Витткоп Габриэль

Хемлок, или яды

Габриэль Витткоп

Хемлок, или яды

Перевод с французского

Валерия Нугатова

Kolonna Publications

Митин Журнал

Gabrielle Wittkop

Hemlock ou les poisons

Перевод с французского Валерия Нугатова

Благодарим Николя Делеклюза за помощь в подготовке этой книги. Qu'il soit permis à l'éditeur d'exprimer la plus profonde gratitude à monsieur Nikola Delescluse dont l'assistance amicale a rendu possible la parution du présent ouvrage.

В оформлении обложки использована гравюра неизвестного английского художника XVII века «Обнаженная с медвежьей головой»

Посвящается воображаемым Локустам[1]

Lord! We know what we are,

But know not what we may be.

Shakespeare[2]

С террасы - подвешенного островка, где жестикулируют аллегории, - Хемлок[3]внимательно изучает малиновое печенье римских крыш. Полуобернувшись, она замечает в оконном стекле себя, видит тяжелую и вытянутую фигуру старой тигрицы, облокотившуюся о балюстраду, видит седые волосы, желтые миндалевидные глаза. Поймав в ловушку ее отражение, стекло немного тревожит ту, что всегда умела лавировать между ловушками, искусно избегать любых национальных чувств, религиозных верований, политической ангажированности, мирских обязанностей, семейных уз. Это порт, гавань, закрытый сосуд, сквозь стенки которого она проникает по своей прихоти, свободно странствуя по свету и свободно же свивая кокон в гессенском городке, где на деревьях у казино вешаются проигравшиеся, где в садах совершенно одинаковых санаториев распускают червивые бутоны рододендроны. Даже летом в этой стране пахнет снегом, выпавшей шерстью, сброшенными перьями. Хемлок живет в прелестном лабиринте, где потолки штурмуются книгами, в обители тишины, где не отвлекаемая ничем бесполезным мысль вновь обретает полную независимость собственных ходов. Хемлок делит этот лабиринт с Х., одновременно своей матерью и отцом, сестрой и братом, мужем и женой. X. никогда не случалось посягать на свободу Хемлок - эту основу их стариннейшей дружбы. До тех пор, пока Х. не свалила болезнь...

Все, что могло бы погубить или хотя бы ослабить Хемлок, все, что ей угрожало, подвергалось - доныне - алхимическому воздействию созидательных энергий или же ловилось, скручивалось, сдавливалось, растапливалось, а затем преобразовывалось в действие, из которого она - доныне - всегда выходила победительницей.

— Яне сиделка и не сестра милосердия, - говорит, плача от ярости, Хемлок.

— Знаю, - тихо отвечает X. — Я ужасная обуза. Если я умру, станет легче.

— Если ты умрешь, это будет не просто утратой, а раной.

— Но все же избавлением.

Она молча качает головой.

Есть что-то бесконечно трогательное, как Х. слушает, подавая вам руку - или хватаясь, цепляясь, впиваясь в вашу руку, - что-то берущее за душу в затуманенном грустью взоре больших серых глаз. И есть что-то бесконечно отвратительное в том, как X. обмазывает все слюной и пережеванной пищей, пачкается, с грохотом падает на мебель, разбивает драгоценные вещи. Каждый день Хемлок желает X. смерти, прекрасно сознавая, как горько будет оплакивать утрату. Самое ужасное, что мы всегда получаем то, чего так сильно хотели до тех пор, пока не получили, но еще ужаснее - во сто крат сильнее любить то, что ты желал потерять. В детстве у Хемлок был большой бумажный змей, порванный золотой дракон, который ветер однажды незаметно вырвал у нее из рук: внезапно веревка выскользнула из пальцев, и змей повис в вышине, в сиреневом небе без единой птицы, в сиреневом море без единого корабля, змей даже не улетал, но был недосягаем, улетел безвозвратно, навсегда, все еще оставаясь здесь, - неподвижный, желтый, прекрасный. Когда Хемлок бежала по гальке и тихо плакала, она любила змей за то, что потеряла его, любила, как любят лишь мертвых. Сладострастие самого отчаяния...

Порой Х. говорит, что хочет умереть, но если душа Х. и желает этого, тело, видимо, еще упрямится.

Хемлок так и подмывает ответить: «Ладно, ты же знаешь, где она стоит?..» В шкафчике ванной есть плотно закрытая бутылка из рыжего стекла - блестящая колонночка, напоминающая кухонную новинку или одну из тех игрушек для взрослых, что раздаются абсолютно бесплатно. Вместо аккуратно рассчитанной смертельной дозы в бутылке мог бы поместиться металлический серпантин, вращающиеся сферы, всякие складные штучки. Дверь или ключ. X. говорит, что хочет, но ничего не предпринимает, в полном сознании наблюдает за собственной деградацией, словно смотрит спектакль, шатается в долгой пытке собственных головокружений, падений, унижений, лишь усугубляемой прогрессирующей атрофией коры головного мозга.

— Мы ежедневно живем в драме Беккета, адаптированной для «Гран-Гиньоля»[4] - иронизирует измученная Хемлок, не в силах привыкнуть к тому, что нужно постоянно убирать вещи, вытирать пролитую мочу или молоко, заниматься подневольным трудом. Врачи говорят, что это может длиться годами. Нужно обрасти защитным панцирем, к тому же двойным - от гадливости и сострадания. Пять-шесть раз в минуту X. высовывает язык и вяло щелкает. Чувства X. столь же двойственны и даже противоречивы, как и чувства Хемлок, и эта двусмысленность, отраженная в двух расположенных друг против друга зеркалах, удваивается до бесконечности.

Сейчас Хемлок ненадолго приехала в Рим. Когда удается забыться, к ней возвращается громкий внутренний смех, привычная радость, оглушительный гул наслаждения, вызванного работой или принятием пищи. Но потом она вспоминает, мечется, пугается. Она в чрезвычайном положении и порой ловит себя на том, что грызет ногти.

Хемлок живет на углу виа Панаджика, на последнем этаже обветшалого палаццо, где маркиз С. сдал ей две комнаты, обитые выцветшим толстым красным шелком. В окна влетает журчание Фонтана делле Тартаруге - вместе с запахом Рима, выхлопных газов, пыли, гераней и накалившейся черепицы. А еще застарелым запахом смерти.

Маркиз - такой высокий, что кажется, будто он ниспадает фонтаном, - надел тиковые перчатки, чтобы прополоть крошечный садик, где сорняки угрожают уже почти неразличимой самшитовой арабеске, петляющей между архитектурными обломками, незавершенными рельефами, грудами щебня. Маркиз не может платить садовнику и не нашел никого, кто бы взялся за столь мелкое поручение.

— И вы еще жалуетесь на подневольный труд? А чем я, по-вашему, сейчас занят?

Хемлок сердится, объясняется начистоту, вспоминает омерзение.

— Но право же, - восклицает маркиз, шокированный такой откровенностью, - не можете же вы взять и убить X.!

— Я бы не смогла, не говоря уж о том, что убийц всегда ловят. Ну, почти всегда. Да еще дурные воспоминания о шестимесячном тюремном заключении, к которому меня приговорили за спекуляцию валютой...

— Спекуля...?!

— Ну да, такова жизнь, маркиз... А теперь я стала пленницей обстоятельств.

—Не преувеличивайте: вы все-таки еще путешествуете. Сейчас вы в Риме и скоро будете в Париже...

— Я вас умоляю, всего на пару недель... Пару дней...

— Но вы же собираетесь на четыре-пять месяцев в Индию...

— Возможно, на полгода.

— А как же Х.?

— Пока не знаю... Найду какой-нибудь способ...

— Гмм... Не кажется ли вам, что лучше отказаться от поездки?

— Я бы так не стремилась вернуться в Индию, не внушай все вокруг, что я должна от этого воздержаться! Во мне ни грана жертвенности! Ни грана!

Визг разъяренной пилы, крик пойманной в западню гарпии.

— Ну перестаньте, перестаньте же ради бога, - говорит ненавидящий споры маркиз. Вместе с тем он понимает, что заказ на большой фотоальбом по архитектуре Великих Моголов способен воодушевить Хемлок - для нее это шанс, ведь она обладает всеми необходимыми для этой работы способностями, и отказ равносилен профессиональному самоубийству. Не сказав больше ни слова, он сгибает до самой земли свой вытянутый стан и вновь принимается полоть.

— Интересно, откуда берется кервель... Ветром приносит?.. Вы любите кервелевый суп?

— Это не кервель. Вы держите в руках цикуту. Точнее, собачью петрушку, свободно растущую в садах. Еще есть болиголов, который любит сырые, тенистые места, и стебель у него в алых крапинках. Наконец, вёх ядовитый - водяное растение с отталкивающим запахом. Впрочем, все они великолепны...

— Вы находите?!

— Да, я считаю цикуту дщерью хтонических сил, первобытных матерей. Ее не сеют, не поливают и не жнут, это природа в чистом виде, от которой невозможно избавиться.

Маркиз бросает цикуту на кучу вырванной травы.

— Впрочем, не вы одни путаете цикуту с кервелем. Когда я была ребенком, служанка частенько давала мне ее по ошибке. Ну а я по собственной воле слизывала анилин с чернильных карандашей, поедала муравьиную кислоту, регулярно и в огромных количествах воровала дигиталин у родственницы с больным сердцем, а один раз даже выдула целый пузырек ванильной эссенции, не говоря уж о разной прочей отраве.

— Гаку вас теперь иммунитет к ядам?

— Вполне возможно.

Вероятно, Хемлок породнилась с цикутой, после того как растительный сок вошел в ее кровь, и сама стала теперь членом ее ядовитого семейства. Цикута из детства. Хемлок вспоминает. Она лишь изредка забывается, ведь в душе - целое кладбище старых мозговых клеток, фотоснимков, запечатлевших все, что она видела, испытала, вытеснила, избавляясь от лишнего груза, хотя эти мучительные воспоминания не обязательно бесполезны. Однако они всегда влекут за собой тревогу и страх потерять то, что хотелось бы сохранить, страх утратить себя или заблудиться в себе, спускаясь, подобно спелеологу, в пещеру собственной плоти, вдоль ворсистых, начесанных, ребристых стенок собственного пищевода, бронхов, в самую темную глубь утробы.

— Все эти травы, - вздыхает маркиз, - тоже часть Рима, ведь Мраморному городу удавалось сохранять свой сельский облик, пока его не похерил автомобиль. В детстве я видел, как люди еще подбирали на улицах конский навоз.

Детство, словно трава, пробивается наружу тут и там.

— Но зачем тогда вырывать цикуту?.. Колумелла[5]уверяет, что она в любом случае не испортит землю в саду:

Здесь мандрагора грозная растет -

Людской двойник - и хладная цикута...

«Хладная цикута»... Правда, красиво?

— И впрямь очень красиво, - отвечает маркиз, который, благоразумно обращая внимание лишь на внешнюю сторону вещей, ни в чем не замечает подвоха. Он спокойно продолжает вырывать с корнем овсюг, подорожник и «хладную цикуту».

На лестнице Хемлок всегда останавливается перед «Юдифью и Олоферном». Прислоняясь спиной к каменным перилам, упираясь в них заведенными за спину локтями и запрокинув голову, она вступает в темный, беспокойный мир, где под арками перегруженной коринфской архитектуры проносятся люди в латах, а в конце длинных коридоров, выложенных плиткой в шахматном порядке, жестикулируют против света силуэты, тогда как обезумевшие фигуры мчатся, воздевая руки к взметающимся пурпурным драпировкам. Taddeo Zuccari fecit[6] и наполовину стертая дата в темном углу, где кафель пола протерся почти насквозь: 1563. Или 1568?.. Да нет, ведь Дзуккари умер в 1566-м. Тогда, возможно, 1563, или даже 1566, предсмертное творение. С кого же он писал Юдифь? Они же, наверное, были близки с этой опасной белокурой красавицей: выпуклый лоб и заплетенные «раковинами» косы. Она потрясает мечом, держит голову Олоферна за волосы и обнажается сама, оголяет меж волнами белой шелковой рубашки, обшитой золотым сутажом, твердую и белоснежную, как у покойницы, плоть. Нет, она не замахивается на Олоферна мечом, а порывисто его отдергивает, ведь из разрубленного горла уже хлещет кровь, покрывая тонкой розовой пленкой сталь, льется на пол и окрашивает пунцом смятое ложе, а тем временем Олоферн вытягивает руки и раскрывает ладони, словно пытаясь поймать то, что в эту минуту теряет, так никогда и не теряя полностью.

Это страстное произведение некогда принадлежало семейству Ченчи, а маркиз утверждает, что следует читать «1560», и только так: просто лак слегка осыпался, и начертание цифры исказилось. Хемлок вызвалась поднажать на парижскую торговку антиквариатом, с которой маркиз ведет переговоры о продаже картины: сделка никак не сдвинется с мертвой точки, возможно, потому, что он бессознательно оттягивает этот момент. Картина так долго хранилась в семье...

— Должно быть, она попала к нам в 1599 году, когда имущество Ченчи, с которыми мы породнились дважды - через Сантакроче и Аккорамбони, оказалось под угрозой из-за процесса...

— Беатриче...

— Да, Беатриче...

— Истина - часть речи, обойденная молчанием. Что же касается виновности, вещи нередко оказываются не тем, чем кажутся. Так легко принять цикуту за кервель - или кервель, дудник и невесть что еще за цикуту, не правда ли? Потому я и не стану посыпать главу пеплом - никогда!

Ни о чем не спрашивавший маркиз изумленно смотрит на Хемлок.

— Но о чем вы сами хотели поговорить? То вы темните, то вас вдруг неожиданно прорывает. Дорогой друг, чем способно вам навредить общественное мнение? Вы ведь так часто утверждали, что не ставите его ни в грош. В чем же дело?..

Не зная, что ответить, угнетаемая больной совестью, чья необъятная глыба загораживает все выходы, помимо высокомерия, Хемлок покидает садик с запахом камней и самшита.

Ночью ей снится, что луна - это стеклянный торт, вынутый из ведра с водой. Снится, что Беатриче Ченчи - ее сестра и что они вдвоем входят в большую комнату с множеством смятых постелей. Постели старинные, и Хемлок, внезапно брошенная Беатриче, совершенно отчетливо видит пологи, балдахины, перевернутые подушки и даже обои над изголовьями кроватей. Так, например, на обоях изображены деревья, которые вскоре переходят в лиственный пейзаж, а кровати оказываются склепами с мраморными драпировками, колоннами и изваянными балдахинами, каменными подушками для отдыха распростертых скульптур. Хемлок хочется убежать, но, по-прежнему повинуясь загадочному устройству комнаты, усыпальница закрывается деревянной дверью, чья защелка впивается Хемлок в запястье, а в зеленоватом сумраке деревьев угадываются неясные, тайно подстерегающие фигуры.

Проходя через омытую солнцем пьяццу Сан-Пьетро, Хемлок вспоминает толстяка, который отбрасывал здесь короткую тень, держал сигарету, опирался на трость - песенка его спета, ему капут, он измотан, разбит, вознесен.

Yet each man kills the thing he loves...[7]

Чего, правда, не скажешь о Беатриче Ченчи.

— Вспомните Беатриче, - говорит порою маркиз, напуская на себя таинственность, так что нельзя понять, это ироничный совет или, напротив, предостережение. - Вспомните Беатриче...

Довольно часто Хемлок пересекает виа дель Портико ди Оттавиа и, спускаясь к Тибру, останавливается перед палаццетто Ченчи - его грузным трехэтажным фасадом с карнизами над семью окнами и с глухими антресолями. Проемы первого этажа забраны густой решеткой, с прутьями толщиной в палец. В тесном дворике, где архитравы дорических колонн растеряли большинство своих дентикул, свет скупо ложится на горшки с высохшими цветами, развешенное вдоль галерей белье. А на обглоданном столетьями камне - добытый в борьбе с сарацинами геральдический полумесяц.

***

Повернувшись спиной к стене и запрокинув голову, она вступала в темный, беспокойный мир, где под арками перегруженной коринфской архитектуры проносились люди в латах, а в конце длинных коридоров, выложенных плиткой в шахматном порядке, жестикулировали против света силуэты, пока обезумевшие фигуры мчались, воздевая руки к взметавшимся пурпурным драпировкам. Опасная белокурая красавица с выпуклым лбом и заплетенными в виде раковин косами держала мужчину за волосы, поднимала над перерубленным горлом меч, и кровь окрашивала пунцом смятое ложе, стекала на пол, собираясь на плитке большими блестящими лужами. Юдифь и Олоферн, объяснила ей мать, Юдифь и Олоферн. Весь мир утопал в крови, и женщина обнажалась, показывая меж волнами белой шелковой рубашки, обшитой золотым сутажом, твердую и белоснежную, как у покойницы, плоть. Весь мир утопал в крови и был погружен во тьму - повсюду мертвецы, которыми в шутку прикидывались даже дети. Кающиеся грешники в капюшонах несли мертвецов, распевая псалмы. Мертвецы покоились в церквах, меж снопами свечей. Мертвецы валялись в жирной пыли римских улиц, и еще до того, как их убирали, собаки вынюхивали пунцовые розы, оставленные кинжалами. Женщины умирали в постели, в окружении плачущих матрон и служанок, умирали, раскрыв рот в последнем крике, с такими же раздутыми телами, как у зверей, порою уносимых течением Тибра. Об этом знали все дети - и двенадцатилетняя Антонина, и шестилетняя Беатриче.

Она родилась в 1577 году, когда февральские дожди затапливали Вечный город, струились толстыми стеклянными полотнищами по черепице, чернили триумфальные арки с неожиданно проявлявшимися белыми, как мел, ликами побежденных. Каждый год улицы превращались в болота, и мельничные понтоны бешено плясали на водах Тибра, маскароны фонтанов изрыгали серебряные столпы в переполненные бассейны, а прохожие ускоряли шаг, натягивая на головы плащи. Облокотившись о подоконник и едва

касаясь ступнями скамьи, Беатриче слушала журчанье дождя. Любознательной девушке нравилось так стоять, ведь ей крайне редко случалось взглянуть на мир под другим углом: прямо к стенам жилища примыкала церквушка Сан-Томмазо-деи-Ченчи.

Угрюмые фасады палаццо Ченчи возвышались над остатками Цирка Фламиния, между кварталом делла Регола и мостом деи Кваттро Капи. День-деньской улица оглашалась криками водоносов и торговцев каштанами, день-деньской слышались жалобы калек, возгласы кучеров и шантрапы. Прохожие блуждали, порой бесцельно, между стадами, закругленными каретами, процессиями, позолоченными кожаными носилками куртизанок, ломовыми дрогами, всадниками, бродячими псами, монахами, солдатами. Квартал сохранял свой средневековый облик, и под головокружительным лабиринтом наружных ступенек, подвесных дворов, деревянных галерей, переброшенных от одного дома к другому, откуда каскадом ниспадали глицинии и папоротники, - посреди всего этого нагромождения старых casupole[8]открывались слесарные, писчебумажные, суконные лавочки, магазины, торговавшие гравюрами и ювелирными изделиями, скученные в переулках и тупиках, расходившихся звездообразно во все стороны. Непоседливое охряное облако, пыльное покрывало, похожее на клуб дыма, усыпанный золотыми солнечными блестками, поднималось над землей и затем обильно выпадало на волосы женщин, вывешенное на балконах тряпье и лотки торговцев, пока наконец не замирало в непролазной шерсти овец. Аравийский свет падал на сеть улочек, где в темных мадеровых нишах внезапные металлические искры оставляли пятна неаполитанской желтой на кувшине для воды, конской сбруе, кольце. Перед самым Портико ди Оттавиа, где рыбаки сбрасывали под мраморными аркадами еще трепещущий улов, улица вдруг сужалась, загороженная цепями, у которых беседовали люди в тюрбанах. Там начиналось гетто.

Хотя в нем не было нищих или карманников, гетто считалось про́клятым местом, и люди говорили, что чума никогда не проникает туда лишь по милости дьявола. То был не анклав и даже не континент, а почти другая планета, учрежденная папской буллой «Сит nimis absurdum...», ибо так пожелал Павел IV[9], а за ним Пий IV и Пий V, и так желал Сикст V, державший там свою курицу с золотыми яйцами[10].

Астрологи из гетто обязаны были составлять гороскопы для христианских детей, и донна Эрсилия Ченчи воспользовалась этим обычаем, не подав лишь заявку для Джакомо и Бернардо, родившихся за городом, но позаботившись об Антонине и Кристофоро, Рокко, Беатриче и Паоло, а также о пятерых других детях, умерших во младенчестве, - восковых куклах со сморщенными пальчиками, которых Беатриче видела в окружении цветов и белья. Ни разу Лабель не ошибался в своих предсказаниях, - тот будет жить, а этот умрет, - и никогда не боялся он рассказать, что сулило взаимное расположение звезд, или поведать о бурной судьбе семейства Ченчи, о его будущем, полном насилия и опасностей. Никогда, кроме одного раза...

Лабель был невысоким, склонным к полноте человеком с каштановой бородой и носил на шее аметист на кожаной веревочке: камень оберегал от ядов и застольных излишеств. Лабель всегда был в хорошем настроении, которому, правда, противоречил его печальный взгляд. Но однажды в 1577 году, когда февральские дожди затопили Вечный город, этот взгляд исполнился страхом и отвращением. Из осторожности Лабель под каким-то предлогом отказался отдать донне Эрсилии заказанный гороскоп. Она и сама о нем позабыла, и еще до окончания года Пьетро Альдобрандини окрестил маленькую Беатриче.

Она была милашкой. Огромные глазищи цвета темного вина на слегка дряблом личике с очаровательными ямочками, затмевавшими даже плохие зубы. Светло-зеленые волосы цвета молодого овса, заплетаемые в пятнадцать кос, часто растрепывались и падали на спину, ведь она была резвым ребенком, и когда бежала, подобрав подол платья, слышался звон золотой цепочки, служившей ей поясом, на котором висел ажурный шар, наполненный мускусом или росным ладаном.

Беатриче любила шалить, швырять мяч о стену и просто обожала тряпичные болваны, которые она одевала, одновременно с ними разговаривая. Но больше всего ей нравилось гладить или приподнимать Бернардо и Паоло, приходя в восторг от их веса, теплоты и рассеянного взгляда затуманенных глаз, куда слетались на водопой мухи. При запахе молока и крольчатника переворачивалось все нутро, пусть даже порою, не в силах удержаться, она щипала младенцев лишь для того, чтобы затем утирать им слезы. Старшие братья казались такими далекими и пугали своей жестокостью, ну а шесть лет разницы с Антониной представлялись и вовсе непреодолимой пропастью.

— Вы повзрослели на целых десять дней, донна Беатриче, - сказала кормившая ее супом Нанна, - святой отец постановил ввести новый календарь, и после пятого октября теперь сразу наступит пятнадцатое.

Она тут же помчалась к матери, дабы сообщить ей радостную новость, но с разочарованием узнала, что Антонина тоже повзрослела и отныне весь христианский мир зашагает в ногу с папой Григорием[11].

В палаццо можно было найти глухие, темные закоулки, лестничные площадки, куда порою падал косой солнечный луч, на краткий миг озаряя панель, расписанную одноногими фавнами в гирляндах на головах и химерами, плавно переходившими в ветви. Залы обставлялись скудно, поскольку хозяин был прижимист. Ни гобеленов, ни алебастровых ваз, ни парчовой обивки, как в других дворцах знати, а лишь массивные сундуки, жесткие стулья родом из прошлого столетья да несколько неплохих, однако неизменно кровожадных полотен: солдатня истребляла младенцев, Каин убивал Авеля, лучники осыпали стрелами святого Себастьяна, Тезей потрясал головой Медузы, Юдифь перерезала горло Олоферну. Весь мир утопал в крови и был погружен во тьму. Держа Беатриче за руку, донна Эрсилия объясняла каждую картину, подчас вдруг умолкая, сама не в силах постичь загадочный язык кровопролития: чем Авель лучше Медузы, и почему Юдифь достойнее солдат Ирода? Если все подвергать сомнению, можно вконец запутаться и даже умереть от головокружения, представив, что Земля - вовсе не зеленый диск на ладони у Бога-Отца, а обращающийся вокруг Солнца шар. Подслушав подобные разговоры, донна Эрсилия всполошилась и даже в глубине души позавидовала самонадеянному неведению изображенных в профиль на черном фоне молодых бабок с выбритыми лбами и в усеянных россыпями карбункулов эскофионах[12].

— О чем вы задумались, синьора мадре?

— Я задумалась, figliola[13], о том, что рисунок на полу можно воспринимать двояко, - и она показала ей на плитку: мраморные разноцветные элементы складывались в ромбоэдр, который казался вогнутым, стоило лишь представить соседнюю фигуру выпуклой.

— И впрямь! - воскликнула Беатриче, обрадовавшись этому открытию.

Как Ливия следила за служанками, так и Эрсилия полагала, что знатная дама должна исполнять домашние обязанности. Поэтому каждое утро она спускалась в кухню - просторный зал, где в двух очагах денно и нощно пылал огонь. Рано располневшая донна Эрсилия, со вздернутым носом, нередко в муслиновом тюрбане, подрубленном золотисто-зеленой ниткой, спокойно отдавала распоряжения и даже иногда брала с собой Беатриче.

Кухня представляла собой наполненную отсветами, запахами и звуками пещеру. С балок свисали кольца мортаделлы, черноваторыжая ветчина и копченые сыры в плетеных сетках. В медных котелках с кипевшим сельдерейным бульоном и пузырившимся рагу отражалось пламя. С вертелов капал на поддоны птичий жир, застилая дымной пеленой полки очагов, где над латинскими надписями, наполовину стертыми из-за мясных испарений, в застекленной нише возвышалось распятие. На кухне хранились необычные предметы: печные совки, кожаные мешочки с отделениями для пряностей, терки и решета, сита из конского волоса, кривые садовые и длинные кухонные ножи, кулинарные формы с фигурами, железные формы для миндального печенья, песты и коричневатосерые, словно каштаны, лакированные кружки. Служанки носили тазики с горячей водой и тарелки с требухой, нарезали лентами пасту, месили тесто для quaresimali[14], лущили бобы, сбивали масло и разделывали abbacchio - агнца Господня, или молочного барашка, еще не пробовавшего травы. Они таскали большие корзины, переполненные красным луком, испанским артишоком, чесноком, тыквами, кочанной капустой, а сверху на овощи с криком усаживался серый попугай Эрсилии. Он яростно клевал репу и распекал куропатку, которая, стоя на краю ведра, понемногу оттуда пила, и лапы ее отражались дважды - в медных стенках и в воде. Столы ломились от мертвой птицы: ощипанные бекасы, свесившие над краем красивые радужные головы селезни, перепелки с кровавыми ожерельями, рябчики со связанными перед жареньем на вертеле лапками и крыльями, выпотрошенные голуби. Освежеванные красные кролики вызывали у Беатриче слезы, ведь она видела, как по полу бегали еще живые собратья этих несчастных мучеников. Служанки смеялись и, поймав пушистый комочек за уши, притворялись, будто собираются зарезать его прямо на глазах у Беатриче. Донна Эрсилия не совсем понимала, почему дочка плачет. С тех пор Беатриче отказывалась от самых отталкивающих мясных блюд и больше не просила отвести ее на кухню. Эта чуждая ее окружению впечатлительность вела к полной изоляции и даже провоцировала на жестокость Джакомо и Рокко - юных извергов, однажды приславших ей в корзине распятую на доске кошку. Беатриче отходила после этого случая целую неделю, чем заслужила множество насмешек и репутацию неженки. Какая несправедливость, ведь, невзирая на томные нежные щечки, Беатриче была сильна духом! Но это сокровище, богатый запас на будущее, не следовало легкомысленно растрачивать - вода еще пригодится в пустыне, которую предстоит пересечь. Нужно лишь пожелать всей душой и телом, и появится сила, способная на все. Ну а для смирения с жестокостью требуется, конечно же, не сила, а слабохарактерность. Разумеется, это касалось жестокости в реальном мире, ведь жестокость легенд и картин - нечто совсем другое: урок, зрелище, катарсис или, возможно, пророчество?

— Зачем ты крестишься, Челио?

Старый слуга, который, проходя мимо «Юдифи и Олоферна», всегда крестился, серьезно посмотрел на девочку.

— Я крещусь, донна Беатриче, чтобы Господь спас и сохранил от злых духов, неприкаянных душ, вурдалаков и ночных бесов. Женщина на картине...

— Это Юдифь.

— И да, и нет.

Челио зашаркал прочь по галерее, и Беатриче осталась одна, в замешательстве кусая ноготь большого пальца. Она шпионила за Челио до самого вечера, когда над Римом рокотала, никак не разражаясь, гроза, и обнаружила старика на хозяйственном дворе, где он потягивал остатки гаэтского чекубо, которое уже стучало красной кровью в висках. Тогда Челио без лишних уговоров рассказал, что произошло с ним двадцать лет назад - зимой, под проливным дождем, пока он вез дрова, а буйволы увязали по колено в грязи.

— Она стояла у самой кладбищенской решетки - в белом платье, вернее, в рубашке, вся насквозь промокшая, словно только что вышла из реки. Я сжалился над нею и во имя Господа нашего предложил влезть на телегу. Она сказала, что живет далеко, за Порта Маджоре, и слова ее смыло дождем. В глубине большого сада виднелся домишко, и я одолжил женщине свой плащ, чтобы она сходила за одеждой и принесла его обратно мне. Не знаю, сколько времени я прождал. Наконец стало темнеть, и я побежал к домику. Там была всего одна комната с расставленными у стен картинами, и посредине за мольбертом трудился художник. Он спросил, что мне угодно.

«Мне бы хотелось поговорить с женщиной, которая сюда вошла».

«Какой еще женщиной?.. Нет здесь никакой женщины».

Но я бы мог поклясться. Тогда я показал на одну из приставленных к стене картин, «Юдифь и Олоферн» - вот эта блондинка!

«Эта женщина?.. Но это моя жена. Она умерла пять лет назад».

Так и сказал. Вдруг я увидел свой промокший плащ, брошенный на стуле. Не проронив больше ни звука, я взял его и ушел. Христом-Богом клянусь, все именно так и было, а художника звали Таддео Дзуккари, царство ему небесное. Он умер в том же году, после него остались долги, и потому все его произведения были распроданы за бесценок. Не знаю, как эта картина попала в руки дона Франческо - мне-то самому она не очень нравится, но мнением слуг хозяин не интересуется.

Почуяв, что речь идет о чем-то запретном, Беатриче никому не пересказывала эту историю, но стала еще чаще останавливаться перед «Юдифью и Олоферном», пытаясь уловить на лице призрака какие-то знаки, сильные чувства, способные приподнять могильную плиту.

Беатриче была слишком юна и пока не умела распознавать знаки и чувства, но тут было над чем призадуматься и чего испугаться. А еще было о чем помечтать, когда в золотисто-сиреневых сумерках из-за крашеных дверей доносились звуки теорбы. Беатриче шел седьмой год. Изредка она встречала в залах бородатого, неряшливо одетого человека, который покачивался, что-то выкрикивал и мимоходом больно бил ее тростью. То был ее отец - дон Франческо, граф Ченчи.

***

— Помнишь, X., нашу первую встречу в каменном холоде февраля? Конечно, помнишь, но я перескажу, размотаю эту старую киноленту перед твоим взором, который заслоняю, чтобы тебя узнавали только любящие. Не бойся, ни один аккорд сопричастности не выдаст тебя толпе - некогда моего отца и мать, брата и сестру, мужа и любовницу, а сегодня - мое немощное дитя, мою жизнь, мою крестную муку.

Это было в Музее Гальера[15]. В длинной дальней галерее, где розово-серый мозаичный пол напоминает легкие, в тусклом свете выставлялись детские рисунки: веселые или злые родители, даже маршал Петен - как всегда, жутко смешной, в нахлобученном, будто горшок, кепи и с румяными щеками, которые вместе с глазами и усами составляли французский триколор. Впрочем, там были и нарисованные цветными карандашами цветы, кошки с человечьими лицами и широкими полосами, открытые окна с видом на крыши и пасмурное небо. Мы так нуждались в ярких красках. Почти ни слова из твоих уст. Твоя всегдашняя молчаливость. Истина - часть речи, обойденная молчанием.

Колоннады портиков и три большие неоренессансные арки Музея Гальера - театральная сцена, куда мы ненадолго вступили под неслышные гонги судьбы. Да, на эту сцену нечаянно вышли двое слепых, Эдип с четырежды выколотыми глазами, мой сын, моя дочь, бедные дети. Снега не было, все сухое и словно обглоданное, враждебное. Но как давно это было! Давно прошедшее время глагола. Мы ни о чем не догадывались. Равнодушно смотрели друг на друга. Я еще не знала, что ты пригласишь меня в фантастическое путешествие - с побегом, голодом, страхом, смертельной опасностью, роскошью. Мы еще ничего не знали о предстоящем подполье, которое однажды ты даже опишешь в книге. Мы не знали, что съедим вместе не один пуд соли. Не знали, что скоро встретимся вновь. Кто-то сказал, - ты или я, не помню, - кто-то сказал тогда «не бойся» или «опасаться нечего, я здесь». Не помню, кто. Потому что не было никого, кто пришел бы нам на помощь, мы не принадлежали ни к одной группе, висели в пустоте, ты и я, в свободном падении, вне закона, вне всякого здравого смысла, вне всего. Смертельная опасность. Но помнишь ту первую встречу, гранитный холод, колонны двора и равнодушие в наших глазах?.. Чем же закончится наша долгая история, что ожидает нашу старую команду после всех этих съеденных вместе пудов соли?

Они ничего не знают. Тьма. Слепота. X. и Хемлок никогда не узнают, что на самом деле их первая встреча состоялась не в Музее Гальера, а на двадцать лет раньше, - и тоже в каменном холоде февраля, - когда, оказавшись проездом в Париже, X. неожиданно сталкивается на бульваре Осман с девочкой в белой кроличьей шубке, которая тоже оказалась здесь проездом и была ни кто иная, как Хемлок. Они не узнают друг друга. Ничего не вспомнят. Сочтут началом лишь итог скрытой цепочки событий, сызвека подготовленный результат.

***

Они принадлежали к старинной знати, которая издавна славилась своими преступлениями. С глубокой древности бил черный поток - хроника воплей в темноте, воткнутых в спину кинжалов, сжатых на горле рук, обрушившихся на шею секир, вонзенных в грудь шпаг; нескончаемый перечень подсыпанных ядов, изнасилованных женщин, обманом полученных наследств; долгая череда ловушек, измен и грабежей - история семьи Ченчи, condottieri[16], авантюристов, сенаторов, крестоносцев, увозивших сарацинское добро целыми кораблями, испорченных до мозга костей статс-секретарей, погрязших в разврате и мздоимстве кардиналов, графов и баронов, из поколения в поколение курсировавших между римскими жилищами и крепостями, разбросанными по всей Кампанье.

Кристофоро Ченчи происходил по прямой линии от того самого Стефано, что рождественской ночью 1075 года ворвался на папскую мессу с мечом в руке и утащил за волосы Григория VII[17], которого он впоследствии заточил в крепости Парионе. В 1562 году Кристофоро Ченчи скопил несметные богатства на разнообразных церковных должностях: он был каноником церкви Сан-Пьетро, управляющим церкви Сан-Томмазо и, самое главное, казначеем папской счетной палаты. Сколько бы сил Кристофоро ни тратил на собственное обогащение, это ничуть не отвлекало его от более легкомысленных затей, и роман с Беатриче Ариас, замужней женщиной из простонародья, привел к рождению внебрачного сына и ноября 1549 года. Младенца назвали Франческо, и, судя по гороскопу, его должны были сбросить с балкона по наущению собственных детей (точно указывалось даже их количество). В предчувствии скорой кончины Кристофоро отрекся от единственной своей должности, подразумевавшей целибат, дабы жениться in extremis[18] на недавно овдовевшей Беатриче Ариас и узаконить внебрачного ребенка, как раз достигшего двенадцати лет. Освобожденный от уплаты налога в размере 15000 скудо в папскую казну, Франческо оказался обладателем огромного ликвидного капитала, годового дохода 80000 скудо, замков Ассерджи, Нарни (позднее проданных семейству Колонна) и Торренова (который перейдет затем к Альдобрандини), имений Филетто, Теста-ди-Лепре, Руффина-ди-Фраскати и Порта-Сан-Панкрацио, не считая римской недвижимости, в том числе Рипетты - дворца, возведенного Джулио Романо в Сант-Эстакьо, - и архитектурного ансамбля на горе Ченчи, опоясывавшего крепостной стеной церковь Сан-Томмазо.

Хозяин всех этих замков, полей, вилл, виноградников и дворцов питал пристрастие к самым отчаянным дракам и еще в одиннадцать лет чуть было не совершил убийство, когда с помощью своего наставника избил до крови палкой некоего Квинтилио да Ветралла. Как только Франческо исполнилось четырнадцать, мать решила его женить и без труда отыскала жертву. Опекун Франческо, монсиньор Просперо Сантакроче, поспешил отдать ему в жены собственную племянницу Эрсилию, принесшую всего 5000 скудо в приданое, и менее чем за неделю был заключен брак меж детьми одного возраста и даже одного сословия, которые при этом глубоко отличались друг от друга. У них родилось двенадцать отпрысков: один мальчик умер в пятнадцать лет, лишь четверо сыновей и две дочери достигли совершеннолетия.

Дон Франческо, вспыльчивый и сварливый пьяница с душой злодея, оказывался беспрестанно замешанным в нескончаемых распрях, смертоубийственных схватках и кулачных боях. Так, например, в 1566 году он выступил против своего родственника, а два года спустя предстал перед судом за увечья, нанесенные собственному кузену Чезаре Ченчи. Донна Эрсилия безропотно сносила удары, которые сходили ее мужу с рук. Но так было не всегда, и нередко лишь высокие штрафы позволяли правонарушителю избежать тюрьмы. То он избивал до полусмерти носильщика портшеза, так что бедняга не мог ни пить, ни есть; то оставлял служанку едва живой на полу; то наминал бока, ломал руки, подбивал глаза, расквашивал носы; то бил палкой, раздавал пинки и затрещины, порол кнутом, разбивал о головы бутылки, стегал по спине хлыстом; то вешал вассалов, калечил лакеев, бесчестил прислугу. Заключенный, изгнанный и взятый под стражу Франческо откупался лишь крупными суммами - там пять тысяч, тут три, а потом еще пять тысяч, не считая предстоящего штрафа в размере семи тысяч скудо: казалось, будто все некогда изъятые из папской казны средства вознамерились вернуться обратно. Из прохудившегося бурдюка неуклонно вытекало громадное состояние. Тогда к порокам Ченчи прибавилось скопидомство, и он очертя голову бросился в омут. Это переросло в манию: тушить свет, прятать свечи, самолично продавать старьевщику тряпье прислуги, следить за износом обуви, пересчитывать золотые монеты при закрытых дверях. Кухни опустели. Наступил нескончаемый пост. Питались только горохом да супом из требухи, в хлебе попадались солома и гравий. Ну а вино Франческо приберегал для себя, заливал его прямо в глотку, а потом извергал мощными струями на стену. Если он не валялся со злобным видом на столе, строя в пропитом мозгу смутные планы, то оглашал дом богохульствами, валил на сундуки ужасавшихся служанок, гонялся за пажами и конюхами - грозный и жестокий козел, пышущий неутолимой похотью. В нем не было ничего благородного или хотя бы мало-мальски хорошего. Денно и нощно все дрожали от страха и голода. Лишь ублюдки, которых он плодил по всему городу, ухитрялись выуживать из него какие-то гроши, тогда как законные дети нуждались буквально во всем.

— Справа на картине мы видим Сад покаяния с бьющим посредине Ключом раскаяния и фигурами святых в форме статуй. Слева направо - «Се человек» (краска, увы, облупилась), затем святая Мария Магдалина и святой Петр в слезах, а далее Мадонна томящихся в Чистилище душ. В глубине Грешник в цепях и с искаженным лицом входит чрез Узкие врата исповеди... Донна Беатриче, что с вами? - спросила сестра Ипполита, положив указку, которой она касалась каждой из вращавшихся створок.

Беатриче рассмеялась: уши Грешника напоминали горшечные ручки. От смеха спирало дыхание, ломило бока, перехватывало горло - ее всю затрясло. Беатриче хохотала необузданно, неудержимо, так что, казалось, рано или поздно от этого умрет. Согнувшись вдвое, она повернула к сестре Ипполите пунцовое личико с затуманенными глазами.

— Ну-ка перестаньте, - приказала монахиня.

Но следующая картина отбила у Беатриче всякую охоту смеяться. Грешник с такими же ушами в виде горшечных ручек, видимо, не извлек пользы из горьких плодов Раскаяния и невероятно ожесточился, поскольку изо рта у него теперь выползали змеи, а на пуговицах камзола и, самое главное, на аксельбантах расселись жабы. Последняя картина была еще страшнее. Тот же закоренелый Грешник, легко узнаваемый по уродливым ушам, стоял совершенно голый, не считая искусно обшитой бахромой драпировки, пока демоны кололи его вилами, пламя обволакивало своими языками, а безутешные ангелы взлетали, роняя слезы величиной с грушу. Беатриче негромко вскрикнула от ужаса, схватившись рукой за сердце, но не устояла перед искушением подойти вплотную, так как была очень близорука.

— Все наши старания, - сказала сестра Ипполита, - все наши мысли должны рождаться и вызревать в любви к Господу.

У нее были выцветшие голубые глаза и большой добрый рот, она обучала воспитанниц францисканского монастыря Монтечиторио тому немногому, что знала сама. Там учили читать, писать по учебным прописям из толстой книги («Bona comprehensio calami»[19] над вырезанной из дерева рукой с по-ломбардски плиссированным рукавом), вышивать шелковой и золотой нитью, петь а капелла и играть на псалтерионе, демонстрируя красоту рук. Францисканское воспитание ценилось невысоко, а кормили в пансионе скверно, так что Франческо Ченчи тратил на содержание обеих дочерей сущие гроши - всего пятнадцать скудо в месяц.

Беатриче хорошо помнила тот вечер, когда она уже в который раз смотрела на Юдифь и Олоферна, как вдруг многочасовой крик внезапно смолк. Словно море отступило далеко-далеко, после того как огромные валы немыслимо долго набегали с нарастающим грохотом и откатывались с грохотом убывающим. Ужас первого удара, первого раската быстро притупился равномерностью непрерывного ритма. Под конец уже нельзя было расслышать сам крик, который то усиливался, то ослабевал, на краткий миг замирая между приливом и отливом. Неожиданно возникла пустота, затишье перед бурей слов, возгласов, жалоб, безумной беготней служанок, канонадой фраз, сталкивавшихся в воздухе, точно обезумевшие чайки.

— Она умерла от тоски...

— Он сгубил ее побоями и распутством...

— Да, побоями и распутством...

— Господи, помилуй нас! Избави нас, Господи, от греха прелюбодеяния...

Вскоре в церкви Сан-Томмазо отпели донну Эрсилию Ченчи, умершую в тридцать пять лет оттого, что ее тринадцатый по счету, про́клятый плод застрял поперек таза, скончавшись из-за побоев и успев наполовину разложиться. Больше никогда Антонина и Беатриче не повиснут на руках у матери, идущей за индульгенциями в церковь Санта-Мария-Маджоре, и не поедут в закругленной карете, прижавшись к матери с обоих боков, смотреть на иллюминацию в церкви Сан-Пьетро. Но они никогда не забудут запах обожженных плошек и дыма, опадавшие или заплутавшие искры, что еще долго порхали светляками в вечернем небе, после того как все угасало. Воспоминания о прекрасных днях, когда дон Франческо сидел в тюрьме. Порой они выезжали спозаранку, прихватив с собой maritozzi[20], смоквы, венецианские марципаны, ну и, конечно, склянку фалернского для синьоры матушки.

Quanto é bella giovinezza

Che si fugge tuttavia!

Chi vuol esser lieto, sia:

Di doman non c’è certezza[21].

Карета весело тряслась. Снотворные маки покрыли Вечный город алой ливреей, затопили его волнами Чермного моря, колеблемыми летним ветром между разрушенными колоннами и старыми акведуками Кампаньи, откуда торчали снопы папоротников, крапивы, венерина волоса и цветущей цикуты. По пути встречались закрытые носилки с мулами в серебряной упряжи и султанами из страусовых перьев, экипажи кардинальских любовниц и царственных куртизанок. Попадались также крестьяне в бурых накидках и женщины, несшие на головах корзины с детьми. Близ уставивших в небо культи угловых арок и погребенных под травянистыми курганами величественных склепов высились огромные черные буйволы, которые отражались в дрожащих от малярийных комаров оловянных лужах. Сосны рисовали на солнце тушью.

А что если дона Франческо отправят на галеры? Что если дона Франческо навсегда запрут в подземном застенке? Что если его приговорят к смертной казни? Кто знает?

Chi vuol esser lieto, sia:

Di doman non c’è certezza.

Не прошло и шести недель после смерти жены, как Франческо Ченчи отправил дочерей во францисканский пансион Монтечиторио, а сыновей, кроме двух самых младших и слишком взрослого Джакомо, поместил в монастырь Санта-Мария-дель-Соле.

Дребезжащий колокол торопливо сзывал либо на молитву, либо в столовую. Все расписано по часам, питание скудное. Выходя в город, монахини облачались в бархатные одежды - единственное, что было в их жизни нескромным. Под монастырскими арками или возле украшенного гирляндами из роз колодца пансионерки учились вышивать крестиком, завязывать нитку узелком, закреплять швы. Беатриче любила сидеть рядом со снисходительной сестрой Ипполитой, которой нравилось кормить птиц, однако не с тем, чтобы их поймать, а чтобы их пение вливалось в великий францисканский хорал, исполняемый Природой во славу Господа.

— То, кто запивает суп водой, в свой смертный час не уразумеет ничего, - говорила сестра Джиновефа, которая владычествовала над унылыми салатами и прогорклым pecorino[22], однако ничуть из-за этого не грустила.

Беатриче смеялась, потому что просто любила смеяться. Хоть она и умела каламбурить, игра слов редко ей удавалась, ведь Беатриче была наивна, и остроумие нередко ее подводило. Порой она могла переусердствовать и этим все портила.

