитые шнуром треуголки. Зажигаются бумажные лампионы, подвешенные на корабельных реях. Проплывают лодки, а на них оркестры играют перед длинными банкетками, где пьянствуют и обжираются маски. Черные златки[80] гондол усеивают каналы, и посреди этого серебристо-оловянного пейзажа желтое сияние неожиданно высвечивает понизу декоративные маски на фасадах, когда, взорвавшись, разлетается огненными струями оrса таriпа[81].

- Симптомы, - говорит Дотторе Сандретто, - зависят от индивидуальной реакции и сильно различаются в зависимости от темперамента больного: сангвинического, желчного, флегматического или меланхолического. Поэтому наблюдаются разные виды кризисов. Есть, например, приступы quotidiana[82], которые могут длиться от шести до восьми и даже от восемнадцати до двадцати четырех часов. Есть tertia maligna[83] и quarta[84], не говоря уже о перемежающемся синдроме perniciosa[85], который сопровождается ужасной рвотой, окрашивает кожу в желтоватый цвет, порождает галлюцинации, выпадения сознания и головокружение. Смерть, однако, вызывает не perniciosa, а связанные с ним осложнения: например, воспаление легких, нарушения мозговой деятельности, коллапс. В особенности, коллапс...

Каждое утро Розетта ставит клистир Терезе, которая всегда имела склонность к запорам. Теперь она, напротив, страдает от диареи, но клистиры все равно не прекращают. В воскресенье вечером, несмотря на высокую температуру, Тереза желает принять ванну, в которой и засыпает. В понедельник она чувствует себя неплохо, съедает похлебку из латука и половинку голубя. Ночью у нее начинается свирепая лихорадка и рвота, ее мучит то леденящий холод, то обжигающий жар. Лихорадка спадает к утру, снова резко усиливается к вечеру и продолжается всю ночь со вторника на среду. Совершенно измученную Терезу жестоко рвет весь день, и четверг не вносит изменений в ее состояние. В пятницу температура поднимается выше, и Тереза теряет дар речи. На следующий день она обливается холодным потом, пульс у нее слабый и неровный, а дыхание прерывистое. Коллапс. Тереза умирает к вечеру восьмого дня.

Расследование - а оно имеет место - совершенно дезорганизовано выборами нового дожа, Карнавалом, серией убийств на сексуальной почве и бурей, нанесшей ужасные разрушения всем фасадам Фондаменте Нуове. Чтобы упростить дело, выносится заключение, что Тереза заразилась малярией на Торчелло.

Но не так-то все просто. Вот комната разрастается и разветвляется наподобие паутины, а марионетки тщетно пытаются изобразить, что движутся в разных направлениях.

- По наблюдениям Дотторе Сандретто именно вторичные осложнения могли бы дать пищу к размышлениям. Почему же не было проведено более тщательное расследование? Чем можно извинить эти нарушения и оплошности?

Он склоняется над бумагой, ищет нужную строчку и ведет по ней костлявым указательным пальцем с бороздчатым ногтем: например, воспаление легких, нарушения мозговой деятельности, коллапс... Он снимает очки и встречает устремленный на него взгляд Красной Мантии, ртутью сочащийся сквозь полуприкрытые веки, но не бледнеет, имея от природы мертвенный цвет лица.

...говорят, она заразилась малярией на Торчелло, что могло бы быть правдой, если бы симптомы совпадали. Однако это далеко не так. Мой аптекарь, к примеру, убежден, что в ее носу или ухе отложила яйца муха Lucilia, и именно этим объясняются ужасные мигрени, от которых Тереза так долго страдала. Как бы то ни было, разве не поразительно, что эту несчастную семью столь упорно преследует злой рок?.. Но, дорогая сирена, я не хочу Вам более докучать этими пустяками. Не лишено вероятности, однако, что Альвизе не замедлит жениться вновь, поскольку он, похоже, не может жить без супруги - поистине загадочная склонность. Этот мужчина более ненасытен, чем некоторые персонажи тех английских романов, что нынче столь модны...

Пользуясь, помимо прочих негласных привилегий, правом входить без доклада, чичисбей может присутствовать при туалете дамы, как молодой, так и старой. Тогда он помогает камеристке найти нужное платье, выбрать корсет, который может даже зашнуровать, дает советы цирюльнику, одобряет или отвергает мотивы, извлекаемые из скрипочки учителем танцев, оценивает предлагаемые торговцем ленты.

Поэтому Пьеро Трапасси и видит Оттавию - все еще красивую, но осунувшуюся, поблекшую, усталую и отчужденную - такой же, как она сама видит себя в зеркале туалетного столика: с веками, отекшими от вина, выпитого ночью в одиночку. Пьеро Трапасси держит мушечницу, из которой Розетта достает для хозяйки кусочки тафты, призванные оттенить цвет лица: конфетти, полумесяцы, звезды, ромбы. Мушки из шелка. А есть еще другие мушки, которые прячутся в шторах, за плинтусами и рамками, раздувшиеся, брюхатые, и те из них, кого удается прихлопнуть, мстят, разбрызгивая молоки цвета гноя и крови, изъятой, как можно догадаться, у человека.

Розетта приносит чашу китайского фарфора, наполненную водой молочного цвета с опаловым отливом. Не говоря ни слова, Оттавия погружает в нее кончики пальцев, надеясь избавиться от коричневых и зеленоватых пятен на ногтях. Оттавия ловит в зеркале собственный взгляд, затем случайно встречается глазами с Пьеро Трапасси, чей взор кажется ей странно проницательным. Мопс наблюдает за ними большими глазами цвета мадеры, храня все под спудом субтильной собачьей душонки.

Из пустой залы, где мерцают последние свечи, поднимается душок смятого ягодицами влажного бархата, апельсиновой кожуры и той пыли, что оседает гибельной пудрой в бронхах - запах неутолимой страсти. Оборванные подметальщики возникают из-за декораций с изображением Египта. Зрелище не здесь. Оно разворачивается на Канал Гранде, где в неверном свете раннего утра две пришвартованные лодки ожидают виртуозов обоего пола. Нагромождаются в кучу музыкальные инструменты, ящики - большие и маленькие, дорожные сундуки, кофры, чехлы, портпледы и прочие изобретения искусства перевозить вещи. Затем прибывают гипсоволицые короли и бледные как мел принцессы, хористки, выщелоченные печальными бдениями, танцоры, музыканты, импресарио, чрезвычайно озабоченные матери, настоящие или мнимые, сорокалетние инженю, которые исподтишка посмеиваются, а на плечо им меж тем гадит попугай. Луиза Кальмо в маске, поднятой на лоб, и в сопровождении болонки на руках покрытого гнойничками Джакомо Бири - злые языки утверждают даже, что в погоне за модой он и болезнь подобрал в тон своему французскому платью - выступает вперед, тощими лодыжками раскачивая двойные фижмы и черные газовые воланы. Всякий раз, когда показывается носок ее туфли из дама[86] цвета резеды, она хлопает веером по лифу с пьемонтским серебряным шитьем.

Туфелька из дама цвета резеды. Оттенок тусклых надежд и порочных хлорозов[87], зеленый колер, проникнутый белизной костей, зачаточный цвет, что никак не решится родиться, а вместо того скользит по шелковому блеску, перетекает ужовой кожей, трепещет и тонет во влажных переливах кресс-салата и мяты. И подобно блесткам, зажженным в брызгах ручья закатом, сверкает искорками мелкая вышивка. На туфельке увядшая розетка из черного тюля. Изогнутый каблук перекликается с феррo[88] гондолы, ставит знак вопроса, чтобы затем вернуться к самому себе, отвергнуть все сказанное ранее, и, наметив иезуитскую, но удивительно резкую волюту снова обрести опору в квадрате. И в слабом мертвенно-жемчужном сиянии раннего утра - Луиза Кальмо: плечо перекошено от смеха, сухая обезьянья ручка вцепилась в черепаховую оправу, мелко стуча веером по лифу с серебряным шитьем. А вот Луиза Кальмо в золоте сумерек: на босых ногах - мавританские туфли без задников, платье подобрано до середины икр, а под ним нижняя юбка со штопанным не раз гипюром. Луиза Кальмо, налитая семенем и вином, навзничь на бледных простынях. Луиза Кальмо, одетая по-восточному, в шапке из поддельной выдры, изображает царицу Черкесии. Ночью о ней говорят в тавернах, освещаемых коптящим огарком, в сверкающих огнями кафе, в блестящих лаком салонах, пока гасят лампы. Но повсюду у нее долги, а любовники не задерживаются надолго. Нет охотников придать ее прелестям надлежащую ценность и устроить для нее одну из тех лотерей, где призом служат шлепанцы дивы в позолоченной корзинке или страница с ролью в каком-нибудь картонном сапожке, расписанном цветами. Ей уже за тридцать. В Венеции, где мезальянсы между актрисами и буржуа не редкость, она надеется вскоре найти какого-нибудь простофилю. Пьеро Трапасси был ее импресарио и нередко сутенером, но отнюдь не он, а сценический ее блеск, грация сухой ножки, туфелька из дама цвета резеды, рот вампира и взгляд утопленницы принесут ей победу над Альвизе Ланци. Об этом ей еще ничего не известно, и в скверной комнатушке, воняющей мускусом, она выписывает цифры на клочке бумаги, подсчитывая, сколько задолжала перчаточнику, цирюльнику, сапожнику, костюмеру, цветочнице, учителю музыки и фонарщику и сколько обещала суфлеру, переписчику, прокатчику лож и консьержу. Она раздумывает, не проще было бы исчезнуть в неизвестном направлении... Но на что тогда жить?.. Бедная она пропащая девушка.

Вот на сцене в одиночестве появляется Альвизе Ланци, одетый в домашний халат в индийском стиле. Плешь он повязал шейным платком. Он кашляет, рыгает и ворчит. Он склоняется над книгой, название которой мы никогда не узнаем, так как поблизости нет ни одного зеркала, чтобы дать нам хотя бы обратное, как Код да Винчи, отображение текста. Перед ним стол - развороченный микрокосм, хаос книг, разрозненных страниц, закладок, эротических бронз, писем, печаток, буссолей, подозрительных следов, заметок, черновых набросков, карандашей, медалей, львиных голов и носовых платков. Оранжевый свет катаклизма довлеет над сценой.

Среди этих вещей Альвизе ощущает себя менее уязвимым, менее подверженным угрозе. Нужно, однако, остеречься, чтобы никто не узнал, какой заказ он сделал недавно книготорговцу Дзампони. Возможно, стоило бы обзавестись дубовым шкафом с надежным запором. Он даже задумывается, не отгородить ли ему всю комнату дверью с толстыми засовами, но это было бы уже провокацией. К тому же, разве он часто не терял ключи? Абсолютно все свои ключи?.. Он смотрит на руки, будто надеясь прочесть там ответ.

Альвизе прогуливается по лабиринту своей библиотеки, подобной городу, планете. Он движется по его извивам, как плод по материнскому чреву. За окном пролетает чайка, и он ей завидует. Чайка садится на бриколу[89], и Альвизе, проследив взглядом за птицей, размышляет, насколько она одинока. Он вспоминает о неком путешествии. Вспоминает об одном неожиданном событии, случившемся в детстве. Вспоминает о первом браке и остальных своих женах. Вспоминает руку, скрюченную, словно лапа гарпии. Он вспоминает помолвки и похороны. Вычисляет примерную долготу человеческой жизни. Прикидывает, какую брешь сможет заткнуть, продав свой загородный дом. Он знает, что ошибается - Знает, что всегда ошибается. В исторических трудах ошибаются короли, в рассказах о путешествиях - мореплаватели. Делегировать банкротство. Делегировать биографию. Чайка внезапно взлетает, и Альвизе проводит рукой по глазам. Он хотел бы жить в других краях, на другом континенте.

Когда они случайно встречаются на улице, Марчия бросает на него презрительный взгляд, а он отводит грустные глаза. Все в тягость в этом городе, который в преддверии скорой кончины изо всех сил старается все продлить и иногда даже в этом преуспевает.

Указательным пальцем она чертит фигуры в лужице вина на столе. Она покатывается со смеху. Он тоже хохочет во все горло, щедро наливает себе еще Альфабето и залпом осушает стакан. Оба пьяны. Оба играют в одном и том же театре, где он исполняет роли иннаморати[90]. Он рассказывает, что видел, как Трапасси вошел в угловой шкаф - известно, что это значит. Трапасси якобы даже сам ему в этом признался. Он многое знает о Трапасси, с которым частенько сталкивается. Она говорит, что импресарио из Трапасси никудышный. Он отвечает, что доносчик из него не лучше. Она хохочет как безумная. Надо ведь как-то устраиваться в жизни, правда ведь?.. Надо изыскивать уловки. Какие, например?.. Ну, например, как Баттиста Перетти, упокой Господь его душу. Кто не рискует, тот ничего и не получит. Страшно, конечно, что попадешься, но э!.. Они стучат стаканами по столу. Слегка рыгают. Смеются. Заказывают еще Альфабето. Черт!.. Ку-ку!.. Ах да, Баттиста Перетти, вот уж плут. Она ведь приводила к нему простаков, иностранцев, которые хотели увидеть и услышать, как он вызывает мертвых. То была лучшая ее роль, когда она в белом покрывале - каково, а? - появлялась из-за занавеса...

Она внезапно умолкает и невразумительно-дружески поминает в мыслях Баттиста Перетти. Родом он был из Турина и в громадном, пошло-желтом здании Мизерикордия[91] занимал каморку, в которой царила прямо-таки ледяная сырость.

Прежде чем она показывалась в наряде привидения, он поил клиентов вином, настоянным на травах. Лучшая одежда, кошелек, часы и пуговицы из драгоценных камней исчезали не без помощи этих колдовских чар. Жертвы обмана держали рот на замке из страха выдать самих себя. Жилище старика отыскать иностранцы не могли. Ей же, не столь защищенной, приходилось остерегаться. Однажды, при выходе из театра, ее сильно избили палками. Он отвечает, что подобные незадачи с ним тоже иной раз случались. Она понимающе качает головой: да, Перетти, впрочем, и вправду умел вызывать мертвых, выманивать их словами. Он говорил, что научился этому в столице магии Турине. Что значит нет?.. Дадада!.. Она сама ужасно боялась, даже думала, что уже очутилась на том свете. Мертвецы? Они разговаривали обычными голосами, скверно пахли могилой и еще говорили всякие непонятные вещи. Однажды огненная женщина начертила на стене какие-то знаки, говорит она, выводя спирали в разлитом вине. Перетти нужна была помощница, чтобы держать свечи, подавать зеркало. За это он давал ей эликсиры, чтобы нравиться мужчинам... Он наклоняется над столом и выглядит совершенно протрезвевшим:

- Весьма неосторожно с Вашей стороны рассказывать такие вещи...