Извечным предметом насмешек для юных пансионерок была синьора Лена - вдова, удалившаяся в Монтечиторио и занимавшая комнату у часовни. Тучная, с черными как уголь глазами и писклявым, невнятным голоском, она жила в окружении ссыкливых кошек, которыми очень гордилась. Давала уроки рисунка, хотя не имела никакого представления о перспективе, и уроки кондитерского мастерства, но сама же открыто жаловалась, что лакомства раздражают кишечник. Несовершенство пищеварения служило для нее неиссякаемым источником раздумий, и в рассуждениях на эту тему пошлые звуки смешивались с воркованием голубок, распускавших белые крылья над красной черепицей крыши. Ее брат был кастратом из папского хора, жил по соседству и в каждое свое посещение услаждал пансионерок пением, а настоятельницу щедротами. Сорокалетний дон Марианно был великаном с необычайно длинными и тонкими руками, одутловатым лицом и удивительно короткой грудиной, из-за чего казалось, что бочковидная грудная клетка подвешена на крючок. Дона Марианно любили не только за красивый голос и великодушие, но и за то, что он приносил вести из внешнего мира, пусть и оставлял самые интересные про запас или сообщал их со скрытым умыслом, ведь, помимо своей вокальной карьеры, он работал тайным осведомителем то на кардинала-камерлинга, то на аудитора папской счетной палаты.

Во время вечернего отдыха олеандры превращались в шепчущие губы. Мяч ударялся о стену, посланный молча, без смеха, ногой или рукой. Лущеный горох сыпался в тазик с грохотом градин, но голос лета - глубокое дыхание трепещущей листвы - был настолько безмерен, что едва различим. Дон Марианно объявил, что споет совсем новую пьесу, а затем не пронзительным или гнусавым, а чистым ледяным фальцетом исполнил мотет Палестрины «Benedictus qui venit in nomine Domini»[23], исполнил с тем невыразимым, пусть чуть грустным изяществом, что всегда отличало его пение и саму его жизнь. Выразив свой восторг, монашки спросили, что нового в Риме. Новостей хоть отбавляй. Сикст V собирается воздвигнуть перед церковью Сан-Пьетро обелиск из нероновского цирка и водрузить на колонну Траяна статую первого папы. Караваджо взялся за прекраснейшее «Мученичество святого Матфея», в театре дают «Похищение Прозерпины», по Тибру прибывают целые баржи каррарского мрамора, но при этом возродился разбой, и, учитывая неурожай, хлеба на всех не хватит, так что впору опасаться голода. Затем, пользуясь отсутствием пансионерок, дон Марианно пересказал пару скандалов в семье Ченчи.

— При содействии беззаветно преданного нотариуса Доменико Стелла дон Франческо составил завещание, условия которого уже стали известны. Каким образом? Ох, не спрашивайте... Ясно одно: он лишает наследства всех своих законных дочерей, буде они когда-либо выйдут замуж за кого-нибудь, кроме членов семьи Ченчи, но при этом чрезмерно одаривает Лавинию - внебрачного ребенка от служанки Секондины...

— Какой грех! - воскликнула сестра Джиновефа, перестав лущить горох.

— Какое безумство! - вздохнула сестра Ипполита, швырнув воробьям проса.

— О, святые монахини, в палаццо Ченчи грех и безумство шагают рука об руку, и, следуя старому принципу Variatio delectat[24], дон Франческо занимается прелюбодеянием с супругой сапожника, закрывающего на это глаза...

— Не говорите о подобных вещах в нашей благочестивой обители.

Дон Марианно извинился, а затем, при помощи тонкого паралипсиса[25], намеками и обиняками поведал о том, как вся троица подверглась наказанию розгами и как по настоянию кардинала Сальвиати сапожника изгнали, его жену посадили в тюрьму, а дона Франческо присудили к очередному штрафу. После чего вся компания принялась горячо расхваливать прелести целомудрия, а никогда никого не слушавшая синьора Лена даже ввернула пару слов о машине, некогда изобретенной Леонардо да Винчи (по словам вдовы, тоже очень хорошо рисовавшего), машине, которая хитроумным педальным насосом выкачивала из кишечника ветры и направляла их в ванну с водой...

Рассердившись, что его перебили, дон Марианно вскоре попрощался, но вовсе не потому, что успел рассказать все новости о семье Ченчи.

Тяжбы, судебные иски... Трое старших требовали выплаты алиментов, а Франческо утверждал, что они сами ему должны: низменные дрязги, инциденты с украденной материей и мнимым возвратом, ссуды, выданные ради «прекращения клеветнической кампании», комичные темные делишки, нелепые споры, сплошное вранье и клятвопреступления. Наконец кардинал Караффа обязал отца ежемесячно выплачивать сто скудо Джакомо и восемьдесят остальным. Между тем поселившаяся в палаццо Ченчи Мария Пелли, сожительница по прозвищу «Прекрасная Сполетина», воспротивилась палочной дисциплине, и отзвуки ее воплей достигли ушей Сикста V. Устав от скандалов в семье Ченчи, грозный понтифик издал motu proprio[26], коим наложил секвестр на все унаследованное Франческо имущество, коль скоро оно досталось ему незаконным и мошенническим путем. Папа объявил недействительным брак престарелого Христофоро и узаконение внебрачного сына - хитрая уловка с целью конфискации и возвращения средств, некогда изъятых из апостолической казны. Но и на сей раз в дело вмешались могущественные заступники, и, приняв во внимание давность узаконения, Сикст уступил просьбам и аннулировал документ. Дон Франческо отделался 25000 скудо. Главный город христианского мира был не только столицей разврата, но и прежде всего рассадником коррупции, ибо сама Церковь, «облеченная в порфиру и багряницу, украшенная золотом и драгоценными камнями», «сидела на звере багряном с семью головами и десятью рогами»[27].

Францисканцы монастыря Сан-Пьетро-ин-Монторио украсили гирляндами из нарциссов колонны Темпьетто, возведенного самим Браманте[28]. Пока они зажигали свечи в центральном нефе, ангельское пение возносилось к самым сводам. То был гимн первопричастниц из Монтечиторио, которые переправились на пароме через Тибр, а затем сосняком и садами поднялись по склону Джа-николо. Беатриче была одной из самых высоких и шагала в конце процессии вместе с монахинями. Они вошли через двор, обогнули Темпьетто (ах, какой светский облик!), добрались галереей до ротонды и преклонили колена пред главным алтарем. По просьбе монашек дон Марианно согласился спеть у францисканцев.

Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis...[29]

Хрустальная стрела пронзила толщу воздуха, который вмиг обратился в воду и обрушился прозрачным каскадом. Все сияло чистотой - крестильная вода, ненасытные льды, белейшие снега; непорочный Агнец омыл от прегрешений весь род людской. Беатриче простили за то, что она солгала сестре Ипполите, за чревоугодие, за пренебрежение обязанностями.

Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis...

Гармония рождалась из созвучий и диссонансов, завивалась спиралью вокруг своей сердцевины, а затем центробежно уносилась к бескрайним просторам, то усиливаясь, то ослабевая, точно услышанный некогда крик. Она проявлялась в невинных противоречиях - так ангелы махали крыльями за спиной и приближались к дщерям человеческим, хотя под их собственными одеяниями проступала женская грудь. Голос кастрата взывал к высшему чистосердечию, а серафимы обращали к небесам восхищенные взоры, как вдруг кавалер в черной маске и с драгоценностями в ушах шепнул донне Беатриче, что если голову Агнца Божия разрубить и хорошенько прожарить с розмарином и лавровым листом, из нее получится изумительная testarella di abbacchio[30].

— С сердцевинами артишоков, - тихо прибавил он...

Она видела на кухне это блюдо, разложенное по тарелкам: кости обтянуты отливавшей всеми цветами радуги шкурой, голубые и мутные, точно лунный камень, глаза, кровь в уголках отвислых губ и ноздрей - ведь мир утопал в крови. Кровь капала коралловым дождем в «Бичевании», которое Себастьяно дель Пьомбо[31] написал для часовни справа (Беатриче хорошо видела картину, стоило слегка повернуть голову). Кровь хлестала из-под воротника Олоферна. Никуда от нее не деться. Беатриче даже расплакалась.

...peccata mundi, miserere nobis...

Сестра Ипполита притянула ее к своему плечу, подумав: «Разволновалась из-за евхаристии». Добрая душа...

Падре Андреа Бельмонте, человек незатейливый (да ведь и само францисканское учение выражается в затейливом стремлении к простоте), падре Андреа Бельмонте, веривший в целебную силу крестильной воды, ненасытных льдов, белейших снегов и непорочного Агнца, чья жертва омывала детей от крошечных грешков, положил на язык Беатриче Ченчи облатку.

После мессы монахи угостили их в саду мягким белым хлебом, белым сыром и кисловатым вином, а затем первопричастницы, монашки и дон Марианно в камзоле из серебряной парчи с рубиновыми пуговицами - каплями крови - отправились в обратный путь под лучами послеполуденного солнца, которые золотили раскинувшийся у них под ногами город, пока на горизонте отливала фиалками Альба-Лонга.

Они пошли окольным путем через Кампо-де-Фьори, где у палаццо Спада калабриец показывал уродов. Уже издали слышались волынки и смех. Дело было в Фомино воскресенье, потому собралась куча народу: крестьяне на запряженных буйволами возах, пастухи в бараньих шкурах, кормилицы с двумя-тремя личинками на руках, подвыпившие каменщики, бабы на сносях, прогуливавшие мессу служанки, объедавшиеся на ходу семьи в полном составе, монахи, торговцы четками и образками, нищие, все еще согнутые под весом сброшенной ноши вахлаки. Кто-то смотрел с балкона, где развевалось белье, болтались бурдюки, клетки и кувшины. Из окон свешивались дети и старухи: груди тыквами и выступавшие за мраморные подоконники животы, а внизу, на пыльных и разбитых каменных плитах, между псиными и поросячьими скелетами выискивали корм взъерошенные куры.

На дощатом помосте, покрытом задубевшим от грязи бархатом, под барабанную дробь и звуки волынки выставляли напоказ уродов. У всех был одинаковый презрительно-равнодушный взгляд. Все застывали в одинаковой позе - злобно-выжидательной, как у пауков. Калабриец, утверждавший, что показывал их трем коронованным особам и бесчисленным принцам, заявлял, что кормит своих подопечных живыми крысами и цикутой. На столе возле музыкантов в костюмах полишинелей лежала безногая девочка лет семи, под небрежно раздвинутыми полами ее казакина виднелся ярко-белый живот и обрубки бедер, словно вырезанные из сала. Рядом с ней девица со слоновыми ножищами, которые превосходили по величине ее туловище и напоминали валяющихся на земле свиноматок, поигрывала веером напротив семейства людей-львов с Канар, один из которых был карликом. Они-то и вызывали больше всего смеха и остроумных шуток. Но самым уродливым, без сомнения, был гидроцефал без определенного возраста, с поломанной рукой на перевязи, пачкавшей лохмотья кровью. Голова, привязанная тряпками к спинке стула, напоминала бледную луну со свинцовыми тенями, а глаза и рот, не больше ногтя на мизинце, казались затерянными в бесконечности маленькими точками. При каждой барабанной дроби гидроцефал мучительно вздрагивал. Толпа сотрясалась от грубого веселья, в уголках разинутых до ушей беззубых пастей лопались пузыри слюны, в налившихся кровью глазах искрилась нешуточная злоба, слышалось отвратительное хрипение, которое под конец с треском перекатывалось каскадом нечленораздельных звуков, - так смеются в народе. Больше всего возбуждались нищие, трясшие от удовольствия костылями калеки, выглядывавшие между ногами зевак безногие, горбуны в усеянном мерзкими пятнами рубище. Смех заполнял их, как вода клоаку, выплескивался изо всех дыр, сминал в один комок торчавшие на лице огромные бородавки, язвы, закисшие глаза и волосатые уши. Беатриче тоже смеялась, но, едва завидев поломанную руку и безногую девочку моложе себя, неожиданно прониклась отчаяньем в ее взоре и застыла, будто у непредвиденного препятствия. Сестра Ипполита не смеялась.

— Уроды не способны грешить, - сказала она. — Для нас это урок Божий.

Но какой бог или ангел преподает урок самим уродам? Какая сивилла или грозный глас раскрывает судьбу извергу Франческо?

Пламя черных кипарисов заполняло все окно, лишь один уголок оставался синим и неподвижным. На черепицу монастыря опустилась стая голубок.

— Тучки небесные - словно барашки, душа моя.

Раз-два-три-четыре... пять, раз-два-три-четыре... пять. Микаэла играла во дворе на свирели, сидя на краю колодца. Ходили слухи, что когда-то давно в нем утопилась некая Изабелла, любившая того, кто не любил ее.

— Ты правда меня любишь, Беатриче, душа моя?

Обе носили белые девичьи вуали, Беатриче надевала на свои заплетенные раковинами, замками, пейзажами зеленые волосы тонкий золотой обруч, а Коломба надевала его на свои уложенные морскими волнами каштановые.

«Раз-два-три-четыре... пять», - пела свирель на губах усердной Микаэлы. Синьора Лена писклявым голоском позвала кошек, и обе девочки прыснули со смеху, столкнулись лбами, взялись за руки, даже соприкоснулись спинками носов и наклонили шеи - сама эфемерность зазора между их молодыми грудями будила сладострастие.

Коломбу, сироту из Венеции, римский дядя отдал в монастырь, словно упрятав на склад громоздкий товар. Она была бесприданницей и, улыбаясь, всегда прикрывала ладонью рот.

Беатриче очень похорошела и выросла, плечи стали широкими и покатыми, а открытая шея составляла с короткой нижней челюстью прямой угол. Лицо с горбатым носом молодого козленка озаряли глаза цвета темного вина, но сохранившие детскую мягкость щеки скрывали крепкое внутреннее строение. Казалось, Беатриче освещает изнутри какая-то смутная нежность, доброта, наконец любовь, сотканная из желания защищать, беречь, охранять. А это изумление и волнение, когда, прикрывая ладонью улыбку, Коломба растопыривала янтарные пальцы, не в силах скрыть слабый отблеск на шелковой коже приподнятой скулы! Коломба с ее сюсюкающим диалектом, над которым так потешались римляне, Коломба с ее ностальгией по Светлейшей республике, Коломба, тосковавшая по супу с каноккие и мерингатои[32](язык проглотишь!), Коломба, напевавшая мадригалы Адриана Вилларта...[33]

Тучки небесные были барашками, а девичьи груди - голубками. «Раз-два-три-четыре... пять», - пела свирель во дворе. «Сегодня вечером», - подумала Беатриче, и ресницы над глазами цвета темного вина затрепетали.

Большие залы наверху были разделены лет двадцать назад на комнаты с выходившим в сад окном, чья двойная арка держалась на колонночке. Монашки расставили в них разнокалиберные кровати: убогие ложа, кровати с балдахинами, короткие и узкие с красными бахромчатыми покрывалами и ровные, наспех установленные на помостах с нарисованной вязью. Пансионерки спали там по трое на матрасах, набитых сеном, чей луговой запах навевал сны о ромашках и дубровнике. Перед самым наступлением темноты девочки долго читали молитвы, затем чистили тряпочкой зубы, мыли руки в розмариновой воде и надевали рубашки из столь тонкого полотна, что те раздувались от телесного тепла парусами. Потом они собирались множеством морщин, свивались ракушками, высокими волютами, хвостами женщин-кентавров; опоясывали кругами плечи, превращались в просвечивающие крылья насекомых, бежавшие вдоль юных бедер волны; трепетали, дрожали, укладывались изогнутыми складками, наэлектризованные белоснежной девичьей кожей. Пансионерки шушукались, что в полуночных странах, у противных французов и германских варваров, все еще принято спать в чем мать родила.

Беатриче и Коломба делили ложе с девятилетней дочерью суконщика Пиппой. Укладываясь в постель, Пиппа тотчас опускала жалюзи длинных жестких век. Она притворялась спящей и улыбалась в темноте с закрытым ртом, стараясь не шевелиться, зорко следила за осторожными жестами, шелестом снимаемых рубашек, сближением под одеялом, подслушивала, как два шелковых зверька, раздевшись по обычаю полуночных стран, нежно сплетались и ласково обменивались росой на губах. Это вызывало у Пиппы пылкий восторг, и она мечтала, чтобы и ее допустили к участию в таинствах.

— Почему ты так смотришь на меня, Пиппа? - весело спрашивала Беатриче на перемене.

— Просто так, донна Беатриче... Вы такая красивая...

Однообразие монастырской жизни... Зов колокола. Пение псалмов. Ты правда любишь меня, душа моя?.. Посещения дона Марианно. Синьора Лена, старательно копировавшая Карпаччо и визжавшая от ужаса при виде весело бегущей болонки сестры Кар-мелы. Твои груди подобны голубкам, Коломба. Иногда посетители приносили лубочные гравюры с изображением див дивных, Войны гусей и уток, последствий чумы, казней или чуда святой Катерины. Порой это были брошюры с проповедями, анафемы, налагаемые на содомию и блуд в монастырях. Гости рассказывали, что видели на лунном диске знамения. Что в Трастевере людоедка сожрала пятерых детей. Что умер папа Сикст.

Сыновья Ченчи держали ростовщиков на кончике своих кинжалов. В душных погребках и тавернах все вздрагивали при появлении братьев и, едва заслышав их голоса, разбегались боковыми улочками, прятались под козырьками входных дверей. Ченчи несли на себе то стигматы нищеты, то символы роскоши, одним махом из бедняков превращались в богачей, пусть даже влезая при этом в долги. Они объединялись под знаменем порока. Днем пьянствовали, спали, вздували купцов, а ночи делили между постелями шлюх и игрой в бассету или в совсем уж презренные кости. Завзятым их товарищем по разгулу был кузен - монсиньор Марио Герра, секретарь кардинала Монтальто, носивший сутану, хоть и не посвященный в духовный сан клирик.

Подделав отцовскую подпись, Джакомо выписал вексель на 13000 скудо, а тем временем три десятка кредиторов потребовали с его братьев сумму, достигавшую 16000. Изгнанные отцом Ченчи заняли один из его домов у ворот Рима. Наступил великий голод, и с конца зимы ввели карточки на хлеб. Истощенные, обезумевшие женщины неопределенного возраста настойчиво просили милостыню, дабы прокормить голопузую детвору, закутанную в лохмотья. К прохожим приставали проститутки обоих полов, порой не старше десяти лет. Изо дня в день на улицах подбирали мертвецов, и случалось, один скелет тащил за собой другой. Большинство неимущих прогнали из города, но оставшиеся отчаянно вопили по ночам на перекрестках. Когда в начале весны прибыло зерно из Романьи, вспыхнули мятежи: в Риме назревало восстание.

Богатому Франческо еды хватало, его сыновья добывали себе пропитание угрозами, а слуг оставляли на произвол судьбы. В Мон-течиторио тоже голодали, и одна девочка даже умерла, наевшись свечного воска. Бедствие закончилось только летом.

Франческо дал щедрое приданое внебрачной дочери Лавинии и выдал ее за своего поверенного Эмилио Мореа - беззаветно преданного слугу, которого он держал про запас, соучастника афер, а возможно, и преступлений, после чего Джакомо решил в отместку жениться на своей кузине Людовике Велли. Разгорелась очередная война. Франческо составил новое завещание, отписав сыновьям лишь законный минимум. Прознавший об этом Джакомо осыпал Людовику градом тумаков, тем более что она была бесприданницей, но отцовские алименты по-прежнему уходили на прокорм шлюх и виноторговцев.

Рокко тоже оказался ничуть не лучше, да и Кристофоро вряд ли бы что-нибудь изменил. Хотя все они ненавидели отца, им не под силу было оторваться от породившего их ствола, по венам растекался один и тот же про́клятый сок, сплачивая и отдавая всех троих на откуп истории.

— Но девочки, - робко подала голос служанка, - хоть девочки-то...

Ее подруга отвлеклась от чистки тазиков и, отбросив сальной рукой упавшую на лицо прядь, посмотрела на говорившую в упор:

— Ты же знаешь, яблоко от яблони недалеко падает...

***

Мой отец таким не был. Возвращение вспять. И вот приходится доставать детство из глубин, поднимать его с темного дна, но ведерце качается, переливается через край, продрогшее детство облепляют паразитическая пена и загнивающий ил. Нужно выдать на-гора далекое прошлое, еще более далекое прошедшее детство.

— Я немного похожа на него, - говорит Хемлок, самодовольно касаясь своей иссиня-черной шевелюры, ниспадающей по обе стороны гладкого лица. Ей двадцать пять.

— Расскажи, - просит X. Оба еще так молоды.

Хемлок раскачивается с каким-то глуповатым удовольствием. Ей очень нравится говорить об отце, хоть она и знает, что нельзя описать того, кого любишь.

— Взять, к примеру, тебя, X... Я даже пытаться не стала бы. Мы так часто повторяем, что истина - часть речи, обойденная молчанием. Что же ты хочешь от меня услышать?.. Налей-ка мне выпить...

Но через пару минут Хемлок уже вспоминает то время, когда она любила пить после него из стакана, как совсем еще крошкой кусала в шутку его за руки, как он рассказывал историю о Геркулесе, несшем на спине двух парнишек, которые смеялись над его черной задницей, историю Человека в железной маске и историю маркизы де Бренвилье. Вспоминает, как, повествуя о папаше Убю, он даже напевал песенку Молотил, очень забавно подрыгивая ногой. У него была смазливая мордашка и здоровые зубы, он закладывал за воротник, обожал женщин, с воодушевлением цитировал классиков. Он был человеком очень слабым, инфантильным, но отличался эгоизмом здорового животного. Зачастую эгоисты отдают очень много, сами того не замечая. Тем не менее, детство Хемлок было грустным, одиноким, пусть и особенным - в общем, именно таким, как надо. Отца Хемлок видела очень редко. Она не в силах забыть материнскую неприязнь, а он сам почему-то всегда напоминал что-то тяжелое, серое, холодное, как свинец. Неприязнь усиливалась, когда она заболевала и ощущала себя брошенной вещицей на пустыре, валяющейся в зарослях мяты и цикуты.

— Налей-ка мне выпить, X., пожалуйста...

Булькает вино. В открытое окно влетает пение дрозда, большой квадрат солнечного света касается края ковра, раскрывая там, точно глаз, шерстяную розу. Внезапно у Хемлок возникает полная уверенность, что когда-нибудь она вспомнит это мгновение во всех подробностях, и она действительно вспоминает его сорок два года спустя.

***

У Беатриче болели зубы, и всякий раз приходилось ходить за помощью в лазарет к сестре Кларе - совсем юной крестьянке с фиолетовыми глазами. Она колдовала над мягчительной мальвой, мочегонным укропом, кровоочистительными листьями малины, смягчающим бадьяном, рвотной чемерицей, которую следовало принимать с осторожностью, над укрепляющим десны, улучшающим память и отгоняющим злых духов розмарином. Беатриче почти всегда заставала ее одну, словно сестра Клара только ее и ждала, стоя перед горшками с желтыми и синими цветами, под свисавшими с балок пучками лекарственных трав, словно осенявшими ее балдахином, над которым сквозняки поднимали облачка пыли. Невзирая на приятное обхождение, сестра Клара почему-то внушала страх. Она говорила, что некоторые травы нужно собирать в полнолуние, но вместе с тем досадовала, что священное правило запрещает ходить по ночам за шершавыми или бархатистыми серенькими цветочками, что распускаются у самой земли или прячутся под листьями других растений. Порой она улыбалась и закрывала глаза, проходя мимо горшочков, где мокла рыжевато-белая масса. Даже изо рта у нее пахло бородачом, темной мятной свежестью, а еще утоляющим боль и вызывающим сновидения антидотом. Он-то и спасал при зубной боли.

— Самое главное - не ложись щекой на перьевую подушку, - говорила сестра Клара, когда послушница впорхнула в лазарет привлеченным цветами мотыльком.

— Зубная боль - это любовный недуг...

— Нам знакома лишь любовь Божья, а она - сама доброта, -удивленно сказала сестра Клара, и Беатриче тихонько заплакала.

Она обо всем узнала в тот самый день, когда дон Франческо призвал своих дочерей. Беатриче уже видела серо-желтые стены палаццо, слышала, как гремят по плитам пьяные шаги, как разносится по галереям рев, как часто и гулко сыплются удары.

Послушница поглядела на нее с хитрецой.

— Придется вырвать зуб, - сказала сестра Клара.

Беатриче застенчиво объяснила собственные слезы зубной болью и вышла из лазарета, прижимая к щеке тряпочку. На лестнице она столкнулась с сестрой.

Антонина, красивая девушка с соединенными прямой линией бровями, напрямик заявила, что больше не останется в доме отца и приложит все старания, чтобы поскорее выскочить замуж. Для Беатриче дела обстояли куда хуже. Уйти из монастыря значило отказаться от жизни без тумаков и обид, отказаться от гармонии, от легких дуновений ветерка, шелестевшего плющом на стенах и полупрозрачными листьями глицинии. Уйти из монастыря значило расстаться с Коломбой.

— Зубная боль - это любовный недуг, - заметила донна Антонина, пожав плечами, но ничего конкретного не имела в виду.

Антидот действовал не только на зубы, но и на разум. С расширенными, горящими, точно лампы, глазами, неестественной деревянной походкой Беатриче добралась до общей спальни, где надеялась отыскать Коломбу. Она была печальной, опухшей от слез и уже обратила лицо к пустыне одиночества. Внезапно Беатриче увидела, какой девушка станет впоследствии: вдовой с агатовыми четками такого же оливкового оттенка, как и ее шелковое платье; каштановые волосы слегка вьются под заколкой в виде сердечка, траурное покрывало окружает ее волнами фонтана. В выпуклом зеркале антидота, в лабиринтах опия, Беатриче увидела Коломбу такой, какой встретит ее шесть лет спустя. Сестра Клара явно переборщила с дозой.

Коломба порылась в своем ларчике и достала палисандровую шкатулку, легко помещавшуюся в ладони.

— Это самое ценное, что у меня есть, душа моя, хоть ты и заслуживаешь гораздо большего. Возьми и сохрани ее ради любви ко мне.

В шкатулке лежала индийская пряжка с граненым изумрудом, вставленным в широкую золотую оправу, со свисавшей серой грушевидной жемчужиной.

— Мой отец привез ее из Агры, когда торговал венецианскими золотыми покрывалами. Говорят, там была еще одна такая же, но он не стал ее покупать, поскольку дела шли уже неважно. Можешь носить ее на турецком тюрбане или повесить на цепочку.

После полудня два погонщика с мулами прибыли за дочерьми Франческо Ченчи, которые, закутавшись в длинные черные накидки, уехали в таком унынии, что даже не отважились обернуться.

В тот же вечер, услышав, как тихонько плачет Коломба, Пиппа задумалась, изменится ли ее жизнь? Добьется ли она откровенности, раскроет ли тайны или горе наглухо закроет Коломбу неснимаемой рубашкой? Сама того не сознавая, Пиппа принялась ждать любви, но, так и не дождавшись, в последний раз опустила жесткую решетку собственных век шестьдесят лет спустя.

Прекрасная Сполетина сделала длинный нос, испортила воздух, а потом, закинув пожитки на плечо, хлопнула дверью палаццо Ченчи и направилась прямиком в бордель на мосту Систо, считавшийся самой верной дорогой в больницу. После девятилетнего вдовства дон Франческо решил жениться и, по примеру собственного сына, тоже сочетался браком с женщиной из семьи Велли. Она прислала ему через Пульсоне свой портрет, где была изображена вся в черном, с молитвенником в руке и с отсутствующим взглядом.

Донна Лукреция Петрони, матрона с пышными формами и скромным интеллектом, оказалась после смерти своего мужа Фе-личе Велли в шатком положении. Она была матерью четырех детей, старшая дочь уже вышла замуж, и донна Лукреция с превеликой радостью подписала брачный контракт, по которому граф Ченчи обязывался обеспечить трех юных сироток образованием. Цена была весьма высока, ведь дон Франческо совсем ей не нравился.

Сжимая лампу, он догнал ее в коридоре как раз перед полотном Таддео Дзуккари и так грубо стиснул руку, что донна чуть не упала в обморок:

— «Юдифь и Олоферн», мадонна Лукреция... Художник отравил свою жену, когда она ему опостылела. Ну, или когда заболела. Или потому, что чересчур много жрала. Так устроен свет. Кстати, я слышал, вы всем рассказываете забавную шутку: дескать, лучше уж выйти замуж за дьявола, чем за меня. Ну так считайте, я выбрал вас, чтобы вы пожалели, что не вышли за дьявола!

После чего он странно расхохотался, грубо оттолкнул Лукрецию к стене и, продолжая смеяться, ушел. Голова его была втянута в плечи, блестящие полы черного атласного плаща раздувались над шароварами со «швейцарскими» разрезами, и со спины дон Франческо напоминал огромного таракана.

Поставив локти на стол, служанки глотали похлебку в ледяной кухне, где теперь пахло остывшими шкварками, плесенью да мышиным пометом. Неверный свет двух свечей углублял тени, слегка окрашивая бока предметов матовой охрой. Когда обсудили смерть служанки от малярии, разговор перекинулся на новую хозяйку дома - эту бедняжку...

— Не то чтобы злая, но и не добрая, - сказала Беппина. — Не то чтобы уродина, но и не красавица...

— У кого красавица-жена, тот всегда поет, а у кого горстка скудо, тот всегда считает, - подхватила Челио.

— Ты же ей прислуживаешь, Эмилия, и знаешь ее получше нашего...

— Да бросьте вы, всего три недели. Но она просто какая-то кукла тряпичная, вот что я вам скажу. Иначе бы не стерпела того, что намедни вытворил дон Франческо. Я сама была в той карете, и донна Беатриче - это невинное дитя - тоже. Ну, вы поняли... Хоть бы меня постеснялся, ну или собственной дочери! Как накинулся на эту болванку тряпочную да как задрал ей юбки под самое горло! Донна Беатриче, бедняжечка, вся с лица сошла и отвернулась к дверце. Потому как смотреть там было не на что, да и слушать все это хрюканье - Боже упаси: что твой хряк верхом на свиноматке. В карете и на глазах у собственной дочери, клянусь Мадонной!

Послышались громкие возгласы, затем вдруг опрокинулся кувшин с пикетом, и вновь наступила тишина.

— Если бы только это, - сказал конюх Шипио, и все с мрачным, понимающим видом промолчали, после чего принялись складывать пальцы колечком и засовывать туда указательный, показывать язык да подмигивать, хлопать ладонью по сжатому кулаку да стучать правой рукой по локтевому сгибу левой. В насмешках сквозил страх, ведь все поголовно боялись пышущего похотью хряка, козла, оленя, который преследовал их, осыпая ударами, - Зверя Апокалипсиса, древа карающего, дубины, фонтана, плодившего только увечья да ублюдков. Во всякое время он незримо присутствовал в темных лабиринтах палаццо. Дон Франческо прятался под складками гобеленов, вселялся в нарисованных на стенах итифаллических фавнов, валялся на тюфяках служанок. Запах его пота и семени пропитывал все, пронизывал кошмары игравших на теорбе прекрасных пажей и наполнял ужасом сны Беатриче.

Он проснулся в холодном поту, так как сам был собственным инкубом, своим же кошмаром, обращенным на себя зеркалом. В темноте он сел на зловонную солому и прислушался к негромкому гудению насекомых. Ему приснился костер, и этот костер напрямую угрожал его жизни. Гнусный порок... Crimen pessimum...[34] Улицы Содома в ту пору заполнялись путешественниками, некоторые из них селились там навсегда, и редкий римлянин хотя бы раз туда не наведывался. Но они хотят моей погибели!.. Так и есть: сам Джакомо отрекся от отца перед Святой инквизицией и заявлял в лицо каждому встречному, что синьор падре скоро поджарится, как поросенок, в жарком пламени костра. Не прошло и недели, как дон Франческо похудел вдвое. Его терзал страх. Кто даст против него показания? Как много тех, кому есть что сказать! Они и впрямь выступали один за другим в суде, опасаясь за собственную жизнь, запутываясь в сетях ненадежного словаря и зная, что, если графу Ченчи и на сей раз удастся договориться с правосудием, на их головы может обрушиться все что угодно. Конюх Маттео Бонавентура рассказал, что отверг приставания дона Франческо, но затем наблюдал в замочную скважину, как тот насиловал молодого лакея по прозвищу Косой. Другой слуга, Клементе Анаи, со слезами поведал, как хозяин ущипнул его за ягодицы и при всем честном народе поцеловал в губы: «Борода кололась, как шиповник». Андреа да Кортона, рабочий, выполнявший какое-то поручение в палаццо, явился вместе с матерью, заплаканной крестьянкой в соломенной шляпке, похожей на ореол пьеты. В первый раз Андреа удалось убежать, бросив под ноги дону Франческо ведро, но уже на следующий день хозяин прижал его в небольшой комнатке (Господи, помилуй!). Теперь уж отбивался сам Ченчи, решительно все отрицая, уличая свидетелей во лжи и пытаясь довести обвинение до абсурда. Но этот бахвал и фанфарон буквально опешил, когда в зал эффектно вошла Прекрасная Сполетина в одолженном платье. Она не забыла ни побоев, ни окончательного изгнания и, хорошо понимая, что ее показания могут дорого обойтись ей самой, обстоятельно рассказала о постыдных услугах, которые дон Франческо принуждал себе оказывать.

— Уповая на сострадание вашей милости, я вынуждена признаться, что в первый раз спала, как сурок, но внезапно подверглась его невозмутимым, неуместным и желчным домогательствам, после чего закричала - впрочем, не «караул», ведь, как ни храни целомудрие, а палки бояться меньше не станешь, - уж вашей ли милости этого не знать! Что же касается остальных разов, я больше ничего не помню, ведь когда столько всяких дел...

Несмотря на сбивчивость показаний, Прекрасная Сполетина была самой опасной свидетельницей, и дон Франческо почувствовал, что ему конец. В тот же день он направил Клименту VIII[35] прошение, смиреннейше умоляя распорядиться о его освобождении, дабы он мог наконец «позаботиться о финансовых договоренностях, условия коих пусть любезно соблаговолит установить Ваше святейшество...»

Папа держал двумя пальцами письмо, которое хотел прочитать сам - по своей привычке все тщательно разбирать, проверять и контролировать. Добившиеся его избрания испанские кардиналы полагали, что держат папу в кулаке, тогда как в действительности это он влиял на иберийскую политику через коннетабля Испании Асканио Колонну. Папа не позволял собой командовать и нередко впадал в страшный гнев, ураганом подталкивавший его к поступкам и речам, недостойным верховного понтифика. Тогда он забывал даже о собственной хитрости, о желании объединить власть и деньги в своих руках, за которыми, по словам венецианского посла, необходимо следить пристальнее, нежели за взглядом. Климент VIII был высоким и плотным, с вытянутым, толстым, мертвенно-бледным лицом, неухоженной бородой, грустными глазами, суровыми и нередко полными слез, ибо он то и дело плакал, когда служил мессу, наблюдал за религиозными процессиями либо взбирался на коленях по Скала-Санта. «Как поживает святой отец? - иронично спрашивал Генрих IV[36] папского нунция. - По-прежнему хнычет?» Эта беспредельная грусть прекрасно сочеталась с финансистскими талантами святого отца и семейственностью, поднявшей до невиданных высот практику непотизма. Доходы счетной палаты за последние годы значительно приумножились, но долги соответственно увеличились, и после своего восшествия на папский престол Ипполито Альдобрандини обнаружил пустые сундуки и дефицит в двенадцать миллионов скудо. Тогда он поскреб по Сусекам, извлек прибыль из процентов, размер которых сам же и установил, подсчитал, вложил, потерял, заработал, вновь потерял - теперь уже более трех миллионов, озолотил племянников, сколотил новый капитал и постоянно играл, играл, играл на бирже...

Климент VIII положил письмо, вытер кружевным платком слезы и устало сказал молодому доминиканцу, который, спрятав руки в рукава, молча ждал распоряжений его святейшества:

— Увы, это составит сто тысяч скудо... Меньшей суммы мы просто не можем себе позволить. Плюс, конечно же, судебные издержки. Запрещение покидать палаццо Ченчи и выезжать из Рима вплоть до нового распоряжения, за нарушение - штраф в размере... Дайте подумать... Ну, скажем, сто пятьдесят тысяч скудо... Ничего не поделаешь...

Доминиканец поклонился. Подняв голову и встретившись взглядом с Чинцио Альдобрандини, которого дядя недавно назначил статс-секретарем, он заметил в них искру ликования. Новая кумовская аристократия ненавидела старинную средневековую знать.

Счет был явно завышен, но Франческо все же избежал костра. Отныне он мог рассчитывать на алчность нового папы, как ранее полагался на корыстолюбие его предшественников. Он снова вышел на свободу, но в застенках Кампидольо успел подхватить в придачу к своей оспе еще и чесотку, покрылся рубцами с коричневатыми струпьями, лишился зубов, а по всему его телу расцвели омерзительные шанкры и гуммы. К козлиному смраду теперь примешивался запах кожи и кнута. После возвращения мужа донна Лукреция провыла и прорыдала всю ночь. А наутро вышла истерзанная, согнувшись вдвое.

Они заполонили весь дом - в перекошенных чепчиках, с мешками под глазами от румян и побоев, - порой глупо ухмылялись, проходя мимо Лукреции, Антонины или Беатриче и даже делали реверансы, а затем украдкой показывали непристойные жесты. Они бегали, плакали, ссорились и никогда не смеялись. Спотыкались в своих башмаках и якобы кокетливым движением приподнимали расползавшиеся края юбок, а слуги плевались у них за спиной. Некоторые рядились в мужскую одежду, надевая тряпье с чужого плеча - слишком широкое или, наоборот, куцее. Эти потаскухи самого низкого пошиба получили прозвище cortigiane da candela[37] из-за того что они могли заниматься своим ремеслом лишь в потемках или, возможно, по другим, еще менее благовидным причинам. Среди них были как совсем юные, так и увядшие под слоем трескавшихся румян. Дамы Ченчи краснели и стыдливо отворачивались.

В тот день Беатриче сидела у окна и срисовывала ботаническую иллюстрацию из альбома Якопо Лигоцци[38]. В вазе с узором из овалов и пятилистников стояла цветущая цикута, рядом в воздухе висело яйцевидное семя, а вверху было старательно выведено длинными, наклонными, словно убегавшими буквами название: Conium maculatum[39]. Правда, растение также называли ложным кервелем, мышиной травой, собачьей петрушкой, гадючьей кровью, кровавым вёхом, ведьминым дягилем или добрым гением. Лесная красавица.

Беатриче тщательно прорисовывала зубчики листа, рассматривая их вблизи (от ее близорукого взгляда ничего не ускользало), когда в комнату вдруг ворвалась Антонина с распухшим лицом и капающей из ноздрей кровью.

— Синьор падре не желает давать мне приданое, - она выплюнула красный зуб, - а я не желаю жить в борделе!

Затем она открыла шкафчик и достала писчие принадлежности: «Его Преосвященству Преподобнейшему Кардиналу Алессандро Монтальто...»

Тем временем дон Франческо тоже писал, положив руки на инкрустированную столешницу. Нужно было кое с кем расквитаться. Джакомо, подкупивший, по его словам, свидетелей, которые дали против него показания, сейчас сидел в тюрьме Корте-Савелла за попытку отравления собственного отца. Мать внебрачной дочери Секондина и готовый на любые подлости паж Серджио поклялись, что видели, как Джакомо подливал что-то в вино хозяина.

«...Ноги у меня похолодели и занемели, по телу пополз мороз, а сердце сковал паралич, меня посетили неясные образы и фантазмы, я почувствовал головокружение и дрожь, словно выпил цикуты...»

Люди Джакомо полностью опровергали утверждения запутавшихся в противоречиях свидетелей, и, сочтя обвинение беспочвенным, суд предпочел закрыть дело.

В ту пору завязалась бурная переписка. Монтальто просил папу принять меры, чтобы заставить Ченчи прилично обходиться с сыновьями, дать приданое дочерям, прекратить наконец их унижения и не принуждать к недостойной их положения работе.

«...Полагаю, Вашему милостивому Святейшеству приличествует сделать так, чтобы Франческо Ченчи более не заведовал и не распоряжался собственным имуществом, поскольку всем известно, что он ввергает свое многострадальное семейство в бездну погибели...»

В перерыве между приступами ярости и слез Климент VIII пришел к решению, что Монтальто прав и Ченчи обязан немедля выдать старшую дочь за Лючио Савелли, барона Риньяно - спокойного человека, потерявшего два года назад жену Плачиду Колонна и имевшего маленькую дочь. Антонине повезло: семья мужа радушно приняла эту красивую девушку со скудным приданым, «познавшую больше зла, нежели добра». Что же касается дона Франческо, папа не стал отстранять его от заведования собственным имуществом, дабы тот не лишился возможности «ввергать свое многострадальное семейство в бездну погибели»... ну и, разумеется, выплачивать штрафы.

Падал снег. Беатриче и Лукреция укрылись на кухне - единственном месте, где горел камин. Лукреция штопала рубашку. Беатриче смотрела на пламя, упираясь локтями в колени. Почему папа не распорядился выдать замуж и ее?.. «Двери нашего дома для вас всегда открыты, светлейшая синьора», - сказал ей на прощанье зять, а сестра несколько раз повторила, что с радостью примет ее у себя в Риньяно, однако положение бедной родственницы Беатриче претило. Она осталась дома и теперь, угрюмо склонившись, смотрела на огонь. Заплетенные на спине косы прикрывала старая шаль.

— Шелудивый пес, - сказала девушка.

Лукреция отозвалась презрительным вздохом и слегка покачала головой с каштановым шиньоном-какашкой. Чтобы хоть как-то компенсировать выдачу скудного приданого Антонине, дон Франческо отказался оплачивать пансион детям Велли. Лукреция была в отчаянии, ведь муж наградил ее вдобавок французской болезнью.

В церкви Сан-Томмазо служили панихиду, и снег заглушал колокольные звоны.

Вошел Косой, закутанный в плащ по самый нос:

— Отпевают старуху Гаэтану, кухарку дона Паскуале.

— Смерть повсюду, - сказала Беатриче.

— Да уж, - согласился Косой, бросив на стол пригоршню лука.

Оскаленная Смерть плясала на церковных плитах и монастырских капителях. Размахивала косой, протыкала костлявым пальцем дырки в грудных клетках, сталкивала в ночной Тибр поздних прохожих: вздувшиеся тела мчались по волнам, которые затем выбрасывали их на берега острова Сан-Бартоломео. При свете смоляных факелов красные кающиеся грешники несли перед моргом фантастическую вахту, а у большого катафалка священники служили мессу по всем утонувшим в этом году.

— Скоро карнавал, - вновь заговорил Косой.

— Тьфу, карнавал! - Лукреция снова насмешливо хмыкнула и сложила заштопанную рубашку.

Комедианты играли для народа на пьяцце Навона, для богачей - во дворцах, а для скупцов не играли никогда. Лишь карнавал давал людям возможность вместе повеселиться, но для этого нужно хотя бы выйти из дома. Быть может... дон Франческо и правда собирается подлечиться в госпитале Сан-Джакомо? Конечно, он часто мелет всякий вздор, да к тому же из-за своей подозрительности не рискнет освободить подмостки. Беатриче подумала, что все равно не стоит отчаиваться, и, встав, закружилась по кухне в танце.

Quanto é bella giovinezza

Che si fugge tuttavia!

Chi vuol esser lieto, sia:

Di doman non c’è certezza.

Ей шел восемнадцатый год.

Празднествами руководил папский управляющий, который подавал сигнал к началу, приказывая звонить в колокола на Капитолийском холме. Затем устраивались бега между заграждениями и помостами, расставленными вдоль виа дель Корсо до самой пьяццы дель Пополо. Бег детей, где победителя награждал понтифик. Бега исколотых до крови, исхлестанных ремнями ослов и свиней. Скачки берберских жеребцов, опрокидывавших все на своем пути, оставляя за собой горячий и терпкий запах. Трагический бег неимущих стариков, забрасываемых перезрелыми апельсинами. Наконец, бег евреев: скакавшие по бокам всадники изводили их до смерти под оглушительный смех зрителей. Управляющий наблюдал за бегами из большой золоченой кареты с папскими гербами, окруженной гвардейцами, расталкивавшими толпу и экипажи.

Вывешенные на балконах ковры, зажигаемые с наступлением темноты факелы и расставленные вдоль стен табуреты придавали городу сходство с бальным залом, вот только бал был какой-то потусторонний - с беспокойными призраками, вдруг надевшими маски для инфернального представления. Масками заполнялись клокотавшие, запруженные улицы, где сперва бросалась в глаза сероватая масса, мешанина всех цветов, в которой проступали резкие переходы света и тени. Эта дрожащая лава текла между каретами и лошадьми, заглушавшими ржанием гул толпы. Стоило какой-нибудь лошади немного замешкаться, и заднее колесо переезжало ей ноги: она падала, увлекая за собой встававших на дыбы соседних. На спины агонизирующих мучениц опускались дубины и бичи - и все это под грохот барабанов, писк волынок, разрывавших песни в клочья, да шум голосов, порой пробиваемых гвоздями женского визга. Вереницы смрадов, процессии зловоний, цепочки душков продвигались и отступали вместе с толпой в масках, катились руслами улиц по воле людских волн.

Они нетвердо стояли на ногах, сталкивались плечами и ягодицами, пробирались вперед вслед за чужими бедрами, протискивались между незнакомыми руками, продолжали в том же темпе, спотыкаясь на ходу, пятились под натиском локтей и хребтов, но упорно ковыляли дальше, словно повинуясь тайным приливам и отливам. Рваные парасоли, ветхие лохмотья и насаженные на палки манекены раскачивались над столпотворением, бородатые гиганты в женских нарядах задирали на себе красные платья, а за ними шли итифаллические полишинели, рогоносцы в отрепье, весталки и трагические музы с масками, похожими на отрубленные головы, в руках. Вакх и Ариадна, парочки в кастильских костюмах, армяне в кафтанах, древние греки, неаполитанские рыбаки, Капитан и Арлекин, адвокаты в двойных, смотревших вперед и назад масках, Меркурий, скачущие привидения в саванах, чародеи в остроконечных колпаках, куаккуэри[40]с выпяченными накладными животами, мнимые роженицы с синевшей на подбородке щетиной и полишинели, полишинели, полишинели... В черных масках и пыльных, обсыпанных мукой холщовых одеждах, они несли в заплечных корзинах детей или переодетых ребятишками увечных животных, играли на свирели, пели за переносным аналоем, в дамских чепчиках или с птичьими клетками на головах волокли телегу, откуда их король выкрикивал непристойности из-под лиственных гирлянд и цепей с бубенцами. Кое-где виднелись голые, слепые и мертвенно-бледные, как у Лазаря, лица и черепа - трудно сказать, настоящие или из лакированной кожи. Нередко эти люди несли поломанные портшезы, в темной глубине которых угадывался силуэт старика - разрисованного белилами и киноварью упыря. Эти сумеречные кортежи, иногда возглавляемые вестниками с сосудами под покрывалом или со скелетами в митрах, обладали удивительной способностью появляться и исчезать неуловимо для глаза.