- Как?.. Вы же сами тоже рассказывали...

- О себе я ничего не говорил, только о Трапасси. Советую Вам поостеречься, только и всего. Слуга покорный.

...слышал, как он заказывал дурные французские книги у Дзампони, где также приобрел старую тосканскую книжечку, чье заглавие я не разглядел, но походила она на кулинарное пособие. Поскольку у меня совершенно нет времени с полудня до вечера читать вслух его матери, она наняла племянницу Дзампони, которую, следовательно, тоже надо будет...

В уборной стоит сильный запах мускуса, пота и пыли. Подняв очень белую, но пятнистую, как индюшачье яйцо, руку, Луиза Кальмо открывает взгляду лохматую подмышку цвета запекшейся крови - руно, похожее, как можно догадаться, на то, другое. Невыносимый удар гонга отдается во всем теле, вибрирует, вибрирует, вибрирует в венах гениталий.

Брошенные в угол туфли похожи на мертвых крыс, что валяются на углу улиц тут и там. Туфли без задников с носками цвета то ли утренней зари, то ли резеды, облезлый бархат, тусклая пряжка и рваный сафьян криво стоптанного каблука, лоск заношенной ткани, просоленная потом кожа, перекошенные бока и дряблые оплывы.

Она говорит, что бродячий комедиант будет представлять в балагане панораму Мондо Нуово и ей хочется пойти посмотреть. Она говорит, что хочет пить. Она говорит, что желает сменить чулки, и, задрав верхнюю и нижнюю юбки, демонстрирует худую ногу, в оболочке блестящего шелка похожую на мрамор. Шелк, пот, мятый батист, рыжее руно.

- Нинааа!.. Нинааа!.. Мерзавка, сколько раз я тебе говорила, что нужно закрывать дверь?.. Однако я бы охотно что-нибудь съела. А Вы, С'иор Маскера?

Прогулка втроем, воплощение непринужденности. Слева, с болонкой на руках, мужчина в песочной шляпе, в одеянии цвета берлинской лазури, и - с полным соблюдением перспективы - очертания маремм[92], горизонта, зеленоватое небо, мрачно нависшее над траурными кипарисами. Passeggiata[93]. Вдали несколько воронов, справа робкая и невротичная борзая, наводящая на мысли о заячьих тушках, выложенных на блюда. В центре, вопреки театральным обычаям, вид со спины на трио актеров. Луиза Кальмо - в жестком от тростника платье серного цвета, с распущенными волосами до талии, в большой шляпе-калеш[94] с воланом, которую удерживают у нее на затылке завязанные бантом аспидные ленты. Слева от нее импресарио Пьеро Трапасси. Или же это чичисбей Джакомо Бири? - Нет. Изысканная надменность, с которой он подносит к глазу лорнет, крутой изгиб икры и посадка треуголки на пудреных волосах склоняют выбор в пользу Пьеро Трапасси, да и к тому же вряд ли Бири доверил бы ношение болонки кому-то другому. Справа от красотки, которая, вполне возможно, вовсе и не Луиза Кальмо, некий мужчина во фраке цвета увядшей розы и в шляпе на английский манер комментирует красоты пейзажа. Движения ног в серых чулках и удобная узкая обувь отмечают ритм его ходьбы. Не исключено, что этот мужчина - Альвизе Ланци. Не вызывает сомнения лишь одно: на этой сцене в приглушенных, будто во сне, тонах вот-вот произойдет нечто решающее. Кто-то что-то опрометчиво скажет. Кто-то выслушает сказанное с предельным вниманием, чтобы употребить затем себе на пользу, а в это время юбка, волочась по земле, будет мести личинки, травинки и раздавленных насекомых.

- Сожалею, но о новых авансах не может быть и речи, поскольку вы еще далеко не покрыли те, что я вам уже выдал. Ваши последние поставки были недостаточными.

- Я сделал все, что мог. У нас тоже трудности с подвозом пряжи и неповиновением рабочих...

- Это ваше дело, мое же - окупить расходы. Когда вы наконец собираетесь выполнить обязательства? Сколько дама и бархата я могу ожидать?

- Я мог бы поставить четыре-пять рулонов тафты...

- Вы издеваетесь!

- Я хочу сказать, что мог бы поставить еще... если бы была возможность...

Он заверяет даже, что рулонов будет гораздо больше, сулит огромные объемы, которых хватит для загрузки целой флотилии, нагромождает тюки воображаемого крепона, рулоны неправдоподобного атласа.

- ...но еще один раз, крошечный аванс, Вы ведь согласны, безделицу, жест доверия, ну же...

Другой утрачивает всякую сговорчивость.

- Ваша мануфактура совершенно не учитывает тенденции, вы работаете, как во времена моей бабушки, не производите ничего в индийском вкусе, не имеете, похоже, никакого представления о новых способах наведения муара и брошюрования, у вас нет оборудования ни для атласа в китайском стиле, ни для газа с синелью...

- Погодите, погодите...

Руки его увлажняются, он чувствует, что дошел до предела. У него огромные долги, и, несмотря на обеты и амулеты, неудачи упорно преследуют его в последнее время. Он забыл об осторожности и даже не дает себе труда с достаточным тщанием подделывать учетные книги. Его все чаще мучают неотступные боли в горле.

...Марчия Дзольпан, которую Вы некогда знавали, весьма элегантная в расшитом блестками рединготе шелкового бархата. Она постарела, чего с Вами никогда не случится, проживи Вы хоть сто лет, но все еще довольно хороша собой. Что сказать Вам, дорогая моя сирена, кроме того, что мир положительно обезумел? Взять, к примеру, Альвизе Ланци, рассказами о котором я развлекаю Вас более чем часто, поскольку он мой сосед и я хорошо знаю его семью. Можете Вы представить, что, трижды побывав вдовцом, он опять хочет вступить в брак? Сейчас женятся на актрисах, такова последняя мода, и потому он остановил свой выбор на комедиантке Кальмо, проявив страсть весьма дурного вкуса, почти невероятную в его случае, ибо, по всеобщему мнению, он холоден, как рыба. Можете ли Вы объяснить это брачное неистовство? Говорят, что некоторые не могут жить без женщины. Одна-две любовницы, пусть, но беспрестанно жениться, чтобы в придачу еще и становиться вдовцом... Ланци ведет себя так, будто потерял разум. В его-то возрасте!.. Мне неведомо, что об этом думает его мать, хотя до моих ушей дошло одно странное ее высказывание. Не подумайте однако, что я сужу и обвиняю Кальмо за любовные связи ее прошлого, не лучшего и не худшего, чем у других. Умолчу я также и о возможном ее участии в театральных антагонизмах и кликах, разбивающих город на два лагеря, как в случае с соперничеством аббата Кьяри и адвоката Гольдони. Актеры, единожды сыгравшие роль привидения, балерины, проскакавшие через сцену тремя батманами в полноги, их настоящие или мнимые матери, их сутенеры, чичисбеи и покровители плетут интриги с энергией, превосходящей всякое воображение. Поговаривают все же, что Кальмо якобы была замешана в неких подозрительных делах и темных историях, о которых можно поведать лишь конфиденциально. Кавалер расскажет Вам эту занимательную повесть с большим, нежели я, остроумием, однако позвольте мне попотчевать Вас на закуску рассказом о том, как она...

У нее грушевидные и притом очень твердые груди, маленькие мальчишеские ягодицы, узкие бедра, но благородные плечи и стройная шея. Руки ее из-за костлявости выглядят старыми. Она любит, смеясь, раздвигать нимфы[95] средним и указательным пальцами. Она голой танцует по спальне. Она любит пить в постели. Вспотев, кожа ее покрывается перламутровой пленкой и источает запах дичи. Она любит болтать во время занятий любовью, говорить вещи резкие и бесстыдные, как и она сама. Она умеет чинить свои кружева. У нее есть большая коробка сиреневой пудры и три флакона секретного эликсира. Свои лживые выдумки она скармливает с ловкостью бойкого на язык зубодера. Лампа притушена. Где-то галопом пробегает крыса. Булькает вода. Они неподвижно лежат рядом, устремив взгляд на расписной потолок. Слышно, как по рио Сан Барнаба скользит лодка. Слышно, как скрипит паркет в коридоре.

Кое-кто умеет слушать, наблюдать, делать выводы, строить заключения, выносить суждения. Кое-кто, наделенный любознательным умом, начинает понимать механизм всей интриги. Кое-кто знает уже, что положение дел не останется прежним. Это знание очень опасно, стоит лишь зародить о нем подозрение. К тому же, и само это лицо находится, быть может, в затруднительной ситуации.

И притушена лампа, и где-то пробегает крыса, и булькает вода, а Альвизе тем временем слушает близкое дыхание Луизы. Он мог бы легко заполучить ее и без женитьбы, ибо страсть его, в итоге, сводится к весьма простым актам. Он мог бы жениться на менее броской женщине, умеющей лучше держаться и любящей книги. Любовь к книгам, в этом вся суть, и в космической дали, в туманной дымке, на одну из тысячных долей секунды, ведомых лишь квинтэссенции нашего существа, мелькнет вдруг шиньон в римском стиле и платье из линон-батиста. Он мог бы снять для Луизы квартирку и ежедневно туда наведываться, а законная супруга, которую он наделяет либо никаким лицом, либо сразу несколькими, ни о чем бы не подозревала. Такие вещи никого в Венеции не смущают. Он совершил ошибку и спрашивает себя, чем же обернется этот абсурдный союз. Он знает, что его любовный голод будет столь же скоротечным, сколь он был жестоким, знает, что Луиза никого и ничего не умеет удержать. Каприз страсти. Он уже ощущает усталость от сношений и монотонность пресыщения. И все же Кальмо придает ему мрачную репутацию, порочную ауру, вполне возможно даже, что и величавый болезненный венец всеобщего посмешища, и, самое главное, роковой нимб, которого, несмотря на серийные смерти его жен, ему до сих пор недоставало. Мысль об этом необычайном реноме наполняет его восторгом и беспокойством. Тревога втайне сжимает ему сердце. В Венеции, однако, тревога связана с именем Мессира Гранде, и испытывают ее порой даже безотчетно, испытывают даже те, кто считает, что им не в чем себя упрекнуть, коль скоро таковые имеются. В действительности, основания для упреков есть всегда. Вызова на допрос можно ожидать в любой день. Мессир Гранде знает обо всем, что творится в сумраке коридоров, в сумраке церквей, в сумраке занавесей, он видит одинокую руку, знает тайную мечту и читает мысли. А потому всегда есть чего опасаться, даже во сне. От страха теряют сознание. Иногда его теряют навсегда, растаяв бесследно, как кусок сахара в воде.

Главное, не ешьте. Ничего не пейте. Не оборачивайтесь. Шагайте быстрее. Артикулируйте четче. Не говорите ни слова. Можно утешиться звуками скрипки, заснуть под голубиную песнь. Это была единственная уступка тебе, но теперь все кончено. Это была единственная уступка тебе, но такого больше не повторится. Это была уступка, но больше на нее не рассчитывай. Кто-то рассматривает свои руки. Кто-то в восторге от того, что может так легко убить, с радостью и без раскаянья. В этом городе много убивают. Не покладая рук лишают жизни в лабиринте Минотавра. Кто-то ускоряет шаг. Кто-то прячется в засаде. Кто-то падает. Кто-то убегает. Видны кровавые следы. Такое случается каждый день. Зритель, должно быть, уже понял.

- Где мы остановились?

- На главе IV, Синьора.

- Читайте, дитя мое.

- «Граф Бельфлор, один из самых знатных сеньоров при Дворе, был страстно влюблен в молодую Леонор де Сеспэд. У него не было намерения на ней жениться; дочь заурядного дворянина представлялась ему недостаточно выгодной партией: он лишь намеревался сделать ее своей любовницей...»

- Что же дальше?

Эмилия извиняется за то, что ей пришлось перевести дыхание, поправляет очки и продолжает чтение. Розетта вносит стаканы и кувшин оршада. В зеркале над камином Оттавия встречает взгляд служанки. Голуби страдальчески воркуют.

- «О моя дорогая Франсиска, - говорит она, глядя на меня с грустью, - да, я во власти горя тем более отчаянного, что вынуждена скрывать его в глубинах своей души...»

- Артикулируйте получше, дитя мое, я Вам это уже говорила.

Прознав о некоторых его тайных встречах и вполне догадываясь об их смысле, она прибегает к безжалостному шантажу. У нее имеются кое-какие доказательства, добытые через одного секретаря посольства в награду за любовные услуги, и Бокка дель Леоне[96] скалится грозной ухмылкой.

- Лучше оставьте эти попытки, красавица моя, - у меня против Вас тоже есть оружие.

- Ха!.. Мой муж прекрасно знает, что на актрисе женятся не за ее добродетель.

- Я имею в виду не это, а некие ритуалы, небезынтересные Мессиру Гранде.

- Против меня ничего нет.

- О, добрые отцы расспрашивают так настойчиво, что всегда что-нибудь да обнаруживают... Вы меня понимаете, не так ли?..

Она бледнеет, протягивая руку за перчатками и веером самого фривольного вида.

В этом городе, где предметом пари может быть погода, пол еще не рожденного ребенка, лотерейные номера, день вероятной смерти кюре и меню угощения, можно ожидать и желающих заключить пари на начавшуюся гонку. Кто из двоих успеет первым? Он взвешивает риск и разумность немедленных действий. Ее занимают те же вопросы. Она выбирает молчание. Пьеро Трапасси тоже ничего не скажет, но сентябрьским вечером 1795 года у Ланци напрасно прождут его визита, его ирисового благоухания, галантных анекдотов и изящества, с которым он предлагает понюшку табака. Он не придет ни на следующий день, ни через два дня. Его никогда больше не увидят. Он знал слишком много. Должно быть, он этого ожидал. Имея некоторое представление о том, где он очутился, и опасаясь, что он про нее расскажет, Луиза Кальмо переживает весьма неприятные моменты. Они показались бы ей еще более неприятными, если бы она узнала, что власти давно уже установили за ней слежку, и тот факт, что отныне ей стоит опасаться лишь аполитичной смерти в собственной постели, не послужил бы ей таким уж верным утешением.