Но с наступлением темноты все менялось, так что целые столетия пожирались рыжим светом факелов и ракетным порохом: Вечный город вновь завоевывали божества и их служители. Они прибывали со свитой Диониса, под звуки флейт, систров и оглушительных тарелок. Темно-красные шерстяные розы, помпоны и флоке[41], золотые и железные бубенцы, колокольчики, гремевшие амулеты, цепочки и цепи, стеклянные, глиняные и серебряные ожерелья, звеневшие друг о друга медные диски и браслеты, подвески на ушах нарумяненных кастратов в костюмах нимф, зверски распевавших фальцетом и чаще всего пьяных (шаг назад - два прыжка вперед), бледных, как страусовое яйцо, с умащенными бальзамом и заплетенными в косы волосами, в присыпанных пурпуровой пудрой или фиолетовым песком париках, с подведенными карандашом ресницами, нарисованными до ушей губами, подкрашенными африканской хной ладонями и подошвами, в кожаной одежде или в глазчатых шкурах - все они бежали по улицам Рима с факелами и розгами в руках: загримированные сажей распорядители празднеств, расцвеченные татуировками из запекшейся крови.

В тот год светила образовали зловещие соединения, а Лабеля в особенности беспокоил восьмой солнечный дом. Звездочет постился, усердно молился, справлялся в священных текстах и рисунках книги «Сефер Йецира»[42], которая изрекает буквенные пророчества, раскрывая божественные замыслы лишь достойным. Наткнувшись на предостережение, он продолжил молиться и смиренно ждать своей участи. С возрастом Лабель располнел, и его коварно выбрали для участия в беге. Когда он сильно отстал, один из всадников проткнул ему ребра копьем, и астролог рухнул под копыта лошадей.

После двухлетнего изгнания в Рим вернулся Рокко Ченчи. Никто не забыл, как еще в семнадцать лет он наводил ужас на всю округу, выламывая двери и появляясь с мечом в руке, или избивал тибрских рыбаков, если они возмущались этими глупыми выходками. Франческо отказался платить за него 5000 скудо штрафа (ему хватало и собственных расходов), и Рокко бросили в тюрьму, отчислив перед этим из университета Падуи. Но это ничему его не научило, «ибо в злонамеренную душу не проникнет ни знание, ни премудрость». Единственным его законом было насилие. Рокко был высоким, очень красивым юношей, из всех Ченчи больше всего похожим на Беатриче, старше нее на год. Свое возвращение он отметил скромной кражей, похитив из отчего дома четыре штуки шелка, различные броши, четыре рубашки, одиннадцать носовых платков, пару подушек и серебряный тазик.

Вечером Пепельной среды Рокко с друзьями, вооруженные мечами и кинжалами, заметили шедшего навстречу Амилькаре Орсини, пажа кардинала Монтальто. Закутанный до самого подбородка в плащ, тот неторопливо двигался по мосту деи Кваттро Капи, даже не думая уступать дорогу.

— Посторонись! - шагнув вперед, сурово крикнул Рокко.

— Это тебе, Ченчи, сыну бастарда, впору посторониться!

— Сам ты бастард, сукин сын!

Оба уже оголили клинки, но, видя, что приспешники Рокко тоже достали оружие, Орсини резко развернулся и пустился наутек. Некоторое время они гнались за ним, пока он не спасся в хитросплетении улочек и двориков. Но все прекрасно знали, что этим дело не кончится.

Десятое марта выдалось слишком жарким, и к вечеру поднявшийся с Тибра сырой туман окутал весь квартал делла Регола.

Добравшись вместе с тремя друзьями до угла церкви Санта-Мария-ин-Монтичелли, Рокко неожиданно столкнулся с Орсини и двумя его людьми в черном.

— Ченчи, ты оскорбил меня. Это можно смыть только кровью.

Не успел Орсини закончить, а Рокко приготовиться к бою, как паж воткнул ему в глаз клинок. Кровь хлынула коралловой веточкой, выгнулась дугой, и Рокко рухнул наземь. Пока слуга быстро откупоривал припасенную бутыль с вином, а другой поддерживал умирающего, третий побежал стучать в дверь кюре. Тот прибыл в мгновение ока.

— Сын мой, призови хотя бы имя Иисусово!

Но Рокко уже окутал смертельный мрак. В сопровождении читавшего молитвы священника слуги отнесли уложенного на доску господина в палаццо Ченчи. Стоя во дворе под колоннадой, Беатриче увидела их, окруженных этим поднявшимся с Тибра сырым и мягким туманом, и, сама ни жива ни мертва, без единого слова провела в высокий покой. Они прошли мимо «Юдифи и Олоферна», оставляя на каждом шагу пурпурные звезды. Насилие порождало насилие в нескончаемой череде отголосков. Четыре года спустя Амилькаре Орсини, командовавший тосканской галерой в восточных морях, высадился с тремя сотнями воинов на острове Хиос, где был злодейски убит местными жителями.

Когда об этом сообщили лежавшему в больнице дону Франческо, он спрыгнул с тюфяка, раскидав постельное белье и опрокинув ночные горшки.

— Это правда? Правда?.. Черт подери, да это нужно отметить!

В тот же день он вернулся домой и заявил, что по случаю столь радостного события намерен кутить, бражничать и дебоширить. В кои-то веки он забыл о своем скопидомстве: не прошло и недели, как он собрал в загородном доме в Филетто гостей.

В перистиле накрыли длинный стол, украшенный гравированными вазами,с охапками нарциссов и фиалок, между которыми стояли тазики из позолоченного серебра с охлаждавшимся вином. Кортезе с его тонким букетом, бледно-желтое, как зимнее солнце, москато из Кастеджо, сухое и свежее, отсвечивавшее зеленью терлано и благоухавшее дикими травами москато из Асти. Вдоль колонн ниспадали большие портьеры из синего полотна (то полностью расправленные, то собранные складками), прикрывавшие террасу от уже знойного солнца, и в просветах между ними взгляд выхватывал фрагменты спроектированного Виньолой[43] сада. Кипарисовая аллея вела к ротонде, где вода из трех расположенных друг над другом бассейнов переливалась в полукруглый резервуар, на конце которого, в искусственном гроте, играл на лютне Орфей. Одна половина сада делилась на квадратные клумбы и склоны, вдоль них стояли большие глиняные урны с лавром и шарообразным самшитом. Другую половину занимал лабиринт, в центре которого высился небольшой круглый храм с пляшущими сатирами на фризах. С обеих сторон лабиринт окружали два потайных садика, где когда-то выращивали лекарственные травы, теперь же они сплошь заросли овсюгом, крапивой и цикутой.

Гостями были старые знакомые: племянник герцога Гонзага, архиепископ Сплитский, кардинал Мантуанский, Толомео Висконти, Лодовико Барберини, Марцио Колонна, герцог Маттеи, кардиналы Монтальто, Корнаро, Манчини, Альдобрандини - еще до начала пира все уже были навеселе, за исключением Пьетро Альдобрандини, ограничившегося чистой водой: его желудок не принимал вина.

Под звуки военных труб внесли первую перемену, состоявшую из протертого рисового супа с телятиной и смазанных желтком голов козлят. За этим последовали шестьдесят цыплят по-каталонски и восемнадцать блюд с фазанами и павлинами, у которых оставили перья на шее и хвосте. Тем временем двое испанских шутов сыпали грубыми шутками, играя на тарелках и стуча в баскский барабан с серебряными бубенцами. Затем подали пиалы с подслащенными сливками и фрукты, после чего пустили по кругу мисочку с благовонной водой для обмывания пальцев, а потом сняли скатерть и поставили на стол марципаны, драже и сахарные конфеты. Вслед за этим обнаженные шлюхи исполнили танец с заколкой и шляпой, изобиловавший похотливыми жестами и непристойной мимикой. Синие шторы трепал бриз, принося садовые запахи и овевая вянущие букеты. Пронзительная, тяжелая музыка заглушала голоса и звон бутылок, в неожиданных паузах бессвязные обрывки фраз отскакивали рикошетом, точно камни. Шлюхи резко вскрикивали, если нечаянно наступали на осколок или если их случайно обрызгивали соусом. Усыпанный крошками стол превратился в усеянный галькой, лужами и обломками песчаный берег после отлива, в заброшенный пляж, где длинными водорослями валялись намокшие перья. Уже пожелтевший свет отделывал светлой каймой силенов и рога изобилия на кубках, подчеркивал вязь на тазиках, очерчивал блюда, проходил золотой нитью по кромке бокалов, внезапно постукивал пальцем по стенкам бутылок, на которых вдруг вспыхивали огненные звезды. Зеленые и синие мухи, словно раздувшиеся от личинок блестящие феи, собирали объедки и затевали потасовки. Когда вино ударяло в голову, гости располагались поудобнее под столом. Пока шлюхи изощрялись в акробатических позах, кардинал Корнаро склонился к соседу:

— Почему Ченчи не устраивает бои животных, мы сами обычно тешим гостей? Неужели его мошна настолько отощала?

— Ох, всякий раз, проливая кровь, он вынужден выкладывать скудо. Чего он не умеет проливать, так это слезы.

Франческо подслушал, догадался или, возможно, предвидел эти упреки. Он весь посинел, взор затуманился. Покачиваясь, хозяин встал, рыгнул и уперся обеими руками в стол.

— Вам ли пристало рассуждать о пролитой мною крови или слезах, которых не удостоился этот негодяй - мой сын? Не потому ли, ваши преосвященства, вы носите пурпурные мантии, дабы скрыть пятна пролитой вами самими крови? Продажные кардиналы! Погрязшие в симонии канальи и фарисеи! Прелаты-безбожники! Мерзавцы!

Перелетев через стол, бокал разбился о мраморную колонну, и вино окутало ее розовой пеленой. В кардинала Мантуанского угодил украшенный Марсом и Венерой кувшин для воды, и духовная особа рухнула на пол. Корнаро сцепился с Ченчи, тут же завязалась всеобщая свалка.

— Капля дерьма в священном елее!

— Развратный козел!

— Хряк-сифилитик!

— Сраная свинья!

— Пошел к черту, ищи дурака!

— Сам ищи, пердун непотребный!

Выставленные, как дротики, руки, горящие в застывших глазах звезды, носок туфли в дряблом брюхе, костный хруст, сверкающее в ранах стекло, неслышный шум брызжущих вен и железистый вкус крови на языке, рычание разъяренных зверей, уханье и глухие удары плоти о мясо, трескающиеся фаланги. Кардинальская мантия Корнаро все же не скрыла хлынувшей из носа крови, ну а шлюх обступили воспользовавшиеся суматохой испанские шуты.

Очень узкие, белоснежные руки Беатриче касались струн псалтериона, на котором путти[44] с копьями охотились на дракона.

Bacchiami, vita mia, prima qu’io mora...

Fa de’ tuoi bad una catena

Che dalle labbra mie descenda al core

E’l laghi alia tua lingua, alma sirena...[45]

Голос был чистый, чуть тонкий. Тучки небесные - это барашки, душа моя. Уж скоро у монастырских колодцев расцветут первые розы.

«На память обо мне... На память обо мне...» Оставленная струна дрожала. Губы сомкнулись, но голос все еще звучал. Дверь хлопнула о стену, и стук застыл, словно повиснув на крючке. На коричневом фоне галереи возник дон Франческо: втянутая в плечи прыщавая голова, отвислые губы, оскал беззубого рта. Неподвижный и безмолвный отец грозно смотрел на Беатриче.

В больнице у него было достаточно времени, чтобы подумать о дочери.

На второе приданое он не раскошелится - только не для нее. Он не спустит с нее глаз, и она не ускользнет, как Антонина, ведь он ее ненавидит, но вместе с тем жаждет. Под его злобным и похотливым взглядом Беатриче затряслась, как стебелек. Пролетели столетья, прежде чем он развернулся и, не сказав ни слова, удалился по коридору. Она услышала его затихающие шаги, а затем - грозную или, наоборот, успокоительную тишину и, подобрав обеими руками юбки, бросилась к лестнице.

— Челио, Челио! Сходи за жестянщиком, пусть поставит мне запор на дверь!

— Нельзя, донна Беатриче... Мы не вправе что-либо менять без распоряжения хозяина.

Беатриче настаивала, но слуга остался непреклонен. Возвращаясь в свою комнату, она прошла мимо Юдифи, бросившей на нее двусмысленный, но явно ироничный взгляд. Одни говорили, что Таддео Дзуккари отравил жену цикутой, другие это отрицали - ясно лишь, что она не обрела покоя в могиле. Беатриче задумалась: обретет ли отец? Или, возможно, он вернется еще более страшным призраком? Ужасная мысль! Пока Франческо не было дома, Беатриче навещала невестку Людовику, ежегодно рожавшую по ребенку. Повстречав в комнатке Джакомо, Беатриче не удержалась и спросила:

— Это правда, Джакомо... Насчет яда?..

Он стоял вполоборота, почти отвернувшись, так как она задала вопрос, когда он уже уходил. Джакомо оглянулся через плечо, слегка замедлив шаг.

— О некоторых вещах не принято говорить, дорогая сестра...

И потом, уже дойдя до двери:

— Я бы назвал это образцом супружеской любви...

Ее озадачил этот уклончивый ответ и особенно - заключительная острота. Если верить письмам Коломбы, недавно вышедшей замуж за торговца шерстью, супружеская любовь - страшная штука. Невзрачный и кроткий Джанфранко де Сантис был помешан на коммерции и зачастую далеко уезжал по делам. Коломба встречала его с опаской, памятуя о своих отвратительных обязанностях, но покорно их выполняла, поскольку мечтала зачать ребенка. Ребенок был самым заветным ее желанием, которое почему-то не сбывалось. Порой Коломба чувствовала себя способной похитить чужое дитя, и ее добрый взгляд ожесточался от вожделения, когда она видела мать, качавшую на коленях малыша.

Из палаццо Ченчи хозяин собственноручно выкрал псалтерион и теорбу. Завернув инструменты в покрывала, он отнес их барышникам, некогда скупившим драгоценности Эрсилии.

Беатриче старательно спрятала самые дорогие свои сокровища: индийскую пряжку, жемчужное ожерелье, золотую шкатулочку и пару книг. Она зарыла все это под грудой тряпья на дне корзин, расставленных по закуткам старой башни над Тибром, где с давних пор был устроен хозяйственный склад.

— Шелудивый пес!..

Тем не менее, злобный и недовольный дон Франческо вызывал жалость: его изматывало одиночество, которое он пытался заглушить распутством, жестоко страдая где-то в зловонных потемках своей души. Но в перерывах между попойками и блудом одиночество вновь переходило в наступление, оставляя его наедине с собой - с тем единственным, мерзким, источавшим гной и злодейства спутником, которого он видел порой в зеркалах. Ему желали погибели. Смерти. Его сыновья наверняка добьются своей цели, оставаться в Риме опасно.

В таком состоянии духа дон Франческо счел уместным проверить дела и посовещаться с нотариусом Доменико Стеллой.

В небольшом кабинете, где на стенах висели кожаные сумки с личными делами, а клепсидра, которую забыли перевернуть, зрительно отодвигала лица и предметы к горизонту крошечной пустыни, Стелла объяснил ему положение. Счета в бедственном состоянии, и даже огромное богатство Ченчи скоро не сможет выдерживать столь ощутимых потерь. За краткий промежуток времени на штрафы и налоги ушло более 200000 скудо, перечисленных в папскую казну, заплаченных за молчание, потраченных на аннулирование жалоб и заметание следов, не говоря уж о казенных средствах, которые дон Франческо был вынужден израсходовать, чтобы выпутаться из беды. Поскольку дефицит в 50000 скудо превосходит реальный доход, возможно, придется продать с торгов часть недвижимого имущества, дабы умилостивить папскую казну, перед которой Ченчи все еще оставался в долгу. Доменико Стелла посоветовал запереть палаццо Ченчи, распустить прислугу и переселить обеих женщин в деревню, где они смогли бы жить малым.

Дон Франческо не знал, какое жилище выбрать: земли в Папской области казались ему недостаточно безопасными, а владения в Неаполитанском королевстве находились слишком далеко. Нужна была какая-нибудь резиденция на полпути, хорошо охраняемое, уединенное местечко - к примеру, замок Ла-Петрелла-суль-Сальто, построенный на вершине скалы у границы двух государств и принадлежавший его другу Марцио Колонне, князю Загароло и главнокомандующему папской пехотой. Если Колонна уступит ему Ла-Петреллу, Ченчи сможет безнаказанно вести там распутную, необузданную жизнь, переезжая с места на место по воле судьбы, но главное - заточить Лукрецию и Беатриче в крепости, откуда их жалобы вряд ли будут хоть кем-нибудь услышаны.

***

X. с несколькими друзьями пьет янтарное загароло во дворе траттории на улице Каталана, в двух шагах от палаццо Ченчи. Уже почти осень. Осень 1928 года. Девушки и парни все пьяные. Какой-то тип в надвинутой до бровей большой черной шляпе поет квакающим голосом скабрезные лацийские песенки, аккомпанируя себе на гитаре. Сквозь туман X. видит женщину, гадающую по руке:

— С зелеными глазами...

— Нет-нет... Только не с зелеными, это не мой тип... Черные глаза, черные... Цвета темного вина, гм-гм...

— А я говорю - зеленые... Вот увидите...

Гулкие слова разлетаются во все стороны.

— Это мы сами черные... Зеленая лягушка... Froschkӧnig...[46] Ну да, ты же хорошо помнишь ту англичаночку, ее мать еще повесилась в Аллахабаде или в Калькутте... И превосходный ученик Кокошки... «Трехгрошовая опера», ве-ли-ко-леп-но... Будто история геморроя, рассказанная Гонкурами... Есть еще вино?.. А-ха-ха! Уродливая любовь!.. Думаешь, этот сумасшедший никогда не сможет прийти к власти?.. Но очень опасен, да и шесть миллионов безработных... Принесли уже вино?.. Разрушить форму, а затем воссоздать ее в новом пространстве... У нее пристальный взгляд плюшевого медвежонка. .. Волосы редкие, но жирные... Это вино...

Очень теплый вечерний воздух пахнет древесным углем, нагретым мрамором, свежей рыбой. Девичья кожа в светлых вырезах платьев кажется почти черной. Одна русская плачет: она влюблена в своего отца, у которого в Леваллуа фабрика по выпуску зубной пасты, а кроме того он владеет акциями швейцарской фармацевтической промышленности. X. так и не удается расслышать имя девушки. Тип с квакающим голосом собирает пожертвования, ему дают либо слишком много, либо вообще ничего. По кругу передаются новые бутылки. X. чувствует себя хорошо, но думает совсем о другом. X. в ином измерении, в мире лебяжьего пуха. В тысячах километров отсюда проказница Хемлок засыпает в тонкой рубашке, размышляя над сказками мадам д’Онуа[47], которые она читала полдня, восхищенно водя пальцем по строчкам.

X. вспоминает юность и роняет письмо, написанное Хемлок из Рима. Как далек и туманен Рим, как далеки воспоминания о том вечере в траттории - X. не помнит ее названия и забыл, где она находится. Друзья умерли, рассеялись, исчезли, но осталась память о пламени свечей в римской ночи - желтом на бордовом, о девичьей коже, ну и конечно же, о русской эмигрантке с ее отцом: плевать на все, жизнь прошла, клепсидра почти опорожнилась, пусть и не до конца.

«...Телевидение еще глупее нашего, если только такое возможно. Ну, что еще? Маркиз, не упускающий случая попенять на мой эгоизм (впрочем, весьма любезно), шлет тебе дружеский привет. Временами я вынуждена признать его правоту, и меня терзают угрызения совести, но затем я вновь начинаю относиться к себе столь же великодушно, как ты изволишь относиться ко мне. В Париже я быстро улажу дела и, как обещала маркизу, позабочусь о “Юдифи и Олоферне”. Не считая того, что с радостью повидаю Таню. Она поднимает тонус. Как только вернусь домой, расскажу тебе о распорядке, который я устанавливаю на то время, пока буду в Индии. Ты все увидишь, только не волнуйся. Да ты ведь и так прекрасно знаешь о двойственности нашего положения... Оно напоминает частые здесь плиточные полы с ромбами, которые кажутся то вогнутыми, то выпуклыми, но это зависит не от угла зрения, а от состояния души и от того, каким путем воля направляет воображение. Так и у каждой вещи есть, по меньшей мере, две стороны».

X. складывает письмо причудливо неестественными жестами, с манерной грацией танцующего котильон: пальцы согнуты крючком и растопырены, круговые движения запястий, пляска крабов, словно приходится совершать подготовительные повороты, невыразимо сложные крошечные прыжки, тогда как на самом деле пальцы просто уже не могут шевелиться иначе - все жесты искажены, слабы, тяжелы.

X. глубоко вздыхает, из глаз с новой силой катятся слезы. Здоровые люди смотрят на вещи под принципиально иным, здоровым углом. Тут фундаментальное непонимание. Мы на разных волнах. Точки зрения не сходятся. Положение в целом ложное, чудовищно ложное. Нет никакой возможности встать на место другого, особенно на место больного и ощутить его боль, чувства, надежды. Хемлок не способна испытать то, что испытывает сейчас X. Едва физический недуг вступает на престол, общение становится невозможным, поэтому горе не делят между собой, а только удваивают.

***

Апрель уже припудрил деревья зеленью и розовыми цветами, но листву олив изредка все же задирал внезапный ветерок. Франческо, Лукреция и Беатриче, в сопровождении трех слуг на мулах, поднимались верхом по склонам холмов, проезжали через деревни с высокими и крутыми, как скалы, домами, через мощеные галькой площади с шершавыми стенами. Путники двигались пыльными дорогами, где на них пялились, приставив ладонь козырьком ко лбу, бессловесные крестьяне в обмотанных ремешками толстых шерстяных чулках. На дальних лугах с пасшимися вороными косматыми лошадьми, между оградами и обнесенными каменной стеной цистернами, сгрудились фермы. Приближались голубые, с бледно-сиреневыми шапками горы. Воздух менялся, становился жестче, разреженнее, словно застывая в ожидании. Лошади с пеной на отвислых губах еле тащились, спотыкаясь на тропинках, под копытами осыпался щебень. Вскоре осталось лишь бескрайнее небо над Абруццы да сажистые реки, ревевшие в тенистых лощинах меж утесами, к которым цеплялись пропахшие козами и дымом старые деревушки из серого камня.

Чуть повыше Авеццано, на вершине отвесной скалы Сальто, напротив прилепившегося к другому берегу села, громоздился замок Петрелла. Взорам путешественников он предстал массивной громадиной с выделявшимися в вечернем небе зубцами стен. До этой четырехугольной крепости с огромным деревянным порталом можно было добраться с севера лишь по головокружительной тропинке.

Когда наступила ночь, изнуренные лошади и люди достигли входа, где их встретил мажордом Колонны - Олимпио Кальветти. То был представительный сорокалетний мужчина со смуглым лицом, обрамленным каштановой бородой и слегка седеющими волосами. Венецианские шаровары и плащ с широкими рукавами по испанскому обычаю придавали ему воинственный вид, но его бесспорно врожденное изящество отличалось грубоватым блеском, подразумевавшим бурное прошлое, а еще какой-то неуловимой двойственностью, словно удваивавшей саму эту двусмысленность. Под приподнятыми полями большой черной шляпы, украшенной образом Лоретской Богоматери, виднелся рассекавший лоб шрам - след ранения, полученного, по словам самого Кальветти, в битве при Лепанто[48]. Но его брат, доминиканский монах Пьетро, утверждал, что это память о кровопролитной драке. Как бы то ни было, Олимпио действительно служил при Лепанто оруженосцем Маркантонио Колонны, прежде чем стать конюхом Просперо Колонны в Неаполе. На совести Кальветти лежало два убийства: он укокошил сторожа охотничьих угодий и трактирщика, но поскольку людишки это были мелкие, а самому Олимпио удалось снискать расположение семьи Колонна, преступления остались безнаказанными. Умный и преданный своим покровителям Кальветти ухитрился стать мажордомом Петреллы. Поэтому он уверенно вышел навстречу Ченчи со своей женой Плаутиллой, присевшей в весьма старательном реверансе.

Разрываясь между любопытством и досадой, Беатриче провела первые дни за обследованием Петреллы. На квадратный двор, в центре которого открывался глазок цистерны, отвесно падали солнечные лучи. Южное крыло напротив портала вело к каменной лестнице на все три этажа: приподнятый на массивном фундаменте первый, где находились хозяйские помещения и жилье прислуги; второй, или пьяно-нобиле[49], именуемый также этажом расписных комнат, так как стены были украшены фресками; и наконец самый скромный верхний этаж. На западе к внешней стене здания примыкал ортаччо - огороженный низкой стенкой, труднодоступный прямоугольный огородик: на этот заросший травой пустырь сбрасывались нечистоты с миньяно - длинной деревянной галереи для верховой езды с выступом в стене, где также располагались отхожие места. На севере к миньяно прилегала крытая терраса, прозванная пьяццей и окруженная зубцами, между которыми торчали жерла четырех пищалей, а по краю скалы проходил связывавший две башни дозорный путь. Архитектурный ансамбль замка довершали низкая часовня с толстыми колоннами, кухни, сводчатые подвалы и домик рядом с огородиком, служивший карцером.

Впрочем, суровый и непреклонный замок Петрелла изобиловал странными деталями. На полпути между вторым и третьим этажами на лестнице находилась клетка из обструганной древесины - подвешенная ниша, откуда можно было почти незаметно наблюдать за всем пролетом. Фрески в расписных комнатах принадлежали кисти неизвестного живописца: где-то на далеких горных вершинах пылали костры, на заднем плане обрушивались циклопические города, а на переднем - человек с огромной раковиной вместо шляпы и одетый по моде прошлого столетия держал, словно маску, копию собственного лица. Меж двух дверей скелет в красных туфлях и с уложенными куполом косами сжимал костлявой рукой яблоко. Одна фреска изображала Корабль дураков, хотя аллегория оставалась не совсем ясной: огромное судно в поперечном разрезе неслось на всех парусах по ночному морю, из которого кое-где выступали фронтоны и башни затонувшего города. С коптящего неба сыпались метеоры, но пассажиры то ли пировали, то ли предавались любимым занятиям. На одном из небольших панно очень красивая обнаженная женщина теребила свои жемчужные бусы и словно плыла по воздуху над лежащим в саркофаге мужчиной. Более фривольные створки двери представляли не то цветы с человеческим головами, не то людей с цветами вместо головы, танцевавших на растительном фоне. Голые стены часовни были отданы во власть начертанных на них сыростью папоротников, тогда как длинную обеденную залу опоясывала отчасти уничтоженная плесенью Пляска смерти. Курносая развернула здесь кипучую деятельность. Она вела за руку ребенка; смеясь из-под савана, щекотала подбородок сидевшей перед зеркалом красавицы; ставила подножку адвокату; хватала за руку размахивавшего цепом крестьянина. Выписывая антраша, Смерть воровала цыпленка с вертела, вцепившись повару в запястье; подхватывала под мышки слабевшего всадника; игриво обнимала купца; подавала руку ничего не подозревавшей герцогине. Смерть торжественно сопровождала папу римского и насмешливо беседовала с молодой девицей; вела пастушье стадо или, пиликая на ребеке[50], увлекала за собой императора; она поспевала всюду и была мастерицей на все руки. Тут стерлась клепсидра, там - улыбка, но пусть даже недоставало части косы, оставшийся обрубок казался от этого только острее. Облупившаяся, отсыревшая, изъеденная лишайником живопись переходила от меловой бледности к темным сине-зеленым глубинам, низвергавшимся в свою же собственную бездну. Вокруг серванта с незрячими тазами разворачивалась на стене лента с надписью: «Venio sicut fur, beatus qui vigilat»[51], завершаясь с обеих сторон коричневыми завитками.

Фрески пьяно-нобиле неизменно преподносили все новые и новые сюрпризы: то сивилла в пещере, то лев в тиаре, то вздыбившийся конь на обелиске средь площади с пожирающей горизонт перспективой. Следовало лишь взять лампу да приглядеться повнимательнее, ведь в комнатах темно, а дневной свет лишь заполнял серебристыми квадратами окна и замирал, не смея проникнуть дальше рам.

Замок Петрелла был безотрадным местом - ни музыки, ни марионеток, ни полишинелей, ни процессий, ни книг, не считая пары плесневевших на полке томиков: изданный в 1560 году в Турине двуязычный Платон, падуанский молитвенник с множеством вырванных страниц, напечатанные большими неуклюжими буквами «Истории Алатиэль»[52] без указания даты и места издания, да еще драмы и новеллы Чинцио Джиральди[53].

Беатриче уселась перед окном с томиком Джиральди и, как зачарованная, погрузилась в чтение. Она впервые попала в мир, где насилие обретало смысл и морально оправдывалось даже убийство. Кровь тирана - жертва, угодная Господу... Взять, к примеру, «Орбекке»...[54] Сумерки застигли ее с книгой на коленях... Юдифь и Олоферн...

— Он и бегать-то уже не может, - говорила Плаутилла, показывая на своего трехлетнего сына - ожиревшее существо со свисающими до плеч щеками, на котором трещала одежда. У его восьмилетней сестры Виттории были карие глаза и смуглое, как у Олимпио, лицо цвета слегка пожелтевшего воска. С присущей лишь ей грацией она повисала на руке Беатриче, пряталась в юбках, заставляла участвовать в играх. Они бегали, завязывали веревочку или напевали и хлопали в ладоши. Для Виттории донна Беатриче стала почти что второй матерью - только игривее, красивее и веселее Плаутиллы.

Дон Франческо быстро заскучал. Не прошло и двух недель, как он отправил в Рим гонца с верховой лошадью и приглашением, адресованным сыну донны Лукреции, Курцио Велли. Шестнадцатилетний Курцио представлял себе весеннюю жизнь в Абруццы нескончаемой чередой конных прогулок, охотничьих развлечений, сельских танцев и завтраков на траве. Он мечтал повидаться с матерью, Беатриче запомнил очень красивой девушкой и почти ничего не знал об отчиме. Словом, Курцио приехал в радостном предвкушении.

В честь молодого гостя накрыли стол богаче обычного: помимо бродетто, еще и скапече, поркетта[55], кресс-салат и прекрасный сыр из Ривизондоли, запиваемый монтепульчано, в гранатовой темноте которого вспыхивали фиолетовые отблески. Но обед все равно был мрачным, в свете масляных ламп шевелились фигуры на стенах, Смерть жестикулировала, а дравшиеся и убегавшие персонажи оживали. Разговор не клеился, но пьяный в стельку дон Франческо не спешил подавать сигнал, которого все заждались, изнывая от скуки. Застолье обернулось муками чистилища.

Едва рассвело, из отведенной Курцио комнаты послышались крики, на которые сбежались слуги, а за ними - полуодетые Лукреция и Беатриче. Очам их предстала удручающая картина. Вопя от ярости и прижимая ладонь к окровавленному лбу, посреди комнаты стоял дон Франческо, а Курцио в ночной рубашке отбрасывал кочергу, которой только что его ударил. Юноша кинулся к матери:

— Синьора мадре, я не хочу здесь оставаться!

Началась страшная суматоха, беготня, возгласы.

— Пропади ты пропадом, как Содом и Гоморра! - крикнула Лукреция мужу, прижимая к себе Курцио.

Беатриче в ужасе вернулась к себе, чтобы одеться. В семье Ченчи вновь запахло трагедией. Утро было необычайно тихим, словно перед бурей. Около одиннадцати Беатриче услышала голос Виттории, игравшей с тучным братцем, а затем вдруг подскочила от громких воплей. Когда открыла дверь, в комнату ворвалась Лукреция с кровоточащей раной на щеке. Дрожащей рукой Беатриче взяла кувшин и смочила водой тряпку. Лукреция всхлипывала.

— Твой отец решил отправить Курцио обратно в Рим пешком, но я велела конюхам оседлать лошадь. «О чем ты говорила с Курцио? Что ты ему сказала?..» Я ответила, а дон Франческо ударил меня шпорой, которую держал в руке. Смотри, чуть в глаз не попал. Но этого ему показалось мало, и он с такой силой стукнул меня палкой, что я рухнула на пол.

Беатриче позвала старуху Джерониму и хромую Калидонию, чтобы те принесли полотенца, листья арники и цветки ромашки.

Франческо решил привести в порядок дела. После того как жена и дочь стали настоящими пленницами в замке Петрелла, у него развязались руки, и он подумывал о возвращении в Рим. Там он мог бы договориться о приобретении у герцога Мантуанского маркграфства Инчиза, на которое уже давно зарился: его состояние, несмотря ни на что, оставалось довольно значительным, и можно было рассчитывать на эту покупку. Он прибыл в Рим в конце мая и беспокойно переезжал из одного своего дома в другой, боясь отравления и старательно заметая следы.

В замке у Беатриче не было ни лошади, ни даже мула - так приказал отец. Время тянулось медленно, ничем не занятые часы разворачивались звеньями бесконечной цепи.

Изредка мельник из Аквилы привозил на осле муки, и каждое утро старая пастушка козьего стада приходила продать молока. Ежедневно воздух наполнялся граем ворон, гнездившихся в башнях и дравшихся за отбросы в огороде, а издалека, словно из другого мира, до скалы Петрелла долетали собачий лай да ослиный рев. С крепостных стен видно было только небо и горы, а вечером - мигавшие в долине костры да огоньки. С наступлением темноты они звездами рассыпались по всему небосводу.

Порой на рассвете Беатриче будили принесенные ветром деревенские запахи, луговые ароматы. В начале каждого дня она словно входила в ледяную воду. В утренние часы девушка явственно видела, что белье протерлось, а одежда износилась, и в полной мере осознавала свою нищету. Это время Беатриче посвящала переписке. Вытянутым и твердым, неторопливо бредущим почерком умоляла Джакомо приложить все силы, чтобы освободить ее из заточения, но преследуемый кредиторами брат не мог, а, возможно, и не хотел прийти ей на помощь. Рим оставался несбыточной мечтой.

Сердце Беатриче встрепенулось от радости, когда однажды прибыл гонец, но он доставил лишь письмо от Лючио Савелли, который сообщал, что в октябре, всего через девять месяцев после свадьбы, Антонина умерла, так и не выносив ребенка. Не стало на свете красавицы с сурово сросшимися прямыми бровями - не стало старшей сестры, умевшей вылечить ваву, лишь подув на нее трижды. С потерей союзницы таяли и надежды.

— Интересно, синьор падре устроит такую же попойку, как после гибели Рокко?..

— Леший его знает, - негромко хмыкнула Лукреция. — Он говорил, что хотел бы увидеть всех своих детей похороненными на одном кладбище.

Беатриче пожала плечами.

— Шелудивый пес!..

В конце года всю округу окутал туман, из которого выступали только горные вершины, словно подвешенные в воздухе и плывшие над большими грядами облаков. Однажды утром все переменилось, и вся область Абруццы исчезла под снегом, исчерченным бурыми оврагами, придававшими ей сходство с полупрозрачным лунным пейзажем. Зима была жуткая. Они заворачивались в старые ковры и свертывались клубком на кроватях, но стены с безудержной Пляской смерти дышали могильным холодом. Он принимал облик Короля-Мороза, который беспощаднее самой Смерти вонзал в живую плоть клыки. Мыться было невозможно, а в одежде прятались окоченевшие паразиты. Иногда по ночам Беатриче так сильно замерзала, что не могла уснуть и лишь ненадолго впадала в забытье, поминутно вздрагивая от озноба и укусов.

Весна наступила неожиданной театральной развязкой: теплый ветер принес с собой новую жизнь.

Дон Франческо снова лег в больницу: его лечили ртутью, гваяковым деревом, серыми мазями и вязкими микстурами, обклеивали пластырями, от него нестерпимо воняло, и он скоблил паршу скребком. Затем Франческо решил провести пару дней в замке Петрелла и устроить очередную расправу над двумя женщинами, чьи сетования достигли его ушей. Он приехал в начале апреля и остался на неделю, занимаясь обустройством новой тюрьмы. Олимпио Кальветти с семьей должен был впредь занимать этаж расписных комнат, а Беатриче и Лукрецию переселяли в три верхние, с наглухо заделанными окнами и едва пробивавшимся сквозь фрамугу дневным светом. Ключ от этого склепа вручили старому лакею Помпе.

— В монастырь, донна Лукреция?.. Еще чего захотела!.. Если я решил, что подохнуть ты должна здесь - значит, так тому и быть!

Помпа был не таким уж бодрым, к тому же старость располагает к безразличию. Когда через пару дней после отъезда Франческо обе женщины сбежали, пока он подавал им завтрак, лакей даже не попытался возвратить их в темницу и ограничился тем, что запер пленниц на ночь - практически с их же согласия. Но лето все равно напоминало бесцельное блуждание в пустыне, к тому же босиком, ведь дон Франческо выдавал новые туфли, только если ему в Рим присылали старые - в доказательство, что их не передали служанкам и они действительно пришли в негодность. Так же обстояли дела с платьями и бельем, которое он нередко отсылал с похабными насмешками обратно.

Беатриче целыми днями мечтала на пьяцце, наблюдая за метаморфозами облаков - этих рваных химер, размытых лиц или развеивавшихся, точно дым, драконов. Пока она ласкала сидевшую рядом Витторию, время текло, словно песок - то быстро, то медленно. Изредка к ним подходил Олимпио Кальветти и садился на выступ каменной кладки. Пристально глядя карими глазами на Беатриче, он охотно рассказывал о битве при Лепанто. Описывал невидимое из-за судов море, закрытый парусами горизонт, османские галеры с полумесяцами и огромными фонарями - одна краше другой. Вспоминал щелканье мушкетов, посвистывание стрел, выстрелы аркебуз, удары дротиков и крики, взмывавшие в черное от дыма небо; вспоминал, как турки взлетали на воздух между вымпелами и флагами, а затем падали на реи, ломая себе поясницы, и четки их кишок цеплялись за такелаж. Весла превращались в гигантские скрестившиеся гребни, куда, словно вши, попадали в ловушку люди: одних зажимало насмерть, другие барахтались из последних сил, лишь бы не утонуть. То на одном, то на другом судне разгоралась рукопашная схватка, борьба продолжалась даже в обагренных водах, а на флагманской галере дона Хуана Австрийского[56] сияла золотом над христианским флотом орифламма со Христом во славе. Славная выдалась бойня, рассказывал Олимпио: Али-паша[57] погиб, двадцать тысяч его воинов были убиты или взяты в плен, сто тридцать его судов достались победителям, а более сотни пошли ко дну. Он потрогал шрам на лбу и взглянул на Беатриче, которую битва при Лепанто вывела из забытья. Весь мир утопал в крови, Лепанто - не исключение, тут ничего не поделаешь, но Олимпио выжил в этом пекле, проявил храбрость, сумел защитить то, что нуждалось в защите. Он также рассказывал о медвежьей охоте, дуэлях, рассекреченных засадах, стычках с разбойниками, фантасмагорических видениях, небесных знамениях. Эти красочные картины прогоняли скуку, и перед глазами открывался кипучий мир - опасный, но бескрайний, как небо и видневшиеся вдали горы. Беатриче невольно подумалось, что рядом со своим мужем Плаутилла смотрелась бледновато.

Лето и впрямь было босоногим, и подошвы Беатриче познали новую ласку прохладного камня, гладкого в галереях и на ступенях, шершавого и зернистого, как песок, на крепостных стенах. Приходилось остерегаться занозистых и коварных досок - на каждом шагу подгибать пальцы, балансировать на изогнутых ступнях, бегло отталкиваясь от пола пяткой: тогда Беатриче казалась себе почти невесомой, и юбки от каймы до пояса колыхались волной. Еще насущнее была потребность в платьях, ведь все они теперь превратились в лохмотья, а о замене не могло быть и речи. Но, что гораздо хуже, после отъезда дона Франческо исчезли казакины, нижние юбки и вытканная цветками граната длинная накидка из черного шелка. Беатриче бесконечно страдала от этих лишений, мечтала о брошках, подгонках, надушенных перчатках, расшитых жемчугом бархатных корсажах, рукавах с маленькими плоеными запястьями, полупрозрачных вуалях на широких горизонтальных декольте, коралловых четках, домашних туфлях из сирийской парчи. Беатриче даже обижалась, когда Лукреция замечала ей, что их окружает одна прислуга - для кого тут, прости Господи, наряжаться?

Беатриче не знала (вернее, знала слишком хорошо), но отвечала, что хочет наряжаться для себя самой, и цепляла индийскую пряжку на расползавшуюся серую шелковую робу с распустившимся венчиком просторных юбок и корсетной пластинкой на животе. Она еще никогда не заботилась так о своей внешности, ну а волосы стали для нее неисчерпаемым полем экспериментов. Беатриче заплетала обычные, тонкие и толстые косы для различных видов завивки, плоила букли или сооружала шиньоны в виде зáмков, разделяла волосы на долины и леса, спускала их рекой до пояса, скручивала в выгнутые дугой золотые канаты, вплетала в пряди жемчужины из своего ожерелья, подвешивала индийскую пряжку к спущенному на висок начесу. За этими играми время пролетало незаметно. Как-то утром она пришла к Лукреции, уложив волосы тяжелыми завитками, из-за чего лицо казалось вытянутым.

— Как я выгляжу?

— Откуда мне знать, дорогая Беатриче?

— Просто скажите, на кого я похожа...

Мачеха ошеломленно уставилась:

— На Юдифь!

Лукреция перекрестилась, и Беатриче со смехом убежала. Она редко бывала такой веселой, ощущая в себе тревогу, подспудное волнение - возможно, предвкушение. Пару раз она беспричинно плакала лишь потому, что в сумерках горы приобретали печальный оттенок былых глициний, с давним запахом из детства.

— Не надо плакать, донна Беатриче, - говорила Виттория, кладя ладошку ей на колени и вплотную придвигая смуглое лицо с правдивыми карими глазами.

— Я красивая, Виттория?.. Ты никогда не говоришь мне, что я красивая...

Хотелось, чтобы ей говорили об этом постоянно, твердили, пылко уверяли - с патетическим восторгом, восхищенным взором и дрожащими руками.

— Ну, конечно, красивая, донна Беатриче, - рассеянно отвечала девочка и машинально завязывала узлом ленты.

— Попугайчик - и тот издох!

Тоска засыпáла всю округу золой. Скоро осень, а Беатриче сидела одна, брошенная в горном замке, точно «Белокурая Джиневра» Банделло [58].

На стенах еще задерживались лучи летнего солнца, но природа порыжела от первых холодов. Из долины с зависшими испарениями доносились звуки рожков, а стылое ультрамариновое небо пересекали клинья последних перелетных птиц. Беатриче и Виттория покинули пьяццу, где уже подул северный ветер. Они ели даже меньше обычного и знали, что в городе введен налог на мясо. До замка Петрелла порой доходили слухи из внешнего мира, но в долгом пути они обеднялись, выветривались и размывались дождями. У Беатриче по-прежнему болели зубы.

— Надо будет их вырвать, когда вернемся в Рим, - сказала донна Лукреция. Рану от удара шпорой так и не зашили, и она тянулась толстой красной бороздой с уродливыми наростами.

Беатриче задумалась, удастся ли цирюльнику с виа Папале, который стриг волосы, брил бороды и кастрировал детей для папской хоровой капеллы (вся улица слышала, как они кричали, умирая от гангрены), избавить ее от зубной боли - жестокого и комичного недуга, прозванного в монастыре «любовным»?

Донна Лукреция добилась, чтобы Олимпио принес дров, и по вечерам две женщины грелись у дрожащего огня. Компанию им нередко составляла Виттория: вместе они читали отченаш, доштопывали после служанок одежду или затевали игры. Виттории очень нравился «стульчик»: она садилась на скрещенные руки Лукреции и Беатриче, обхватывала их за шею, и они несли ее через всю комнату.

На следующий вечер после Богоявления, слегка согревшись от лампы, лепешек и мелких подарков, Виттория, страшно гордая подаренным матерью накануне белым покрывалом и кое-как приодетой Беатриче куклой, попросила посадить ее на «стульчик», но Лукреции неожиданно пришлось отлучиться к служанкам.

— Ну вот, «стульчика» сегодня не будет, - сказала Беатриче.

— Нет, будет! Донна Беатриче, ну пожалуйста!.. Пусть вместо донны Лукреции будет папа...

В дверном проеме появился Олимпио. Мажордом казался еще выше в сливовом бархатном камзоле с серебряными галунами, черных шелковых чулках и коротких испанских штанах, раздувавшихся двумя сферами по обе стороны набитого паклей гульфика. Старый шрам на лбу этого по-своему красивого мужчины напоминал роспись: «Е di gentile aspetto,/Ma lʼun de’cigli un colpo avea diviso...»[59]

Он галантно поздоровался, и его сильные, мускулистые руки тотчас переплелись с руками Беатриче. Виттория безумно рассмеялась, вцепилась им в плечи, придвинула друг к другу их лица. Беатриче почувствовала на щеке дыхание Олимпио и прочитала в его глазах, что она красива. В ту ночь девушка не смогла уснуть.

Она думала о нем беспрестанно. Он завладел всеми ее помыслами: некуда от него скрыться - ни дома, ни на улице. Беатриче знала каждую черточку лица, которое из-за плохого зрения пристально разглядывала вблизи, и без труда подражала походке и голосу. Она застывала, словно очарованная - точь-в-точь как в детстве перед поплавком, плясавшим в банке шарлатана. Беатриче не ждала объяснений, ведь объяснять было нечего. Да и не перед кем ей оправдываться, уж во всяком случае не перед собой. Просто так вышло.