1

На выбор предлагается богатая палитра. Асопitит Licoctoпит, Асоnitит fеrох, Неllеbоrиs пigеr, Соlchiсит automnale, Аtrора bеlladопа, Тахus bассаta, Сопiит тасulatит, Sо1апит dulcатаrа, Суtisus lаburпит, Еирhоrbiа venenifiса и множество других растений, известных лишь посвященным и упорно скрывающих свою истинную сущность от ученых мужей. К весьма древней расе принадлежат эти изящные принцессы, забытые ныне кудесницы. Нужно знать, когда их собирать и как обрабатывать, чтобы получить желаемый экстракт - алкалоиды, глюкозу или эфирные масла, хотя последние все же менее других заслуживают рекомендации из-за свойственного им резкого запаха. Самое главное - уметь правильно применить их по назначению, так как малейшая ошибка может все испортить. А потому нужно тщательно высчитать наступление кризиса, чтобы он совпал с каким-нибудь общественным событием, празднеством или иной сумятицей, как это было сделано для Катарины и Терезы. Однако время от времени из осторожности следует отступать от этой системы, как в случае с Феличитой, так как излишне прямолинейный план может вызвать подозрения. Именно поэтому Луизе суждено умереть в январе 1796 года, а вот агония Серениссимы длится уже три столетия. Ибо кассы ее пусты, оружие заржавело, владения утеряны и дворянство можно купить за сто тысяч дукатов. Графиня Катанэо ждет ребенка от папского нунция. Посол Испании прилюдно целует своего слугу-катамита Кампоса. Проституток приветствуют на улице низким поклоном. Сутенер кормится за счет семидесятисемилетней монашки, давшей обет. Священник шутит через окно со шлюхой, от всей души шлепающей его веером по носу. Бедняки торгуют своими младенцами по контракту, составленному в присутствии нотариуса. Можно проиграться в пух и прах, рискуя вернуться домой раздетым, а можно сыграть на жену. Досье Инквизиции распухли от уведомлений и обвинений в «юношеской аморальности, применении насилия, совращении, гнусной торговле, супружеских оскорблениях, неумеренном мотовстве...». Продовольствие стоит немыслимых денег, нищета достигла крайности. Бонапарт продвигается к Италии.

В церкви, где все же надо изредка показываться, кто-то украдкой вкладывает пакетик с беловатым порошком в одежду ничего не заметившего другого человека. Кто-то украдкой вкладывает донос в Бокка дель Леоне.

- Да что с Вами? Вы бледны как мел и будто не в себе... Ах, мне это не нравится... И артикулируйте же, наконец, четче!

Она больна уже несколько недель, и доктора совершенно сбиты с толку. Ее рыжие волосы превратились в грязные космы. Ноги совсем лишились плоти, и кожа на них продырявлена большими ранами. Она кричит и грязно ругается в бреду, охватывающем ее порой. Живот ее стал тугим, как бурдюк, и, стоит лишь коснуться его рукой, как она воет от боли. Ей дают опиум. Что еще можно сделать? Но, усмиряя боль, опиум запирает ей кишки. Она кричит, что не хочет умирать, не хочет, не хочет! Иногда, будто во сне, зовет она неведомых мужчин, и тогда ей кладут на рот тряпицу. Ее рвет черной зловонной жижей, она мочится кровью, и время от времени кровь идет у нее также носом. В последнюю неделю все тело ее покрывается язвами, и запах становится столь ужасным, что в спальне находиться невозможно. Скройте же, скройте эти синевато-свинцовые пятна, эти гнойные язвы и летальные стазы - какой-нибудь пудрой, какой-нибудь мазью. Да, это правда, что многие скончались, поев морских ушек, но ведь скончались они совсем иначе. Ох, да проветрите здесь скорее... И закройте же ей лицо.

Они тихо совещаются под потолком работы Веронезе:

- Нет сомнений, что она завлекла его колдовством...

- Сглаз, ворожба...

- Некоторые факты, похоже, подтверждают наши подозрения...

- Нечестивейшие речи...

- Ремесленный секрет огромной важности...

- Ведьмовство...

- Мужчина из Турина, ныне покойный...

- Мы должны были схватить ее по меньшей мере год назад...

- Божественное правосудие нас опередило, что достойно сожаления. Разве не советовал я действовать энергичней?.. Теперь все возьмет в свои руки Сатана.

- А он?..

Отсрочка и размышление. Антракт.

У тройного агента Пьеро Трапасси был мотив избавиться от Луизы, прознавшей о его игре, но не было возможности сделать это, равно как не было у него ни причины, ни удобного случая, чтобы отправить на тот свет остальных жен. У Марио Мартинелли был не только мотив для отравления Катарины, но и причины убить сестер Бруни, безусловно, знавших о его роли в деле Арсенала. Возможностей сделать это у него было также предостаточно. Но Луизу?.. Поразмыслим насчет Альвизе. Вопрос о наследстве может иметь значение лишь в отношении первой супруги, едва ли - в отношении второй и третьей, и вовсе несущественен в случае с Луизой, принесшей в приданое одни долги. К тому же, Альвизе был в нее влюблен, что все же не обязательно снимает с него подозрение. И как объяснить гибель Гаспара - гидроцефала, который, впрочем, ничего большего и не заслуживал? О, такое часто случается с мальчишками, которых не любят, это пустяки. В общем, нет ни причины, ни оказии, приемлемым образом подходящей ко всем этим исчезновениям. Исключим всякое вмешательство слуг, ибо похоронно-свадебные ритуалы не приносят ничего, кроме беспорядка и дополнительной работы. Возможно также, что было несколько убийц с разными мотивами, но принадлежали они все к окружению Ланци. Какой дурак заявил, что случай - бог дураков? Не лишены вероятности и тривиальные причины этих серийных смертей. Ребенок падает в колодец. Вишни, запитые водой со льдом, вызывают летальное вздутие живота у беременной эпилептички. Завезенная с Торчелло лихорадка выщелачивает, закупоривает и проедает внутренности. Личинки Lucilia hominivorax проникают в мозг. Не стоит и надеяться, что можно есть морские ушки зимой. Смерть вполне могут вызвать и последствия застарелого сифилиса. Все можно объяснить, поскольку логике ничто не противоречит. Однако, нет и ничего невозможного, даже если логика выступает против. По законам аэродинамики, вес в четыре грамма и недостаточный размах крыльев не позволяют шмелю летать. Шмель смеется над законами аэродинамики: он летает. И потом, разве Сад не сказал нам, что следствие не обязательно нуждается в причине?

То был лишь второстепенный экскурс. Вернемся же в сердце сюжета, вернемся в январь 1796 года, к Луизе, разверстой и закостенелой под саваном, зеленой, запятнанной, смердящей, покрытой зимними венками, и к обществу, собравшемуся в салоне, к змеиному гнезду, ледяному клубку[97].

Крещендо. Крещендо. Крещендо.

Некто решает, что назрела срочная необходимость, и, не имея возможности прибегнуть к услугам персоны, до сих пор поставлявшей растения, решает отправиться за помощью к карлице, строящей «рожки»[98] перед помостом зубодера.

Обезьяна чешется. Пациент сплевывает кровь в платок. Зеваки слушают зазывную хвалу и смотрят, как шарлатан потрясает зубом, зажав его в левой руке. А перед торговцем фруктами показывает «рожки» карлица в бусах фальшивого жемчуга и вышитом переднике. Она держится недоверчиво, остерегаясь ловушки. Нет, из растений она знает только латук, морковку, базилик и сельдерей. Однако вечером, когда карлица-гидроцефалка втайне от всех обнажает свое уродливое тело, похожее на треснувшую тыкву, из нижней юбки достает она флакон, который намеревается продать по меньшей мере князю церкви или же послу.

Февраль 179*7 года. Бонапарт занимает Пескьеру, Леньяго, Верону...

Как ни в чем не бывало, в последний раз празднует Серениссима свой Карнавал. В последний раз перед долгим перерывом на улицах пудра ее и гипс, ее конфетти, источающие миазмы, ее мишура, ее румяна, очески ее волос, гнилой ее бархат, ее язвы, ее мертвенно-бледные маски, ее полумаски из черных кружев, ее шанкры под красными чулками, ее течи, законопаченные сиреневой ватой, а порой короткий блеск кинжала - и бульканье жидкости цвета герани. На Пьяцца танцуют, горланят, хватают за задницы. Изгибаются и извиваются скоморохи во вшивых, мучнистых, страшливых обносках. Калеки голосят и бурчат под сурдинку. Словно северное сияние, озаряет сине-зеленый свет гробы гондол, бледность вод и потухшие очи каменных львов.

Кое-кому непременно нужно заручиться содействием карлицы, так как растения у нее наверняка есть. Карлица показывает «рожки» и отвечает «нет». Карлица делает вид, что не понимает, а между тем необходимость становится с каждым днем все неотложней. Что ж, придется действовать в одиночку.

Бонапарт продвигается к Венеции: «Io saro un Atilla per lo stato veneto!»[99]

Кто-то читает отчет. Кто-то осеняет себя крестом. Кто-то взывает к Святой Троице и разражается словесным поносом, источая жуткую вонь тухлятины и дерьма. Обнаруженный у нее пакетик, в высшей степени подозрительный, сапфические нравы, как почти у всех здешних женщин, кроме того, она читает скверные книги, как и все эти ничтожества, родом, вероятно, из Морей[100] или Польши, не исключено, что мать еврейка, несмотря на нашу неусыпную бдительность, за сорок лет состояние значительно уменьшилось, но все еще интересна, Морея, убьем их всех, теперь это сложно, слишком поздно. Слишком поздно! Нет, никогда не поздно, никогда!

Последний день Карнавала. Вся до единого прислуга Ланци отправилась поглядеть на марионеток или корриду на Пьяцца. В доме тишина, даже крысы не топочут. Слышен лишь ужасный голубиный хор. Кто-то идет вдоль рио. Издалека долетают обрывки речей, осколки смеха, обмолвки дудок, оклик гондольера. Шелест. Тишина. Звук падающей капли. Застоялый запах плесени и пыли.

Эмилия Лаумер, не любящая ни шума, ни толпы, пользуется одиночеством, чтобы привести в порядок библиотеку. На ней платье из серого линон-батиста, волосы собраны в античный узел. Неожиданно скрипит паркет.

Паркет скрипит рядом с дверью.

- Кто здесь? Паркет скрипит.

- Кто здесь? Паркет скрипит.

- Кто здесь? Паркет скрипит.

Эмилию бросает в жар, она мертвеет от страха. Она никого не видит, но слышит скрип паркета.

Паркет скрипит медленно, методично, логично - вдоль лабиринта в виде бустрофедона.

- Но... кто здесь?..

Она забивается в угол, прижав руки к груди, с мокрым от пота пупком. Шаги уже совсем близко, и, когда некто возникает перед ней с пистолетом в руке, Эмилия Лаумер знает уже, что угадала верно.

...и, несмотря на всеобщий ужас перед катастрофой, постигшей нашу дорогую Республику, дело это вызвало невероятный шум, когда все предали огласке. Возможно ли, возлюбленная моя сирена, постигнуть эту супружескую одержимость Ланци и собственническую ревность Оттавии. Трудно даже сказать, кто проявил больше упрямства: мать или сын. Вообразите борьбу двух безумцев: он вступал в брак наугад, желая избавиться от материнской власти, - ибо уступил ей лишь с Марчией Дзольпан, - а она убивала, чтобы заполучить его обратно и обладать им единолично. Но изумление еще более глубокое, чем ее преступления, вызывают те презренные гнусности, казалось бы, совершенно чуждые ее характеру, которыми, как предполагают, она предваряла свои злодеяния. Это было долгое сражение, война без пощады. Разве не писал я Вам ранее, что в этом городе страсти могут быть поистине жестокими?.. Оттавия тому пример. Она была сильной, как животное. А он?.. Мы можем только гадать, знал ли он правду, ибо эту тайну он унесет с собой в могилу. Человеческое сердце - лабиринт еще более запутанный, чем наш город, и очень может быть, что в глубине души Альвизе втайне желал остаться побежденным. В любом случае, подозревая, что малютка Лаумер влюблена в ее сына и опасаясь, что общая страсть к книгам однажды их соединит, - и на сей раз накрепко - Оттавия решила действовать без колебаний. Это случилось в последний день Карнавала, дом был пуст, и в Венеции царило грандиозное столпотворение. Поскольку пневмония унесла старую Розетту, до сих пор добывавшую для нее ядовитые растения, Оттавия решила действовать самостоятельно. Совсем потеряв голову и не обладая, к тому же, хорошим зрением, она так плохо прицелилась, что лишь слегка ранила Эмилию Лаумер в левую руку. Затем она выстрелила в себя и тут уж, поверьте, не промахнулась. В городе еще долго будут обсуждать эту мрачную историю. Говорят, Оттавия, не находя покоя в могиле, призраком бродит в сумерках по Фондаменто Реццонико, где многие ее встречали - дичащуюся людей, без шляпы, с большим кровавым пятном на груди.

Поскольку Вы также интересуетесь новостями о других, излагаю их Вам. Марио Мартинелли умер от язвы гортани незадолго до того, как крах мастерских Ланци пролил свет на его мошенничества. Неизвестно, на что он употребил деньги, однако игра была его страстью, а всякому ведомо, сколь легко проматывают в фараон или бириби целые состояния.

Дабы удовлетворить кредиторов, Альвизе вынужден был продать не только большой особняк на рио Сан Барнаба, но и загородный дом на Торчелло, за который он почти ничего не выручил. Так как французские войска разорили доставшееся ему от первой жены имение во Фриуле, у него остался лишь маленький павильон на канале Брента, где среди книг, громоздящихся от пола до потолка, живет он Бог знает как в компании последнего старого мопса своей матери. Посему, даже если б он и захотел жениться вновь, невесты ему, безусловно, не найти. Эмилия Лаумер, которая решительно становится старой девой, помогает дяде управляться с книжной лавкой на рио Терра дельи Ассассини, что у нее весьма хорошо получается. Вы помните Пьеро Трапасси, который так элегантно одевался? В свое время он бесследно исчез, вполне возможно, что в одном из «каменных мешков» Мессира Гранде. На прошлой неделе мне встретилась Марчия Дзольпан, подстриженная под Тита и одетая в длинную малиновую ротонду и платье-чехол, начинающее входить в моду. Теперь она, кажется, всецело удовлетворена своим гордым и одиноким существованием, однако смех охватил меня при воспоминании о моих былых подозрениях, рисовавших ее в роли некой Медеи. Что же до постигших нас ныне горестей, то они отодвигают на второй план все личные дела, а тирания наших бывших правителей - ничто по сравнению с той, которую насаждает маленький уродец. Проявления его воли не знают границ. Серьезный и мрачный, с резкими жестами, нахмуренными бровями, грубой речью - и, Боже мой, каким акцентом! - требует он пушек, ружей, лошадей, продовольствия... Но все это ведомо Вам, моя дорогая Красавица. В единственной надежде, что наше пребывание в Чистилище когда-нибудь закончится, мы приспособились к ситуации. Что нам еще оставалось?.. И, как сказал Гоцци, «невозможно все время смеяться...»