Однажды они столкнулись в столь узком коридоре, что вдвоем не разминуться. Олимпио улыбнулся, но дорогу не уступил, и тогда она сама притянула его к себе, обняв длинными белыми руками. Беатриче поняла, что должна взять инициативу на себя, ведь Олимпио - не хозяин.

Она осталась удивленной и разочарованной, но с тех пор каждый день встречалась с Олимпио в небольшом кабинете, где сматывали пеньку: там крепко пахло зелеными лугами и сухой пылью. В эту клетушку Беатриче влекла не любовь или нежность, а страсть - роскошная хищница, которую она сажала на цепь и выпускала лишь тайком, но вовсе не из стыда, а потому что в этом мире Олимпио и Беатриче занимали разное положение. Она немного сердилась, ловя на себе укоризненный взгляд Плаутиллы. Но тревожило ее другое: Беатриче не могла постичь, почему интимная близость выражается в столь примитивных движениях, в таком убогом акте. Должны же существовать какие-то безудержные проявления, запредельные просторы, неожиданные сферы, даже исключительные права, и возможное наличие скрытой, непредвиденной помехи для страсти казалось ей куда более оправданным, нежели слаженная работа механизма.

***

Хемлок закрывает глаза, чтобы лучше рассмотреть X. Несмотря на всю эту съеденную вместе соль, я знаю тебя так мало, так плохо. Порой даже не понимаю, как я тебя люблю, не понимаю даже, люблю ли. В тебе есть пляжи, которые я никогда не пересекала, леса, где я никогда не раздвигала ветвей. Простим же себе это неведение, эту душевную слепоту. Простим себя. Порой я хладнокровно вникаю в истории отдаленных во времени персонажей - Беатриче Ченчи, маркизы де Бренвилье, Августы Фулхэм... Просто я люблю чужие драмы, люблю развлекать себя в нашем аду фильмами, где бурлит ад чужой: семейные неурядицы, паническое бегство, кинжалы и подземные темницы - все это мне по нраву. На что нам жаловаться, X.?.. Мы баловни судьбы, сыновья удачи, дочери счастья, ха-ха... Мы съели не один пуд соли в радости, ярости, невоздержанности, терпимости, безразличии, страсти, беспокойстве - при свете лампы. Так не будем же ныть.

***

Маргарита Сарокки была вдовой и слегка хромала. Она держала первый литературный салон в Риме, изысканнейшую академию, где блистали знаменитости - Альд Мануций, Тассони, Джанбаттиста Марино[60] и другие, а сама вела непрерывную переписку с Галилео Галилеем, которого называла за его феноменальную эрудицию «мужчиной среди женщин и женщиной среди мужчин» (inter mulieres vir et inter viros mulier). Наконец, она была автором «Скандербейде» - эпической поэмы в двадцати двух песнях, изобиловавшей битвами сухопутными и морскими, чудесными плаваниями, победными празднествами, эпидемиями чумы, неурожаями, а также любовными страстями, что побудило современников величать Маргариту «новой Сафо». Она была высокая, с тяжеловесными удлиненными формами, густыми седыми волосами и желтыми миндалевидными глазками. Маргарита предпочитала удалять усы с помощью воска, любила вино и коллекционировала перстни.

Когда Маргарита не принимала гостей, она сидела в маленькой угловой гостиной с гризайлями на стенах, где изображались времена года в виде гарпий. Весна, юная гарпия с еще плоской грудью, выступала из-под молодой листвы с веточкой в зубах, а громадные когти наполовину были заслонены испанскими ирисами на переднем плане. Летняя гарпия, в индийской тиаре и пышной мантии из ястребиного оперения, восседала на балюстраде отяжелевшего от плодов сада. Пьяная Осень простирала раскинутые крылья над чертополохом и виноградниками. А изголодавшаяся и покрытая сыпью зимняя старуха-гарпия дрожала под сухим деревом над скелетом козленка, на фоне пустынного пейзажа. Наконец, над желтым шелковым диваном, из тондо[61] в эбеновой рамке выступало объемное лицо украшенной драгоценностями гарпии с торчащим хохолком. Под взором этих вечных матерей, способных внезапно унести душу, точно факел, Маргарита любила усаживаться поудобнее на желтом диване, всегда с какой-нибудь книгой, а рядом нередко стояла бутылка неббиоло, чей поблекший от возраста рубиновый цвет приобретал золотистый оттенок сухих роз. Она жила здесь вместе с вдовой торговца шерстью, убитого четыре месяца тому разбойниками на дороге в Витербо, - молодой женщиной с каштановыми волосами, которая, улыбаясь, прикрывала рот рукой.

— Вот письмо, - сказала Коломба Де Сантис.

«...И если ты хочешь получить ребенка - моего ребенка - в целости и сохранности, тебе отдадут его в корзинке, на память обо мне, на память обо мне... Он прибудет в октябре...»

— Какой скверный слог, - воскликнула Маргарита, - но какая трогательная гордость и какая простодушная вера!.. Этот ребенок станет нашим, а этот дом - его домом. Напиши сейчас же, дорогая Коломба, вот только...

Она вдруг запнулась: приличия не позволяли спросить, кто же отец ребенка, который с первыми туманами должен родиться в этом орлином гнезде.

В орлином гнезде страх разоблачения сводил Беатриче с ума всего пару часов, после чего она приняла решение, написала и отправила письмо. И хотя ни на секунду не могла вообразить, что Коломба откажет, полученный ответ наполнил ее бескрайним счастьем. Не выдавая свой секрет Олимпио, Беатриче стала проявлять холодность, причин которой тот не понимал и, поскольку это задевало его самолюбие, сурово осудил Беатриче и даже начал относиться к ней с тайным презрением, смутной неприязнью. По правде говоря, он больше не казался ей таким привлекательным, как во время рассказов о битве при Лепанто, и внезапно вспыхнувшая страсть вскоре угасла от пресыщения. Ведь, оставаясь внешне прежней, Беатриче менялась, точно деревья в годичном круговороте.

Бóльшую часть лета она просидела между пищалями на раскаленной от солнца пьяцце - наедине с собой и с тем, что росло у нее внутри.

— А ты изменилась, - говорила порой донна Лукреция, когда они вместе ужинали.

— Да неужто? - наигранно удивлялась Беатриче, полагая, что надежно спряталась под длинным выступающим корсетом и полушариями просторных юбок. Она беспокоилась лишь о том, чтобы в нужный момент найти помощницу. Присматривалась к служанкам: эта чересчур болтлива, а та слишком молода, эта нерасторопна, а та - трусиха.

Наконец решив, что лучше доверить тайну старухе, которой уже недолго доведется ее хранить, Беатриче остановила выбор на Джерониме, хорошо разбиравшейся в вопросах рождения и смерти, умевшей как принять роды, так и похоронить покойника. Джеронима выслушала Беатриче, не переставая ощипывать курицу и не выказав ни малейшего удивления. С тех пор старуха ежедневно поила ее смягчающим отваром из льняного семени, а кроме того посоветовала молиться святой Агате и дала образок святой Маргариты, который следовало приложить к животу при первых же схватках.

— Вот мы и подготовились, донна Беатриче, ни один хитрец не догадается. Я отвезу ребенка в Борго-Сан-Пьетро - у моей сестры там постоялый двор.

— Я поеду с тобой.

Старуха попыталась ее отговорить, втолковывая, что необходимо под каким-нибудь предлогом оставаться в постели, дабы не вызвать подозрений, но Беатриче не желала ничего слышать: она тоже прибудет в Борго-Сан-Пьетро, куда за ребенком приедет Коломба.

— Как вам угодно, - вздохнула Джеронима, — и как будет угодно Господу, но вначале придется пару дней прятать дитя.

Однажды вечером, когда октябрьский ветер тряс ставнями, а между рваными тучами катилась луна, Беатриче почувствовала, что подошел ее срок. Она встала из-за стола, где они ужинали просяной похлебкой, любуясь сарабандой Смерти, и отправилась за Джеронимой. Вдвоем они побрели в дальнюю комнату старинных казематов, откуда не доносилось ни звука. Джеронима заранее принесла туда тюфяк и белье, а также веревку, чтобы привязать запястья донны Беатриче к крюку в стене. Старуха напоила девушку снадобьем, вставила ей в рот кляп, а затем принялась накладывать припарки да вытирать липкие выделения из напряженного, готового лопнуть живота, попутно бормоча молитву к святой Маргарите. Свеча отбрасывала на стену уродливые тени.

От страха перехватывало горло и скручивало кишки, по всему телу пробегали резкие спазмы неописуемой боли, обжигающее страдание ослепляло, как и стекавший в выпученные глаза пот. Все внутренности были разворочены чьими-то когтями, пытавшимися вывернуть ее наизнанку, словно перчатку, и, обезумев от ужаса, Беатриче выгибалась, извивалась, выплевывала кляп, кусала до крови свои связанные руки, пока Джеронима не засунула ей в рот побольше тряпок. Беатриче заблудилась, вытолкнула себя из собственного тела, стала собственной болью и, пережив сотни смертей, канула в бездну мучений - в Эреб агонии. Она вышла за пределы этого мира.

Ребенок, который будет носить фамилию торговца шерстью, был пунцовым и большеголовым. Джеронима прятала мальчика шесть дней, пока Беатриче не смогла отправиться с ней в Борго-Сан-Пьетро. Две женщины выехали на рассвете, сказав, что хотят совершить паломничество к часовне Сан-Козимо. С превеликим трудом Беатриче удалось раздобыть двух мулов, и Джеронима вынесла корзину с ребенком, спрятав ее под широкой накидкой.

Небеса, озера и реки еще блистали неистовой летней лазурью, но леса уже порыжели, а на вершинах гор сверкал снег. Постоялый двор Борго-Сан-Пьетро - груда глины и сухих камней - притаился в пихтовом бору за деревней. Беатриче и старуха тотчас заметили карету под деревьями. В низком зале, за грубо обтесанным столом их ждала Коломба. Точно такая же, какой ее видела сквозь дурман антидота Беатриче: с агатовыми четками того же оливкового оттенка, что и шелковое платье, с каштановыми волосами, выбивавшимися из-под чепца в виде сердечка, в ниспадавшем фонтанной волной креповом покрывале. Не говоря ни слова, Джеронима поставила корзину на стол и ушла.

Они молча постояли друг против друга, затем взялись за руки и очень крепко их сжали. Беатриче высвободилась первой. Когда она развернулась и направилась к двери, уголки рта задрожали. В дверном проеме виднелись лишь пихты да куча щебня, будто ничего другого там никогда и не было.

Коломба склонилась над корзиной, и ребенок открыл глаза. Они были темно-винного цвета.

В день святой Луции, в час вечерни, послышался стук дерева, лязг железа и цепей, удары бича, крики и чертыханья: это вернулся дон Франческо. Ловко проникавший повсюду Доменико Стелла проявил все свои таланты для приумножения имущества Ченчи, и в начале года дон Франческо даже смог подарить своей дочери Лавинии роскошный экипаж. Тогда он задумался о приобретении замка в Монферрато, но, поразмыслив, решил все же вернуться в Петреллу, где чувствовал себя в большей безопасности.

Теперь у него из-за бледной спирохеты заплыл глаз, выпали ресницы, а на веках выступило розоватое сало. Дон Франческо не только не излечился от чесотки, но вдобавок подцепил анальный грибок и стал чесаться пуще прежнего.

Он припас для Беатриче сюрприз и ликовал при одной мысли о ее изумлении. Пару недель тому она написала Клименту VIII, умоляя позволить ей и донне Лукреции удалиться в монастырь. Прошение вручили кардиналу Сальвиати, а тот передал его своему секретарю Анджело Кальчина. Эта старая кляча из административной конюшни, отупевшая от ватиканской рутины и одуревшая от иерархических приличий, не придумала ничего лучше, как явиться к самому дону Франческо. Тот гнил заживо на своем убогом ложе, но сохранял жизнерадостность и, похоже, с радостью готов был выполнить желание дочери. Франческо попросил показать письмо и как бы ненароком оставил его у себя. Сейчас оно хранилось за поясом, по которому он стучал ладонью, ухмыляясь в бороду.

— Беатриче!

— Синьор падре?

— Зачем ты написала папе?

Она побледнела и в отчаянии солгала:

— Я никому не писала, синьор падре.

— И не клеветала на отца?

— Да как бы я могла?

— А это письмо?.. Не ты ли его подписала?.. Будешь еще отпираться, гадина?

Хлыст из бычьих жил со свистом рассек воздух, обрушившись на плечи и руки Беатриче, которыми она закрыла лицо. После пинка в живот дочь упала на пол, а неутомимый хлыст продолжал стегать и полосовать, в итоге даже сломав ей палец. Наконец, Франческо схватил Беатриче за волосы, отволок в небольшую комнатку и бросил там охапкой, после чего хлопнул дверью и повернул ключ в замке. Она просидела трое суток взаперти, без постели, воды, белья и света. Вся рука воспалилась, поломанный средний палец загноился и жутко болел. Старый Попа принес немного хлеба и вина, больше ничего. Три дня спустя она вышла из застенка - грязная, осунувшаяся, в синеватых пятнах и запекшейся крови.

— Синьор падре еще пожалеет о том, что меня избил, - сказала она, поддерживая распухшую руку, и это слышали все.

Над замком Петрелла нависла угроза - столь осязаемая, что, казалось, ее можно пощупать. Обитатели чувствовали на себе непрерывный надзор.

— Это око Господне, - говорила Калидония молча шамкавшей деснами Джерониме. Старухе пришлось самой поставить кровать донны Беатриче вплотную к брачному ложу отца, и под свою же отвественность она повесила между кроватями простыню - слабую поруку целомудрия. Теперь каждую ночь кровать Беатриче сотрясалась от толчков соседнего ложа, а непристойное хрюканье и оханье тревожило и без того чуткий от страха сон. На ночь Беатриче надевала рабочую блузу из грубого полотна, надеясь, что та защитит от возможных приставаний, и плотно закутывалась в одеяло. Но днем никуда нельзя было скрыться от Франческо, который, страдая от зуда, раздевался догола и выставлял на всеобщее обозрение синевато-бледные, точно полные жира пузыри, варикозные ляжки и разрисованные фиолетовой сеткой, разукрашенные трупными стазами голени. Поросший мокрой от пота шерстью живот наваливался, точно гигантский клещ, на темный, прогнивший из-за французской болезни член.

— Беатриче! Иди почеши папочку!

Он крепко хватал ее за плечи, опускал на колени и на глазах у остолбеневших служанок принуждал чесать свои срамные части. Беатриче резко вскакивала, но отец все-таки успевал вырвать у нее клок волос.

Каркали голодные вороны. Всю округу замело снегом, который похоронил под собой землю и скалы, укрыл деревья коричневато-серым покровом, засыпал деревню в долине: выступал лишь указующий в небо перст колокольни. Замок Петрелла исчез посреди беременных туч. Сильно хромая в доходившем до колен снегу, Калидония поддерживала при спуске с горы Джерониму. Когда обеих служанок избили и прогнали только за то, что они потребовали законное жалованье, женщины взяли с собой лишь узелок со скудными пожитками. Мороз больше не кусался, и природу охватила коварная дрема, обманчивое тепло.

— Коли доберемся до Борго-Сан-Пьетро, - сказала старуха, -сможем прислуживать у сестры.

— Не падай духом. Все лучше, чем в Петрелле. Вот только за наших донн душа болит...

— Ничего не поделаешь... Поди узнай, как все обернется...

— Хорошего ждать нечего.

— Это уж точно.

— Да ты еще всего не знаешь.

— Что знаю, то знаю.

— Ты о чем?

— Рано или поздно козел все равно вскочит на козочку.

— Ох-ох-ох! Так поговаривают, но я верю, что она сумеет себя защитить.

— Дай-то Бог.

— А как же иначе? Она ведь такая умная да молоденькая...

— Таким вот умным да молоденьким приходится тяжелее всего...

Женщины замолчали, темными точками медленно перемещаясь по заснеженному простору. Обе вспомнили ссору, подслушанную незадолго до Рождества в соседней комнате. Вначале прогремел голос дона Франческо: «Иди в комнату прислуги!» Затем донна Лукреция: «Почему это я должна туда идти, если я решила спать здесь?..» «Вон отсюда, кому сказал!..» Послышались удары и крики, затем открылась смежная дверь, вошла заплаканная донна Лукреция и бросилась на постель Джеронимы, которая полюбопытствовала, что же случилось. Но Лукреция ответила: «Ах, не спрашивай больше ни о чем...» Тогда из другой комнаты донеслись звуки потасовки и отчетливый голос Беатриче: «Нет! Я не хочу кончить жизнь на костре!» Сказала, как отрубила, и в ту же секунду в дверном проеме появился дон Франческо, пришедший мириться. На следующий день Джерониме захотелось все-таки выяснить, почему донна Беатриче упомянула костер: «Потому что синьор падре хотел спать в моей постели, а я отказалась...» Джеронима так и подумала. Наверное, грозный образ костра испугал старого козла.

— Чем же все это кончится? - вздохнула Джеронима.

— Если перетянуть струну, она лопнет.

Но струна лопнула уже давно.

— Шелудивый пес, - твердила Беатриче, опорожняя ночной горшок отца. Она обмотала тряпкой средний палец: тот плохо заживал, а ноготь отвалился. Беатриче боялась стать некрасивой. Она плакала от досады и харкала в блюда, утешая себя тем, что с каждым днем конец дона Франческо все ближе. Но это напоминало григорианский календарь: все люди спешили навстречу смерти, поэтому каждый прошедший день подталкивал к последней бездне и саму Беатриче. На фреске подстерегала веселая, белая как мел Смерть: «Vertio sicut fur, beatus qui vigilat». Оставалось только молиться.

И они молились. Каждое утро Франческо ходил с обеими женщинами в часовенку на обедню, которую по очереди служили священники из долины, и граф искренне просил Господа простить ему злодеяния, не обещая, впрочем, исправиться. Он надеялся выгодно купить себе спасение и договориться с Богом, как договаривался со святым престолом. То ли слишком малодушные, то ли совсем уж пресыщенные абруццкие священники даже не пытались призвать к благопристойности столь влиятельного вельможу, как Франческо Ченчи. Последние остатки приличий полностью улетучивались в первые ясные дни, когда он блуждал по комнатам нагишом, в замшевых домашних туфлях и большой черной шапочке, пьяный или просто навеселе, молчаливый либо изрыгавший богохульства, и внезапно набрасывался на свою жену, не обращая внимания на присутствующих, включая Беатриче.

От дона Франческо некуда было скрыться, он бы непременно настиг беглянок, и можно только вообразить последующую кару.

Беатриче как раз чистила яблоко, когда к ней подсела плачущая мачеха с распухшим лицом.

— Мне ничуть не жаль избитых жен, дорогая донна Лукреция. Зачем еще нужны острые ножики, если не выкалывать ими глаза?

Беатриче провела ногтем по тупому краю лезвия. «А она изменилась, - подумала Лукреция, - полгода назад она бы так не сказала».

Изо дня в день между обитателями замка разыгрывались отвратительные сцены. Когда Беатриче овладевал гнев, овсяные волосы падали ей на лицо, она сжимала белую, узкую ладонь в кулак и стучала, стучала по мраморному столу, выкрикивая немногие известные ей ругательства, которые чаще всего изрекал Франческо. Повторяя и рикошетом отсылая их обратно, она стучала, стучала, стучала, пока не синел кулак.

Однажды Беатриче приснилось, будто она входит в большую комнату с множеством смятых постелей. Девушка совершенно отчетливо видела пологи, балдахины, перевернутые подушки и даже настенные фрески над изголовьями кроватей. Одна фреска изображала Пляску смерти посреди развалин, которые при ближайшем рассмотрении оказались кладбищем, каждая кровать была склепом с мраморными драпировками, колоннами и изваянными балдахинами, каменными подушками для отдыха распростертых скульптур. Беатриче захотелось убежать, но, повинуясь загадочному устройству комнаты, усыпальница закрылась деревянной дверью, чья защелка впилась в запястье и чуть не поломала ей палец, пока в зеленоватом сумраке деревьев тайком подстерегали неясные фигуры.

Она проснулась от храпа отца и сопения Лукреции на соседней кровати. Открыв в темноте глаза, Беатриче постаралась разгадать свой сон. Вещим снам надлежало верить. Мир полон чудес и чар. Она вспомнила, как Челио встретил мертвую женщину, черты которой художник придал затем Юдифи. Беатриче также вспомнила рассказанную Олимпио историю о том, как крестьянин, ранивший на охоте лису, обнаружил дома, что жена тоже ранена в ногу. После настойчивых расспросов жена наконец созналась, что заключила пакт с дьяволом, который теперь изредка превращает ее в лисицу. Быть может, помириться с Олимпио, хорошо знавшим жизнь и всю ее подноготную? Вероятно, он умеет влиять на судьбы людей с помощью колдовства или, по крайней мере, знаком с теми, кто владеет этим искусством.

В апреле над Абруццы поплыли барочные, дышавшие грозой тучи, и из них порой выпадали золотые мечи, изредка воспламеняя цветущие деревья. Одежда на спинах засаливалась, кожа еще лоснилась от зимней грязи, но пастушки уже приносили в Петреллу одуванчики и творог. Даже в деревнях толковали о сдаче Феррары, куда папа приехал собственной персоной, дабы отпраздновать вступление во владение. Ходили слухи об играх, танцах, академиях и церемониях, не говоря уж о двойном браке: эрцгерцогиня Маргарита вышла замуж за короля Испании, а ее брат женился на сестре Филиппа III. Беатриче вздыхала, пытаясь представить все эти пиршества. Лукреция тоже вздыхала - над своими шанкрами.

Однажды на лестнице, в час, когда солнце направило косой луч к странной клети из обтесанной древесины, Беатриче различила неподвижную фигуру. Кто-то поджидал, точно в кошмаре, и, точно в кошмаре, у нее подкосились ноги. Но внезапно донесшийся от надворных служб голос отца полностью ее успокоил. Захотелось узнать, кто же притаился в деревянной клети, и Беатриче взбежала по ступеням. Там стоял улыбавшийся Олимпио, и, как в былые времена, она обняла его длинными белыми руками. Они снова встретились в пеньковой комнатушке, но, хотя Олимпио был настойчив, полагая, что обязан одержать победу над своей нынешней противницей, она весьма умело дала отпор и даже возместила добрую половину собственных потерь.

— У тебя есть знакомые, которые умеют превращаться в лисиц? - однажды спросила она.

— Боже упаси, - он истово перекрестился. - Церковь не одобряет подобных фокусов.

— А разве она одобряет прелюбодеяние?

Немного спустя Беатриче попробовала еще раз. Правда ли, что можно убить человека, проткнув его восковое изображение? Правда ли, что некоторым женщинам известны формулы и заклинания? Он задумался, и тогда она сама принялась ластиться мурлычущей кошкой, на время спрятавшей коготки.

— Она живет в горах... Одна... Кличут ее Скрофой, но никто не знает ее настоящего имени и откуда она пришла... Она владеет древними халдейскими тайнами, умеет вправлять вывихи и наводить порчу, завязывая узелок, видит в зеркале прошлое и будущее, вызывает духи умерших...

Беатриче словно обезумела, начала бормотать бессвязные обещания и, сдернув с пальца золотое кольцо с выгравированными королевскими лилиями и вставленным квадратным бриллиантом, всучила его Олимпио.

— Вчера вечером и сегодня дон Франческо так напился, что не заметил твоего отсутствия. Где ты была?.. И... прикройся хотя бы.

Беатриче с бесконечной медлительностью натянула на себя простыню.

— Ты больна?

— Была больна, но теперь выздоровела.

Встав у кровати, Лукреция взяла ее за плечо.

— Скажи еще спасибо, что со вчерашнего дня дон Франческо лыка не вяжет... Повстречай он тебя в таком виде...

Беатриче жестом показала, что хочет встать, и спросила, который час. Уже наступил вечер. Она чувствовала страшную слабость, словно вся ее кровь превратилась в воду. Воспоминания прошлой ночи были столь смутными и причудливыми, что она не знала, сон это или явь. Она покинула привычный мир, опьянев от чрезвычайности положения, когда они вместе с Олимпио незаметно вышли из Петреллы, а затем вдвоем взбирались на скалы и двигались козьими тропами между обломками, под огромной луной, которую временами скрывали рыжеватые облака. Там стояла хижина, хотя, возможно, это был грот, где целую нишу занимала розовая тучная женщина, глаза ее заплыли жиром, а груди качались, точно тыквы в мешке. Гладкая кожа просвечивала, на лице - ни ресниц, ни бровей, а волосы спрятаны под тесным вышитым чепчиком, резко отличавшимся от лохмотьев на ее ожиревшем теле. Особенно поражал тонкий голос, похожий на замогильный голосок младенца. Скрофа, заранее предупрежденная Олимпио, ждала гостей и, едва они сели напротив, налила им отвратительного, но вместе с тем дивного на вкус бурого сока. Беатриче ощутила сильную усталость, истому и только теперь увидела отдельные, словно не связанные между собой предметы: корзину на крюке, сушившийся на циновке лук, железный перстень с какими-то знаками на левой руке женщины и собранную в длинные пучки цикуту с пурпурными пятнами на стеблях - зонтички уже пожелтели, тени были сине-зеленые, а полутона свинцовые. От Беатриче многое ускользало, скрываясь за пеленой пара или, возможно, просто за пеленой изнеможения и внезапного безразличия. Она слышала голос женщины, доносившийся будто из глубины коридора, и Олимпио даже пришлось дважды попросить у нее липкий скомканный носовой платок дона Франческо. Скрофа запела вполголоса, отбивая ритм закругленной верхушкой бедренной кости по обтянутому человеческой кожей деревянному цилиндру. Вдруг из спиртовки вырвался голубоватый свет, вроде того, что отбрасывает смешанный с солью винный спирт, и он озарил стол, усеянный костями, волосами, плодами, окровавленными тряпками. Затем пение смокло, пещера наполнилась запахом расплавленного воска и прочим смрадом. Беатриче опьянела, ее затошнило и стало клонить в сон. Она уже потеряла счет времени, как вдруг из небытия неожиданно появилась восковая фигурка, по-видимому, изображавшая дона Франческо. Сплетенные из оческов борода и волосы, а в огромном животе был спрятан скомканный носовой платок, чей пропитанный воском краешек, торчавший между ляжками, заменял половой орган. Руки и ноги вылеплены топорно, но в грудь вставлена свинцовая пластинка с именем графа Ченчи, а лицо получилось очень похожим. От этой дагиды исходила беспримерная злоба, Скрофа прокляла ее именем семи планет и произнесла заклятие:

— Arator, Lapidator, Tentator, Somniator, Ductor, Comestor, Devorator, Seductor, vos omnes socii et ministri odii et destructionis...

Затем начертала на боках фигурки слова: «Alif, lafeil, Zazahit mel meltat levatam leutace», уложила ее в гробик и проткнула гвоздем голову.

После этого Беатриче, наверное, потеряла сознание и совершенно не помнила, что было дальше, не считая того, что лоб овевало прохладным ночным ветром. Она долго спала и очнулась только от оклика Лукреции. Быть может, это и правда всего лишь сон... Но когда на следующий день она столкнулась у комнаты Франческо с Олимпио, мажордом молча ткнул пальцем в порог, под которым уже лежала дагида.

Сводня Фламиния сжала в кошельке деньги, золотой браслет и письмо от Кристофоро Ченчи. Деньги предназначались ей, письмо и браслет - красавице Клелии Рапони, жене услужливого моряка с острова Сан-Бартоломео.

Фламинии не потребовалось и трех дней, чтобы уговорить Кле-лию, официальную любовницу богача Паоло Бруно по прозвищу Корсиканец.

Когда сводня прочитала ей письмо (сама красавица читать не умела), Клелия разоралась: дону Кристофоро ни в коем случае нельзя приходить завтра, поскольку Паоло Бруно по прозвицу Корсиканец уже объявил, что прибудет на ужин.

— Тогда просто не нужно тянуть с ужином, - сказала Фламиния, думавшая, в первую очередь, о своем поручении, - а дон Кристофоро явится около полуночи.

Рапони для приличия захныкала, но мало-помалу умолкла - уж больно приглянулся ей браслет. Фламиния ушла, пожимая плечами: она сделала все возможное, но у Клелии, несмотря на ее красоту, нет никаких перспектив, потому что она невежа и неопрятна за столом.

Глотая большие куски и залпом выпивая вино, Клелия Рапони поминутно спрашивала спутника, который час. Вечер выдался превосходный, и если даже дон Кристофоро явится раньше времени - будь что будет, она сумеет выкрутиться, а мужчины сами договорятся между собой. «Который час?» Она самозабвенно объедалась, не замечая, как после каждого ее вопроса Корсиканец все больше мрачнел. Но когда они встали из-за стола, Клелия столь неумело попыталась скрыть свое облегчение, что на это нельзя было купиться, даже если бы ее кавалера не предупредили. А его предупредили.

Прячась под плащом в уличной темноте, дон Кристофоро со своим слугой Оттавио Пали ожидал, пока Паоло Бруно по прозвищу Корсиканец выйдет от Клелии. Наконец он появился в освещенном дверном проеме, в сопровождении двух подручных, с которыми никогда не расставался, и пошел прочь, сделав вид, что не заметил засаду. Но, быстро вернувшись окольным путем, Паоло и его люди нашли закоулок, откуда могли следить за Кристофоро. Тот забеспокоился, велел Оттавио ждать в нише, а сам отправился на разведку. Едва выйдя на угол площади, он столкнулся нос к носу с Паоло Бруно, который тотчас вонзил ему в живот кинжал:

— Сдохни, зараза!

Оттавио поспешил на помощь, но, ослепленный качавшимся перед глазами фонарем, еще долго искал своего господина, который отполз на мост деи Кваттро Капи и там умер. Оттавио позвал охрану, но арестовали его самого, а вокруг мертвеца собрались зеваки обоих полов. На следующий день весь город обсуждал убийство, открыто называя имя злодея, но тот был уже далеко: через Тиволи добрался до Орсоньи, где правил один из его друзей. В конце июня начался процесс, и, выслушав обвинявших друг друга свидетелей, судьи заочно вынесли приговор Паоло Бруно. Что же касается Ченчи, никто из членов этой развращенной семьи не умирает своей смертью.

Дон Франческо воспринял новость равнодушно, пусть и с некоторым удовлетворением, сделал пару грубых намеков и решил вызвать к себе Бернардо и Паоло, дабы сэкономить на пансионе. Оба мальчика, семнадцати и пятнадцати лет, тотчас покинули Санта-Мария-дель-Соле, где их четыре года учили азам, и вместе со слугой Джорджио Венециано отправились в Петреллу.

Через два дня после приезда братьев конюх обнаружил, что Бернардо и Паоло лежат в крови, жестоко избитые отцом за то, что без его ведома привезли из Рима и поделили между собой апельсины. Женщины перевязали обоих братьев, наложили припарки с арникой, но юноши в нетерпении решили сбежать. Не прошло и месяца, как уехавшие на охоту Бернардо и Паоло, пришпорив своих скакунов, умчались по римской дороге. Напрасно преследовал их Франческо: когда, вне себя от бешенства, он вернулся на загнанной лошади в замок, оба парня уже прибыли к своему старшему брату Джакомо.

Плаутилле было о чем горевать: мало того, что муж пренебрегал ею и обманывал, так тут еще дон Франческо щипал при каждом удобном случае за ягодицы и груди, и ей даже мерещилось, будто он бросает похотливые взгляды на малышку Витторию.

— Олимпио, мне нужно с тобой поговорить, - сказала она однажды вечером, покраснев и уставившись на тесто для пирога, которое как раз месила.

Он выслушал молча, крепко сжимая в кулаке оловянный кубок. Олимпио давно уже обо всем догадывался.

— Хорошо, что ты мне сказала, Плаутилла.

9 августа в замок прибыло послание от Колонны, предписывавшее Олимпио покинуть Петреллу и переселиться с семьей в господский дворец в долине.

Олимпио охотно подчинился приказу (которому, возможно, поспособствовал сам), а дон Франческо договорился, чтобы Плаутилла осталась прислуживать в замке. Олимпио Кальветти промолчал. От матери он унаследовал сицилийскую кровь и знал средства подейственнее, нежели глупости Скрофы.

Ну а Беатриче научилась ходить вдоль стен так, чтобы не скрипели половицы.

— Мужчины, говоришь?

— Да... Они повсюду.

Они и впрямь были повсюду: подстерегали путешественников, прятались за скалами, сидели в кустах с мушкетом в руке и кинжалом за поясом. Беспощадные и неумолимые, перерезали глотки лошадям, внезапно запрыгивали на крыши повозок или кидались к дверцам карет, сеяли ужас одним своим появлением. Грабили фермы, врывались в жилища, опустошали поля, угоняли стада. Они издавна служили тем резервом, откуда папство набирало солдатню. Поскольку они жаждали крови, а терять им было нечего, кроме собственной жизни, их вылавливали, точно рыбацкой сетью, и вербовали в армии князей-непотов, воевавших с Феррарой или Венгрией.

— По дороге на виллу Марция... Проедет во вторник... Да, один.

Лукреции ничего не сказали, но Олимпио полностью открылся Марцио Флориани - родившемуся в Петрелле крепостному, который был привязан к замку, будто скотина к стойлу, хоть и жил с женой и десятерыми детьми в сельской лачуге. Это был невысокий человек с землистым лицом, низким лбом и близко поставленными глазами, вдоль бедер висели плоские и могучие, словно заступ могильщика, руки. Он знал округу, как свои пять пальцев, и породнился со всеми крепостными семьями. Ну а друзей и родственников-разбойников считал обычными людьми, которые, не получив своей доли на этом свете, не хотели ждать, пока получат ее на том и предпочитали взяться за дело сами. Олимпио устроил встречу с Беатриче.

— Если все сложится, Марцио, - сказала она, - ты получишь крест, золотой перстень и обшитый сутажом плащ, не говоря уж о деньгах, хранящихся в зáмке.

Он слушал, опустив лоб долу и всхлипывая от радости, а над обоими возвышалась рослая фигура Олимпио.

Франческо пребывал в неведении. Он стал еще уродливее - с заплывшими глазами, почерневшей глоткой, взопревшей шерстью. Когда разбойники впервые увидели на дороге к вилле Марция незнакомца с такой физиономией верхом на жалкой кляче, они не могли поверить, что этот убогий экипаж принадлежит графу Ченчи. А в следующий раз перепутали день и человека - хаос множил хаос.

— Безумная затея, - сказал Джакомо, — форменное помешательство! Неужели это пришло в голову моей сестре?

— Нам двоим, - ответил Олимпио, который приехал в Рим, чтобы сдать Джулии Колонне урожай шелка, и, выполнив задание, направился прямиком к Джакомо.

— Донна Беатриче пообещала две тысячи скудо мне и приданое моей дочери Виттории...

— Это стоит гораздо больше двух тысяч, но афера с разбойниками - сущее безумие.

— Так что же делать?

— Делайте, что хотите, - сказал Джакомо и, выдвинув ящик стола, за которым сидел, достал коричневый пузырек: — Попробуйте это... Или это, - прибавил он, положив рядом с пузырьком искривленный красноватый корень.

Олимпио стоял и смотрел на этого человека, похожего на дона Франческо, - такого же бледного, со слипшимися от пота волосами, подлым огоньком во взгляде, еще худого, но уже с небольшим брюшком под малиновым бархатным камзолом с прорезями на рукавах, в которые виднелся кремовый атлас. Тем не менее, Олимпио понравился дружеский жест этого человека, когда он предложил ему кубок вина - в знак не столько сообщничества, сколько взаимопонимания, и едва заметно улыбнулся. Впрочем, Джакомо идеально вписывался в эту комнату палаццо делла Рипетта, прозванную «живописной лоджией», так как в прошлом столетии ее украсили орнаментом в виде виноградной лозы, вязью и длинными ажурными кантами из искусственной кожи вокруг поддерживаемых атлантами картушей. На фоне этих лоз, вязи и картушей неподвижно стояли два молчаливых свидетеля - Бернардо с доставшимся от Эрсилии вздернутым носом и безликий Паоло, каким он навсегда и останется.

— Отчего пойло такое мутное?

— В цистерну упали сухие листья, синьор падре.

— Почему оно такое горькое?

— Шафран староват, синьор падре.

— А почему твоя голова вдруг стала, как у гадюки?

— Просто лампа коптит, синьор падре.

Дон Франческо нерешительно осушил кубок и почти сразу впал в оцепенение с неясными тревожными видениями, но ему все же хватило сил добрести и рухнуть на кровать, где он и проспал до позднего утра. Из своей комнаты дон Франческо вышел ослабевший и дрожащий, словно в ознобе.

— С сегодняшнего дня Беатриче будет пробовать все, что я пью или ем...

По примеру древних, римских пап и государей, каждая трапеза начиналась теперь с церемонии дегустации: только Франческо прибегал не к безоару или рогу единорога, а к помощи обыкновенной ложки. Он грозно косился на Беатриче открытым глазом, пока другой, очевидно, мысленно созерцал дьявольски комичные сцены. Под этим взглядом Беатриче смежала веки, пряча собственный горевший жаждой убийства взор, и дрожащей рукой подносила ложку к губам. Она не отважилась натереть красный корень и подсыпáла только опий, а затем силилась извергнуть ничтожную дозу, которую приходилось употреблять самой. Теперь Беатриче занимала комнату, освободившуюся после отъезда Джеронимы и Калидонии, потому что козел ей не доверял и запирал собственные покои изнутри. Всю ночь он храпел, а наутро путано рассказывал, как ему снились летающие задницы, как его член стал деревом, на ветви которого взгромоздились нимфы, как он был Пресвитером Иоанном, пожирал огонь и изрыгал звезды, как из живота его дочери выползал огромный змей и как Лукреция превратилась в целую гору жаб. Донна Лукреция притворно усмехалась, и шрам от удара шпорой казался еще страшнее.

Чинцио Джиральди писал в «Орбекке», что кровь тирана -жертва, угодная Господу. В одной из новелл Джиральди также показал, как скрыть убийство под видом несчастного случая, сбросив тело жертвы с умышленно поврежденного балкона. Этот урок мог оказаться полезным, к тому же не следовало забывать, что дегустация значительно сокращает все прочие возможности. Придется воспользоваться способом того государя, что избавился от своего камергера при помощи ключа с незаметной зазубриной, откуда яд и попал в кровь, или, в подражание древней Парисатис[62], разрезать персик лезвием и смазать одну половинку отравой. Правду ли говорят, что, если оставить цикуту в плотно закрытой коробке, можно отправить на тот свет спящего человека, который вдохнет вырвавшиеся оттуда смертоносные пары?

— Это великий грех! - воскликнула Лукреция. — Вдумайся, если это случится в Петрелле, дон Марцио Колонна не успокоится, пока не отыщет виновных. Спаси и сохрани, Господи...

Глаза темно-винного цвета широко распахнулись:

— Но я так хочу! Хочу! Хочу!

***

Заговор составлен, и нам известно, что в нем нет ничего нового: загримированные персонажи, которые даже не нужно шаржировать, надежные декорации цвета золы и скотобойни - драму можно начинать.

Но для Хемлок, заинтригованной однородностью персонажей, аномальной преемственностью характеров, все это - чрезмерное упрощение. Лучше было бы вспомнить двусмысленный плиточный пол палаццо Ченчи, учитывая, что всякая мысль, всякое желание способны выразиться в фигуре, заключающей их же перевернутый образ. Стóит задуматься над тем, что повторяют зеркала и что означает отбрасываемая тень.

Беатриче Ченчи в тюрбане, с грациозно склоненной на плечо головой, больше не поддается анализу, будто намекая, что лучше уж положиться на некий анаморфоз, внешне искаженный ребус, который под определенным углом раскрывает другой деформированный образ. Ну а Хемлок неожиданно встречает дочерей Каина - так Гёте однажды столкнулся на мосту со своим двойником, хотя окольные пути подобных «неожиданностей» хорошо известны.

— Мне очень жаль, - говорит Хемлок, - но девушка, «плачущая горячими слезами» на картине Гвидо Рени[63], увиденной Стендалем, - вовсе не Беатриче Ченчи.

— Кто же она?

— Девушка, которая могла быть Беатриче Ченчи.

После чего Хемлок вновь погружается в молчание: сегодня она получила неприятное письмо. Все было бы проще, не существуй X. вообще. Стало особенно трудно выносить X. перед отъездом. Хемлок переживает теперь все заново: порванный корешок альбома Беллмера[64]; разжеванный и раздавленный на маньчжурском ковре шоколад; запах молочной сыворотки, разложения и забродившей мочи, присущий очень пожилым людям, который нельзя устранишь ни водой, ни свежим бельем. Страх Хемлок перед длительной мукой. Врач говорил о постепенном вырождении, медленной потере интеллекта вплоть до полного слабоумия.

— Знаю, - говорит X., - знаю. Ты твердишь об этом изо дня в день, лишь бы подтолкнуть меня к смерти.

Хемлок должна привыкнуть думать и говорить так же, как Беатриче привыкла ходить - чтобы не скрипели половицы. Хемлок приводит в отчаяние мысль о смерти X. Хемлок строит заманчивые планы, которые воплотит после кончины X. Ее давно уже не удивляет эта двойственность, Хемлок даже черпает в ней странное удовольствие.

— Вы читаете по-немецки?

— Читаю, но плохо, - отвечает маркиз, разворачивая пучок лука-порея.

Желая помочь ему чистить овощи, Хемлок берет острый ножик, похожий на тот, что гладила по тупому лезвию Беатриче.

— Возможно, вы понимаете фразу Готфрида Бенна[65]: «Mein eigenes Doppelleben war mir nicht nur immer sehr angenehm, ich habe es sogar mein Leben lang bewuβt kultiviert»[66]?

— Приблизительно, дорогая подруга, - отвечает маркиз, разрезая нефритовые листки и телесные цветки копытня, которые он затем сбрасывает в кастрюлю. - Но какое отношение это имеет к истории Беатриче Ченчи?

— Никакого. Это-то меня и тревожит.

***

Хотя стояло лето, однако ночные дожди уже сбивали недозрелые груши, еще белые орехи, мягкие оболочки каштанов. Тропинки пахли пылью и подорожником, горную породу забрызгивали охряные пятна лишайника, над листвой поднимались колтуны наростов, а сама она покрывалась серебряными сеточками, лаком и паршой. Летом в траве начиналось влажное бурление, слышался свист выжимаемой губки, потрескивание красновато-коричневой птичьей падали и дикое клокотание разлагавшихся белок. Лето достигло зенита и уже сделало первый шаг вспять. Вечером 7 сентября с гор вдруг подул сильный ветер, шатая деревья и выгоняя из убежищ ворон.

Дон Франческо весь день провалялся в постели, сломленный двумя враждующими родственниками - вином и опием. Под вечер Беатриче послала Марцио в деревню за Олимпио, однако слуга вернулся один.

— Я не нашел его, донна Беатриче, но велел жене, чтобы отправила его сюда.

Около полуночи Олимпио наконец явился, и Беатриче услыхала, как открылись ворота, ключи от которых были только у мажордома. Подняв лампу, она выглянула из окна во двор и увидела Олимпио вместе с Марцио: тому, видимо, хотелось провалиться сквозь землю. Беатриче нахмурилась, теряя терпение, и желтая лампа осветила один профиль, второй же остался иссиня-черным. Беатриче довела их до комнаты Франческо, «открывавшейся лишь изнутри», и тихонько постучалась. Открыла донна Лукреция, которая, быстро выйдя, захлопнула за собой дверь:

— Только не этой ночью, умоляю вас. Уже наступило 8 сентября, праздник Лоретской Богоматери. Быть может, она сотворит для нас чудо... и дон Франческо умрет сам, так что вам не придется марать руки...

Лоретская Богоматерь выручала Олимпио в разных нестандартных ситуациях, и потому он почтительно коснулся шляпы под разгневанным взором Беатриче.

— Тьфу!.. Вы думаете, дон Франческо вознесется на небо живым в огненной колеснице, как пророк Илия?

Оставив Лукрецию, Беатриче отвела обоих мужчин в комнату с Пляской смерти, дала им хлеба, мортаделлы из Кампотосто и темного деревенского вина - такого же оттенка, как ее глаза. Мужчины ели молча, громко чавкая. Ветер улегся, и горы словно затаили дух в ожидании жестокого чуда. В глухой ночи лишь ухнул филин.

— Пошли! - сказала Беатриче и при свете наполовину прикрытой лампы погнала их к отцовской комнате. Лукреция удалилась по коридору, плача от страха, а они молча и неподвижно уставились на Франческо, который спал на боку, зарывшись в беспорядочную груду одеял, повернутый к ним спиной. Вдруг Олимпио судорожно закашлялся. Беатриче мигом вытащила его наружу вместе с Марцио.

— Трýсы!.. Проклятые трусы!.. Олимпио, ты нарочно закашлял, не отпирайся!..

В бешенстве она схватила его спереди за камзол, резко затрясла, осыпала оскорблениями и попрекнула тем, что он раскаялся в принятом решении.

— Я уже доказал, что я не трус. Испытай меня еще раз. Ты же прекрасно знаешь, по твоему приказанию я спущусь хоть в саму преисподнюю.

Она немного смягчилась, постаралась ободрить Марцио, повторила свои обещания, почти развеселилась и решила перенести все на завтра.

— Я изловчусь и подолью опия в вино дона Франческо, а когда он уснет, вы разделаетесь с ним, как вам заблагорассудится. Затем мы сбросим его с миньяно, чтобы все поверили, будто он случайно упал по пути в нужник.

Она повела их по ночным коридорам Петреллы на чердак, куда никто не заходил. Темные, они взбирались вслед за ней, белой, по узким винтовым лестницам, и свет лампы окаймлял их силуэты светлым контуром. Прихватив с собой кувшинчик и круглую буханку, оба улеглись на мешки в покрытой толстым слоем бархатной пыли чердачной комнате, где воняло крысами.

Когда Беатриче спустилась обратно, рассвет уже заполнил оконные проемы серовато-синими прямоугольниками. Было холодно, и она, не раздеваясь, юркнула в постель, забыв о времени суток, позабыв обо всем и словно выйдя из тела. Беатриче тотчас уснула, а из оцепенения ее вывели только голоса служанок в спокойный и теплый полуденный час.

За обедом Ченчи выпил наваристого говяжьего бульона с пастернаком, затем съел половину фазаньего паштета, рикотту[67] со стеблями сельдерея, запеченный щавель, сливовый компот, пожаловался на отсутствие аппетита и осушил кувшин крепкого сардинского сорсо. Затем, непрерывно почесываясь, завалил Лукрецию на скамью, после чего спустился, дабы поизмываться над челядью, и наконец впал в ступор. За ужином Беатриче, обязанная проводить дегустацию, подождала, пока Франческо напьется, и подлила в вино опий. Отец ничего не заметил, а она в нетерпении выжидала - казалось, целую вечность. Наконец около одиннадцати удалилась вместе с Лукрецией в свою комнату.

Беатриче ждала в изнеможении, лежа на кровати, и следила за двигавшимся по полу параллелепипедом лунного света. «Когда он коснется стены, - мысленно повторяла она, - когда коснется стены...» Но луну скрыл туман, и все вокруг затопил рассеянный, зеленовато-молочный свет, похожий на цветки цикуты. Затем он тоже померк и стал мертвенно-бледным - наступил рассвет.

Беатриче вдруг захотелось есть, но под голодом скрывалось желание действовать - быть может, просто перекусить для того, чтобы не убивать, или, наоборот, поесть и убить. Она спустилась на кухню, отрезала себе хлеба и сала, спрятала в рукаве острый нож и длинными, хранившими ночной запах коридорами направилась на чердак, где ее дожидались мужчины. Внезапно возникли сомнения, замешательство: говорили они мало, жесты были краткими и неуверенными, фигуры вырисовывались серыми силуэтами. Когда прошло смятение чувств, место действия постепенно окутала тусклая аура импровизированности, непоследовательности, недотепства. Олимпио вооружился молотом каменолома, Марцио взял скалку для теста.

Лукреция долго отмыкала дверь, потом убежала в соседнюю комнату. Беатриче осторожно открыла ставню, чтобы впустить немного света.

— Какого черта? - успел пробормотать Франческо, но Олимпио схватил его за горло, другой рукой уложил на месте, а Марцио своим шутовским оружием перебил ему голени. Закрыв рот ладонью и выпучив глаза, Лукреция слушала глухие удары. Белая, потная, похожая на статую под дождем Беатриче стояла в изножье кровати Внезапно она вздрогнула и бросилась к ним:

— Дайте мне! Мне!

Оттолкнув Олимпио, она быстро, с неестественной силой воткнула нож в заплывший из-за французской болезни глаз Франческо. Беатриче кряхтела под копной распущенных, всклокоченных волос, кровь обрызгивала ее длинными струями. Наконец Беатриче замерла, опустилась на стул и заплакала. Мир был погружен во тьму и утопал в крови.

Вся комната побагровела, кровать сплошь заливал жуткий лак, уже стекавший с подушек и полотняных матрасов в синюю и белую клетку. Олимпио схватил Франческо под мышки, Марцио - за ноги, и вдвоем они отнесли его в соседнюю комнату, чтобы одеть, пока не окоченел. Облачили покойника в рубашку, элегантный камзол и шаровары, грубо выпрямляя обмякшее тело, если оно прогибалось, встряхивая, чтобы продеть руки в рукава, и ударяя кулаком по надчревью, дабы застегнуть пуговицы. В завершение Беатриче напялила трупу на голову шапочку, и все вместе поволокли его к миньяно, в полу которого Олимпио прорубил топором большое отверстие. Затем, убедившись, что никого нет, сбросили тело вниз. Оно упало на кучу мусора, между капустными кочерыжками, гнилыми плодами и зарослями цикуты. На стенку тотчас опустилась воронья стая.

Прятавшаяся в скалах Плаутилла видела, как муж вошел накануне в Петреллу, а через некоторое время между зубцами крепостной стены мелькнул его камзол с желтыми манжетами. Не в силах уснуть, жена чесала до рассвета лен. Олимпио вернулся, когда она готовила утренний суп. Не говоря ни слова, он разделся, живо выкопал в саду яму и зарыл там свою одежду. Затем помылся у бака с водой и переоделся в чистое.

В замке Беатриче и Лукреция - большие обагренные насекомые - запихивали в сундук подушки и матрасы и, чем сильнее надавливали, тем больше крови брызгало на руки и юбки. Женщины безуспешно пытались вытереть самые крупные пятна, то отчаиваясь, то снова надеясь, что никто ничего не заметит. Нужно было торопиться, они дрожали, промахивались, получалось только хуже, и все вокруг еще больше пачкалось. Когда рассвело, они услышали, как лакей Джорджио, сходив за покупками, гнал в гору своего мула.

Захлопали ставни, злобно засмеялись разбитые стекла, послышались вопли, призывы о помощи, обращения к Мадонне, рыданья.

— Синьор Франческо разбился!

— Упал с миньяно!

— Когда ходил в нужник!

— Господи! Сколько раз ему говорил: будьте осторожнее!

— Мы ничего не видели...

— Только слышали стук от падения... Возглас: «Боже!»

— Дерево иструхлявело!

— Упал на куст бузины, и ветки выкололи глаза, проломили череп!

— Ночью не видать ни зги!

— Он лежит в огороде!

— Может, еще жив!

— По лестнице! Сходите за лестницей!

Комнаты уже заполонили прислуга и жители деревни: «Провалился в дырку... Огород... Провидение... Похороны... За все это время... Никакое оно не трухлявое... Нельзя грешить пред Господом безнаказанно... Миньяно... Каюк... Дурная кровь... Ой, смотрите-ка, сколько крови...»

Толкаясь локтями, две кумушки внимательно осмотрели деревянный остов кровати и заметили окровавленные подушки, подпиравшие крышку слишком маленького сундучка. Служанки опрыскали уксусом лоб Беатриче, распустили ей пояс, пошлепали по щекам. Лукреция причитала, заламывая руки. Уже приставили к перилам лестницу, и конюх Скаккино спустился за Ченчи.

— Сердце еще бьется! - крикнул он стоявшим наверху, потом забросил дона Франческо на плечи, и хлынувшая кровь покрыла пурпурной ливреей его самого. Придя в себя, Беатриче смотрела, как поднимают тело отца. Когда его положили на полу в комнате, служанка Доротея вставила палец в глубокую рану на виске.

— Нет, он мертв, - сказала она, - сердце не бьется.

Прибывший в Петреллу Олимпио спокойно выпроводил толпу.

Вместе с ним пришла Плаутилла и, обнаружив окровавленные простыни, постирала их во дворе, обливаясь слезами. Ее толстый ребенок неподвижно стоял рядом.

— Почему ты плачешь? - спросила Беатриче, проходя мимо.

— Дон Франческо...

— А, эта смердящая гадина...

Чуть позже Лукреция принесла Плаутилле два шарфа, белую шелковую нижнюю юбку и запачканную кровью шерсть с матраса.

— Унеси эту шерсть, Плаутилла, чтобы нйкто не увидел и ничего не заподозрил...

— Ах, донна Лукреция!.. Это Олимпио?..

— Да нет же... Ничего не бойся, он тут не замешан. Это Марцио все сделал.

Так прозвучало первое признание.

С дрожащими коленями Плаутилла вернулась к себе. Встретив у погреба мужа, она не смогла сдержаться:

— Олимпио... Эта смерть уже наделала столько шума... Дай Бог, чтобы ты не был к этому причастен...

Он посмотрел на нее, сощурившись:

— Да как ты могла такое подумать?.. Неужто забыла, что я провел эту ночь с тобой?

***

Стекла застит широкая пелена желтого хрусталя, верхушка деревьев качает гроза. Сидя рядышком на диване, X. и Хемлок рассматривают старые фотографии, почтовые открытки. Это немного отвлекает X., что читает теперь с большим трудом, не в силах увлечься ни одной книгой. Грустное воспоминание о долгом, но все еще таком близком совместном прошлом. Поездки в Италию - порознь или вдвоем. Рим с его желтыми, узловатыми, шумными улицами, вечером окрашенными в оттенки запекшейся крови, с высокими зловещими стенами, подрумяненными внезапной вспышкой лампы. X. нравился Рим. Палаццо Барберини с его скудной садовой растительностью, пересохшим фонтаном. Но Беатриче - так плохо освещенная в зале палаццо Корсики - покинула этот дворец. А помнишь детей Барберини - выставленных на потеху покойничков? Хрупкие костяные куклы, увековеченные в игривых позах на погребальном алтаре? Скелет, пригвожденный огромным насекомым к своду крипты Капуцинов?

Черно-белые и цветные фото — одни удачные, другие сняты дрогнувшей рукой, но все полны осязаемой жизни. Вот Венеция - как они часто говорили, город, в котором нужно умирать, построенный на миллионах срубленных деревьев, на истрийских лесах: огромные стволы, поваленные топором лесоруба, утащенные, сплавленные, очищенные от коры, разрезанные на сваи, вбитые стоймя в ил и просмоленные, будто мумии. Дубы, связанные цепями, окольцованные железом, от века скованные песком. Дважды умершие деревья, длинные древесные трупы, облепленные известковыми отложениями, дохлыми мидиями, сгнившими водорослями, отвратительными останками, темной морской слизью, разлагающейся от химических отходов, комплексных промышленных выделений. Город под городом, перевернутая копия дворцов и куполов, где канал становится небом Аида и каждое облако растворяется в подводных жилах. Это изнанка, нижний город, загадочный близнец верхнего, где больше не дуют в букцинумы тритоны и где плеск и скрежет заглушаются лишь ревом сирен в доках.

В тот день и час, когда вода загорается сиреневой, тронутой радужным маслом рябью, X. и Хемлок пьют аперитив на террасе моста дельи Скальци. X. фотографирует пьющую Хемлок, и в кадр попадают рука с рюмкой, лоб, глаза, лимонная блузка. Allegro vivace[68]. Они вспоминают. Когда X. кладет фотоаппарат на стол, напротив террасы появляются две женщины. Матрона в черном платье, с хмурым сальным лицом и какой-то тревогой во взгляде, толкала перед собой инвалидную коляску со скрюченной старухой под каштановым пледом. Старуха непрерывно тряслась, ее руки под одеялом колыхались сухими листьями на ветру. Запавший подбородок, обмазанная липкой слюной черепашья морда в тени шляпы - живыми оставались лишь глубоко посаженные, блестевшие от боли темно-винные глаза. Унижение хлестало столь бурным, порывистым потоком, с такой хаотичной необузданностью, что, ощутив его жесткий напор, люди благоразумно сторонились. Матрона катила вовсе не милую старушку, а обреченную восьмидесятилетнюю девушку, готовую на все, но не способную ни выздороветь, ни умереть. X. и Хемлок смотрели вослед удалявшейся инвалидной коляске, которая плавно двигалась по ровным плитам, видели, как она постепенно уменьшалась, наполовину скрытая матроной, а затем исчезла за поворотом.

— Только представь... Если такое случится когда-нибудь с нами...

— Я думаю, что покончу с собой, - говорит X.

— Я тоже. Но почем знать?.. Тем более что в таком состоянии это будет непросто сделать.

— Стóит лишь захотеть...

На снимке Хемлок видит наполовину закрытое рюмкой лицо, еще черные волосы, лимонную блузку - образ Счастья. Она хорошо помнит всю сцену. X. кладет фотоаппарат на круглый столик, появляются две женщины, одна катит другую, голое страдание во взгляде, «я думаю, что покончу с собой...» Как тому Амброза Бирса?[69] «Все, что имеет смысл сделать, имеет смысл перепоручить другому». Например, катить инвалидную коляску или фотографировать, когда это имеет смысл.

Стекла застит широкая пелена желтого хрусталя, верхушки деревьев качает гроза.

***

Беатриче не находила чернил. Не находила пера. Она так сильно волновалась, что на время разучилась писать. Мятеж в грудной клетке. Скачущие в крови гунны. Наконец ей удалось накарябать пару строк Джакомо, с просьбой приехать за ней и Лукрецией или хотя бы прислать надежную охрану. Передав письмо Скаккино, Беатриче почувствовала, что сделала решающий шаг, успокоилась и обнадежилась.

За обещанным явился Марцио, с удрученным видом сжимая шапку в руке, но Беатриче смогла дать ему лишь двадцать скудо и обшитый сутажом плащ, принадлежавший покойнику. Она заверила Марцио, что заплатит остальное, как только прибудет в Рим. Все осталось в Риме! Он с ворчанием ушел и, вернувшись домой, спрятал деньги в тюфяке. Ну а плащ не смог утаить от жены, и когда вечером напился, та воспользовалась случаем и пристала с расспросами.

— Да... Он умер при мне... Но ударил его не я. Его убил этот изменник Олимпио, он один!.. Я тут ни при чем!

Она слушала, засунув в рот свернутый конец фартука. Тут же сидели и ребятишки.

Дона Франческо, облаченного в черный бархат и как будто носившего траур по себе самому, уложили на украшенный складками, чепраками, бахромой катафалк и накрыли лицо вуалью, которую непристойно приподнимал нос, а селяне вместе с монахами Сакраменто торжественно отнесли покойника в небольшую церковь Санта-Мария-делла-Петрелла. После полудня Олимпио отыскал священников и настоятельно попросил их ускорить похороны. Когда он потребовал, чтобы все украшения катафалка, наперекор Обществу Сакраменто, немедленно отнесли обратно в замок, разгорелся ожесточенный спор, и атмосфера заметно накалилась. Церемония состоялась на следующий день, дона Франческо похоронили в апсиде храма.

Скаккино помчался во весь опор, и во весь опор примчались джакомо и Бернардо со своим кузеном Чезаре, за которыми слуги тащили двое носилок для донн. Неподвижные и молчаливые, но словно беззвучно ворчавшие крестьяне, что собрались у подножия горы, смотрели вослед опрометчивым сыновьям Ченчи, которые даже не пошли поклониться на могилу отца. Поднялся ропот.

Все мысли Беатриче были об отъезде, но Лукреция, перед тем как покинуть Петреллу, почувствовала странные угрызения. Тай’ ком навестив кюре церкви Санта-Мария, она передала ему пожертвования и попросила отслужить заупокойную мессу.

— Думайте лишь о спасении его души, забудьте об остальном... И никому не говорите...

Поскольку носилки так не прибыли, Беатриче и Лукреция выехали верхом. Они взяли с собой малышку Витторию, и Плаутил-ла проводила их усталым взором, а толстый ребенок цеплялся за юбки. Она не сводила глаз с Беатриче в шапочке пажа с пером, покачивавшимся в такт лошадиным шагам.

Урожай винограда в долинах обещал быть отменным: оставалось лишь допить старое вино, дабы освободить место для нового.

В низкой гоЛой келье, где восседала пестрая дева Мария с младенцем в позолоченной рубашке, протоиерей церкви Санта-Мария дон Марко вместе с канониками того же прихода Франческо Скопа и Доменико Сальвати осушали кубки, обмениваясь глубокомысленными речами:

— Почему дон Франческо пошел в нужник, а не опростался в горшок?

— Почему, перед тем как пойти в нужник, дон Франческо оделся?

— Почему не поломались ветки бузины, якобы ставшие причиной смерти?

— Почему на теле дона Франческо не нашли сучков или веточек?

— Почему деревянный пол миньяно прорублен топором?

— Почему донна Лукреция попросила никому не говорить?

— И почему постель была вся в крови?

— Я признаю себя виновной в том, что согрешила в мыслях, на словах, на деле и по упущению... И прежде всего, я признаю себя виновной в убийстве собственного отца.

Она перевела дух и подождала, но не услышала никаких звуков или вздохов. На миг ей даже показалось, что падре Андреа Бельмонте покинул исповедальню.

— Падре?

— Да?

Конечно, ему не впервой было слышать признание в убийстве, и всякий раз сердце мучительно сжималось, но услышать такое по от столь юной девушки!.. Просто не верилось. Ведь еще недавно она вместе с другими причастницами преклоняла здесь колени (дон Марианно даже согласился тогда спеть), еще совсем недавно гостия впервые коснулась этих губ, а теперь они признавались в отцеубийстве. Он спросил Беатриче, сколько ей лет, и поразился ответу, ведь еще недавно... Как и полагается, он подробно расспросил ее, и девушка рассказала все, как было, ведь не зря же она пришла сюда, в эту пропахшую заплесневелым деревом и чесноком исповедальню, и говорила с невидимым человеком в узкое окошечко под небольшим черным распятием вовсе не для того, чтобы самооправдаться. Она ничего не прибавила и не убавила: францисканец выслушал от начала до конца историю долгого мученичества, всех тех ужасов, которыми окружил свою дочь похотливый козел. Особенно возмутили падре непристойные домогательства, ведь так дорого обходившееся целомудрие ценилось им на вес золота. В глубине души он решил, что единственный грех кающейся - гнев, да и тот смягчался ее намерением сохранить добродетель. Он спросил Беатриче, раскаялась ли она, но получил уклончивый ответ:

— Если я согрешила перед Богом, то я в этом раскаиваюсь.

Вспоминая трагедию «Орбекке», в первом она сильно сомневалась. Раз уж кровь тирана - жертва, угодная Господу, значит, Беатриче была полностью прощена и, придя к падре Бельмонте лишь pro forma[70], вновь обрела душевную чистоту тех дней, когда исповедовалась ему в детских грешках. В качестве епитимьи священник предписал ей паломничество к Лоретской Богоматери, которое позволил отложить до весны. Отпущение грехов шло рука об руку с милосердием, и по лицу францисканца потекли слезы жалости. Он еще долго плакал после ухода Беатриче: «Несчастный ребенок! Какая обездоленная!» И то были самые искренние слезы, когда-либо пролитые над Беатриче Ченчи. Он вышел из церкви, вытирая глаза, и энергично высморкался в пригоршню, ведь носовые платки предназначались только для мирян.

Однако сама Беатриче ощущала себя не обездоленной, а, напротив, счастливой и свободной. Два ее молодых брата уехали из Рипетты и, предпочтя жить с нею, а не с Джакомо и его женой, поселились в палаццо Ченчи. Впрочем, их целыми днями не было дома - с другими знакомыми шалопаями они уходили играть в шары. Донна Лукреция уединилась в каза Велли и подводила ито- ш ги. Из трех лет брака половина прожита в аду, а другая - в тоске, выносить которую было проще в силу врожденной предрасположенности. Шрам через все лицо и жуткий сифилис, но перспектива весьма приличного наследства все расставляла по своим местам. А ту ужасную ночь лучше вообще не вспоминать и по возможности избегать Ченчи, которые наверняка попытаются лишить ее законной доли.

Беатриче хотелось быть писаной красавицей, у нее появились капоры с искусными кружевами, расшитые жемчугом капюшоны, синельные чепцы, бархатные и атласные гофрированные шапочки, вуали золотистые, серебристые, китайские и плиссированные, поддерживаемые металлическими нитями и обрамлявшие голову куполом. Крестьянские юбки на испанский и греческий лад, вытканные длинные накидки, мавританские берны, старинные мар-лотты; корсажи с разрезами на рукавах, с пышными рукавами, с плоеными запястьями; корсажи из камчатного полотна и атласа; корсажи пикейные, застегнутые, с подкладками и обшитые сутажом; шейные косынки, пелерины, брыжи и басконские юбки из золоченого полотна. Стоя перед зеркалом, Беатриче любовалась собою в огромных робах на шесть локтей, с корсетной пластинкой в виде длинного наконечника стрелы. Одной рукой она укладывала складки вуали, а другой теребила веер с трепетавшими на полированной ручке из слоновой кости пучками перьев. Все эти прекрасные вещицы отпускались ей в кредит, поскольку она еще не вступила во владение наследством и сундуки стояли пустыми. Но она все же купила золотую цепочку для индийской пряжки, большое коралловое ожерелье, а также сработанный в Аугсбурге перстень из покрытого черной эмалью цельного золота, куда входили часы Якоба Виттмана, распятие и две крохотные створки с орудиями страстей Христовых. Перчатки же она практически не носила: это было слишком хлопотно из-за сломанного среднего пальца, который так и остался крючковатым.

Выезжая на прогулку или в гости, Беатриче частенько запрягала карету: почему это дети должны выказывать после смерти отца больше скорби, нежели отец после смерти детей? В стране, где траур носили, точно венец, некоторых это коробило.

Приехав однажды к Маргарите Сарокки, она увидела Коломбу, сидевшую на мраморной скамье под осенним солнцем, с ребенком на коленях. Мальчика назвали Донато, и он был очень красив. Донато Де Сантис... Когда Беатриче подошла обнять обоих, Коломба резко взмахнула рукой и крепко прижала ребенка к себе. Пусть только попробует его отнять! Во взгляде этой голубки, закрывшей крыльями птенца, читались страх и даже ненависть. Беатриче говорила тихо, подбирая ласковые слова, но Коломба ее не слушала, сурово косясь и закусив губу. Маргарита позвала их в гостиную с гарпиями, дабы угостить редкостным вином - пьянящим, золотистым сиракузским мускатом, поданным, как и полагается, с сушеными фруктами. Но вино не развеселило Беатриче, и прощалась гостья угрюмо: подарив ребенка, она потеряла подругу. На пороге Беатриче обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на Донато.

Донато Де Сантис, сын убийцы и отцеубийцы, всю жизнь будет считать себя отпрыском торговца шерстью и его жены. Он вырастет очень спокойным, изнеженным мужчиной, который после смерти Коломбы унаследует состояние Маргариты Сарокки, совершит несколько поездок и доберется до самой Катаны, где накануне отъезда обрюхатит на постоялом дворе залезшую к нему в постель служанку. Имя ее - Катарина Эджиди, и родившемуся ребенку она оставит в наследство лишь свою фамилию.

Сам же Донато Де Сантис проживет в Риме довольно уединенную жизнь и скончается в пятьдесят лет от тифа, завещав все имущество монахам Святых стигматов - тем самым инокам, что поведут его мать на эшафот, хотя он об этом и не узнает.

— Не забывайте, - сказал Иларио Джиганте, - что я имею честь одевать великих подрядчиков (в частности, мессира Джованни Фонтану), строящих ныне виллу для кардинала-непота во Фраскати, и уж я-то разбираюсь, что к чему. Это одно из преимуществ моей профессии, и мне бы не хотелось жить, как мой кузен, затворником или даже каноником в Абруццы. Боже упаси! Ведь он совсем никого не видит, и лишь изредка до него доходят перевранные слухи. Я говорю о нынешних временах... Будьте так добры, дон Марианно, немножко вправо...

Дон Марианно слегка повернулся, пока Иларио Джиганте суетливо примерял на него красновато-лиловый атласный камзол, который затем вышьют серебром монахини Монтечиторио.

— А вы знаете, что Олимпио Кальветти в молодости тоже был портным?.. И что под влиянием нашего цеха братьям Ченчи удалось заполучить для него привилегию, которая полностью смыла пролитую им некогда кровь?.. Олимпио Кальветти живет нынче в Риме, в палаццетто Ченчи... Не могли бы вы поднять руки, дон Марианно?..

Дон Марианно поднял руки, став похожим на странную статую, облаченную в шелк.

— Так уж устроен свет, дон Марианно. А яблоко от яблони недалеко падает. Почему дон Франческо пошел в нужник, а не опростался в горшок? Почему он оделся? Почему не поломался куст бузины, на который он упал? Почему на теле не нашли веточек? Почему деревянный пол миньяно был прорублен топором? Почему у донны Лукреции так много секретов? И главное, почему вся постель была в крови?

— И впрямь, - сказал дон Марианно, - почему?

Случай показался ему довольно интересным, и он решил донести об этом кардиналу Иниго Арагонскому, у которого собирался петь и ужинать тем же вечером.

Кардинал был невысоким человеком с неожиданно бойкими жестами, бледной лощеной кожей и напоминал ящерицу, полную лукавства и охваченную жаждой власти.

В ту пору он замещал пока еще задерживавшегося в Ферраре папу и единолично верховодил политикой святого престола, ему целиком подчинялось папское правосудие, и от его неусыпного ока ничего не ускользало. Он был прекрасно осведомлен о характере наблюдений, которыми дон Марианно делился с камерлингом и апостольским аудитором, а потому был чрезвычайно благодарен за сведения, предоставленные в тот день кастратом, и уже на следующий поспешил передать их своему секретарю.

В то время как в Риме папские власти приступили к расследованию, Марцио Колонна, вассал Неаполитанского королевства и владелец замка Петрелла, занялся выяснением обстоятельств, при которых погиб его гость и друг.

Доверенный Бьяджио Кверко, посланный государем в Петреллу, собрал там столь красноречивые сведения, что Колонна был вынужден просить вице-короля немедля отправить на место инквизитора Карло Тироне, абруццкого аудитора.

Упитанный, внешне жизнерадостный и любивший пошутить Карло Тироне сеял ужас одним упоминанием своего имени. Он был прирожденным инквизитором, как бывают прирожденные музыканты, и извлекал из этого своего призвания максимальную выгоду. Заручившись церковным разрешением на эксгумацию, сразу же по прибытии он приказал извлечь тело Франческо Ченчи для личного осмотра. На столе в доме священника разложили отталкивающие останки, и, закрыв платком нос, Тироне погрузился в изучение полуразложившейся падали, оценивая зрительно и на ощупь раздувшиеся слизистые, зеленоватые припухлости, творожистые сгустки с лопавшимися пузырьками газа и кишевшие личинками нефритовые затвердения посреди струившихся соков и жидкого кала - таким предстал его очам перенасыщенный птомаинами и, как никогда, ядовитый дон Франческо, в той самой шапочке, что нахлобучила на него Беатриче.

При этом неординарном вскрытии Карло Тироне ассистировал местный врач. По утверждению последнего, смерть наступила от удара тупым металлическим предметом, а также острым лезвием, воткнутым глубоко в глаз и задевшим мозговое вещество. Ноги симметрично переломаны тяжелым предметом. Само же падение, очевидно, повлекло лишь незначительные ссадины и кровоподтеки.

Карло Тироне потребовалась всего пара часов, чтобы восстановить картину преступления и изобличить его исполнителей. Во-первых, это Олимпио Кальветти, находившийся сейчас в Риме, - так же, как и Беатриче Ченчи, предполагаемая зачинщица. Далее Марцио Флориани, но этот каналья ударился в бега. Наконец, донна Лукреция, сообщница, тоже в Риме. Что же касается сыновей Ченчи, их отсутствие в день убийства вовсе не доказывало их непричастности. Предстояло решить, что делать с телом, и Карло Тироне подумывал, не забальзамировать ли его на тот случай, если неаполитанский суд разрешит перевезти останки в Рим. Но в этом вопросе уверенности не было.

Не было никакой уверенности из-за географических границ, бесчисленных инстанций, различных судов, многочисленных дрязг, противоречивых юрисдикций, разноголосых правительств, необъятной мозаики несогласующихся мотивов, изъеденных разывами, перерезанных зигзагами, размытых древними течениями. Ведь существовали провинции и анклавы, местные исключения и специфические пошлины. Даже в Риме, где правосудие целиком подчинялось папе, повсюду были разбросаны преторианские суды - во дворцах епископского наместника, камерлинга и апостольского аудитора, не считая губернаторского и сенаторского судов. Компетенции были столь же усложнены: так, многоженцы приписывались к одной магистратуре, а фальшивомонетчики - к другой, магистратура для публичных девок не подходила для шляпников, а купцы-евреи судились не теми, кто судил обычных купцов. Существовали церковный суд для вероисповедных случаев, верховный папский суд, ведавший правосудием, верховный папский суд, ведавший помилованием, и Рота, где велись как религиозные, так и гражданские процессы - в первой инстанции и после апелляции. Дабы выпутаться из этого клубка, юстиции приходилось быть не то чтобы слепой, но старательно применять тройные методы и тройные стандарты - тюрьма и смертная казнь для простого люда, штрафы и налоги для знати, абсолютная неприкосновенность для государей. Такая вот деликатная стратификация.

В субботу 14 ноября судебный исполнитель вручил Беатриче постановление, которым суд папской курии запрещал ей покидать палаццо Ченчи. Страх окутал ее свинцовой мантией, и, стоя с постановлением в руке, Беатриче уставилась невидящим взором на хорошо знакомые предметы: шарф на спинке стула, край стола, раскрытую книгу - пустота, пустота... Внезапно Беатриче взяла себя в руки, попробовала взбодриться. Она, конечно же, выкрутится - шелудивый пес всегда выкручивался. Ничего нельзя доказать. Никто ничего не видел. Или видел?.. Главное - не паниковать. Олимпио даже дерзнул приехать в господский дворец Петреллы за своей женой. Одному Богу известно, как ему удалось ускользнуть от взгляда Карло Тироне... Или эту угрозу отразило чье-то вмешательство?

Решив встретить предстоящие испытания в одиночку, Беатриче отослала Бернардо к Джакомо, оставила при себе лишь младшего, а как только Олимпио вернулся в Рим, отправила Витторию к Родителям. Олимпио спросил своего брата Пьетро, не мог бы тот спрятать его семью? Брат Пьетро, монах-мирянин, живший у доминиканцев на пьяцце Минерва, велел отвезти Плаутиллу с детьми к их родственнице Чинции, жене свиновода. А Олимпио поселился в Рипетте с Джакомо, которому суд папской курии выдал такое же распоряжение, как и Беатриче, тогда как Лукреции запретили покидать каза Велли.

Хотя Джакомо и сознавал опасность, он не выполнял постановление и продолжал уходить и приходить, когда вздумается. Главное: никто не сможет дать против него показания, а без свидетелей все это дело мало-помалу забуксует. Больше всего он боялся Олимпио и потому решил избавиться от него любой ценой и в кратчайший срок. Джакомо издавна знал Камилло Розати, шпиона, подручного и подставное лицо Марцио Колонны - верткого, словно угорь, наемного авантюриста, способного найти выход из любой ситуации. Они встретились в боковой часовне старой дворцовой церкви Санти-Апостоли, принадлежавшей семье Колонна, и в уголке, где золотыми звездами горели свечи, Джакомо попросил Розати сделать так, чтобы Олимпио уехал из Рима куда подальше. Розати навострил уши, но Джакомо понял, что тот ничего не сделает, пока не услышит вескую причину, а не туманный намек.

— Его подозревают в причастности к смерти дона Франческо.

— Аяяй... Досадно, досадно... Тем более что дон Франческо пал жертвой несчастного случая...

— Инквизитор из Неаполя в этом сомневается.

— А... Тогда понятно.

— Если Олимпио когда-либо потревожат (сам-то я в это не верю, но почем знать), так вот, если его когда-либо потревожат, вполне возможно, что, оказавшись в чрезвычайном положении, он сделает некие... тайные признания...

— Связанные с...

— Перестаньте!

— Я хотел сказать: связанные с несчастным случаем...

— Нет, с некими частными секретами, которые моя сестра опрометчиво ему выдала.

— А... Тогда ясно.

— Ну, вы поняли...

В темноте лишь слабо поблескивали эмалевые глаза. Некоторые слова нельзя было даже произносить вслух.

— Ясно... Что ж, почему бы не увезти его с собой в Ломбардию?

Камилло Розати как раз собирался отправиться туда на первые переговоры касательно государева брака. Во время этой поездки, не исключавшей вражьи козни, он и озаботится судьбой Олимпио Кальветти.

— Пить, - сказал Паоло, ворочая головой на мокрой от пота подушке.

Беатриче поднесла к потрескавшимся от жара губам чашку. Три года назад юноша чуть не умер от малярии, но сейчас, невзирая на мощи святого Викентия, состояние больного резко ухудшилось. Он то сбрасывал одеяла и срывал с себя рубашку, то дрожал в ознобе, и весь остов кровати гремел, будто кастаньеты, заглушая даже молитвы горничных. На сей раз Паоло, видимо, страдал от какого-то другого недуга. Язык и десны почернели, юношу больше не рва-до, но на животе появились синюшные пятна. Беатриче вызывала один за другим пять врачей, не считая аптекаря из гетто, однако никому не удалось помочь ребенку, и теперь он медленно умирал. Беспомощная и безутешная сестра плутала в пустыне. Служанка принесла ей супа и белого хлеба, но Беатриче кусок в горло не лез от горя. Около полуночи Паоло захрипел с присвистом, в страшном напряжении: его грудная клетка превратилась в кузнечные мехи. На рассвете, сипло вскрикнув, мальчик наконец угас. Беатриче поцеловала брата в лоб, накрыла ему лицо и разрыдалась.

В тот же день кошка, доевшая остатки присланного юноше пирога, заползла под кухонный сундук и там околела.

На следующий день весь Рим ликовал: папа возвращался из Феррары, но праздник омрачили тревога и страх, а приветственные возгласы внезапно пресеклись, когда выяснилось, что вода в Тибре поднялась еще на локоть. Стояла слишком теплая для декабря погода, и уже две недели шли непрерывные ливни. Серый Тибр стал темно-бурым, с переливами грязной пены, по течению плыли вырванные стволы, пуки камыша, туши животных. Вода все поднималась и поднималась, а вместе с ней закипал гнев Беатриче. Когда уровень увеличился впятеро, на пьяцце дель Пантеоне вода подступила ко второму этажу. Со старой башни Ченчи Беатриче обозревала грозный пейзаж: потоком унесло перила с моста Святого Ангела, а Палатинский обрушился в реку, усеянную обломками, разорванными понтонами, потонувшими лодками, дрейфующей мебелью и балками.

Половину Рима затопило, проливной дождь не утихал, и над Вечным городом повис призрак голодной смерти. Множество потерпевших укрылись в пассетто[71] замка Святого Ангела, губернатор приказал сбросить им веревочные лестницы. По ночам тишину нарушали только набат, зловещее хлюпанье воды да грохот обрушивавшихся домов. Наконец, на Рождество река стала понемногу отступать, оставляя лужи грязи, груды мусора и падали. Опасаясь подхватить какую-нибудь заразу, папа укрылся в Квиринальском дворце, где воздух был чище. Паводок унес жизни полутора тысяч человек.

9 января Олимпио отправился в Ломбардию вместе с Камилла Розати и молодым оруженосцем Ченчи, Пачифико Бузонио. Поездка сулила множество приключений. Ну а Джакомо Ченчи, поразмыслив, не перебраться ли и ему в другую страну, все же решил, что бегство равносильно признанию, не говоря уж о том, что он стеснен в средствах. Задавшись тем же вопросом, Беатриче пришла к аналогичному выводу.

Улисс Москати вырос в Неаполе и сохранил восторженные детские воспоминания об огромной лазурной раковине небосвода над выгнутым горизонтом фиолетового моря. Его родители жили тогда на холме Позилиппо, в небольшой вилле с возвышавшейся над бухтой квадратной террасой. Там-то ребенок и проводил большую часть времени, любуясь окружающим миром в просветы между балясинами или пытаясь поймать юркавших под агавами ящериц. По углам террасы стояли четыре статуи, и на вопрос Улисса, что они изображают, мать ответила, что это четыре части света: Европа в античном наряде, Азия с тигром у ног, Африка с фруктовой корзиной в руках и Америка с перьями на голове. Эти фигуры вдохновляли его юношеские грезы, но, скорее, своими пышными формами, нежели аллегорическим смыслом, поскольку, отличаясь скудным воображением и врожденной скромностью, Улисс и не мечтал побывать в дальних краях. Он совершил самую большую свою поездку в тринадцать лет, когда его отец, получив наследство в Риме, обосновался там со своей семьей и занялся адвокатурой. Прилежный и целеустремленный Улисс Москати изучил юриспруденцию и, поступив на службу в апостольскую счетную палату, с превеликим усердием трудился над ее обогащением.

Даром что неаполитанец, Улисс Москати был человеком дотошным, педантичным и никогда не полагался на волю случая, считая его лишь досадной помехой. Подозрительный от природы, он всегда остававался начеку, но, начиная говорить, увлекался силой слова и проявлял чрезвычайное красноречие. Улисс Москати проявлял большую заботу о собственной внешности или, по крайней мере, сам так считал, любил носить брыжи из венецианских кружев и, щеголяя лысиной, точно чепчиком, опускал по обе стороны полного лица с кошачьими усами, словно отражавшегося в ложке, длинные каштановые букли. Таков был человек, которому поручили рассматривать дело Ченчи.

В конце концов, Карло Тироне все-таки обнаружил убежище Марцио Флориани, скрывавшегося у кузена в Поджо-ди-Фраро с женой, десятью детьми и прочей необъяснимой родней. Сбиры Тироне и присланные из Рима шестнадцать солдат окружили лачугу и вытурили из дома спрятавшегося на крыше горемыку. Затем, оставив детей на произвол судьбы, Марцио Флориани, его жену и их близких связали вместе длинной веревкой и отправили пешком в Рим, поскольку суд Неаполя отказался выносить приговор за преступление, совершенное на чужой территории, пусть и подчинявшейся его юрисдикции. Они прибыли 13 января, изнуренные, изголодавшиеся, со стертыми в кровь ногами, и их тотчас же бросили в тюрьму Тор-ди-Нона, а Марцио немедля повели в камеру пыток.

Вся его жизнь была чередой страданий, но при одном виде орудий Марцио обезумел от ужаса, и одновременно в нем пробудилась жгучая ненависть к семье Ченчи. Его сразу стали пытать на дыбе. И тогда, в надежде спасти собственную шкуру (или в отчаянии оттого, что ее уже не спасти), негодяй стал выкладывать рождавшиеся в его недалеком уме несусветицы: все они без исключения доказывали вину Беатриче. Он помогал девушке в амурных делах, слышал, как она обсуждала план убийства с Олимпио - тот стоял у подножия замка, а донна говорила с ним с крепостной стены! Однажды Олимпио показал ему добытые Джакомо яды, и, возможно, так оно и было на самом деле: прохвост знал немало достоверных подробностей. Он их приукрашивал и раздувал ради единственной цели - изобличить Ченчи, выдумывал нелепые события, плел абсурдные небылицы, даже утверждал, будто Беатриче изводила его - карлика с землистым лицом! - своими ухаживаниями. Все это перемежалось воплями, когда палач резко натягивал веревку, мольбами и вылетавшими из черного искривленного рта молитвами. Затем истязуемый перечислял заговоры и злодеяния, замышленные Джакомо, Бернардо и Паоло, выдвигал новые обвинения против Олимпио, тщетно пытался самооправдаться.

Все это тщательно записывалось, так как судьям показалось, Что они нашли человека, которого можно заставить сказать все, что угодно. Но двадцать скудо и обшитый сутажом плащ - вовсе не фантазии, а неопровержимые улики против Беатриче. После первого сеанса пыток Марцио отвязали и бросили в карцер до следующего допроса.

В тот же день Лудовика сообщила Джакомо, что понесла седьмого ребенка. Муж встретил новость без удивления, привыкнув к тому, что жена плодоносит ежегодно, точно садовое дерево. Сразу после ужина Лудовика легла в постель - ее знобило, а Джакомо решил сыграть с Бернардо партию в примьеру[72]. Так как денег больше не осталось, ставок братья не делали и играли на интерес или, возможно, просто оттягивали время сна, ведь ночью их нередко посещали мрачные мысли.

В начале двенадцатого они услышали шум у ворот, голоса прислуги и незнакомцев. Джакомо поднял брови:

— Пики меня сгубили, милый братец...

Бернардо побледнел. Он тоже все понял. Наконец Джакомо встал и вышел на лестничную площадку. Перевесившись через перила и подняв факел, он увидел в прихожей толпу. В неярком свете фонарей блестели кирасы и алебарды папских сбиров.

Двойной арест обсуждался всем городом, и менанти[73] не скупились на предположения. Лихорадочно возбужденная, встревоженная Беатриче глотала комок в горле, забившись в глубь своих покоев. Вошла горничная и присела в реверансе:

— Светлейшая...

— Кто там?

— Их милость Улисс Москати с визитом.

— Скажи, что сейчас выйду.

На лбу выступили капельки пота, но Беатриче быстро взяла себя в руки, переоделась и прошла под взором Юдифи, не поднимая глаз.

Москати в сопровождении секретаря суда ждал в одной из гостиных второго этажа, напротив обнаженной трехголовой Гекаты с полумесяцем в руке, в украшенной листьями цикуты рамке. Вошла Беатриче - очень высокая и красивая, с зачесанными назад волосами, в черной бархатной робе, на которой блестела лишь индийская пряжка. Беатриче усадила гостей и, внешне совершенно спокойная, расположилась лицом к возившемуся с письменным прибором секретарю и готовившему наступление Москати. Он как паз вернулся с допроса донны Лукреции, из которой сумел выудить лишь скупые банальности, и надеялся выведать у Беатриче факты поинтереснее.

— Когда вы позвали на помощь?

— Как только узнала о несчастье.

— Вы узнали первой?

— Уже не помню... Тогда просто ум за разум зашел... Возможно, донна Лукреция все увидела вместе со мной... Вот мы и позвали...

— Вы видели, как все произошло?

— Откуда? Ведь я спала!

— Но как же вы узнали о несчастье?

— Мы услышали крик: «Боже!» и шум падения.

— А что сказал Олимпио Кальветти?

— Олимпио Кальветти в замке не было, он явился только с селянами. На наш зов откликнулся Джорджио Венециано.

Беатриче принялась излагать собственную версию, как ей казалось, весьма основательно разработанную, подчеркивая массу деталей, лишь бы придать рассказу правдоподобие. От каких именно ран скончался дон Франческо, ей сообщил протоиерей церкви Санта-Мария-делла-Петрелла.

— Вы приносили какие-либо пожертвования протоиерею?

— К сожалению, нет.

— А давали ли вы деньги Марцио Флориани?

— Зачем?.. Да у меня самой осталось не больше четырех-пяти скудо.

— И вы не дарили ему никаких других вещей?

— С какой стати?

Улисс Москати ничего не ответил, лишь вперил в нее большие черные глаза. Отрицая то, что легко было доказать, Беатриче разрушала до основания свою будущую систему защиты.

Москати расспросил и о смерти Паоло, которая была еще так свежа в памяти, что Беатриче расплакалась. Судья учтиво попрощался, секретарь поклонился до земли, и оба направились в тюрьму Тор-ди-Нона выслушать свидетелей и подозреваемых, нередко объединявших оба эти качества в одном лице. Там были повара, прачки, конюхи и абруццкие крестьяне, способные изъясняться только на своем диалекте. Тем не менее, все они видели окровавленную постель, невредимую бузину, унесенную Плаутиллой шерсть, обшитый сутажом графский плащ на плечах Марцио и то, как сыновья проехали мимо церкви, даже не помолившись на могиле отца. Но как жестоко дон Франческо обходился с родней! В Петрелле разыгрывалось столько ссор и расправ! — «Синьор падре еще пожалеет о том, что меня избил», - это слышали все служанки. — «Когда я нашел его в огороде, - сказал конюх Скаккино, — сердце еще билось, а из ран хлестала кровь».

Нельзя было терять ни минуты, сам папа приказал поскорее докопаться до истины, невзирая на положение, возраст и пол обвиняемых. Ради полной конфискации имущества Ченчи можно и попыхтеть. А тем временем судьи, стремясь доискаться правды, которую и так уже хорошо знали, с пристрастием допрашивали всех фигурантов второго и третьего эшелона, начиная с приютившего Марцио Флориани кузена и заканчивая самыми незначительными свидетелями: даже когда тем больше нечего было сказать, палач продолжал выкручивать суставы.

Вызванный для дачи показаний Джакомо вел себя высокомерно и говорил недомолвками, однако признался, что уже трижды представал перед судом: за связь с женщиной, за шуточную драку и по клеветническому обвинению отца. Сам он никогда не пренебрегал сыновними обязанностями, тогда как у дона Франческо приходилось требовать алименты через суд. О гибели отца узнал из письма Беатриче. Марцио видел лишь раз, но обстоятельства той встречи запамятовал. А Олимпио принимал в палаццо по сугубо хозяйственным делам.

Остриженный под горшок Бернардо спокойно предстал перед судом в наброшенном на правое плечо плаще. Он рассказал о своем брате Паоло и о том, как горевал после его смерти. О трагедии узнал из письма Беатриче к Джакомо. Да, поехал в Петреллу, но не захотел осмотреть миньяно или сходить на могилу отца. Да, знает, что его братья Рокко и Кристофоро сидели в тюрьме, но о Джакомо даже не догадывался. Бернардо также знал, что отца заточили в Кампидольо за «содомию, по выражению черни», но от кого исходило обвинение, так и не выяснил. Конечно, он всегда был хорошим сыном и не доставлял никаких огорчений отцу.

Ничего другого Улисс Москати и не ожидал: он подал знак, чтобы обоих братьев препроводили в тюрьму. Гвардейцы отвели их в

барак у подножия замка Святого Ангела. Скользивший по канату передвижной понтон соединял эту хибару с другим берегом, где находилась Тор-ди-Нона. Едва братья остались одни в подземелье, Джакомо разразился страшным смехом, похожим то ли на крик, то ли на ржание:

— Ты хоть знаешь о гороскопе синьора падре?.. Безупречное пророчество! Его должны были сбросить с балкона по наущению собственных детей!.. Мы просто выполнили веление судьбы.

— Заткнись!.. Даже у стен есть уши!

У Беатриче началась бессонница. Бледная, с распущенными серебристо-золотыми волосами, ниспадавшими на широкий, вытканный черными гранатами грежевый плащ, с лампой в руке, блуждала она по ночному палаццо. Порой замечала светлое лицо, одиноко висевшее в темном омуте зеркала. На пути у нее оживали персонажи картин: солдатня избивала младенцев, Каин убивал Авеля, лучники осыпали стрелами святого Себастьяна, Тесей потрясал головой Медузы, Юдифь перерезала горло Олоферну, и, шушукаясь, все они устремляли живые, точно ртуть, взоры на Беатриче Ченчи.

Она похудела и скользила, словно по водам, по гладкому мрамору (или по плиточному полу, чей рисунок можно воспринимать двояко), бесшумно ступала в домашних туфельках по деревянным ступеням. Пересекала залы, будто Женщина в белом, изредка плача и вздыхая. Открывала двери и останавливалась на пороге, освещая лампой безбрежную, шевелящуюся тьму. Как-то ночью вошла в комнату, где умерла ее мать, засмотрелась на большую, жесткую квадратную кровать, присыпанную пылью между стойками балдахина. Здесь Беатриче появилась на свет, и, возможно, здесь же ее зачали - в жестокости и похоти, ведь козел был жесток и похотлив. Но почему она сама должна страдать, и если кровь тирана - жертва, угодная Господу, почему тот, кто приносит эту жертву, сам предназначен для жертвоприношения? Зачем омрачать великолепие жертвы обманом?