ГАБРИЭЛЬ ВИТТКОП, ИСЧАДИЕ АДА

Интервью швейцарской газете «Lе Тетрs» 3 ноября 2001 г.

Манон Пюльвер: Какое определение вы дали бы «Некрофилу»?

Габриэль Витткоп: Это роман о любви, печальный, конечно, - ибо настоящий любовный роман не может быть слишком веселым, - но о любви вечной, поскольку она принимает различные формы; а любовь некрофила - лишь одна из форм этой вечной любви. «Некрофил» - грустная книга, потому что ее герой, Люсьен Н., пишущий дневник, находится во власти любовной скорби, и эта скорбь неизбывна: ему суждено всё время расставаться с любимыми - ибо он любит мертвых и совокупляется с ними - да, совокупляется! - но их физиологический распад предопределяет скорую разлуку.

- Но описание акта любви с трупом предполагает определенную жестокость...

- Вы говорите о жестокости, но ведь механизм любого полового акта весьма груб. Это как на испанских постоялых дворах - разница в условиях определяется тем, что гости приносят с собой. Люсьен Н. вкладывает в совокупление всего себя: душу, сердце и тело. Но моя книга не первая, где секс связан со смертью, далеко не первая! Достаточно прочесть «Сто двадцать дней Содома» моего дорогого и уважаемого Донасьена де Сада!

- В противоположность де Саду, в любви, которую питает Люсьен к своим мертвецам, есть огромная нежность. Вы что же, вербуете некрофилов?

(Габриэль Витткоп смеется). - Люсьен действительно любит мертвых, пусть и какой-то немыслимой любовью, но я не пытаюсь никого вербовать! Некрофилия - это редкость, аномалия, которую можно рассматривать как некий врожденный душевный узор. Не думаю, что некрофилом можно стать, и я сама не некрофилка. Но мысль о смерти не покидает меня, и я думаю, что всякая чувствительная душа находится под властью этой идеи, потому что вообще-то смерть - самое важное в нашем бытии.

- Телесный распад, некрофилия, агония, и тому подобные вещи - вот что вы любите описывать более всего. Считаете ли вы, что сказать можно всё?

- Главное не содержание, а форма. Конечно, нужна какая-то основная идея, но главное - это стиль. Во мне есть некоторая умственная жестокость, как и во всяком человеке. Нужно ее выразить в приемлемой форме, а приемлемую форму дает именно стиль. Сказать можно всё, но следует знать, как. Я за свободу мысли и поведения, но я ненавижу небрежность даже в одежде или манере говорить.

- В романе «Смерть С.» вы с поразительной точностью описываете агонию. Вам самой не бывало страшно"?

- Я боюсь агонии, как и всякое живое существо, но то, что я говорю о ней - это как заклятие. Я завидую тем, кто умер во сне, безболезненно и быстро. Я боюсь страданий, но истинный ужас мне внушает зависимость.

- Отсюда ваш страх материнства и ненависть к детям, которая шокирует многих?

- Да, потому что это чистый случай зависимости. К тому же мы очень лицемерны во всем, что касается материнства. Женщины, которые не хотели лгать, говорили мне: «Роды - это мясницкая, это невероятный кошмар». Но о таких вещах обычно молчат, не так ли? Когда я пишу, я никогда не ставлю перед собой цель шокировать кого-то или вступить с кем-то в конфликт. Я говорю то, что думаю, и отвергаю всякое подчинение. Если людей, которые любят подчиняться, мои слова шокируют, это их дело. Я не могу покориться никакой идеологии и отвергаю тиранию семьи.

- Ваши книги исследуют самые темные и страшные лабиринты человеческого существования. Таким образом, они выполняют почти психоаналитическую функцию...

- Фрейд вызывает у меня глубочайшее восхищение: он часто ошибался, но его основной принцип верен. Нельзя понять человека, если не считаться с психоанализом. Невозможно познать самого себя, если не принимать во внимание темные глубины этих лабиринтов. Как раз сейчас я пишу эссе о лабиринтах, переходя от архитектуры к метафоре наших внутренностей или мозговых извилин. Но и в том, что я пишу, есть загадки, ускользающие от моего понимания.

- Вы никогда не боялись потеряться?

- В романе «Болиголов» я сравниваю себя со старой тигрицей, не дающей себя поймать ни в какие капканы! В лабиринте невозможно потеряться. По его спирали всегда выходишь к центру. И центр - это конец пути. Это может быть смерть.

- Вы любите определять себя как неандерталку, которая любит Пруста…

- Во мне есть что-то очень примитивное. Я думаю, что это моя жизненная сила, моя воля к жизни и несравненная веселость: у меня смех такой же раблезианский, как и мой аппетит, а сплю я сном младенца! Что же касается Пруста, то мне нравятся его описания, любовь к стилю. И потом, он был не чужд юмора. Иногда даже весьма вольного свойства.

1

Бунраку - традиционный японский театр кукол.

2

Темпоралъность - временная сущность явлений, порожденная динамикой их с ственного движения, «субъективныечасы».

3

табарро - итальянская верхняя зимняя мужская одежда наподобие плаща с полу-У^леринками вместо рукавов

4

баутта - белая шелковая маска с отверстиями для глаз и куском черного шелка, закрывающим нижнюю часть лица, шею и затылок. К ней добавлялась треуголка и черная шелковая или кружевная накидка с разрезанным капюшоном.

5

«Нина без ума от любви» (ит.)

6

Стукко - искусственный мрамор из полированного гипса с добавками.

7

«Основной канон венецианской поэтики» (ит.)

8

Геридон - столик или декоративная подставка на ножке-колонне

9

Чичисбей - в Италии XVI - XVII вв. друг дома, постоянный спутник замужней женщины, зачастую ее официальный любовник.

10

Мерлетти - вид кружев

11

Серениссима, «светлейшая» (ит.) - название Венеции

12

Матине - женская утренняя домашняя одежда из легкой ткани

13

«Бучинторо» («Буцентавр») - парадная венецианская галера, на которой проходила церемония обручения дожа с морем

14

По всей вероятности, имеется в виду залив Сан Марко - место сбора судов перед началом регаты

15

Биссоне - головные барки регаты.

16

«Под розой» (лат.), здесь «по секрету». Роза у древних римлян была эмблемой тайны.

17

«Сделал тот, кому выгодно», (лат.)

18

Сегун - титул правителей Японии в 1192-1867 гг.

19

Бустрофедон - способ письма, при котором 1-я строка пишется, например, справа налево, 2-я - слева направо, 3-я - снова справа налево и т. д.