Она вспомнила, что не дочитала плесневевшего в Петрелле двуязычного Платона, и задумалась: может, нужно было читать внимательнее? Арест братьев поверг Беатриче в ужас: почему судья приходил ее допрашивать?.. В глубокой тоске она вновь принималась блуждать между стенами с химерами и фавнами, порой добредала до старой башни и взбиралась по винтовой лестнице, укрывая сквозняка лампу, окаймлявшую ее силуэт светлым контуром, как и в ту ночь, когда Беатриче повела будущих убийц на чердак. Она останавливалась перед одним из окон. Оттуда не видно было ни зги, лишь по-звериному ревел во мраке Тибр. На башнях Петрелла она тоже оставалась наедине с темнотой и светилами. «Господи, помоги мне, Господи, ведь кровь тирана - жертва, угодная небу..»

Ближе к вечеру 20 января сбиры пришли арестовать Беатриче Ченчи. Они доставили ее в тюрьму Корте-Савелла - самую гнусную клоаку Вечного города - и заперли в камере один на один с темнотой. Беатриче провалилась в сон, точно в яму, и очнулась лишь от поющего пьяного голоса. Поодаль кто-то кричал от боли. Тьма царила кромешная, вонь - ужасная. Беатриче дрожала, волосы на затылке встали дыбом: «Я в аду, - подумала она. - Господи! Ты же говорил, что кровь тирана...»

Она потеряла счет времени. Когда попросила приносившего хлеб и воду охранника опорожнить лохань с нечистотами и заменить солому, тот прикинулся глухим и ушел, ничего не сказав: у нее не было денег. Наконец, пару дней спустя, он принес ей свечу и пачку бумаги. Беатриче ослепла от темноты, и пришлось долго привыкать к свету. Затем она поднесла к близоруким глазам листки. То были счета за шарфы, робы, вышитые домашние туфли, дамские сумки, чепцы, корсажи, веера - все они возвратились. Аугсбургский ювелир требовал немедленной уплаты, поставлявший золотое полотно венецианец угрожал наложением ареста на собственность. Где взять тысячи скудо, которые у нее требовали? Она рассчитывала на наследство, но имущество семьи Ченчи несомненно конфискуют.

— Я не знаю, - прошептала она, — не знаю...

И свеча вдруг потухла.

***

Хемлок проводит врача до входной двери. Этот человек в плену условностей - профессиональной и семейной жизни, бюрократизма страховых компаний, ответственности за больных и собственный персонал, налогового гнета и исправной работы своего автомобиля.

Ему немного за пятьдесят, он еще не располнел, но некогда свежее лицо блондина уже стало пшеничным. Он хороший практикующий врач, однако всегда выглядит так, будто хотел бы давать уроки вождения, и, похоже, выписывает лекарства лишь в рамках программы нравственного улучшения пациента. В приступе раздражения Хемлок решила сменить врача, но все-таки воздержалась, ведь доктор К. добросовестный, опытный, преданный, и ему удавалось поддерживать X. в довольно сносном состоянии более двух лет. Но у X. уже пару недель отсутствуют нормальные реакции, головокружения стали нестерпимыми, а ежедневные падения приводят к переломам ребер, ужасным кровоподтекам и ссадинам на коленях.

Они останавливаются внизу лестницы, Хемлок слышит страшные слова, искаженные грохотом вибрирующего напротив дома экскаватора, который напоминает инвалидную коляску, - словá о возможной госпитализации в доме престарелых.

— Подумайте заранее, чтобы это не застало вас врасплох... Мне известны случаи... когда приходится перестилать постель и менять положение больного каждые четыре часа... Посыпать тальком пролежни, которые все равно появляются... Ситуация весьма Затруднителъная - не забывайте, что его нельзя приподнимать...

— Что вы сказали? - переспрашивает оглушенная экскаватором Хемлок.

— И в какой мере материальная сторона вопроса...

— Что вы сказали?

Она слишком хорошо поняла. Едва захлопывается створка двери, Хемлок взбегает по лестнице, бросается к X. Она ощущает собственную бледность, собственную жестокость, чувствует, как бешено бьется сердце и каменеет язык, но все-таки через силу произносит:

— Он сказал что мы не сможем за тобой ухаживать что нужно уже подумать о постоянном месте в приюте сказал что если ты больше не сможешь стоять как нам дальше быть раз ты уже больше не можешь ни снимать ни надевать свои пеленки свои подгузники без посторонней помощи нас ожидает кошмар я больше не могу не могу не могу...

До этого она уже познала горе, страх, сожаление, гнев - все, кроме отчаяния. Но теперь познала и его. Хемлок падает на стул, сгибается вдвое и плачет, уткнувшись лбом в колени, свесив руки, касаясь пальцами ковра. Видна лишь ее содрогающаяся спина и седые волосы. Плачущая женщина. У нее нет лица, как у стонущей в ночных камышах ямаубы из японских сказок[74]. Побелев, X. смотрит на нее и ничего не говорит.

X. чувствует свою отвергнутость - так ребенком Хемлок чувствовала, что отвергнута матерью. Великое унижение. X. думает, что так будет лучше, да, так будет лучше.

Вечером за ужином Хемлок особенно ласкова и внимательна. Ей стыдно за то, что распустила себя. Она горько сожалеет, что обидела X. Хемлок всегда сожалеет задним числом. Если бы она действительно захотела, то могла бы сдержаться, взять себя в руки, но ее словно подталкивает бес. Хемлок опасается за собственную цельность, она в бешенстве и в отчаянии оттого, что X. в любое время встает с громким шумом, падает на стены, на мебель - и так целую ночь, из ночи в ночь. Она кричит, что нуждается в сне, что пойдет спать в другое место, что умрет от истощения. Она рассказывает ужасы, порой доводя X. до слез.

В тот вечер она пытается отвлечь X., в частности, рассказывает, что хочет переписать панно «Четыре времени года». Снова гризайлью, в серых тонах (мы, конечно, вспоминаем Маргариту Сарокки), но с золотыми вставками, напоминающими некоторые эффекты венских или итальянских символистов. «А затем я вижу белые узоры на темных лицах, подобные тем, что наносят себе на кожу священные танцовщицы Ориссы...»

— Да, Орисса, - отвечает X., безобразно забрызгиваясь, - да, апатично говорит X.

— Прости меня за черствость, умоляю тебя...

— Но это же свойственно людям... Любой бы на твоем месте. Это слишком понятно...

— Все равно прости... Слова как бритвы: меньше говоришь меньше ранишь...

«Yet each man kills the thing he loves».

***

Миновав Флоренцию, Олимпио Кальветти, Камилло Розати и Пачифико Бузонио благополучно добрались верхами до Болоньи, откуда отправились в путь уже с удобствами - в дилижансе. Остановки были довольно приятными: на постоялых дворах долго ужинали и пили до поздней ночи.

В тот вечер взгляд Олимпио помутнел, Пачифико уже клевал носом, но верный своей пронырливой натуре Розати бдил. Он ничего не спрашивал, а только выжидал, делая вид, будто наблюдает за мухами, пьющими из луж пролитого вина.

— Что ж, - осушив полный стакан, сказал Олимпио, — раз уж вы такие славные попутчики, признаюсь вам, что я совершил и почему уехал из Рима. Это я убил дона Франческо Ченчи по настоянию донны Беатриче и с ведома донны Лукреции, а также синьоров Джакомо и Бернардо...

После этого Олимпио умолк, уставившись в одну точку. На следующий день поездка продолжилась без всяких помех, и в Сан-Мартино Пачифико Бузонио расстался с попутчиками. Два дня спустя, снова напившись (с виду могло показаться, что в вино ему подсыпали какой-то усиливающий опьянение порошок), Олимпио завершил свои признания и во всех подробностях описал убийство. Розати слушал, не говоря ни слова и плотно сжимая губы.

Путники прибыли в замок Торчеллара, и Розати передал его владелице Виттории ди Капуа, вдове графа Альфонсо делла Торчеллара, привет от Марцио Колонны. Графиня пригласила обоих гостей на обед, для Олимпио накрыли стол в отдельной комнате, но с такими же почестями, как и его спутнику: пажи не покрывали голов, будто прислуживали вельможе. Тем не менее, вино горчило, суп и мясо - тоже. Олимпио нехотя отведал угощения, прищелкивая языком и пытаясь распробовать хорошо знакомый вкус. Вошел Камилло Розати с бутылкой вина и захотел непременно налить Олимпио сам, однако, едва наполнив кубок, нечаянно выронил бутылку из рук, и та разбилась на полу. Оба вскрикнули от досады, но

милло тотчас принес другую, откуда налил себе. Сделав глоток, Олимпио почувствовал, как внутренности охватило жжение, в глазах потемнело, и он погрузился в пучину ужасной боли.

— Мерзавец! Ты отравил меня!

Розати прогнал пажей:

— Вы же видите, что он пьян... Не обращайте внимания на его слова.

Олимпио катался по полу.

— Исповедника! Исповедника, Христа ради! Я умираю...

Живо сбегали за капелланом-иезуитом, который исповедовал,

утешил и даже поддержал голову, пока его зверски рвало. Не теряя ни минуты, Камилло сообщил графине, что Олимпио совершил убийство в одной из вотчин Марцио Колонны, и не угомонился до тех пор, пока вдова не приказала заковать Кальветти в кандалы. Тот заполз в небольшую комнатку, сплошь загадив ее своей рвотой: распространяя едкий смрад, она покрывала стены, стулья, ковры, серванты, а сам он валялся на полу едва живой. Охрана графини выгнала его оттуда алебардами и палками. Камилло тоже пришел и, склонившись над Олимпио, стянул с его пальца подаренный Беатриче золотой перстень с геральдическими лилиями, уже успевший к тому времени треснуть.

Олимпио просидел в темнице до великого поста, а затем его без дальнейших церемоний выпустили на волю. Исхудалый, с позеленевшим лицом и по-прежнему горящими внутренностями, добрался он до Рима, где узнал об аресте Ченчи и донны Лукреции. Оставшись без денег, Олимпио обратился к монсиньору Марио Гуэрре и Чезаре Ченчи, оба радушно его приняли и дали немного средств, чтобы он мог уехать из Рима, а за его спиной страшно удивились, что он до сих пор жив. Надлежало исправить эту ошибку судьбы: Олимпио ни в коем случае нельзя попадаться в руки правосудия живым - он слишком много знал. Оба его близких друга, с самого начала предупрежденные Джакомо, решили совершить то, чего он не мог устроить сам, поскольку сидел в тюрьме.

В Риме Олимпио выяснил, что его жена и дети находятся у родни в Антиколи. Пока двое родственников, пригнавших в Рим лошадей, не забрали его туда с собой, он пару дней прятался в монастыре Минервы, в келье, ключ от которой хранился у его брата - монаха Пьетро.

С покрытыми носовым платком волосами и в шерстяном плаще, придававшем ей вид инокини, Плаутилла кормила цыплят кукурузой, как вдруг увидела распахнувшего ворота Олимпио. Она уронила миску на землю, в онеменении опустила руки, и взгляд ее помрачнел от грусти. Олимпио взял жену за руки, и когда она понурила голову, пальцем приподнял ей подбородок.

— Все еще сердишься на меня?

— Ах, Олимпио! Я так рада тебя видеть... Но ты обрекаешь на гибель не только себя, но и меня. Ты загубил свою жизнь и мою...

Он повел ее к дому и усадил к себе на колени, дабы вытереть ей слезы, но почувствовал, что жена права. Ему захотелось взглянуть на детей, и она позвала их. Олимпио пробыл в Антиколи три дня. Он прекрасно осознавал угрозу: помимо папской юстиции и правосудия Неаполитанского королевства, от которого Марцио Колонна без труда его защитит, он повсюду чуял смутную угрозу, не в силах распознать ее источник. Он спросил, не интересовался ли им кто-нибудь и не заметила ли она чего-нибудь необычного? Никто. Ничего. Он слегка успокоился, но, глядя Олимпио вослед, Плаутилла понимала, что больше никогда его не увидит: ей приснился дурной сон - кающиеся грешники в рясах с капюшонами несли сверток, замотанный в красный плащ, похожий на мужнин.

У Улисса Москати был законный повод для радости: судебное разбирательство проходило как нельзя лучше. Разнообразные показания вызванного в Рим духовенства церкви Санта-Мария-делла-Петрелла лишь подкрепили и подтвердили собранные улики. Пусть даже эти безграмотные попы изъяснялись с педантичной осторожностью, скрупулезно отбирая слухи и установленные ими же самими факты, и пусть даже они высказывали свои выводы с подчеркнутой сдержанностью, вокруг исполнителей убийства все туже затягивалась петля: «В округе шептались, что злодейство замыслили Джакомо с Бернардо».

Москати спровадил священников, предварительно взяв с них клятву молчания, после чего решил выслушать Чезаре Ченчи, сопровождавшего своих кузенов, когда те отправились в Петреллу за женщинами. Чезаре объяснил равнодушие сыновей к смерти отца недостойным поведением дона Франческо. Он прибавил, что, когда передал Джакомо толки о возможном убийстве, тот выразил четкое намерение лично уведомить об этом правосудие, буде слухи окажутся обоснованными. Сам же Чезаре слышал от местных властей лишь об одной-единственной ране, нанесенной веткой бузины.

Так ничего и не добившись, Чезаре отпустили. Он проявил осмотрительность и не выдал Джакомо. На секретном свидании тот рассказал о позорной связи Беатриче с мажордомом, и Чезаре азделил его возмущение. Как бы ни была опорочена и осквернена семья Ченчи, ее честь следовало сохранить, а смыть оскорбление могла лишь кровь Олимпио. В любом случае этот человек должен умереть.

Ненужные допросы, бесполезные очные ставки между Джакомо и его братом Чезаре, между Джакомо и Марцио Флориани, трехдневная отсрочка для составления плана обвинения, и, наконец, допрос с особым пристрастием, которому подвергли Марцио. Уже не пытаясь самооправдаться, тот рассказал про убийство в Петрелле с разными лживыми, но в целом достоверными прикрасами. Он вернулся к истокам заговора, описал, как ему поручили устроить разбойничью засаду по дороге на виллу Марция, а также поведал о коричневом пузырьке и красноватом корне, показанных ему Олимпио, о подготовке к преступлению, ужасной ночи д сентября и о том, как тело сбросили на мусорную кучу в огороде.

В начале февраля Беатриче, Лукрецию и Джакомо перевели в тюрьму замка Святого Ангела, а в Тор-ди-Нона остался лишь Бернардо. Лукреция занимала бывшую камеру Бенвенуто Челлини[75], а Беатриче содержалась в освещенном высоким окошком карцере. Невероятной толщины стены с нишами: в одной стояла койка с тюфяком, в другой - лохань, третья запиралась толстой деревянной дверью. Обстановку дополняли дощатый стол, табурет и кувшин. По крайней мере, сюда поступал дневной свет, и виднелся клочок неба, а порой и белый ласточкин живот.

Комендант крепости Америго Каппони, человек благородный, во время наводнения многое сделал для спасения пострадавших. Охранники были учтивы и спокойны, а трактирщик поставлял продукты заключенным, в распоряжении которых имелись слуги, передававшие им даже письма.

Флорентинец Америго Каппони боготворил красоту, но при первом же взгляде на Беатриче его поразило скрытое страдание, написанное на ее прекрасном лице. Сердце коменданта встрепенулось. Он с самого начала отнесся к арестантке с рыцарской преданностью и всячески старался скрасить заключение. Сам он был вдовцом, из-за своей должности жил весьма уединенно и, располагая неограниченным досугом, давал волю воображению. Беатриче очень быстро заметила его нежную симпатию. Ее тронула почтительная сдержанность флорентинца - обаятельного собеседника, хотя противная бородавка под носом и вызывала некоторую жалость. Родственник Каппони был доминиканцем, и визит монаха Пьетро, пришедшего с приветом от религиозного собрата, показался ему вполне естественным. Комендант приказал угостить Пьетро вином, сыром и укропом, монах проглотил все до последней крошки.

— Так где же обретается твой брат Олимпио? - как бы между прочим спросил Америго Каппони.

— А откуда мне знать? - ответил Пьетро, который в любом случае ничего бы не сказал.

— Лучше ему держаться отсюда подальше. Его присутствие приведет Ченчи к гибели, а так это дело уйдет в песок, и все о нем скоро забудут.

«Ползут слухи, - писал пару недель спустя корреспондент ур-бинского двора, - что юная пленница, дочь синьора Франческо Ченчи, выходит замуж за коменданта Каппони с тридцатью тысячами скудо приданого - во Флоренции эту сумму не назвали бы слишком щедрой... Похоже, исход дела не вызывает никаких сомнений, хотя в Риме кое-кто утверждает обратное».

Америго Каппони свято верил в этот счастливый исход и, забыв о своей уродливой бородавке, наивно предавался несбыточным грезам.

Окончательный приговор еще оставался неясен, но следствие двигалось в направлении, противоположном подобным чаяниям, а для Улисса Москати конфискация имущества Ченчи была вовсе не химерой, а осуществимой целью.

Донна Лукреция упорно все отрицала, смехотворно преувеличивала идиллию, царившую в их брачных, да и вообще в семейных отношениях Ченчи, приятные манеры, ласковый тон, прелестные знаки внимания, тогда как Улисс Москати молча поглядывал на шрам от удара шпорой. На очной ставке с Марцио Флориани Лукреция категорически опровергала его показания, подчеркивала свое общественное положение и упрямо стояла на своем.

Беатриче проявила такую же слепоту, приняв чуждую себе надменную позу. Она практически не знает Олимпио - встречала его в палаццо Ченчи, лишь когда заболел Паоло. После того как суд засыпал ее вопросами, Беатриче запуталась в своих глупых, язвительных ответах.

За огромными перилами из позолоченного дерева Улисс Москати, прокурор Помпео Молелла и его беспрестанно кашлявший заместитель Боэцио Джунта по очереди задавали вопросы, а согнувшийся вдвое над конторкой секретарь торопливо записывал ответы.

— Имелись ли в полу миньяно другие отверстия?

— Я обязана совершать обход, как часовой?

— В котором часу дон Франческо обычно вставал?

— Понятия не имею. У него самого спросите.

— Благоволите не оскорблять суд своими ответами.

— Как умею, так и отвечаю... Я сказала, что знаю, и добавить мне нечего. Чего не сказала, того не скажу. А что сказала, то сказала.

Сославшись на показания Марцио Флориани, судья спросил Беатриче, не было ли его в замке.

— Если кто-то и находился в Петрелле перед смертью моего отца, я его не видела, и повторяю вашей милости, что никого не видела - ни днем, ни ночью, ни за неделю до его смерти, ни в тот день, ни после.

Судьи зашушукались между собой, затем Боэцио Джунта ненадолго перестал кашлять и высказал подозрение в заговоре, составленном в Риме братьями Беатриче по наущению последней.

— Суд заблуждается.

И после обвинения в подготовке убийства вместе с Олимпио:

— Ложь, и этого нельзя доказать.

Скалка для теста? Это ничего не значит - таких на любой кухне полно... Молот каменолома? Нет, в Петрелле подобного не водилось... Лжесвидетельство? Она не приносила никакой присяги, а тот, кто обвиняет ее в клятвопреступлении, нагло лжет.

— Но суд установил...

— Да какое мне дело до судебных установлений? Я никогда никого не укрывала в Петрелле, и пусть себе суд устанавливает, что ему вздумается, а я ничего не знаю и ничего не скажу.

После каждой мотивировки она отрывисто и презрительно усмехалась, а в темно-винных глазах вспыхивали злобные молнии.

— Ваш отец когда-нибудь вас избивал?

— Мой отец ни разу не причинил мне ни малейшего вреда.

Она покраснела, заметив, как судья устремил взгляд на сломанный средний палец.

— Вы не давали своему отцу каких-либо вредоносных снадобий?

— Я никогда не давала ему ничего дурного.

— Вы не получали от Олимпио Кальветти какого-либо пузырька, склянки или бутылочки?

— Я видела только бутылки вина.

— Хорошо подумайте, прежде чем ответить.

— Думать мне незачем, и я никогда не думаю.

— Не получали ли вы от Олимпио Кальветти или со стороны его братьев какого-либо красноватого корня?

— Не знаю ни о каком красноватом корне, а если суд и здесь что-то установил, значит, он еще сильнее заблуждается.

— А опий?

— Я не знаю, что такое опий.

Тут уж и Москати отрывисто усмехнулся:

— Возможно ли это?

— Я не аптекарь. Я не удивлена теми небылицами, что наплел какой-то прохвост, но поражена, что в них поверила ваша милость.

Вдруг наступила тишина - один только жук-точильщик понемногу сверлил позолоченную древесину. Наконец зашелестела бумага, судья изложил основанную на показаниях свидетелей схему уголовного дела и пункт за пунктом предъявил Беатриче Ченчи обвинение. Та лишь пожала плечами. Тогда ввели по пояс голого, истерзанного, почерневшего от гангрены и полуживого Марцио Флориани:

— Я сказал правду... Правду...

Белая и непреклонная, точно мрамор, Беатриче ответила:

— А я говорю, что ты нагло лжешь.

Он бредил, оплакивая своих голодных и нищих детей, но не отрекся от сказанного и не изменил свои показания ни на йоту.

— А я, Беатриче Ченчи, заявляю, что этот мошенник нагло лжет.

Заикавшаяся, слепая на один глаз груда измученной плоти, покрытая запекшейся кровью и поддерживаемая под мышки охранниками, разорванным ртом подтверждала свои слова. Марцио увели, чтобы еще раз поднять на дыбу, и в ту же ночь он испустил дух.

После убийственного допроса, во время которого ни Беатриче, ни Лукреция не признали обшитый сутажом плащ, разбирательство приостановилось на четыре месяца, но суд распустил слух о том, что Ченчи якобы сознались.

Хотя Чезаре писал великому герцогу Тосканскому, умоляя походатайствовать перед Климентом VIII в пользу обвиняемых, вопрос о защите по-прежнему висел в воздухе. Ченчи так ее и не получили, но папа - сам юрист и бывший судья трибунала Рота - прекрасно понимал, что слишком уж долго упорствовать нельзя. Тем не менее, он негодовал и возмущался симпатиями к обвиняемым.

— Мало того, что по Риму разгуливают отцеубийцы, так здесь еще можно найти адвокатов, готовых их защищать!

Кардинал-непот устало взглянул на побагровевшего Климента VIII.

— Отцеубийство не может быть доказано лишь на основе показаний Марцио Флориани, да упокоит Господь его душу. Остальные же улики не складываются в цельную картину, и их маловато для обвинительного заключения. До тех пор, пока Ченчи не признают свою вину - ведь доселе они все отрицали - и, главное, пока не будет найден Олимпио Кальветти, ни один суд не вправе вынести приговор. Поэтому мы не сможем отказать Ченчи в защите.

— А они сами предоставили адвоката своему отцу, перед тем как его убить?

Пьетро Альдобрандини вспомнил тот далекий день, когда еще совсем молодым держал Беатриче над купелью:

— Ваше святейшество должны принять во внимание, что, убив Франческо Ченчи (если только его действительно убили), они избавили мир от гнусного изверга.

— Замолчи, Пьетро!.. Каким бы злодеем ни был Франческо Ченчи, убийство остается убийством!

Весенний ветер, доносивший в приоткрытые окна запах черепицы и нагретого мрамора, приподнимал разбросанные на большом кедровом бюро бумаги. Желтая бабочка вспорхнула к позолоченному бронзовому распятию и, сев на терновый венец, вертикально сложила крылья. Сменив тему, Климент VIII завел разговор о недавно назначенном новом губернаторе Рима и о булле «Annus Domini placabilis...», которую он готовил к началу Святого года, но Пьетро Альдобрандини ловко вернулся к обвинению. Он имел большое влияние на святого отца, однако на сей раз тот ничего не ответил. Когда пару дней спустя кардинал-непот представил Просперо Фариначчо, одобренного прокуратурой адвоката, папа выслушал его аргументы, не перебивая.

— Святейший отец, я пришел вовсе не для того, чтобы оправдать мерзостное отцеубийство, а затем, чтобы получить право защищать и спасать жизнь невинных. Если ваше святейшество считает это намерение дурным либо постыдным, я тотчас же умолкну.

Но умолк сам папа, поразившись, с каким достоинством Фариначчо произнес эти слова. Адвокату даже показалось, что он уже выиграл дело. Сухое, строгое лицо придавало ему кристально честный вид, тогда как на самом деле он слыл большим мастером подкупа и подлога. Фариначчо был замешан в различных сомнительных делишках и совершил множество правонарушений, и хотя ни папа, ни кардинал не сомневались, что с закоренелыми злоумышленниками его связывают личный интерес и узы дружбы, Фариначчо имел образцовый облик беспристрастного судьи.

— Что же касается Марцио Флориани, - продолжил Фариначчо, — если человек обвиняется в преступлении, следовательно, он более не может принимать присягу, ибо под воздействием страха или по каким-либо иным причинам люди нередко сознаются в том, чего не совершали...

Выслушав адвоката, святой отец жестом показал, что тот может идти, и Фариначчо попятился из комнаты. Уже на следующий день трибунал признал за подсудимыми право на защиту и тем самым фактически закрыл дело об отцеубийстве - «при условии, что вышеназванные особы не будут в дальнейшем обвинены по совершенно другой судебной процедуре».

Урбинский корреспондент прокомментировал ситуацию так: «Ходят слухи, что целью ареста Беатриче Ченчи было заключение с богатой наследницей одной из ряда крупных сделок, столь часто приносивших апостольской казне поразительную выгоду...»

Отполировав лысину хозяина смоченной в миртовой воде губкой, слуга принялся снимать папильотки с длинных буклей, а Улисс Москати, рассеянно следивший за его движениями в зеркале, тяжело вздохнул.

— «Волшебная вода» не по нраву вашей милости?

— По нраву, по нраву... продолжай...

Считая непристойное обогащение апостольской казны делом чести, Улисс Москати не на шутку тревожился об исходе дела: обвинительный приговор с последующей конфискацией имущества стал более чем сомнительным. Несмотря на их нынешнее положение, у Ченчи насчитывалось немало союзников, к тому же Москати хорошо известно как о привилегиях, которыми Беатриче и ее близкие пользовались в тюрьме, так и о разработанных Чезаре Ченчи и Марио Гуэррой планах по окончательному устранению Олимпио. Однако, не зная подробностей этих махинаций, нельзя было необдуманно рисковать, тем более что невозможно предвидеть действия семьи Колонна. Не исключено, что Олимпио получит неприкосновенность, и судья вдруг осознал это в тот самый момент, когда рукой с миндалевидно опиленными, но все еще полутраур-ными ногтями прогнал привлеченную миртовой водой осу.

Комендант замка Святого Ангела организовал скромные развлечения на свежем воздухе для трех своих подопечных, которые, расположившись на башенной площадке и прячась за зубцами, собирались в тенистых уголках. Под хлопанье огромных папских хоругвей Америго Каппони присоединялся к Беатриче, Лукреции и Джакомо, которым не хватало четвертого для игры в бассетту. Порой они читали вслух стихи из «Неистового Роланда»[76] или что-нибудь поновее, и беседовали, поедая миндальное печенье с анисом и запивая его сиропом.

Беатриче любовалась течением Тибра в просветах между зубцами. Тот катил серые воды вдоль лугов Трастевере, омывал внизу виноградники и отражал мельничные понтоны. Вверх по реке поднимались пузатые баржи, груженные рудой, сицилийской серой, тольфскими квасцами, ценными породами древесины, северным зерном, английским оловом, азиатскими пряностями, сардинскими сырами и вином. Рыболовные лодки с шевелившимся, точно расплавленное серебро, уловом, ноздреватые промывочные махины, парусники с пировавшими под навесами из золотого сукна Дамами оживляли Тибр своим шумом и возбуждением. Бурлившая под носами и веслами вода далеко разносила возгласы матросов, брань перед срывавшейся в последний момент стычкой, скрип уключин и хлопанье парусов, а также порою звуки букцинумов и труб, если мимо проходило папское судно. Когда в шторм поднимались волны или вода прибывала из-за дождей, река огибала низкие берега и затапливала ивовые заросли. На другом конце моста, вход на который охраняли апостолы, за статуей святого Павла высился эшафот. «В этом году голов на мосту больше, чем дынь на рынке», -писал бывший венецианский посол. Чуть ли не ежедневно казнили осужденных, и их насаженные на пики головы, высохшие и темные, точно болваны шляпников, еще долго выставлялись рядом с молельней, где смертники прослушивали свою последнюю мессу.

Стараясь не смотреть на казни, Беатриче все же не могла отвести взор от жалких останков, порой преследовавших и во сне. По правде говоря, она уже больше не опасалась за собственную голову, успокоенная тем оборотом, что приняло ее дело, и привилегиями, которыми пользовалась сама. Когда Америго Каппони приходил к выводу, что развлечения пора заканчивать (пусть даже они всегда казались ему слишком краткими), карты и книги убирали, после чего заключенные расходились по камерам. Беатриче не сомневалась, что непременно обнаружит в своей корзинку с клубникой или черешней. А Улисс Москати вел кропотливый учет всей этой клубники, черешни и миндального печенья с анисом, дабы в урочный час огорошить излишне сердобольного коменданта.

Олимпио был весь на иголках, хоть и не знал, откуда исходит угроза, а потому решил поехать и помолиться Лоретской Богоматери. По прибытии в Терни он встретил Пачифико Бузонио, оруженосца Ченчи, который сопровождал его до Сан-Мартино во время поездки в Ломбардию. Похоже, молодой человек ничего не ведал о тогдашних приключениях, и Олимпио не стал их ему пересказывать. Оба поселились у родственника Пачифико, некоего Туллио Бартоли, который, возможно, и не был его родственником, но держал постоялый двор, который, возможно, и не был таковым. Однако на следующий день прибыл уже родной брат Пачифико и выяснил, что оба путника отправились в Лорето. Этот Микеле, близнец Пачифико и тоже оруженосец Джакомо Ченчи, являлся также доверенным лицом Марио Гуэрра.

— Монсиньор Гуэрра посулил сто скудо тому, кто избавит его от Олимпио, - сказал Микеле, оставшись наедине с Туллио в конюшне.

Тот перестал расстилать солому:

— Это дело верное, и тут нет никакого риска, раз цену за голову Олимпио назначили неаполитанцы. Но чтобы заполучить обещанные двести скудо, необходимо сделать это на территории королевства.

Микеле слушал, неспешно расчесывая гриву своей лошади и осторожно вдыхая приторный запах скотины. Солома шуршала, будто надкрылья жуков. С балки на балку перепрыгнула кошка.

— Они вернутся завтра, - сказал Туллио.

— Тогда у нас есть время до завтра.

Они замолчали и поужинали в тишине, однако ночью, столкнувшись в саду, куда оба вышли отлить, продолжили беседу с того места, где ее прервали.

— Надо его убедить, что меня прислал брат Пьетро... Что на территории Папского государства он в большой опасности и должен поскорее добраться до Неаполя...

— А письмо от брата Пьетро?

— Он не умеет ни читать, ни писать.

— Ладно. Тогда завтра мы сопроводим Олимпио Кальветти.

Они в прямом смысле слова «сопровождали» его: Микеле и Пачифико ехали рядом, а Туллио замыкал кавалькаду. Когда над желтыми полями опустилось солнце, поужинали на постоялом дворе Пьедилуко, в сумерках отправились в путь через Гола-дель-Лабро -ущелье со спускавшейся по скалам стеной деревьев, затем устроили ночлег и через пару часов, искусанные паразитами, добрались до закрытой и безлюдной Канталиче. Это уже было Неаполитанское королевство.

Удар кинжалом в спину нанес Туллио. Ни единого вскрика или слова, лишь резкий поворот коня, звон стремени да мягкое падение тела в дорожную пыль. Братья Бузонио прикончили жертву, а Туллио отпилил, точно кусок бревна, голову с выпученными глазами и удивленно поднятыми бровями. Он положил ее в котомку, бросил двух братьев и поскакал в сторону Риети. Обезглавленный труп остался лежать в пыльной траве откоса, со скрещенными руками и распростертыми ногами - таким, в иссиня-черном атласном наряде, его и нашли селяне по пути к трактиру Спаньоло.

Изабелла Гриффони обратила внимание, что куры порой несутся на чердаке амбара. Она как раз рылась в соломе, когда услышала шум, затем посмотрела вниз и узнала постояльца. Словно желая

остаться незамеченным, человек обвел взглядом амбар, проворно спрятал в стенной дыре котомку и вышел. Изабелла тихонько спустилась по лесенке, увидела на кожаной сумке кровь и отважилась заглянуть внутрь, а затем, полуживая и бледная, как полотно, вернулась на постоялый двор.

Читтадукале напоминала желтый комковатый торт, а набивавшаяся в глотку пыль приятно горчила, точно дикий мед. Туллио потребовал отвести его к коменданту, и гвардеец ушел за гонфалоньером.

— Что тебе здесь нужно?

— Двести скудо вознаграждения за голову Олимпио Кальветти.

— Ты говоришь о золоте.

— Но я перерезал ему горло!

— Где голова?

— В Риети.

Братья Бузонио вернулись в Рим. После ареста Джакомо Микеле должен был приносить еду, менять белье и вручать письма.

— Дело в шляпе, светлейший синьор, - сказал он, поставив большую благоухающую корзину.

«Дело в шляпе, - одновременно подумал Улисс Москати, - а Ченчи еще даже не догадываются, какую страшную ошибку совершили».

Когда Олимпио сбежал, судебный процесс застопорился, но убийство дало ему новый толчок. Как только Микеле вышел с пустой корзиной из замка Святого Ангела, его схватили за шиворот сбиры. В тот же день он предстал перед Москати.

На горстку путников напали разбойники или, возможно, жители Канталиче... Они с братом услышали залп из мушкета и голос Олимпио, звавшего на помощь, но так и не смогли его отыскать. Точнее, солдаты неаполитанского королевства напали на них во время паломничества к Семи Церквам и убили Олимпио. Близнецы спаслись с превеликим трудом, и у них украли лошадей. Без запинки перечислив названия всех Семи Церквей, Микеле рассказал о своей поездке даже другим слугам из палаццо Ченчи. Москати приказал заковать его в кандалы.

Три дня спустя маршальский суд Пьедилуко подтвердил, что обезглавленное тело принадлежало Олимпио Кальветти. Затем в ускоряющемся темпе последовали аресты, и всех, кто так или иначе был связан с Олимпио, бросили в тюрьму. 23 июня Улисс Москати завел дело на коменданта Америго Каппони, обвиненного в возмутительном покровительстве заключенным, после чего отдал приказ перевести Беатриче и Лукрецию в Корте-Савелла. Их увез-ли в больших черных каретах с наступлением темноты.

В Корте-Савелла Беатриче ожесточилась. Карцер был не столь ужасен, как первый, и туда проникал слабый дневной свет, приглушаемый темным коридором, по которому взад и вперед расхаживали охранники. Беатриче слышала, как таскали лохани, волокли цепи, но эти вполне обыденные звуки вдруг обретали иной смысл, переходили в новую тональность, и тогда перевод из одной тюрьмы в другую казался из ряда вон выходящим событием. Все вернулось на круги своя.

Что-то менялось и в душе Беатриче, хотя сама она не могла сказать, что именно, мысли ее окрасились новым цветом, возможно, цветом отчаяния, если под отчаянием понимать безнадежность.

Ее навестил падре Андреа Бельмонте. Он принес четки из косточек гефсиманской оливы, троекратное чтение молитв на них гарантировало отпущение всех грехов. Этот способный утешить Беатриче священник никогда не говорил о преисподней - лишь о милосердии Божием, ангелах и Франциске Ассизском, однако теперь он принес худые вести. Плаутиллу арестовали, но Лудовика по доброте душевной забрала детей к себе. Брата Пьетро Кальветти задержали за то, что приютил брата. Родственников Олимпио и близнецов Бузонио арестовали тоже. А монсиньору Марио Гуэрре удалось добраться до Неаполя. Даже не соизволив съездить в Петреллу после убийства Франческо, Улисс Москати отправился в Канталиче, где рассчитывал узнать много интересного, но сразу по его возвращении допросы возобновятся.

Осунувшаяся от страха Беатриче слушала, ничего не отвечая. Когда священник ушел и шлепанье его сандалий затихло среди коридорных отголосков, она принялась читать молитвы и немного успокоилась, перебирая в пальцах приятные гладкие косточки. Теперь и она познала гефсиманские муки.

Ей прислуживала Бастиана - смешливая толстощекая девушка с ямочкой на подбородке, сыпавшая пословицами, точно Санчо Панса. Она рассказывала Беатриче о том, что происходит в Корте-Савелла, приносила весточки от Лукреции, которой тоже прислуживала, умудрялась рассмешить Беатриче и таскала охапками папоротник, отпугивающий вшей.

— Что ж вы раньше-то не сказали, светлейшая? В закрытый рот муха не влетит.

Но мухи залетали даже в камеру и, кружась по темным галереям Корте-Савелла, заодно с прочими паразитами изводили пленницу. Тогда ей припомнились стансы несчастного Страшино, и она не смогла сдержать улыбку:

...Qui vengono d’intorno a consolarme

Ratti, ragni, bigatti, scorpioni,

Con tantapuzza che sento diffarme,

Cimici, pulci, pidocchi e scorpioni

Ancora mifanno un cerchio d’intorno

Che io son proprio un Daniel tra leoni[77].

Беатриче даже побаивалась, что какой-нибудь паразит заползет в письмо с юбилейными поздравлениями, которое она писала своему крестному, близоруко рассматривая бумагу при скверной свече. Несмотря ни на что, надежда не умирала полностью, и Беатриче переживала минуты слабого просветленья. Быть может, Аль-добрандини вступится за нее перед папой?..

«Его Высокопреосвященству,

Кардиналу Пьетро Альдобрандини.

Благоговейно лобызая Вашу Десницу и Священную кардинальскую мантию, желаю Вам счастливого и благополучного дня рождения и призываю на Ваше Преосвященство благословение Небес, моля Господа, чтобы Он продлил годы Вашей жизни к вящей славе и почету Святой Матери Нашей Церкви... Во имя милосердия, в коем я испытываю насущную потребность, ибо мне более не к кому обратиться за помощью, соблаговолите передать Его Святейшеству написанное моею собственною рукою ходатайство.

Прошу прощения за свою дерзость и склоняюсь пред Священной кардинальскою мантией,

покорнейшая слуга Вашего Преосвященства,

Беатриче Ченчи».

Альдобрандини не ответил. Три недели спустя она написала еще одно длинное послание, в котором молила святой престол о сострадании и предлагала выделить средства на ремонт поврежденных паводком зданий и восстановление моста Палатино:

«К вящей славе Нашей Святой Апостольской Римско-Католической Религии, вверяю судьбу свою Господу, Святым Душам Чистилища и Вашему Папскому Святейшеству, желая скорее покончить с тем образом жизни, который почти не оставляет надежды на спасение души моей...»

Она подождала. Вся ее сила заключалась в ожидании: выжидательным был каждый вздох, ждали каждая клеточка организма, каждое кровяное тельце, каждая волосяная луковица. Время тянулось все тягостнее.

— На свете больше времени, чем мудрости, - говорила Бастиа-на, протирая шуршавшей тряпкой стол.

Этим слишком долгим и вместе с тем слишком кратким промежутком Улисс Москати воспользовался для сбора доказательств. Он допросил брата Пьетро, который под пытками - ведь он был всего лишь бельцом[78] - поведал, в чем ему сознался Олимпио:

— Брат мой также сказал, что собственноручно убил синьора Франческо Ченчи, по наущению и приказанию Джакомо Ченчи и обеих донн, но в первую очередь по приказу вышеназыванного Джакомо, который пообещал ему две тысячи скудо на приданое Для его дочери Виттории...

С вывихнутыми на дыбе суставами, обливаясь потом, кровью и мочой, он продолжал в том же духе, повествуя о побеге своего брата, его злоключениях по дороге в Ломбардию и о том, как некий Розати сорвал с его руки подаренное Беатриче золотое кольцо.

Плаутилла в черной власянице, с соломой в волосах, тоже дала показания: из ее потрескавшихся уст выходила длинная желтая филактерия ревности и мщения. Прячась в скалах, Плаутилла видела, как муж вошел в Петреллу, после чего две ночи отсутствовал. Вернувшись на рассвете весь в крови, он сказал, что провел их в пастушьей хижине. В то утро дона Франческо нашли в огородике мертвым. Затем ударили в набат, и покои замка заполонила толпа любопытных. Плаутилла упомянула также об окровавленных простынях и унесенной по приказу донны Лукреции шерсти.

Вызванный в суд Камилло Розати охотно во всем сознался. На-!44 ходясь под защитой Колонны, он мог позволить себе краснобайство, а потому от души разглагольствовал и, сразу решив сотрудничать со следствием, стал добровольным информатором. Под конец, достав из кармана золотое кольцо с геральдическими лилиями, он предоставил Москати вещественное доказательство близких заговорщических отношений между Беатриче и Олимпио.

— Приказав бросить его в тюрьму замка Торчеллара, я обнаружил это треснувшее золотое кольцо с геральдическими лилиями и квадратным камнем, который принял за бриллиант. Олимпио умолял оставить ему кольцо, утверждая, что получил его в подарок от Беатриче...

«Exibemus quondam anulum aureumfractum cum lapide diamantino existente in quondam fortierino adornato liliis aureis», - записал секретарь на жутком жаргоне, который почему-то считал латынью.

Кольцо и обшитый сутажом плащ идеально дополняли друг друга, и жизнь Беатриче повисла на волоске. Ни один из судей не додумался спросить Розати, как он мог целых шесть месяцев хранить это золотое кольцо, даже не собираясь его возвращать.

Теперь уже речь шла не о соглашении с апостольской счетной палатой, а о приговоре и конфискации. Суд наконец-то получил основание для того, чтобы довести процесс до логического конца, но это станет возможным лишь в том случае, если хотя бы один из Ченчи признается в преступлении. Дворянские привилегии спасали их от допроса с пристрастием, однако в крайнем случае Климент VIII мог вынести особое постановление.

5 августа над Римом прогремела летняя гроза. В Вечном городе стояла ужасная вонь, и повсюду вылупливались стаи мух. Несмотря на духоту и горевшую от гнева голову, Климент VIII с трудом выкраивал время, чтобы поплакать, поспать и поесть, хотя на самом деле никогда не любил застолий. Он всегда был ломовой лошадью и тягловым скотом, а к тому же хищником, не знавшим отдыха.

Роясь в своей спутанной бороде, Климент VIII диктовал секретарю-доминиканцу грозное апостолическое послание:

«Мы с готовностью раскрываем Наше сердце отеческому милосердию, буде того требует случай и буде слабость грешников склоняет Нас к состраданию, но коль скоро тяжкие и предумышленные преступления против человеколюбия, свидетельствующие о злобе и бесчестии, совершаются вопреки законам Естества, Мы вынуждены, к великому Нашему прискорбию, прибегать к мечу правосудия, который власть Господня вложила в Наши длани...»

Он обладал писательским даром, который помогал затягиваться полученным от напряжения ранам. Папа растворялся в этом напряжении, беспрестанном зуде, терял из виду теневую сторону, о которой не хотел знать, восхищался достоинством, обретал в нем оправдание и, самое главное, смысл жизни - жизни столь скверной, что ей позарез нужно было придать хоть какой-нибудь смысл.

«Поелику вышеназванное дело, давно уже приостановленное, надлежит довести наконец до завершения, Мы предоставляем вышеназванному Улиссу Москати возможность применять всякого рода пытки, которые он сочтет необходимыми, против вышеназванных Джакомо, Бернардо, Беатриче и Лукреции, в соответствии с нуждами расследования...»

Толстая муха в панцире из закаленной стали потерлась меховыми рукавчиками о пачку ходатайств.

«...и выносить всякого рода приговоры, включая смертную казнь, позорные истязания и конфискацию имущества...»

Секретарь обмакнул в чернила новое перо, преподнес его святейшеству и расплавил сургуч, который спугнул своим резким запахом муху.

«Placet motu proprio Hippolitus A...» - пропустив свое папское имя, Климент VIII подписался лишь мирским и инициалом фамилии. Секретарь аккуратно собрал листы, посыпал их золотым песком, и над «сыном Нашим возлюбленным Франческо Ченчи», над «злодейками, совершившими вышеназванное», над «светом правосудия, сияние коего, вопреки их уловкам, мы желаем узреть в этом Деле» раскинулись светлые песчаные пляжи.

Документ был тотчас передан губернатору Рима, который не-Медля доставил его Улиссу Москати. Слух об этом разнесся молниеносно.

Еще совсем недавно она была без ума от нарядов, а теперь лишь просила, чтобы принесли немного белья. Все лето она проносила старую атласную робу поверх зеленой крестьянской юбки, выглядывавшей, как обычно, на три пальца. Беатриче заплела волосы в шиньон и накрылась вуалью, под которой чесалась палочкой из слоновой кости. Боялась ослепнуть от темноты, страдала от зубной боли, а ночью - от видений и галлюцинаций. Ей являлась Юдифь, потрясавшая мечом правосудия, и Вечный город сотрясался, точь-в-точь как те прбклятые города, что обрушивались на фресках Петреллы. Молитвы давались с трудом: Небо ее оставило. Вечером 7 августа, когда Беатриче готовилась к ужину, ее вызвал Москати, и, затаив дух, она явилась к нему, не зная, чего ждать. Когда зачитали апостолическое послание, кровь застыла у нее в жилах. Больше не оставалось надежды на спасение. Поддерживаемая охранниками, она добралась до карцера, стараясь идти прямо, доползла до тюфяка и провалилась в черный, тягостный сон.

Беатриче очнулась от зубной боли и, раздавленная невыносимым горем, начала мысленно рисовать предстоящие испытания. Тяжелее всего был страх - самая жестокая пытка, беспрерывный укол, пронзавший навылет. Страх стал ее костным мозгом и жизненным соком, он сквозил в каждом вздохе, она сама целиком обратилась в страх и потонула в собственной глотке. Страх - квинтэссенция ада.

Москати зачитал апостольское послание и Джакомо.

— Ваша милость желает меня обмануть. Обвинение в отцеубийстве отведено, к тому же я ничего не замышлял и не совершал против своего отца.

— Дай-то Бог... Заодно и проверим.

Хотя уже наступила ночь, Джакомо отвели в камеру пыток: он не верил своим глазам. При виде кандалов, сапог, столов, кляпов, огня, цепей и кошмарной вельи[79] Джакомо лишился чувств. Палачи его раздели, а затем обрили с головы до пят, дабы разрушить любые чары.

Откинувшись в усеянном страшными пятнами оранжевом плюшевом кресле, Улисс Москати читал материалы дела и ожидал конца приготовлений, пока секретарь раскладывал на столике остро отточенные перья. Обоих озарял большой железный канделябр, испускавший неяркий желтый свет, подкрашенный рыжими отблесками очага. Грозное и гнусное место с лоханями из ноздреватого дерева, отталкивающими лужами и лакеями в защищенных кожаными фартуками плащах. Лакеев было много, большинство из них суетились, хотя некоторые бездельничали или рассеянно осматривали орудия. Там царил трупный смрад, словно весь пот, слезы и кровь мучеников сгустились, а затем разложились вместе с растопленным жиром и поджаренной плотью - такова была мерзостная арена убойного папского правосудия.

На дыбе Джакомо Ченчи сдался после первых же пыток. Он сумел спасти свою шкуру, переложив вину на Бернардо и прежде всего на Беатриче.

— Беатриче не смогла вынести навязанной отцом жизни в Петрелле. Она-то и повинна в его смерти, которая привела нашу семью к погибели. Моя мачеха, братья и Олимпио часто говорили, что Беатриче не успокоится до тех пор, пока этого не совершит...

Опустившись на стул, обезумевший Джакомо рассказал, как Олимпио навестил его в Риме, в присутствии Бернардо и Паоло, и как сам он ответил лишь: «Делайте, что хотите». Джакомо не упомянул ни о пузырьке с опием, ни о красноватом корне, но, в отчаянии пожертвовав добрым именем, раскрыл тайны сестры, с горячностью утопающего поведал о подмеченных вольностях между Беатриче и мажордомом и сообщил, как та призналась в приготовлениях к убийству. Джакомо также доложил, как во время визита Олимпио оба младших брата воскликнули, что Беатриче все сделала правильно. Поехав за сестрой в Петреллу, он ничего еще толком не знал и не поверил донесениям.

Как и все истязуемые, в паузах между криками он был многословен: преувеличивал, приукрашивал, нагромождал подробности, постоянно твердил о виновности Беатриче, Бернардо и Олимпио, царство ему небесное. Однако на очной ставке с младшим братом Джакомо сглупил, заупрямился. Неужели он все еще верил в силу штрафов и прочих соглашений?

— Я требую, чтобы мне зачитали мои показания. Я знаю об их правдивости и смогу на них опереться.

Во время этой читки у Бернардо сердце замирало в груди.

— Выслушав показания синьора Джакомо, я заявляю, что они лживы.

— Как они могут быть лживыми, если, возлагая вину на других, я взял не менее тяжкую на себя?

Бернардо по-прежнему отпирался, но вскоре дыба заставила его присоединиться к братниной версии.

— В остальном же я подписываюсь под словами своего брата, синьора Джакомо...

Дело в шляпе: он - сообщник. Очная ставка между Джакомо и Лукрецией проходила по той же схеме.

— Если братья с сестрой убили отца, зачем меня-то сюда приплетать?.. Ведь я уже сказала все, что знаю!

Прокурор дремал (все эти процессы были более или менее одинаковыми, их исход, как правило, предсказуемым), а его заместитель почувствовал первые симптомы надвигавшегося приступа малярии.

— Возможно, - сказал Улисс Москати, - но суд желает получить и другие признания, в дополнение к тем, что ему уже известны.

И суд хорошо понимал, как этого добиться. Несчастная Лукреция испытала на себе вес собственного тела, проклятие своей полноты, как, впрочем, и всякой плоти, пока секретарь педантично записывал ее божбу и мольбы.

— Утютю! - дергая за веревку, негромко зубоскалил палач, стараясь, чтобы не услышали судьи.

После того как ее отвязали, она рухнула безжизненной грудой на грязный пол: дряблая плоть обнажившегося бюста посреди хаоса черных юбок. Лукрецию затащили на стул, и она излила душу, мысленно вернувшись к тому дню, когда дон Франческо выпорол Беатриче хлыстом и сломал ей палец: «Синьор падре еще пожалеет о том, что меня избил...».

Допрошенная затем Беатриче продолжала упорно отпираться, тогда Москати пригрозил ей очной ставкой с Джакомо.

— Если ваша милость устроит мне очную ставку с синьором Джакомо, я отвечу на все вопросы. Но я надеюсь, что суд избавит меня от подобной встречи, которая мне кажется не вполне уместной.

— Напротив, она вполне уместна, - возразил Москати, уставившись на ее скрюченный средний палец.

В тот же день Беатриче свели с Джакомо в камере пыток. С первого же взгляда на брата, возможно, еще теплившаяся слабая надежда тотчас угасла. Дрогнула не только истерзанная плоть, но и сокровенная сущность - душа. Беатриче впервые увидела старшего брата бледным и сломленным, с такой же гаденькой искрой во взгляде, как у дона Франческо. Она вдруг открыла его для себя заново, и он тоже, казалось, посмотрел на нее другими глазами. Они стояли лицом к лицу, словно чужаки - грязные, вшивые, позеленевшие от смрадного тюремного воздуха. К тому же она впервые увидела его голый торс и смутилась.

Зачитали показания Джакомо Ченчи.

— Показания моего брата лживы: я никогда не посылала к нему Олимпио Кальветти и ничего не знаю об их встрече. Я также никогда не поручала Олимпио убить моего отца и полагаю, что мой брат попросту лишился рассудка.

— Пусть поднимут синьора Джакомо Ченчи на дыбу.

Это должно было произойти при ней, и он вперил свой взор, где на краткий миг застыла вечность, в темно-винные очи сестры. Она тоже посмотрела на него, прочитала в его глазах вызов, возможно, застарелую ненависть, и, видя всю бесполезность его обвинений, вспомнила детские жестокости, распятую на доске кошку - всю пролитую Ченчи кровь.

Когда его связали, он глухо простонал, а затем, уже поднятый на дыбу, закричал:

— Я сказал правду! Правду! И повторяю сейчас! Правду!..

Вновь допрошенная Беатриче упрямо отнекивалась, но голос ее дрогнул. Тогда Москати монотонно приказал увести Джакомо и поднять на tormentum corde саму Беатриче. Она подумала, что ослышалась, но, протянув к ней руки с бордовыми ободками на ногтях, лакеи уже обнажили белоснежную, как у Юдифи, плоть.

Она тоже призывала Мадонну и голосила. Веревки впивались в тело, перетягивали мышцы, суставы под ее собственным весом выворачивались. Из раздираемого криком рта обильно текла слюна. Налитые кровью глаза причиняли кошмарную боль, словно желая порвать собственные связки. Она слышала глухой треск мышц и сухой треск костей. Слышала в висках бешеный колокольный звон и несшихся вскачь быков.

— Отпустите меня!.. Отпустите!.. Я хочу сказать правду!..

Прокурор шепнул что-то на ухо заместителю, и тот протер лоб большим носовым платком из фиолетового шелка. Улисс Москати откинулся в кресле. Он победил.

***

Она сказала не все, ведь правда - часть речи, обойденная молчанием. Красивая фраза, верно? Я часто ее повторяю, когда Беатриче Ченчи угрем проскальзывает между пальцами. Помимо этой скрытой боли, она обладала и другими талантами: в свое время сумела скрыться от Олимпио и даже исчезла из гробницы под главным алтарем церкви Сан-Пьетро-ин-Монторио, куда опустили ее тело и голову.

— Замогильные ужасы, - с трудом выдавливает из себя Х.

С тех пор как Х. намекает на свое решение умереть, Хемлок пытается отговаривать. «Замогильныеужасы...»

Она со слезами обнимает X. АХ. плачет оттого, что с каждым днем теряет достоинство.

— Скажи, это ведь не из-за меня? - спрашивает Хемлок сквозь слезы и сопли.

— Нет, не только... Так надо... Пока еще не поздно...

— Правильно, - говорит Хемлок, утираясь тыльной стороной ладони. — Ведь когда уже слишком поздно, всегда подозревают родных. ..

X. отвратительно улыбается, обнажая вставную челюсть в углу рта, и смотрит пристально-пристально.

Хемлок отговаривает и вместе с тем уговаривает. Не хочет и в то же время хочет. Гефсиманский сад. Жизнь без X. будет мучительной (хотя Хемлок нередко покидает их домашний очаг на целые месяцы), однако теперешняя жизнь с Х. просто кошмарна. Особенно когда во время еды выползает и стекает плохо пережеванная пища.

Но Беатриче Ченчи все-таки сбежала из своей гробницы, или, точнее, ее похитили. Когда однажды утром 1798 года художник Винченцо Камуччини[80] в одиночку взобрался на карниз, дабы полюбоваться вблизи знаменитым Преображением, в церковь ворвалась шайка распоясавшихся пьяных якобинцев. Да, так все и было...

Хемлок видит все глазами Камуччини. Вооруженный пиками сброд с воплями и бранью начинает крушить все вокруг, отбивает головы статуям, протыкает картины и наконец поднимает могильные плиты, ведь Республика приказала переплавить свинцовые гробы на боеприпасы. Когда якобинцы вскрывают гробницу Беатриче ченчи, в воздух поднимается облако пыли. Они обнаруживают скелет в черном, а рядом - череп в серебряном тазике, тоже накрытый траурной вуалью, которая выцвела в могиле и рассыпается в прах, едва к ней подносят руку. Якобинцы хохочут. Безголовая -явно из этих чертовых аристократок. Серебряное блюдо исчезает, словно по волшебству, и они принимаются играть черепом в мяч. Череп Беатриче перелетает из рук в руки, и всякий раз, когда его подбрасывают, из глазниц сыплется темный порошок. Выпадают и сгнившие, похожие на гравий зубы, а люди тем временем уходят. Не зная, что делать с черепом, тот, у кого он оказывается в самом конце, бросает его на пустыре. Ромашки, крапива и цикута окружают прекрасным венком из зубчатой, фестончатой зелени покрытый вековой патиной череп, некогда принадлежавший Беатриче Ченчи.

***

— Святой Петр предал Иисуса, но Он простил его, - сказал падре Бельмонте. — Простите же вашего брата и помолитесь о его душе.

Она ничего не ответила, неподвижно, с закрытыми глазами лежа на соломе, изнуренная пыткой в течение двух «Аве Марий», которыми отмерялось время. Ее развязали, положили на землю и привели в чувство, а один из палачей слегка вправил суставы, чтобы она могла подписать показания. И Беатриче подписала непослушной рукой этот протокол, часть которого загадочно исчезнет и никогда не будет найдена. Решив, что умирает, Беатриче пожелала исповедаться. Падре Бельмонте пришел ее утешить, но вскоре должен был уйти, и отведенная обратно в камеру Беатриче осталась наедине со своей болью.

Тем временем корреспонденты и менанти наперебой строчили отчеты. Время, когда они еще надеялись на некое соглашение между Ченчи и святым престолом, безвозвратно ушло, и теперь все знали, что приговор неизбежен. Адвокат Фариначчо готовился к защите, и сам в нее слабо веря, тем более что он терпеть не мог Беатриче.

Донна Лукреция прорыдала весь день, мучаясь угрызениями совести, ведь Франческо даже не успел препоручить душу Богу. Его погубили сознательно, ввергли в Ад, так как перед смертью он произнес вовсе не имя Иисусово, а «какого черта?» или «что происходит?» Не сама ли Лукреция закрыла для себя врата Чистилища, не говоря уж о недосягаемом Рае?

Она негромко хмыкала, но теперь уже не насмешливо, а покаянно. Пока донна Лукреция ожидала вечного проклятия, прибыли счета, пусть их было не так много, как у Беатриче, да и кредиторы не отличались взрывным характером.

Беатриче мало-помалу привыкала к собственному положению - безмерное горе породило безразличие ко всему, что не касалось смертной казни. Поклявшись ранее хранить молчание, она вдруг отбросила всякий стыд и ощутила готовность рассказать о сексуальных домогательствах отца. Но поведала она об этом не судьям, а своему крестному-кардиналу и самому папе. Писать о подобных вещах нельзя, и потому она собралась поверить тайну устно. 20 августа отправила записку Пьетро Альдобрандини. Если в первых своих письмах Беатриче использовала нелепую систему защиты, основанную на упорном запирательстве, то в третьем документе попросила разрешения изложить святому отцу и кардиналу-непоту «подлинные факты».

После показаний прислуги, особенно Джеронимы и Калидонии, Москати был не вправе игнорировать эти «подлинные факты», но отбирал их совершенно произвольно. Он приказал посадить Калидонию в одиночную камеру (откуда ее выпустили только на следующий день после казни) и пригрозил отправить старуху Джерониму на галеры или даже отрубить ей кисти. На этих-то «подлинных фактах» и построил свою защитительную речь Фариначчо.

Он разглагольствовал четыре часа, но стремился вовсе не спасти Ченчи, а блеснуть красноречием, то скрупулезно разбирая эпиграммы Марциала, то углубляясь в утомительные исторические рассуждения, и под конец признал, что, хотя его подзащитные и виновны, он все же надеется добиться у святого отца помилования - для всех, кроме злодея Джакомо. У пьяццы Навона Паскино веселил народ, приговаривая, что из худого мешка хорошая мука не просыплется. Ну а консисторский адвокат Коронати робко заикался о «предположительном отцеубийстве», подвергая сомнению признания подсудимых, однако на большее так и не отважился. Фразерство защиты увязло в собственной трясине.

— Для желудка вашего преосвященства, - сказал испанский кармелит, - необходим эликсир из шести лимонных корок, двух пригоршней дамасского винограда, такого же количества ревеня, пригоршни бузинной сердцевины, пригоршни семян укропа, такого же количества цветков базилика, такого же количества цветков зверобоя, дымянки, репейника...

— И цикуты! - завершил шут его преосвященства.

— Добавить щепотку стиракса бензойного, в просторечии - стиракса, стаканчик алькермеса, унцию отменного мускатного ореха, Такое же количество корицы...

— И дьявольской травы! - опять перебил шут, скосив глаза и Шлепнув себя по заднице.

Пьетро Альдобрандини жестом велел ему замолчать и, обернувшись к кармелиту, отпустил его, поскольку доложили о визите кардинала Сальвиати.

Тот вошел в алых перчатках, сверкая золотыми цепочками, а шлейф его платья нес паж-мавр. Прелаты обнялись и встали напротив атлантов камина с высеченными на перемычке цветами и фруктовыми гирляндами.

— Речь вдет о простой формальности: приговор уже составлен, а решение вынесено. Его святейшество желает, чтобы Джакомо непременно казнили, но прежде пытали калеными щипцами и протащили через весь город. Остальные, несмотря на все наши ходатайства, будут обезглавлены. Впрочем, имущественный вопрос представляет некоторые трудности: возможна ли конфискация без смертной казни юридически? Как повернуть дело? Говорят, спасаясь от полного разорения, Джакомо Ченчи подписал признание фиктивного долга перед Колонной... Когда еще надеялся выпутаться из беды...

— Джакомо прислал мне длинное письмо, в котором признается, что дал клеветнические показания, дабы переложить вину на Бернардо. Он горько раскаивается в этой подлости и, изобличая себя во лжи, пытается реабилитировать брата.

Кардинал-непот достал из-за отворота рукава письмо и протянул Сальвиати.

— Это меняет дело, - сказал тот.

— Сейчас это уже ничего не изменит. Пару дней назад я говорил с его святейшеством и, вопреки намерениям, которые вы ему приписываете, вероятно, добился бы помилования Ченчи - по крайней мере, для Бернардо и женщин. Но, как на беду, приключилась злополучная история Санта-Кроче, и теперь папа желает прибегнуть к назидательному примеру, прежде чем отцеубийство войдет у римской знати в моду.

Альдобрандини намекал на князя Паоло Санта-Кроче, который убил свою мать Костанцу, а затем сбежал с сообщником и слугой.

— Санта-Кроче хотел защитить фамильную честь, верно?.. У Костанцы был любовник, и теперь чернь разделилась на два лагеря! одни осуждают поступок Паоло, другие его превозносят.

— Именно. Его святейшество полагает, что случай наделал слишком много шума и только вынесение приговора Ченчи, которых Санта-Кроче отодвинул в тень, способно восстановить в Риме спокойствие. Лично я сомневаюсь, что святого отца еще можно склонить к милосердию.

— Даже в отношении донны Беатриче?

— Она тоже прислала мне пространную записку и умоляет выслушать «подлинные факты», чтобы затем передать их его святейшеству.

Сальвиати махнул рукой и недоверчиво улыбнулся:

— Ну так что же?.. Его святейшеству наверняка известно, какого рода эти факты, судьи тоже об этом знают, а защита (согласитесь, просто отвратительная речь!) основывает свои аргументы на кровосмешении или попытке кровосмешения, к которому насильственно принуждали донну Беатриче... В чем же загвоздка?

— Официальное вынесение приговора должно состояться завтра.

«...приговор, вынесенный сегодня утром. Джакомо поведут через весь город, и палач будет пытать его калеными щипцами, затем ему раздробят голову железной палицей, а расчлененное тело выставят на всеобщее обозрение. Остальным отрубят головы, исключая Бернардо, которому смертная казнь заменена каторжными работами. Говорят, Его святейшество возмутился тем, что вышеназванному Бернардо не повесили на шею позорную табличку с упоминанием злодейств каждого осужденного - послабление, допущенное кардиналом Альдобрандини...»

Тут корреспондент урбинского двора сделал паузу и, достав носовой платок, оглушительно высморкался.

Тем временем Беатриче писала тоже. С помощью падре Бельмонте она составляла завещание - нескончаемый список дарственных практически всем римским религиозным братствам, сопровождавшихся просьбами отслужить мессы. Она распределяла суммы наугад, не в силах оценить размер собственного состояния и не Зная масштабов предстоящей конфискации.

«...50 скудо церкви Сан-Паоло-алла-Регола - на 100 месс... 50 скудо церкви деи Санти-Апостоли - на 100 месс... 100 скудо церкви Аракоэли - на 300 месс...»

Она отказывала небольшие доли всем, кто ей помогал или прислуживал: 100 скудо Бастиане, 200 скудо сестре Ипполите на подаяние... Еще 40 скудо, которые падре Андреа должен раздать Неимущим заключенным, милостыня вдовам, нищим детям, незнакомцам, чьи лица внезапно всплывали в памяти. Беатриче понемногу вспоминала всю свою жизнь, словно проходила вдоль известной с детства удивительной фрески. Вдруг она замерла перед заснеженным пейзажем Абруццы, карета в пихтовой роще внезапно превратилась в залитый солнцем осенний сад, где заботливая голубка укрывала крыльями птенца. «На память обо мне...» Ей нравилось получать письма, цветы, фрукты... Ей нравились жесты, прощальные взмахи... Беатриче задумалась, дописала завещание, снова задумалась и наконец поставила подпись. Но образ не покидал, вплетаясь в видения, фантазии, галлюцинации, преследовавшие во сне. За три дня до смерти образ помахал на прощанье рукой - так горестно! Тогда в присутствии нотариуса Беатриче под большим секретом сделала приписку, которую надлежало огласить только после ее смерти. Она разрешала Коломбе и Маргарите воспользоваться 8оо скудо, которые передавала на «несчастного ребенка». Затем одинокая, всеми брошенная Беатриче замкнулась в себе: в сущности, для нее уже не имело значения, вступит ли завещание в силу.

Пробил час стервятников: Фариначчо подготавливал весьма скабрезную жалобу; секретари и письмоводители собрали по столько-то и столько-то выписок на страницу и представили счет в размере 233 скудо за копирование актов; Молелла требовал своей доли, Джунта - своей; Москати даже намеревался получить компенсацию за ревматизм, заработанный в камере пыток; тюремщики и сбиры стояли с протянутой рукой, а трактирщик приносил огромные счета. Кроме того, оставались пока невыясненными условия конфискации, и в курии без конца вспыхивали прения, Поскольку первые мысли об отцеубийстве появились у Джакомо, по его же собственному признанию, уже после рождения обоих старших детей, кардинал Гевара доказывал, что их доля не должна повергаться конфискации, но с чисто неаполитанским пылом Москати выступил против этого аргумента. Когда слухи о препирательстве просочились наружу, римский народ встал на сторону осужденных, возмущение росло изо дня в день, и папа чувствовал, как поднимается волна неприязни. Менанти мастерски подогревали общественное мнение, союзники Ченчи ловко раздавали деньги и обещания, а папские власти опасались народных волнений. Впрочем, это им было не впервой.

Донны Ченчи заказали перед роковым днем черные робы. Всегда экономная Лукреция пожелала хлопчатобумажную, а Беатриче Потребовала простенькое шелковое платье с круглым вырезом.

— Но почему круглым, светлейшая сеньора? - удивилась Бастиана. — Ведь это Уже не модно.

— Он больше подходит к моей будущей горжетке.

— Аяяй! А я-то надеялась, что вас помилуют! Весь Трастевере со мною надеялся, но, как говорится, надеждой жить - заживо сгнить, не в обиду вам будь сказано.

Черное шелковое... Но разве Беатриче не заслужила белую ливрею невинности, белоснежную рубашку Юдифи? Впрочем, какая разница - белое или черное, если мечты столь обманчивы? Теперь Беатриче Ченчи овладел уже не страх, а неверие, пропитавшее каждую ее мысль. Не за что было ухватиться - все казалось нереальным, каким-то нездешним. Безучастно следила она за развитием невероятной трагедии, полного жестокой абсурдности кошмара, в центре которого находилась сама. Казнь - это падение, крик, резкое пробуждение от дурного сна. Беатриче не боялась загробного судьи, ведь падре Андреа Бельмонте уверял в его снисходительности, и она также знала, что на ее защиту встанут ангел-хранитель и дева Мария. В ту пору Беатриче думала только о небе - барочном небосводе с большими жемчужно-гранатовыми облаками, плывшими по лазурному простору меж золотистыми лоскутами со стайками серафимов.

Ему тоже все казалось нереальным. Он жил, как во сне, с тех пор как учитель Меризи да Караваджо отправил его в Рим за охряной глиной, не встречавшейся в Болонье, - возможно, желая также, чтобы его ученик увидел Вечный город и немного развлекся. Насвистывая и напевая, Гвидо Рени въехал в Рим на большой гнедой кобыле и поселился на постоялом дворе «Кампана д’Оро» со свирепыми клопами, но сносным вином. Эта старая черная постройка, сплошь в небольших лоджиях и крытых галереях, располагалась Как раз напротив тюрьмы Корте-Савелла в квартале делла Регола. Нередко по вечерам караульные заходили выпить в «Кампану Д Оро», и один, уроженец Болоньи, тотчас узнал родной акцент у молодого художника с напряженным лицом и барвинковыми глазами, улавливавшими самую суть вещей. Гвидо Рени угостил вином. Они разговорились, и солдаты рассказали о красоте заключенной, чья судьба волновала весь город. Увидеть ее? Это не так-то просто. Хотя бы на часок? Все равно трудно. А за звонкую монету? Рискованно. За чем же дело? Знать бы для начала, сколько... Рени назвал сумму, оставленную для развлечений и покупки элегантной одежды взамен серого бархатного тряпья, в котором он был похож на ночного мотылька. Ладно, это дело можно провернуть в полдень, когда все спокойно и в темницы проникает немного света. Меризи да Караваджо ежедневно учил его живописать наклонные лучи в пещере, подчеркивая яркое освещение, разделяющее натуру на темные и светлые участки.

Ослепший от темноты Гвидо Рени вошел в камеру, извиняясь и задевая коробкой о стены и дверь. Услышав шорох, возню и приятный голос, велевший подойти ближе, он скромно попросил разрешения сделать пару эскизов. После того как барвинковые глаза привыкли к полумраку, он поднял их на Беатриче Ченчи и вмиг познал разочарование. Серовато-желтая, как старые восковые свечи, кожа и обритая накануне черного дня голова с отросшей крысиного цвета щетиной. Лишь затем художник увидел темно-винные глаза, нежный овал лица, маленький правильной формы подбородок, нос с горбинкой, как у молодого козленка. Заметил, с какой невыразимой грацией Беатриче накинула на голову белую ткань, с какой истомой наклонился воротник над левым плечом, и понял, что уже не забудет это лицо никогда.

Она тоже смотрела на него, оплакивая собственную жизнь, с которой завтра должна была расстаться. В глазах стояли слезы, но больше не осталось сил плакать, и она лишь прерывисто всхлипывала - точь-в-точь как старая пастушка из Петреллы, познавшая столько горя, что не могла больше плакать, - или же хмыкала почти как донна Лукреция, когда та не знала, как выразить отчаяние.

Он провел у нее всего два часа, но в тот же вечер решил уехать, только бы не слышать сколачивавших трибуны и эшафот молотков. Весь обратный путь стерся в памяти, словно растворившись В пустоте: города, холмы, поля, облака изгладились полностью. Тотчас по прибытии в Болонью Гвидо Рени начал писать, превращая эскизы в портрет - видение, которое завещает миру, потомкам, столетьям. Это нежное лицо стало для него смыслом жизни. Он придаст те же черты Авроре, с охапкой цветов парящей над горами, архангелу Михаилу, попирающему демона с лицом Климента VIII в церкви Капуцинов, и той девушке в тюрбане и шали, что стоит в профиль, с опущенными глазами, в сцене мученичества святого Андрея. Беатриче навеки.

— После поездки в Рим ты изменился, Гвидо, - сказал Караваджо - И стал лучше писать.

Вот уже три дня над Римом собиралась безжалостная, влажная, липкая гроза, вода в реке превратилась в расплавленный свинец, а небо избороздили странные отсветы, обманчивые зори.

К восьми часам Бастиана, сменив беспрерывный смех на горькие слезы, принесла Беатриче Ченчи суп, немного тунца с яйцом и салата, хлеба из крупчатки, охлажденной фруктовой смеси и кувшин кларета. Заключенная поела и выпила, не выказывая беспокойства. Чуть позже она услышала гул голосов и шаги, доносившиеся из глубины коридоров, а затем, при свете фонарей и факелов, на пороге появились судейские. Сперва Беатриче никого не узнала - фигуры напоминали те, что заполоняют улицы Рима во время карнавала. Игра света и тени на лицах беспрестанно искажала черты, и мерещились свиные рыла, то псиные или бычьи морды. Беатриче зачитали приговор, который уже прослушали братья и Лукреция: грозные слова струились долгим, монотонным, усыпляющим бормотанием, затем судейские ушли, отхаркиваясь и гремя засовами.

Около одиннадцати послышалось пение псалмов, даже ближние голоса казались дальними и словно принесенными ветром. По заброшенным коридорам, отбрасывая на каменные стены заостренные тени, длинными вереницами прибывали монахи делле Стиммате, Сан-Джованни-Деколлато и делла Буона-Морте - босиком, скрытые под капюшонами, с факелами и свечами в руках. Некоторые держали перед собой картины с изображением страстей Христовых или мученичества Иоанна Предтечи, другие несли распятия и фонари с образами. Выглядывавшие из-под плащей и кожаных курток пальцы рук с гладкими ногтями были исколоты ши-Лами, обструганы рубанками и зубилами, а ничем не стесняемые пальцы ног походили на обнажившиеся после грозовых дождей Узловатые корни. Глаза чудились темными дырами, чернее черных Теней капюшонов - точь-в-точь как глазницы Безносой на фресках с Пляской смерти. Все монахи пользовались чрезвычайными Полномочиями - кропить склепы казненных святой водой, хранить Как реликвию нож, которым перерезáли веревки повешенных, и корзину, куда падали головы обезглавленных. Иноки воплощали Стигматы, Благую смерть, Милосердие, Усекновение, они были черными перевозчиками через Стикс, которых все избегали и крестились, проходя мимо. Заслышав их приближение, Беатриче едва не лишилась чувств, но, как только они вошли, взяла себя в руки. Пламя свечей очерчивало капюшоны.

Плачущая Беатриче повторила наизусть продиктованное ими признание, заранее отрекаясь от всех богохульств, которые могла произнести на эшафоте, и моля Господа о прощении. Затем капеллан кающихся грешников исповедовал ее и причастил, остальные затянули «Miserere», а затем «De profundis», и пение окружило Беатриче сплошной стеной. Ни единой отдушины, куда можно ускользнуть, ни одного спасительного вздоха. Ничего, кроме пения - ограда литаний, непроницаемый кокон стихов.

Среди ночи ее проводили в комнату, куда уже привели Лукрецию. Хотя женщины друг друга недолюбливали, они обнялись и расплакались. Бледная и заспанная Бастиана принесла доставленные портным черные робы.

— Что ж, дорогая Лукреция, - сказала Беатриче, - близится час разлуки, так давай хотя бы поможем друг другу облачиться в траур.

Они надели платья, каждая покрыла свои стриженые волосы черной вуалью, и обе закутались в темные плащи. Усевшись на скамье, они до утра перебирали четки: Беатриче читала молитвы, теребя косточки оливы, Лукреция ей вторила. Их шепот заглушали псалмы кающихся грешников и шаги охранников, а на плиты равномерно падали незримые, тяжелые капли воды.

***

«Он сел, откинулся на широкую спинку стула и, вскрыв себе вены, сомкнул веки. Когда около полудня в номер вошел хозяин гостиницы, чтобы выгнать их, кровь уже дотекла до порога. Мариона спала мнимым сном, и ее улыбка позволяла предположить, какую форму приобрели бы ее губы в старости».

Эти строки написаны X. давным-давно - в новелле «Анинов закрывает книгу». Раньше писалось много, но теперь заметки разбросаны повсюду: они уже не пригодятся. X. больше не может читать и молчаливо, рассеянно прозябает в кресле. Извращенная энергия погибающего организма сообщает тяжелому креслу странное вращательное движение, вертит его на одной ножке, и та просверливает в паласе отверстие. Из-за этого движения периодически отваливается даже унитаз, приводя в крайнее изумление сантехника.

Мысли X. печальны, печально лицо, аура печали обволакивает серой пеленой. «Я бы не смогла так жить», - думает Хемлок. То ли думает, то ли говорит вслух.

***

Еще глухой ночью римский народ наводнил место казни и принялся ждать. Покрывший землю жесткий людской ковер сотрясало странное тигриное рычанье. Поскольку многие прибывали по воде, лодки сталкивались корпусами, весла с грохотом скрещивались, и на Тибре горело столько фонарей, что это походило бы на какой-то праздник, если бы не дикая страсть на лицах и грозная духота в воздухе. Утром 11 сентября в сернисто-желтом небе забрезжил рассвет, а подгоняемые сирокко медно-красные облака понеслись так низко, будто норовили обрушиться на землю. Одиноко зазвонили колокола, с неба начали падать птицы, а звери галопом помчались по городу, так что многие решили, что наступил Судный день, и даже видели, как из могил выходили мертвецы. Перед мостом Святого Ангела толпа была столь плотной, что, когда кто-нибудь валился в обморок, его тело передавали над головами на вытянутых руках, пока не находили в соседней улочке свободный пятачок, где его можно было положить. Построенные для знати трибуны вскоре тоже заполнились зрителями. Благодаря своим связям, дон Марианно выхлопотал лучшее место и обновил в тот день великолепный камзол из зеленого бархата с плащом в тон и короткими штанами по испанской моде.

В девять часов из Тор-ди-Нона выехал траурный кортеж, который развернулся под небом цвета гнилых зубов длинной темной лентой с колыхавшимися кукольными знаменами. По обе стороны колесницы шагали сбиры и солдаты. Бернардо, прикованный напротив голого по пояс брата, сидел у небольшой, хорошо защищенной от непогоды печки, в огне которой палач раскалял докрасна щипцы. Чтобы мучитель не сидел без дела, наготове стояла парочка утюгов, и маэстро Пеппе ежеминутно вырывал у Джакомо кусок плеча или груди, при этом распространялся едкий смрад горелого мяса. От каждого вопля брата Бернардо съеживался, обмякал и белел, как полотно. Колокол часовни монастыря деи Агониццантй на пьяцце Паскино неустанно оглашал округу резким, пронзительным звоном. Перед колесницей, окруженной кающимися грешниками, которые пели из-под капюшонов псалмы, кто-то нес похожее на веер большое распятие и лобызал ступни Христа. Свечи погасили из-за сирокко, и бесконечный лабиринт запруженных улиц был залит фантастическим светом, исходившим неведомо откуда. Онемевшая толпа наблюдала за тем, как кортеж продвигался к тюрьме Корте-Савелла. Когда он остановился перед воротами и женщины спустились на землю, их встретили оглушительным гвалтом.

Беатриче Ченчи поддерживали монахи Буона-Морте и Сан-Джованни-Деколлато, носившие на своих черных рясах вышитое серебром блюдо Саломеи. Беатриче так давно не видела солнца, что ее ослепило даже это сумеречное освещение. От криков Джакомо волосы у нее встали дыбом. Предсмертный свет - предсмертные возгласы.

— Помните, что все скоро кончится, - сказал кающийся грешник с очень юным голосом.

Беатриче и Лукреция, связанные слабо натянутой веревкой, шли пешком за кортежем, продвигавшимся по Монсеррато и виа деи Банки до моста Святого Ангела, где рядом с часовенкой был воздвигнут эшафот. Смертников отвели в эту капеллетту, чтобы они прослушали мессу и попрощались друг с другом, но и там все происходило, как во сне. Сломленные духом и телом, они не могли подобрать нужных слов, хотя, возможно, лучше было вообще ничего не говорить. «Живые мертвецы», как называли их в народе, молча обнялись, и одежда испачкалась от крови Джакомо. Плачущий падре Андреа Бельмонте тоже обнял несчастных, а остолбеневшая, опустошенная Беатриче не сводила глаз с «Усекновения главы Иоанна Предтечи». Саломея... Юдифь... Весь мир утопал в крови, вскоре прольется и ее собственная. Кровь невинных младенцев или кровь Олоферна - какая, в сущности, разница?

— Помните, что ваш ангел-хранитель скоро поведет вас к престолу Божию, - снова сказал кающийся грешник с очень юным голосом.

Снаружи послышался шум: многие из тех, кто влезал на перила, чтобы лучше видеть, падали в воду, другие умирали от удушья. Сернисто-желтое небо заволокла завеса летучей пыли. Кожа горела, глаза щипало, глотки пересыхали - самое время для смерти. Miserere nostri, Domine...[81] Жгучий сирокко, иссушавший своим дыханием души, доносил псалмы до камеры замка Святого Ангела, где томился бывший комендант, который вспоминал миндальное печенье с анисом, пеняя на свою же сердобольность. В тот день у него от волнения расстроился кишечник, и комендант заболел дизентерией, от которой вскоре умер - несчастный, всеми забытый, но втайне довольный тем, что все-таки оседлал свою Химеру.

Толпа колыхалась, а святые апостолы воздевали руки к желтому небу - настал конец света. У подножия эшафота стоял здоровый, как бык, палач: злобный изверг любил облачаться в костюм Полишинеля и выставлять смертников на посмешище перед толпой. Но на сей раз, из уважения к фамилии Ченчи, от этого маскарада пришлось отказаться, и Алессандро Бракка безучастно дожидался своего помощника маэстро Пеппе. А тем временем Климент VIII служил в Латеранском соборе мессу за спасение душ грешников, которых отправил на смерть, и наверняка он пролил при этом немало слез.

Поскольку вина Лукреции считалась наименьшей, она получила право взойти на маналью[82] первой. Лукреция осторожно поднялась по лестнице и тонким голоском спросила, что нужно сделать. Бракка показал ей, как влезть на орудие и положить голову, но Лукреции мешала необъятная грудь. Когда ей наконец удалось наклониться, Бракка подал знак, державший веревку маэстро Пеппе отпустил секач, и тот со свистом обрушился.

Бернардо в четвертый раз упал в обморок. Беатриче содрогнулась.

— Как умерла синьора Лукреция?

— Весьма достойно, - ответил тот, с очень юным голосом. — А теперь, светлейшая синьора, ваш черед.

— Мое бедное дитя, бедное мое дитятко, - плакал падре Бельмонте.

Но она выпрямилась и совершенно спокойно поднялась по ступеням, поцеловала протянутое исповедником распятие, самостоятельно легла на плаху и, положив красивую голову, принялась ждать удара. Все еще красный от Лукрециевой крови секач снова рухнул с глухим стуком. Когда палач хотел показать голову народу, как он всегда поступал с именитыми смертниками, та выскользнула из рук, скатилась с эшафота и, стукнувшись о землю, залила ее кровью.

Тогда вдруг послышался нарастающий ропот, ширящийся рокот: римская толпа создавала Беатриче Ченчи заново. Словно океан, бушующий под дымным небом гниловатого оттенка, толпа разрешилась в агонии сирокко святой мученицей, принесла искупительную жертву инфернальным силам, заклала на алтаре жрицу, совершившую вместо нее древнее отцеубийство. В эту минуту многим тоже захотелось умереть, и тогда с грохотом водопада обвалился самый большой помост со зрителями, похоронив под обломками более тридцати человек. В числе погибших оказался и дон Марианно в красивом зеленом камзоле.

Джакомо не смог взобраться по лестнице без чужой помощи, но, едва оказавшись на эшафоте, расправил истерзанную грудь и все еще решительным голосом подтвердил перед народом полную невиновность своего брата, о чем он и написал кардиналу-непоту. Однако эта провозглашенная им теперь невиновность еще навлечет на Бернардо кару горше самой смерти.

Джакомо положил голову на плаху, и палач размозжил ее железной палицей, превратив в кровавое месиво. Затем, вспоров живот, разрубил тело на куски, словно тушу животного, и развесил отдельные части на виселичных решетках.

Представление продолжалось больше семи часов. Завечерело, но толпа не хотела расходиться, возбужденно выкрикивая проклятья в адрес папы и курии.

Серые мойщицы покойников - рожденные сиротами, исконные сироты, - поймав испачканную землей и кровью голову, споласкивали ее в тазике, вытирали тряпками, надевали венок из роз и укладывали на серебряное блюдо. Когда буря улеглась, можно было снова зажечь свечи, и эшафот засиял, словно алтарь. До поздней ночи люди плакали, вздыхали и молились, а затем, уже на Рассвете, выстроились кортежем, чтобы проводить Беатриче Ченчи до могилы. Огромная толпа народа, включая представителей Римской знати и даже иноземцев, со знаменами, цветами и крестами сопровождала тело на покрытых крепом носилках и голову на большом блюде, которое несли две девочки. Процессия, по-прежнему сопутствуемая кающимися грешниками в капюшонах, прошла по виа Джулия, переправилась по мосту Систо через Тибр и поднялась по извилистой тропе, ведущей рощами и садами на вершину Джаниколо. Факелы уже померкли в утреннем свете, когда Кортеж добрался до церкви Сан-Пьетро-ин-Монторио и, как встарь вереница первопричастниц, вступил в храм через двор Темпьетто. Падре Андреа Бельмонте и монахи делле Стиммате опустили Беатриче в подготовленный гроб и поставили его под главным алтарем, в глубине склепа, который после этого заперли плитой без единой надписи.

Сопровождавшие толпились в церкви, словно в ожидании чуда, или размещались во дворе с прихваченными кувшинами вина и закуской. Изредка затягивали религиозные гимны или погребальные песни. Некоторые с громкими криками требовали исповеди и стучали себя в грудь, валявшиеся на земле женщины судорожно рыдали, а другие восторженно смотрели в одну точку. Воздух наполнялся запахами сыра и растоптанных цветов, чеснока и ладана - извечными спутниками паломничеств и таинств.

Прах Лукреции был передан семье Велли и в тот же день похоронен в церкви Сан-Грегорио. С превеликим трудом собранные воедино останки Джакомо поместили в крипту семейной церкви Сан-Томмазо-деи-Ченчи, а Бернардо проводили обратно в тюрьму Тор-ди-Нона, посадили на три года в одиночную камеру и затем отправили гребцом на папские галеры. Восемь лет спустя Павел V[83] его помиловал, и после краткой ссылки в Тоскану молодой человек вернулся в Рим, где женился на одной из своих кузин. Конфискованное апостольской казной имущество (публичные торги проводил, как ни странно, один из Альдобрандини) пару лет спустя было частично возвращено Ченчи на основании церковного постановления - за исключением, правда, поместья Торренова, которое прибрал к рукам кто-то из непотов. Алессандро Бракка и маэстро Пеппе постигла печальная участь: первого зарезали пару недель спустя после казни Ченчи, а второй умер всего через тринадцать дней, не вынеся жутких видений и кошмаров, в которых его подвергали таким же пыткам, как Джакомо. Ну а Беатриче вознеслась на Небо легенд, примкнула к святым мученицам, несущим свои головы на блюдах, к увенчанным тиарами волшебницам, библейским заступницам вроде Юдифи, белым нимфам, которых пастушки замечали в ивняке по берегам Тибра. Ее страдания оплакивал весь город.

— Бедная Беатриче, - вздохнула Маргарита Сарокки, выслушав рассказ о казни. — Бедняжка... Как еще могла она выбраться из этой ловушки - Петреллы?.. Как избежать докучливого зла? - Увы!.. Exsuperat magis, cegrescitque medendo...[84]

***

— Бедная Беатриче, - говорит Хемлок, - но какая халтура, какой жалкое дилетантство! Особенно, если учесть внушительный арсенал той эпохи!

— Да уж! Это так типично, - поднимая брови, отвечает Таня Захарова. - К сожалению, им всем не хватало безнаказанности. Не считая парочки профессионалок... да еще...

— Вы забыли тех, кто вне подозрений.

По поручению маркиза Хемлок заключает в Париже все сделки, касающиеся «Юдифи и Олоферна», занимается официальными разрешениями, таможенными пошлинами, условиями перевозки и страхования, а потому чуть ли не ежедневно встречается с хозяйкой антикварного салона. Таня Захарова, странная женщина с телом Левиафана и изящной головкой, словно позаимствованной у кого-то другого, с идеальным изгибом черных бровей, изысканной горбинкой на носу и дугообразным гранатовым ртом, занимает великолепную анфиладу пропахших сигарами комнат в квартале Марэ. Она способна мгновенно отыскать в этом хаосе приписываемую Мабюзу[85] сангину или полотно сэра Питера Лели[86], на котором изображена слегка набеленная красавица с высоким поясом из миндального газа, исполняющая роль Ириды: в лучах света, скользящих по глянцевитому атласу пышных рукавов, ее платье отливает блеском искусственного жемчуга. Женщина очаровывает большими каштановыми прядями, обрамляющими упрямый лоб и скулы с родинкой справа, но это - привлекательность падения, отречения. Она подходит к концу истории, которую хотелось бы узнать.

— Какие прозрачные голубые глаза, правда? - Таня Захарова достает из лабиринтов своего хлама коробку сигар, а затем перескакивает с пятого на десятое, говорит о знании ядов, Реставрации Стюартов, мифологических реминисценциях в моде, Лондоне и сэре Питере Лели. Что касается модели, она клянется, что это Бренвилье. Сравнивает черты и выражение лица с наброском Лебрёна[87], решительным жестом отметает всякую связь с копией Куапеля[88], надевает пенсне, легко проводит ногтем по линии носа, по неприятным губам с загнутыми вверх уголками.

— В Лондоне у нее совсем не осталось денег, но, как видите... Ее красота еще могла заинтересовать живописца... Вы знали, что в Париже она жила как раз в доме напротив?

Они идут туда вдвоем, и Таня показывает Хемлок двор, двойной маскарон свода, лестницу и огромный кованый фонарь.

— Смотрите!.. Неотесанные монашки, которым принадлежит гостиница, все исковеркали и разломали... Это окно их часовни -что за уродливые витражи... Вот комната маркизы... Вообразите! Когда в 1853 году гостиницу перестроили, в замурованной комнатке обнаружили три скелета. Можете прочесть об этом в «Судебной газете», - добавляет Таня с каким-то хриплым торжеством в надтреснутом голосе.

Исподтишка смеющиеся потомки забавы ради вертят зеркала будущего, отражающего прошлое: Беатриче Ченчи, Бренвилье - все до одной.

— Последующие события всегда поражают. Если б они только знали!.. Нотариус Стелла подделывает завещание Беатриче, якобинцы играют ее черепом в мяч. Не говоря о совсем уж комичном Ченчи, который был любовником бабушки Гонкуров. Можете прочитать об этом в их «Дневнике», - восклицает Хемлок, пародируя потешное торжество Тани.

— Но бедняжка в палаццо Барберини...

— Да нет, это не Беатриче, а торговка орехами из Трастевере. Просто она положила глаз на Гвидо Рени, а несчастный виду нее из-за слишком тесной обуви.

Таня смеется:

— Возможно... В любом случае, мне приятно сознавать, что «Юдифь и Олоферн» попадет в хорошие руки... Покупатель уже найден... Но вернемся к Бренвилье: поверьте, ее неприкаянная душа все еще бродит ночами по улицам Марэ... Сделайте одолжение, пообедайте вместе со мной, - Таня умеет затронуть десять тем в четырех фразах.

Хемлок увиливает от ответа, ей не хочется выходить в свет, она слишком встревожена.

С X. они съели вместе не один пуд соли. Это важно. X. насилу можно понять по телефону, слышны лишь искаженные звуки, густая каша из слогов. Почему бы не умереть?

— Мне это противно, - с трудом говорит X., стуча себя в грудь тем жестом, что призван выражать силу характера. - Наперекор всему цепляешься за эту сволочную жизнь, и все тут...

Если Х. передумает, Хемлок ужаснется, но в то же время обрадуется: отчается, но вместе с тем успокоится. Целый пуд соли - ну приблизительно.

X. страдает двумя болезнями сразу - Паркинсон и хорея, возможности их лечения взаимно нейтрализуются. Нельзя надеяться даже на малейшее улучшение. Остается ждать лишь усиления кошмара. Так почему же не умереть? - «Потому что наперекор всему цепляешься за эту сволочную жизнь...» - Нет-нет, X., надо представлять смерть не Курносой с фрески в Петрелле, а прекрасным и грустным ангелом Азраилом.