20

Рассуждения (ит.)

21

Венецианский дом призрения девочек-сирот и незаконнорожденных «Оспедале делла Пьета», славившийся своей музыкальной школой

22

Нинцолетто - головной убор наподобие платка

23

Фельце - кабина посередине гондолы

24

«Помилуй нас, Господи» (лат.)

25

Фиоритура – украшение мелодии быстрыми нотами (пассажи, трель)

26

Апподжиатура - украшение или неприготовленное задержание, обычно диссонирующее по отношению к основному аккорду и разрешающееся в один из составляющих его тонов.

27

Глиссандо - плавное скольжение от одного звука к другому; дает колористический эффект

28

Форкола - уключина для весла гондолы

29

Ярко, как днём (ига.)

30

Сендалъ - шёлковая ткань

31

Пикет - вино из виноградных выжимок, перен. плохое вино.

32

«С течением времени» (лат.)

33

Бельэтаж, парадный этаж.

34

«У Десяти - пытка, у Трех - могила». (ит.) Поговорка о комнатах Совета Десяти во Дворце Дожей, где проводились допросы с пристрастием, и о комнате Совета Трех, в которой выносились смертные приговоры

35

Pozzi – колодцы (ит.)

36

«На месте преступления» (лат.)

37

«КавалерРипафратта» (ит.)

38

Байколи - хрустящее венецианское печенье

39

«Где тонко, там и рвётся», (ит.)

40

Домик (ит)

41

Перистиль - здесь: прямоугольное крыльцо, окруженное с четырех сторон крытой колоннадой.

42

«Буркиэлло» - судно, курсировавшее по каналу Брента

43

Бечевник - полоса берега, предназначенная для людей или лошадей, тянущих судно на бечеве, а также для причала, устройства пристаней и т.п.

44

«Те люди, которые смеются...» (ит.)

45

Меццетен, Дотторе, Коломбина - персонажи итальянской комедии «дель арте»

46

Сладкое мясо - телячья зобная железа

47

Рис «ан каньон» - блюдо итальянской кухни наподобие каши из риса, сыра «фонтина вальдостана» и сливочного масла

48

Ежегодно в праздник Вознесения, после церемонии обручения дожа с морем, на торговой улице Мерчерия в витрине выставлялась кукла в человеческий рост, одетая по последней моде французского двора.

49

Рокелор - мужская широкая одежда для путешествий, с большим воротником, на застежке.

50

Сбир - судебный и полицейский стражник в Италии; низший служащий инквизиции

51

Возможно, отсылка к поговорке «Одно падающее дерево производит больше шума, чем весь растущий лес»

52

«Между нечистотами и мочою рождаемся», (лат.)

53

Бокассино - кофточка со шнуровкой спереди.

54

Стаз - застой, остановка движения физиологического содержимого, например, крови, лимфы и т. п., в трубчатых органах

55

Птомаин - устаревший биологический термин, служивший для обозначения группы соединений так называемых трупных ядов, образующихся в результате распада богатых белками продуктов

56

Также Venus libitina - «богиня усопших», одно из имен древнеримской богини любви Венеры. Гробовщики в Риме назывались «слугами Венеры»

57

На манер королевской птицы, венценосного журавля (франц.

58

Домино - широкий плащ с рукавами и капюшоном наподобие монашеского

59

Баваруаз ~ холодный десерт на основе сладкого крема из молока и яиц, желатина и взбитых сливок.

60

«В удобное время» (лат.)

61

Бугр - «еретик», «содомит»

62

Аркадийцы - жители Аркадии, пастухи, здесь: содомиты

63

Здесь: «Всякий человек лжив» (лат.) (Пс. 115:2; Рим.3:4)

64

Трихомы - выросты эпидермиса у растений в виде волосков, чешуек, щетинок и т.п.

65

Териак - мнимое противоядие и снадобье от всех недугов, состав из множества ядовитых средств, включая опиум

66

Меланоз - усиленное образование и отложение в коже, сетчатке глаза, в др. органах и тканях темных пигментов - меланинов

67

Атриды - потомки царя Атрея, весь род которого, согласно древнегреческой легенде, боги обрекли на несчастья в наказание за совершенные преступления. Аэропа, внучка критского царя Миноса, была женой Атрея

68

Расщелина позвоночника - дефект внутриутробного развития, при котором у новорожденного ребенка часть спинного мозга и его оболочек зияет через щель в позвоночнике

69

Болезнь Дауна

70

Проход (ит.)

71

Намёк на форму головного убора дожа (corno ducale) - символ его власти

72

«Маленькая белочка, /Из золота твоя шапочка...» (ит.)

73

Чичисбей, исполняющий обязанности не на постоянной основе, (ит.)

74

Прокурист - доверенное лицо предприятия, имеющее полномочия (прокуру) на совершение различных сделок с сохранением права контроля за их исполнением со стороны собственника предприятия

75

Фрителли - разновидность сладкой выпечки, нечто среднее между обжаренными пирожками и оладьями с припеком

76

Лацци - короткие сценки буффонного характера, различные трюки, шутки, остроты; один из важных элементов итальянской комедии дель арте. Исполнялись обычно актёрами в ролях слуг

77

Фацеция - небольшой шуточный рассказ, в котором идет речь о каком-нибудь забавном приключении, смешной выходке

78

Скудо - итальянская золотая монета с изображением гербового щита, обращалась в ХVI-ХVIII вв

79

Матерь скорбящая (лат.)

80

Златка - жук с блестящей металлической окраской

81

Дельфин-косатка (ит.)

82

Ежедневные (лат.)

83

Третья стадия развития заболевания (терция) (лат.)

84

Четвертая (летальная) стадия развития заболевания (кварта) (лат.)

85

Пернициозный - характеризующийся тяжелым злокачественным течением (лат.)

86

Дама - шелковая узорчатая ткань

87

Хлороз (от греч. сккгтз - бледно-зеленый) ~ устаревшее название некоторых форм железодефицитной анемии

88

Ферро - навершие на носу гондолы в форме головного убора дожа

89

Брикола - скрепленные вместе сваи (как правило, три), обозначающие судовые ходы в венецианской лагуне

90

Любовников (ит.)

91

Скуола Нуова-делла-Мизерикордия - огромное здание в Венеции, строительство которого, начатое в XVI веке, так и не было завершено

92

Маремма - болотистая местность в Италии.

93

Прогулка, променад (ит.)

94

Калеш - капор на складном каркасе, который носили в непогоду

95

Нимфы - малые половые губы

96

Бокка дель Леоне - скульптурное изображение пасти льва на стене Дворца Дожей с надписью: «Для тайных доносов в инквизицию. Безнаказанность и анонимность гарантируются. Вознаграждение назначается в соответствии с законом».

97

Возможно, отсылка к труду Р. Декарта «Метеоры», где он упоминает «ледяные узелки или клубки», описывая строение снежинок.

98

«Рожки» («коза», «улитка») - традиционный жест, способный, по поверью, отпугивать нечистую силу и защищать от сглаза.

99

«Я стану Аттилой для веницейского государства» (ит.)

100

Морея - средневековое название полуострова Пелопоннес.

Content

Витткоп Габриэль Убийство по-венециански

Убийство по-венециански

ГАБРИЭЛЬ ВИТТКОП, ИСЧАДИЕ АДА