В тот вечер Хемлок долго плачет в номере гостиницы близ церкви Сен-Сюльпис, на месте бывшего кладбища, чудесном и святотатственном, где геометрические формы иезуитских волют и темно-коричневых тридакн распевают каноны над предназначенным для церковных лакомок печеньем мадлен. В конце концов, распухнув от слез, Хемлок засыпает, и ей снится, как в городе вне времени, возможно, в Лондоне, она идет вслед за низенькой женщиной, которая быстро шагает, кутаясь в плащ. Хемлок знает, что под этим плащом платье - из тех, что носили в эпоху Реставрации Стюартов, и сафьяновые туфли в весьма плачевном состоянии, хотя Хемлок их и не видит. Ей также знакомо голубоглазое лицо, хочется, чтобы женщина обернулась и заговорила с ней. В то же время Хемлок бледнеет от ужаса, ее охватывает паника при мысли, что Бренвилье может резко повернуться и пригвоздить ее лазоревым взглядом. Это противоречие порождает адские муки, женщина воплощает всю их двусмысленность, раздирающую Хемлок на части. Двойственность положения закрывает любые выходы, и страх еще долго мучит Хемлок после пробуждения.

Она находит в своей почте письмо от маркиза, который сообщает, что за «Юдифью и Олоферном» уже приехали экспедиторы. Также извещенная Таня Захарова звонит утром Хемлок и рассказывает о присланной из Солони изумительной утке, которой она непременно - всенепременно! - жаждет полакомиться в ее компании. Хемлок терпеть не может птицу и дичь.

— Приходите хотя бы полюбоваться... Это селезень, и голова у него просто неземной голубизны... А спина — копчено-металлического оттенка, красновато-коричневая с золотистым отливом, как у скарабея...

— Извините, но мне гораздо легче посетить морг или присутствовать на вскрытии, нежели смотреть на убитое животное...

— Иные каннибалы так разборчивы... Иные людоедки столь щепетильны, что это делает им честь... Ведь я подозреваю, дорогая моя, что уж вы-то способны на все...

***

Лакей сделал большой глоток вина, и на копчено-металлическую, красновато-коричневую спинку с золотистым, как у скарабея, отливом брызнул пурпурный лак из разрубленной утиной шеи. В деревянной колоде, в размеченном выбоинами и зарубками пористом, розовато-буром дереве остался торчать длинный кухонный нож. Сквозь застекленную дверь вымощенной в шахматном порядке передней, выходившей на задний двор, Мари-Мадлен д’Обре смотрела, как этот карминный лак по капле стекал в миску, наблюдала за ним без отвращения и без удовольствия, лишь слегка опустив уголки рта. Она уже многое перевидала через дверь небольшой передней, куда часто приходила коротать время в паузах между блужданиями по дому.

Затянутой в тугой корсет куклой порхала она по расписанным гризайлью залам, по лабиринтообразным лестницам со скрещивавшимися на промежуточных площадках толстыми деревянными балясинами, и порой, в изнеможении наталкиваясь на зеркало, так и застывала, распластанная: ныряла в радужную оболочку собственных глаз, в ультрамариновую бездну, где плыли острова и облака, наблюдала, как возникают и рассеиваются выходяющие изо рта туманные пейзажи. Она упиралась в стекло твердым шишковатым лобиком, вздыхала и даже шептала, а затем вновь принималась бегать, перескакивая через кирпичные ступени. Бежать - значит, Ускользать от мыслей. Значит убегать от себя. Бег - сама суть недостижимого.

Дом был построен сто лет назад у заставы Пикпюс на награбленные в Итальянских войнах[89] деньги. Там-то и появилась на свет 22 июля 1630 года Мари-Мадлен. В полнолуние, под знаком Сатурна. Она была дочерью Антуана де Дрё д’Обре, господина Д Оффемона, советника и докладчика в Государственном Совете, городского наместника и прево Парижа, генерального управляющего копями и рудниками Франции, сына королевского казначея родом из Суассона. Богатырь с желтым, перечеркнутым усами лицом и кустистыми бровями, которые росли отдельными, жесткими, будто заросли утесника, пучками. Суровый и вместе с тем жизнерадостный, как и подобает справедливому человеку, что отстаивает принципы, всегда стараясь держать себя в руках. Мари-Мадлен видела его редко - так же, как и мать, кроткую женщину с льняными волосами, которая даже летом растирала у огня пальцы, а на месте лица носила светлое, расплывчатое пятно. Мать часто куталась в большую алую шаль с черным шитьем, вызывавшую в памяти серебряный герб с червонным полумесяцем и тремя черными трилистниками, что еще блистал новизной над камином. Слегка закусив пухлую губу, ребенок молча, вчуже наблюдал это неприметное пятно - столь незапоминающееся лицо вряд ли могло быть плодом любви. Но дом и, особенно, сад окружали Мари-Мадлен теплом уютного гнездышка, пусть жар этот был влажным и лихорадочным, пронизан ознобом и страхами: в такой именно жар бросало ее при виде молотка у входной двери - головы Горгоны, с грозным изяществом оплетенной змеями.

За стенами простирался Пикпюс с его большими монастырями, огородами и загородными виллами, тянувшимися до самых опушек Венсеннского леса. Дом д’Обре был одним из красивейших, и его даже иногда называли старинным придворным замком Сент-Элуа.

То было кирпичное здание с двумя большими, крытыми донизу шифером пристройками с обеих сторон главного корпуса. Флигели окружала посыпанная песком терраса, откуда ступени вели в голландский сад с квадратным бассейном по центру и грабовыми аллеями по периметру, где расхаживали павлины. Восточный флигель обращен к службам, конюшням и кухням, а западный - к дикой роще, прозванной Нелюдимой чащей, в которой росла крапива вперемешку с ежевикой.

Цвела там и цикута, а по осени распускал свои траурные чашечки анемично-розовый безвременник. В незаконченном гроте, украшенном вензелями из раковин и кораллов, водились жабы, а рядом стояла поросшая мхом часовенка, куда никто никогда не забредал - вернее, заходила одна лишь Мари-Мадлен. Безжизненные черепа казались ей красноречивее, нежели стертое лицо мадам д’Обре, и странное очарование исходило от скрещенных берцовых костей, высеченных из камня клепсидр, похоронных гирлянд, аллегорий в капюшонах - всей той мрачной фантазии, которой покойный дед подчинил свои планы, заброшенные после его смерти. На костяного цвета плитах солнце и тень вели диалог при помощи оракулов. Хотя Мари-Мадлен никогда не рассказывали о каких-либо божествах, она чутко прислушивалась к прорицаниям - глубинным вихрям, кружащимся в такт с нашим сердцебиением, неясным сигналам нашей души.

За узорными клумбами с самшитовыми и гравийными изгибами, в густых грабах прятались решетчатые ворота, ведущие в обширный южный сад. Фруктовый летом наводняли осы и сони, аллеей он отделялся от огорода, где росли зеленый горошек, бобы, пастернак, кочанная капуста, портулак, дикий цикорий, лук, порей, фенхель, артишок, а под юбками стеклянных колпаков - черные кармелитские и узорчатые турские дыни, дыни на подпорках, тыквы и патиссоны, еще называвшиеся «поповскими шапочками». С краю - лук-татарка, петрушка, перечная и красная мята, чабер, мелисса, розмарин, кервель, душистый укроп, шалфей и тимьян. Едва лишь всходило солнце, запахи всех растений смешивались в терпкий, тонкий аромат, будто спускавшийся с небесных хлябей, почти животный дух подмышек Деметры. Этот запах неумолимо обступал со всех сторон, и Мари-Мадлен от него хмелела. Она замирала с приоткрытым ртом и зажмуренными глазами, чтобы поглубже им пропитаться. Девочка еще не знала, что это запах древнего зарождения жизни, растительной свадьбы, первозданного ила, откуда вышло все, в том числе она сама - Мари-Мадлен д’Обре, слишком маленькая для своего возраста и слишком взрослая для своих лет> похожая на покойницу с приоткрытым ртом, зажмуренными глазами и спрятанными под складками серого платья руками. В саду также цвели люпины, белые ирисы, маки, гвоздики, большие толстощекие розы, мальвы (из них готовили настой), дубровник (из него добывали сок для рук) и тюльпаны (моду на них завезли Прямиком из Голландии), но Мари-Мадлен опьяняло не столько Лагоухание цветов, сколько запах овощей. Ей хотелось нырнуть и раствориться в дыхании трав - смутное, необузданное желание. Цветы казались чересчур нежными. Она ложилась на землю и почти теряла сознание, струйка слюны стекала с губ на серую, пыльную почву. В шесть лет Мари-Мадлен уже знала название каждой травки, каждого цветка, расспросив садовника, старого константинопольского грека Зикаса, который понимал все языки, но лучше всего - язык растений.

К ребенку приставили Масетту - крепостную из Оффемона под Компьенем, где у д’Обре был замок. Эта костлявая девица почти не разговаривала, и ее вытянутая физиономия напоминала отрезанный ломоть ветчины. Крепостная была лысая, но не потому, что волосы на голове выпали, а оттого, что они там никогда и не росли. Она-то первой и сообщила Мари-Мадлен, что мать умирает. Малышка только спросила, будет ли у нее другая мать? Масетта ответила, что не знает, и показала луну в ведре воды - единственный известный ей способ отвлечь ребенка. В каждое полнолуние Мари-Мадлен хотелось снова увидеть луну в ведре с водой, но это было не так-то просто. Самой огромной луна казалась в те вечера, когда в Нелюдимой чаще жабы звонили в хрустальные колокольчики. Земноводные были необычными и красивыми, с начертанными на шкуре знаками и медленно вращавшимися желтыми глазами, в которых отражались светила и вода. Жабы всегда выглядели ужасно древними. Мари-Мадлен нравилось смотреть, как они сидели на одном месте, трепеща, точно бьющиеся сердца, а затем вдруг прыгали и исчезали в поросших травой камнях Нелюдимой чащи, где покачивала кремовыми зонтичками цикута - столь же изящная и белая, как сама девочка.

Мари-Мадлен была такой низкорослой, что в шесть лет ей давали четыре - смущало только уже принявшее подростковые контуры лицо. Тонкие черты, а при свечах в лазоревых глазах загорались серебристые блестки. В лоб вгрызались густые каштановые волосы, ниспадая большими локонами позади кривого шиньона на макушке - гладкого и более темного. Она была очень хорошенькая, невзирая на странную белесую родинку в виде стрелки, выделявшуюся на правой скуле. Хотя иногда девочка сжимала и надувала губы, кривилась и хмурилась, так что сморщенный нос вдруг приобретал форму игрека, затем гримасу разглаживала или, точнее, прогоняла улыбка - так ветер разгоняет на небе тучи. Улыбка была теплая, полная нежности, но, казалось, внутри Мари-Мадлен все очень быстро меняется. Она могла вдруг испугаться - куницы, дикой ласки, совсем растеряться (например, под взором почерневшей бронзовой Горгоны), неожиданно завопить от приближающейся агоний прострации. А порой в девочке, напротив, просыпалась сталь-лая решимость, и она становилась бесстрашной, бесчувственной, почти безрассудной.

Никто ее не воспитывал. Она ни в чем не знала меры и не признавала никаких правил, поэтому вскоре пришлось ее обуздывать и укрощать. Стоило девочке поцарапаться во время игры, Масетта накладывала паутинный пластырь. В те времена, если дети не слушались, их лупили крапивой, но с Мари-Мадлен никто на подобное не отваживался. Лишь однажды Масетта привязала ее к ножке большого стола, но девочка перерезала веревку перочинным ножиком, а после того как Масетта привязала ее опять, перегрызла веревку зубами.

Мари-Мадлен без конца бегала по ступенькам, залам, лестничным площадкам, добиралась до голландского сада и огорода или до Нелюдимой чащи, где травы пахли иначе - легче, сдержаннее, но горше: скрытое приглашение, возможно, требовавший расшифровки знак - точно так же следовало разбирать знаки на шкуре жаб или узоры теней на плиточном полу замшелой часовни.

Но вот размеренную жизнь Пикпюса всколыхнули большие волнения. Люди нагружали кареты и повозки, переставляли сундуки и корзины, с бельем в руках семенили горничные: на время все переехали в оффемонский край.

Оффемон был настоящей деревней средь вспаханных полей, хлебов и капустных грядок. Взгляд устремлялся по-над холмами с пасшимися стадами к творожистому небу, резко очерченному лесными опушками, что чернели с наступлением сумерек. Местные жители по старинке рассказывали о великом голоде, когда из человеческих костей делали формы для хлеба, и кроткие крестьяне, поджав губы, провожали тусклыми взглядами экипажи Дрё Д’Обре, господина д’Оффемона. Жили они в лачугах, а порой и в глинобитных хижинах, собирали подгнившее зерно, пахали сохой землю и не знали вкуса пшеницы. Колотили дубинами полуголодный скот, а дети плакали от усталости, сгибаясь вдвое под заплечными корзинами с репой. Сермяжные юбки, грубое беррийское сукно, саржевые фартуки и закопченная бумазея - все это обтрепывалось, свисало жесткими лохмотьями, отяжелевшей от сухой грязи бахромой, загаженным рубищем. Иногда по воскресеньям у Решеток зáмка собирались грызшие ногти селяне, и из оцепенения Их выводили разве что проходившие мимо фламандские комедианты. Торжественно, точно птицы кагу, шествовали дудочники и калеки на костылях; Бродячий солдат, Насмешник, Коротышка и Бутылка, оборванные паяцы с видневшейся сквозь дыры в отрепье серой кожей. Шум их приближения доносился издалека, задолго до того, как они проходили в свете фонарей, что окрашивал черным и желтым карликов, горбунов, медведей с выколотыми глазами и обезьян с содранной заживо кожей. Над комедиантами, как и над крестьянами, тяготело проклятие.

Летними ночами здесь не слышалось жабье кваканье из бескрайнего черного парка, а январскими вечерами ветер доносил из Компьеня волчий вой - напевные и нежные, тягучие жалобы, рыданья внезапно охрипших сирен, свирепый и безутешный хор, кантилены голода. В ту пору Дрё д’Обре давал балы, и парадный двор запруживали кареты со всей округи. Когда праздничными вечерами Мари-Мадлен слышала сладостные звуки чаконы и бранля[90], исполняемых струнным оркестром и невыразимо ее волновавших, она вставала с постели и смотрела в окна своей комнаты на отсветы факелов из окон нижнего этажа, ложившиеся золотыми прямоугольниками на синий снег.

Танцы устраивались в мраморной гостиной - большой парадной галерее, которую вдохновленный своим горным хозяйством Дрё д’Обре облицевал варской яшмой, юрским брокателем, лангедокским порфиром, красным крапчатым, пиренейским и улитковым мрамором - от огромных плит веяло ледяным дыханием тех вершин и бездн, откуда их извлекли. Эта пышная гробница наделяла оффемонские пиршества мрачным великолепием и торжественностью, которые ассоциировались с последними днями человечества, причем аллегория выражалась отнюдь не в форме, а в содержании. Поэтому, несмотря на отсутствие статуй и картин, каждый бал становился здесь Пляской смерти, все очарование которой заключалось в том, что она была последней.

Иногда после полудня Мари-Мадлен толкала дверь пустынной мраморной гостиной, встречавшей своим холодным дыханием. Девочка любовалась зелеными и красными мраморными озерами, вздрагивала в ознобе, а затем недовольно поджимала губы и уходила. Однажды ей захотелось туда войти, но она обнаружила у двери большую китайскую вазу. Вначале Мари-Мадлен попыталась ее отодвинуть, но та оказалась слишком тяжелой, тогда девочка побегала за палкой и принялась бить изо всех сил, разбрасывая во все стороны драконов и фениксов - голубоватые осколки, молочно-белые чешуйки, обломки цветов, с резким грохотом падавшие на пол. На шум прибежала Масетта.

— Зачем вы ее разбили, мадмуазель? - спросила нянька.

— Потому что она мне мешала.

Мари-Мадлен больше нравился Пикпюс - в Оффемоне она скучала по Нелюдимой чаще и жабьему кваканью. Для нее накрывали стол в темной комнатке: Масетта подавала холодец из головы, позолоченным серебряным половником накладывала вареную фасоль с салом, наливала крепкий рябчиковый бульон и хлебную похлебку, где солнечными кружками плавало масло. В сезон охоты посреди двора громоздились пирамиды из дичи, окровавленные оленьи туши. В воздухе затхло смердело пóтом и кишками, а еще неуловимо тянуло псиной. Доезжачие и псари пировали в большой кухне, откуда доносились звон чарок, стук посуды, непристойные песенки пьяных мужчин:

Он ей манилку распердолил,

Потом парилку запроторил,

Махерку ей замалосолил

И хлюпалку наканифолил.

Раскаты хохота, рыганье и хрипенье сливались в протяжный смертный вой, сменявшийся сиплым оханьем. Мари-Мадлен знала все песенки псарей наизусть.

Порой, когда высокие деревья обволакивала лазурная пыльная мгла, пронизанная золотыми стрелами, ранившими листву в чаще, Масетта водила девочку в лес за грибами. Грибы прятались среди папоротников и корней, под свесившимися ветвями, молча принимались к земле, наполовину увязая в перегное. Мари-Мадлен Училась различать коричневый бархат притаившегося под дубами боровика, крупные белоснежные шампиньоны, сморчки с предательским запахом, белые с рыжеватым отливом плютеи, несравненные зонтики с крапчатыми ободками, ютившиеся за пазухой у деревьев шишковатые ежевики, с несчастным видом росшие по краям тропинок косматые навозники. Масетта показывала ей и другие: торжествующий мухомор в красной мантии, вонявшую падалью бледную поганку, огненно-рыжую рядовку в окружении собственных карликов, пантерный мухомор с пятнами, как у генетты раздвоенную ярко-зеленую сыроежку, синюшный базидальный гриб и купы ложных опят, копировавших канделябры настоящих. Если отведать этих грибов, непременно умрешь. Смерть... Мари-Мадлен впервые узнала о ядах - тайных всесильных снадобьях.

Обязанности Дрё д’Обре мешали ему надолго оставаться в Оффемоне, но каждый приезд обогащал познания девочки. В Пикпюсе ее жизнь без остатка заполняли запахи, вкусы, овевавший лицо ветерок, солнечный и лунный блеск, заставлявшее подслушивать у дверей любопытство, долгая беготня по коридорам, садам и, в первую очередь, грезы. Когда ей показывали «братиков» Антуана и Александра - шатавшихся карапузов в парчовых платьицах, задубевших от выблеванного молока, с покрытыми коростой головами под узорными валиками, или когда ее подводили к младшей сестре Анриетте - слюнявой и сопливой холщово-шерстяной хризалиде, мертвенно-бледной, истерзанной глистами, похожей на тыкву либо, напротив, багровевшей от ора, Мари-Мадлен кривила губы, морщила нос и сторонилась.

Она подружилась с кузеном Гектором де Туарсе - рыжеволосым и сероглазым ровесником с совершенно ясным взглядом, надеясь, что он раскроет ей какой-нибудь секрет. Мари-Мадлен повела кузена в Нелюдимую чащу, показала рокайли, заброшенную часовню, черепа, а главное - как мочатся девочки. Напряженные до предела нервы, окружающее запустение и сама непривычность обстановки подтолкнули их к примитивным посвятительным обрядам. Дети смеялись, в шутку падая друг на друга, взопрели от возни - детский пот и едкий аромат мочи, но вскоре они снова зашушукались, напустили на себя таинственный вид, словно хотели набить цену собственным находкам, превратить их в сказочное приключение. Сообщничество как звезда с бесчисленными лучами, как роза ветров с текучим центром. Оно было частью интимности, пустившей непрочные корни, невероятно хрупким трофеем. Дети стремились к открытиям, натыкались на собственное неведение, убожество, напрасно упорствовали, смотрели, но не видели, воображали, но не понимали, выходили на картонную сцену, смешивали все в одном переживании - пусть незавершенном, но отмеченном печатью свободы. Ведь хотя Мари-Мадлен уже наслаждалась огромной свободой, она нуждалась в секрете, или, возможно, на эту мысль ее натолкнул поднадзорный Гектор. Мари-Мадлен также нравилось поражать его всякими небылицами и собственными познаниями - например, о грибах или крапчатом болиголове в Нелюдимой чаще. Они поспорили, кто отважится съесть отраву, но оба сплутовали. Когда Гектор де Туарсе вернулся домой, Мари-Мадлен заскучала, но ей даже в голову не пришло в одиночку продолжать игры, казавшиеся неким соревнованием. Так или иначе, на дворе стояло лето, и она ходила в Нелюдимую чащу почти ежедневно.

Из старой, изъеденной плесенью исповедальни послышались негромкий шорох и ровное дыхание. Наверное, крысы, но крыс Мари-Мадлен не боялась. Вдруг освещение переменилось, а меж дверью и ребенком встала тень.

— Добрый день, мадмуазель. Жаль, что мсье де Туарсе уехал, - сказал мерзкий гнусавый голос.

Она онемела перед лакеем по имени не то Угрон, не то Бугрон, не то Фугрон, что чистил конюшни и скоблил фонтаны. Его внешность уродовала заячья губа. Жесткие жирные волосы ниспадали копной, затеняя близко посаженные разного цвета глаза.

— Господин советник не больно-то обрадуется, коли узнает, чем вы тут занимались.

Она повела себя заносчиво:

— Тьфу! И чем же это?..

— Ну, барышня, вы и сами знаете! - ухмыльнулся Угрон.

Припертая к стенке Мари-Мадлен оскорбилась: как этот лакей смеет разговаривать с ней в таком тоне?

— Не суй нос в чужие дела!

Он снова ухмыльнулся, покачиваясь. К горлу подступила тошнота.

— Ах, барышня, за такие делишки не просто крапивой порют! Есть и другие наказания, уж поверьте... Взять хотя бы монастырь, где томятся горемычные девицы...

— Только не знатные.

— Как бы не так! И знатные, и всякие...

Он сделал паузу:

— Хотите вернуться в дом, барышня? - словно собираясь ее пропустить, лукаво спросил Угрон. Но, едва она кинулась к двери, Чтобы пуститься со всех ног, он снова преградил ей путь. Необходимо быть стойкой, нельзя поддаваться на нелепые угрозы и шантаж, а лучше даже пригрозить самой. Когда грубый кулак схватил и зашвырнул ее в ад ужаса, боли и отвращения, напрасно кусала она землистого цвета руку, затыкавшую рот. Полумертвая Мари-Мадлен, зажатая между Угроном и холодными плитами, пришла в такой гнев, что решила выжить любой ценой.

— Теперь-то вы знаете, зачем нужна эта штучка, - поправляя на себе одежду, ухмыльнулся лакей. Разбитая и растерзанная Мари-Мадлен по-пластунски уползла в угол часовни. Девушка ни о чем не думала, почти ничего не видела, ощущала себя раздавленной. Когда Угрон ушел, она была еле жива. Уже наступил вечер, и вскоре завели свой концерт лягушки. Тогда, придерживаясь за стену, Мари-Мадлен осторожно встала, вышла и, охая на каждом шагу, устремилась через посвинцовевший сад по дорожке к дому. Впервые в жизни ей захотелось припасть к материнской груди, и, бросившись к Масетте, она крепко обняла ее жесткий полотняный фартук. В удивлении, даже в смущении служанка провела по маленькому шиньону тяжелой и доброй рукой. Раздевая Мари-Мадлен, она с испугом обнаружила, что та в крови, но сразу все поняла. Ничего не сказав и словно почувствовав себя виноватой, служанка (неслыханное дело!) проворно ее обмыла, а затем уложила в постель и напоила телячьим бульоном.

Мари-Мадлен твердо решила поквитаться с Угроном. Пару дней спустя казначей отчитался перед метрдотелем Пайяром о пропаже десяти серебряных ложек и золотой солонки. Пайяр встревожился: следовало известить господина Дрё д’Обре. Наблюдательная Мари-Мадлен устроила все так, чтобы отцу сообщили об этом в ее присутствии. Сидя за столиком в кабинете, где Дрё д’Обре диктовал секретарю письма (добиться подобной милости стоило огромного труда), она притворилась, будто рисует человечков, когда объявили о приходе метрдотеля. Изумленный Дрё д’Обре выслушал его строго и внимательно. Дотоле в их доме ничего не крали, или, по крайней мере, не замечали каких-либо краж.

— Я знаю, где ложки, - сказал девочка.

— Где же они, дочь моя?

— Там, где их закопал Угрон, - на огороде, под самым маленьким кустом смородины.

Там их, разумеется, и нашли: солонка оказалась завернута в тряпку вместе с рубиновым перстнем мадам д’Обре, на пропажу которого никто не обратил внимания.

— Ума не приложу, - сказал Дрё, - как этому негодяю удалось все обтяпать. Ладно уж столовое серебро, но перстень... Ну ничего, под пыткой расколется, как миленький.

Мари-Мадлен спросила отца, что такое «пытка», и он объяснил.

В тот же вечер, расплющив нос на овальном окне, она увидела, как Угрона со связанными руками повели через хозяйственный двор двое жандармов из коннополицейской стражи. Низко опустившееся над горизонтом солнце уже раскидало на земле оранжево-матовые полотнища, на которых вытягивались угловатые тени из черной бумаги, ломаясь и исчезая за углом конюшни. Мари-Мадлен вскрикнула, вскочила, захлопала в ладоши и, вне себя от радости, на одной ноге запрыгала по коридору. Однако на следующий день чуть не упала в обморок, узнав, что Угрону удалось сбежать и он исчез в неизвестном направлении. В ту же секунду ее охватили тревога и страх, от которых она уже не избавится до самого смертного часа.

***

«Я знаю, Хемлок, насколько вы циничны, и, пусть мы познакомились совсем недавно, мне уже известно, что исторические факты вы сводите к блеску материи либо завитку локона, а любой онтологический аспект измеряете изгибом бровей, запахом, интонациями. Вам не хватает этики, чувства всеобщей солидарности, общественного сознания. Я нахожу вас бесчеловечной».

***

Едва ей исполнилось восемь лет, Дрё д’Обре, не желавший, чтобы дочь осталась невеждой, приставил к ней наставником господина де Монтьеля из Люневиля. Как младшего сына его вначале прочили в священники (чему вовсе не мешало то обстоятельство, что он не верил в Бога), но когда старший брат погиб на дуэли, пришлось сменить его на офицерском поприще. Вскоре вся область, втянутая в Тридцатилетнюю войну[91], была опустошена, разграблена и сожжена. Господин де Монтьель полностью лишился имущества, чуть было не расстался с жизнью и, выступив на стороне кардинала Франсуа Лотарингского, потерял ногу при защите Люневиля от войск маршала де Ла Форса[92]. С тех пор началась нищенская жизнь, которая и привела его на берега Сены. Хорошо зная латынь и прекрасно владея грамматикой, он зарабатывал на жизнь обучением дворянских детей. Единственной гордостью этого невысокого грустного человека были густые, волнистые иссиня-черные волосы, ниспадавшие на широкий белый воротник. Мари-Мадлен могли бы найти воспитателя и похуже.

Учеба давалась ей легко - помогали гордость и любознательность, хотя легкомысленность мешала долго заниматься одним и тем же и не способствовала усидчивости. Порой Мари-Мадлен неожиданно увлекалась каким-нибудь предметом или автором: так, заинтересовавшись Плинием, она усердно взялась за латынь.

— Это латинский перевод текста, мадмуазель, который Диодор Сицилийский[93] написал по-гречески...

Переводила она просто и ясно, лишь изредка запинаясь на каком-нибудь слове: «Геката, жена Аэта, была весьма сведущей в приготовлении ядов - она-то и открыла аконит. Силу каждого из ядов она испытывала... силу каждого... испытывала...»

Мари-Мадлен завороженно уставилась на большую зеленую муху, потиравшую пушистые лапки на залитом солнцем подоконнике, и очнулась, лишь когда услышала, как господин де Монтьель ласково пытался ей помочь.

«Силу каждого из ядов она испытывала, подсыпая их в мясо, которым угощала незнакомцев. Приобретя в этом зловещем искусстве большой опыт, она сначала отравила своего отца и завладела его царством...»

Господин де Монтьель, переживший в Люневиле чуму, заставил Мари-Мадлен прочитать описание подобного мора в «Природе вещей» Лукреция. Он также внушил ей любовь к «Метаморфозам» Овидия, не догадываясь, какое воздействие окажут на девочку все эти истории о приворотных зельях и отравлениях. К колдовским чарам Мари-Мадлен относилась скептически и, несмотря на детскую суеверность, уравнивала подвиги латинских стригий с пересудами горничных, шептавшихся о том, как в Париже у одной дамы нашли сосуды с кровью, фрагменты человеческого тела и подозрительные сверточки с гвоздями и волосами. Все эти россказни ее только смешили - так же, как бесы Калло[94], измывавшиеся над святым Антонием. Ее даже перестала пугать Горгона на дверном молотке. Страшилок и без того хватало: Угрон, яды, темнота, смерть... Для девочки ее возраста она слишком много думала.

Как писал Овидий, лучше уж хорошо творить зло, нежели плохо творить добро. Ей хотелось причинить зло сестре Анриетте. По непонятным причинам за Анриеттой д’Обре ухаживала не Масетта, а Дидьера, чей брат служил кюре в деревне Валуа и у него дурно пахло изо рта. У Анриетты были такие же, как у Мари-Мадлен, голубые глазищи и тонкие черты, но слегка одутловатое, мучнистое лицо. С четырех лет она проявляла необычайную набожность, утверждая, что порой беседует со своим добрым другом младенцем Иисусом, чем навлекала на себя тумаки и издевательства Мари-Мадлен. Та прыгала на малышку из-за угла или, спрятавшись под лестницей, подстерегала, внезапно выскакивала, хватала за волосы и запрокидывала ей голову. Анриетта молчала, губы ее дрожали, она обращала к потолку заплаканный овечий взор, а сестрица растягивала рот в хищном оскале - лицо становилось маской без определенного возраста, с варварским выражением. Оттолкнув жертву, которая, спотыкаясь, убегала, Мари-Мадлен вновь обретала свой привычный облик - нежную, приятную внешность, внушавшую доверие и покорявшую сердца. Чистейшая красота. Кроткая и вместе с тем живая грация. Гармония поступков и речей.

Когда Мари-Мадлен стукнуло двенадцать, Дрё д’Обре взглянул однажды утром, как она играла на террасе, и нашел дочь столь хорошенькой, что надумал заказать ее портрет. Он посоветовался с Нантейлем, уже написавшим его самого, и мэтр горячо порекомендовал одного из своих еще неизвестных, но многообещающих учеников. Вскоре молодой художник приехал с кистями и красками на скверной карете. Фамилию юноши очень быстро забыли и стали звать его просто Жиль. Он посмотрел на Мари-Мадлен и решил написать очень строгий квадратный портрет, изобразив девушку на фоне деревянных панелей, подчеркивавших восковое с розовым оттенком лицо, прозрачную кожу, утонченную шею. Живописец предложил выбрать платьишко цвета незрелого лесного ореха, с горизонтальной горловиной, окаймленной скромным линоном на черных атласных ленточках.

Жиль покрыл холст теплым серым грунтом, оживившим мадеровую коричневую и умбру, которые зрительно выдвигали лицо вперед. Он долго искал оттенок столь чуждого эпохе телесного цвета - этой озаренной изнутри бледности, неуловимого дуновения зари на скулах. А затем добавил в краску ничтожную долю кармина и немножко неаполитанской желтой: ее неяркий свет должен растопить весь этот снег, но самое главное - не переборщить, иначе тон станет глубже и лишится полупрозрачной неги.

Мари-Мадлен сидела на жестком стуле с невидимой спинкой, скрестив руки на коленях. Время тянулось ужасно медленно, но больше всего задевало то, что художник рассматривает ее, будто неодушевленный предмет, а затем молча возвращается к картине. Страстно увлеченная мыслью о собственном портрете, девочка смирилась с неудобствами. Всякая страсть - словно катящая волны горная река или треплемая бурей огненная маковка с черными Семенами внутри: Мари-Мадлен отдавалась ей с необычайным пылом, готовая на все, пусть и не в силах разобраться в своих переживаниях или устоять перед ревущим напором соблазна.

Когда портрет был окончен, она пришла в восторг, но вместе с тем расстроилась. Девочка не узнала себя: какая она хорошенькая, а художник даже ничего не сказал. Еще Мари-Мадлен обратила внимание, что, желая угодить Дрё д’Обре, он не изобразил родинку в виде наконечника стрелы. Квадратный портрет совершенно 186 очаровал заказчика, который повесил его в своем кабинете, и с тех пор отца всегда осенял светлый взор Мари-Мадлен, ласкала эта нежная лазурь. Он был счастлив тем, что добился своей цели. Ведь на все есть веская причина в прошлом, настоящем или будущем - в том величественном монументе, что зовется Вечностью.

Мари-Мадлен практически не росла, и вскоре выяснилось, что она так и останется маленькой, щуплой. Но зоркий взгляд улавливал в этой хрупкости изящество, растительное благородство, нечто беззащитное и в то же время грозное - красоту цикуты.

У нее был игривый, а главное, живой, проницательный ум, она совершенно четко выражала свои мысли в нескольких правильных и точных словах. Мгновенно находила выход из трудного положения и участвовала в самых обременительных затеях, проявляя не по годам твердую решимость. Иными словами, рано повзрослев, девочка так навсегда и осталась ребенком. Мари-Мадлен почти не менялась и, вопреки собственному бесстрашию и тонким ухищрениям, всю жизнь впадала в панику, будто загнанный зверь, страдала от внезапных приступов страха и тревоги, скрывавших от нее реальный выход из западни.

Летний зной окутал Пикпюс легкой дымкой, а господин де Монтьель умирал, объевшись черными кармелитскими дынями. Вместе с Мари-Мадлен Масетта носила больному бульон. Закрыв глаза, учитель лежал в комнатке с застоявшимся зловонием, пока в углу несла комичную вахту его деревянная нога. В жару он бредил и бессвязно вспоминал утраченное имущество, истребленное семейство, фантом отрубленной ноги и бессильное одиночество после исчезновения молодого друга, о котором никогда не рассказывал (непонятно было, умер ли тот или просто бросил де Монтьеля)-Затем учитель представлял, что сражается против маршала де Ла Форса при осаде Люневиля, и под жуткую канонаду собственных ветров отдавал приказы. Вызванный наперекор Масетте врач лишь корил кончину господина де Монтьеля: на четвертый день его нос заострился, губы вытянулись, а лицо необычайно разгладилось и застыло, словно схваченный морозом смалец. К вечеру учитель скончался. Сразу после того, как он испустил дух, Мари-Мадлен увидела это серое стеатитовое изваяние и не узнала обтянутые дряблым морщинистым эпидермисом кисти. Вовсе не эти руки так часто ложились на книжные страницы. Господин де Монтьель стал кем-то другим и напоминал теперь подменышей, которыми изобиловали античные мифы.

— Subditus infans... На средневековой латыни - pumilus... По-итальянски - fanciullo supposto, - словно отдавая последнюю дань господину де Монтьелю, повторяла Мари-Мадлен. Впервые в жизни видела она мертвеца, но не ощущала ничего, кроме легкой грусти, хотя впоследствии часто и с тревогой об этом вспоминала.

Отец распорядился похоронить де Монтьеля на родовом кладбище д’Обре в Оффемоне. Покойника усадили в карету, привязали, чтобы не упал, ремнем и, так как он был дворянином, надели на голову старую порыжевшую фетровую шляпу с распрямившимися перьями. Тело сопровождали Мари-Мадлен и двое слуг. Карета поднимала густую пыль, в окна влетали обгонявшие лошадей мухи, которые с жужжанием садились на то, что осталось от господина де Монтьеля: оно шаталось и подскакивало на ухабах, падало на Мари-Мадлен, задевая волосами щеку, странно рыгая, непристойно урча, раскатисто или с присвистом выпуская газы, наполнявшие карету смрадом. Приоткрытые глаза поглядывали с извиняющимся видом, а шляпа при каждом толчке сползала на нос. Нюхая пропитанный росным ладаном носовой платок и стараясь смотреть на пыльную, почти красную дорогу между рядами вязов, Мари-Мадлен машинально поправляла его головной убор. Когда добрались до места, уже стемнело. Господина де Монтьеля торопливо похоронили при свете фонарей, стараясь успеть, пока не рассвело и не ударил зной. Наставник обучил Мари-Мадлен грамматике, истории, итальянскому и латыни, что, в сущности, не так уж и мало.

Сыновей д’Обре отправили в семью Туарсе доучиваться вместе с кузеном Гектором, у которого был хороший педагог. Когда Анриетте пошел девятый год, ее отдали на воспитание незамужней Родственнице - подруге мадам де Мирамьон, известной святоше, которую безуспешно пытался похитить Бюсси-Рабютен[95]. Мари-Мадлен вновь была предоставлена самой себе.

Полагая, что библиотека вовсе не должна быть темной и суровой, прадед д’Обре разместил ее не в одном из залов первого этажа, а в просторной, светлой и низкой комнате под самой крышей с выходившими в сад окнами с трех сторон и длинными стеллажами с решетчатыми дверцами. Противоположные углы библиотеки занимали два пюпитра, посредине высился широкий, инкрустированный перламутром и черным деревом амбуанский стол, а на столике поменьше стояли подсвечники и канделябры, лежали свечи и огнива. В другой угол вжималось чучело грифа с выпавшими стеклянными глазами, которое с пронзительным и болезненным беспокойством вглядывалось в пустоту двумя своими черными глазницами. Целую сотню лет каждое поколение д’Обре вносило в книгохранилище свою лепту, потому его состав был разнородным и лишенным того генерального направления, что раскрывало бы особенный ход мыслей. Там все смешалось в величайшем беспорядке. Господин де Монтьель начал было сортировать книги по категориям, но далеко не продвинулся, так что «Комедии» Плавта соседствовали с «Новым органоном» Фрэнсиса Бэкона[96], драмы и новеллы Чинцио Джиральди - с вечным календарем, «Мистерии и моралите» - с «Изречениями» Эразма, а «Трактат о любви Божией» (кстати, единственный душеспасительный труд во всей библиотеке) совершенно случайно и довольно кощунственно соприкасался угрюмой сафьяновой обложкой с попугаистым «Способом преуспеяния».

В этой читальне, где раньше давал уроки господин де Монтьель, Мари-Мадлен просиживала теперь целыми днями, и здесь же безмолвно присутствовала деревянная нога, которую забыли похоронить вместе с хозяином, так что теперь она пылилась подле грифа. Часы учебы - лучшее время дня. Мари-Мадлен училась и одновременно развлекалась, почитывая в зависимости от настроения (или случайно подвернувшейся книжной полки) чрезвычайно высоко ценимые Дрё «Опыты» Монтеня, «Астрею» д’Юрфе или «Трагедии» Гарнье[97]. Она знала наизусть стихи Катулла, которые своей язвительностью, непристойными поношениями и жгучей страстностью приводили ее в экстаз. Между строк она вычитывала любовь, всесокрушающее безумие, неотвратимую и загадочную горячку, сердечный жар, оставляющий после себя лишь горстку пепла.

Odi et ато. Quare idfaciamfortasse requiris.

Nescio, sed fieri sentio et excrucior...[98]

Она поднимала глаза к обрамлявшему пустое небо окну и задумывалась, возможно ли спастись от подобного недуга, после чего закрывала книгу в рыжеватом кожаном переплете.

Помимо юридических, политических, моралистических и аморальных произведений, библиотека включала несколько ботанических трактатов. Когда Мари-Мадлен мимоходом спросила отца, откуда они взялись, тот ответил, что мадам д’Обре привезла их после свадьбы. Эти очень красивые книги иллюстрировались гравюрами, порой цветными, с изображениями цветущих и на той же странице плодоносящих растений, с их семенами в разрезе и голландскими, африканскими, китайскими пейзажами на заднем плане, где можно было также увидеть садовников, дам, мандаринов, даже дикарей. Самым содержательным среди этих трактатов, несомненно, была опубликованная в 1615 году в Лионе «Общая история растений» Жака Далыиана, где чрезвычайно подробно описывались внешний вид и свойства каждого. Масетта уже научила Мари-Мадлен по одной детали определять вид, потому девочка была знакома с шафрановым омежником, выделяющим на изломе желтый сок, похожий на гной, и безошибочно распознавала темные рифленые, зубчатые либо заостренные листья, синеватые ягоды, пурпурные пятна крови на стеблях, гнилостный запашок и мрачное изящество аконита. Она знала зловонную, маслянистую руту, унылую наперстянку и коварный лютик; молочай, или ломонос; дурман, или бесовскую траву; очиток, или стенной перец; крестовник, или плотничью траву; черный паслен и морской лук. Некоторые растения маскировали собственную ядовитость невинным обликом Эти вероломные злодеи принимали грациозную, трогательную хрупкую внешность, точно высокая цикута в Нелюдимой чаще или девочка-подросток с ангельским личиком.

Мари-Мадлен делилась с Масеттой новыми открытиями и, пока служанка кипятила в железной кастрюле кровоочистительный либо мочегонный отвар анхузы, огуречника, дикого цикория и пырея, рассказывала ей об удивительном растении, которое Дальшан именовал Atropa mandragora[99]. Существуют весенняя и осенняя, мужская и женская, белая и черная его разновидности. Если поместить его в колпачок с ярой серой, оно остановит кровотечение, а если полушку в чистом виде, то облегчит роды.

— Для этого сгодится и немало других растений, - только и ответила Масетта, которая хорошо разбиралась в тонкостях фармакопеи и, сама страдая от судорог, носила перстень с буйволовым рогом.

Весенним днем 1645 года в Пикпюс приехали гости: Антуан и Александр д’Обре вместе с Гектором де Туарсе - так сильно изменившимся, что Мари-Мадлен узнала его лишь по рыжей шевелюре. Она равнодушно поцеловала братьев - Антуана с доставшимися от матери льняными волосами и двенадцатилетнего Александра, который щурился, поднося предметы близко к глазам. Все трое были наряжены кавалерами: в штанах с напуском, мягких сапогах и камзолах с несколькими рядами туго затянутых флоке. К тому же все трое умели здороваться по последней моде, широким жестом снимая шляпу, размахивая ею и при этом низко наклоняясь, так что, поднося руку к сердцу, кавалер одновременно подметал перьями пол. Лучше всех кланялся Гектор, вкладывая в свой реверанс театральный пафос, приглушенный, правда, мягкой иронией, шутливым воодушевлением, фамильярным почтением - одним словом, изрядной долей остроумия: заплетенная черными лентами и украшенная индийским бисером рыжая косичка покачивалась всего лишь в футе над землей.

Мальчиков же поразили две вещи. Во-первых, необычный, глубокий, как у юноши, и удивительно бархатистый голос Мари-Мадлен, в мягкой темноте которого внезапно вспыхивала медь. Таким голосом возвещал о Страшном суде архангел. При виде хилой и щуплой Мари-Мадлен поневоле возникал вопрос, откуда берется пугающее богатство этого голоса. И во-вторых, она была не по возрасту учтива, во всем проявляла и каждому дарила грациозную любезность. Затем, правда, от досады, гнева либо злости кривила губы и противно морщила нос, но на это мальчики внимания уже не обращали.

Медово-кипарисовая юность, полынно-ясенцевое пробуждение. Прогуливаясь с кузиной в саду, Гектор спросил, не ходит она больше в часовню Нелюдимой чащи?

— Я предпочитаю другие места, - не глядя на него, ответила Мари-Мадлен и уставилась на цветок львиного зева, который в шутку то раскрывала, то закрывала.

— Полноте, мадмуазель! - стиснув ей пальцы, весело сказал кузен. - Или у вас остались об этом плохие воспоминания?

Она вздрогнула.

— В таких местах бывает страшновато...

Он удивился и даже растерялся:

— Страшно?.. Но я же с вами!

Гектор погладил гарду подаренной на пятнадцатилетие шпаги: он учился военному ремеслу, и вскоре отец должен был купить ему офицерский патент с целой ротой мушкетеров.

— Страшно?.. Со мной-то?

Растроганная Мари-Мадлен посмотрела ему в глаза. В легкой тени шляпы золотисто-бледное лицо покрывали, точно абрикос, светло-коричневые веснушки. Кожа была прозрачная и теплая.

— Ничего не бойтесь...

Теперь она уже сама сжала его пальцы с такой силой, что перстень впился в кожу.

— А вы знаете, что в часовне полно паразитов? Что там можно вмиг окоченеть от сырости?.. Оставим это место детям.

Он поклонился, а вечером негромко постучал в ее дверь. Она открыла, но знаком велела молчать: в соседней комнатушке спала Масетта. Час спустя, не зажигая света, к нему вошла белая, как полотно, Мари-Мадлен.

Их движения были резкими и неуклюжими, но им больше никогда не изведать того восторга, с которым они впервые вступили в этот мир. Внезапно Мари-Мадлен заупрямилась: из темноты возникло видение - мерзкая физиономия с заячьей губой в тени жестких и жирных, ниспадающих копной волос. Девушка чуть не потеряла сознание и оттолкнула Гектора, однако ночной ветерок донес в открытое окно безупречный лягушачий хор, возносившийся в небеса - к самой луне. Тогда Мари-Мадлен растаяла и нежно опустилась в объятия Гектора.

Проснувшись на рассвете, она отдернула полог кровати и увидела холодный голубой свет, ложившийся пеленой на пол. Гектор де Туарсе еще дремал с приоткрытым ртом, а его разбросанные на подушке локоны казались темно-красными, точно кровь. Мари-Мадлен долго любовалась его лицом, которое вдруг стало таким же расплывчатым, каким было когда-то лицо мадам д’Обре, его раскинувшимся посреди ландшафта из простыней юношеским телом, едва заметными сосками, застенчивым завитком пупка, вялым членом, спрятавшимся в волосах, будто птичка в гнезде. Спросив себя, любит ли она Гектора де Туарсе, Мари-Мадлен поняла, что не любит. Она вовсе не испытывала того, что описывал Катулл. Осталось лишь прелестное, ни к чему, в сущности, не ведущее опьянение. Она знала, что Гектор чувствовал что-то иное - нечто подобное должно существовать где-нибудь и для нее: обещание, которое, возможно, сдержит другой. Придется его искать.

Тем летом она чуть ли не каждую ночь делила ложе с Гектором, если только из хитрости, любопытства и озорства не уходила спать к своему брату Антуану, упорно пытаясь научить его тому, что узнала сама лишь недавно. Поначалу он защищался, отбрыкивался и уворачивался, но, в конце концов, со смехом капитулировал, и она накрыла его член сильной и ласковой, удивительно опытной рукой. Антуан в последний раз смутился и отдался ей без остатка. Она ушла от него с чувством триумфа. Даже не рассчитывая обрести с ним то невыразимое, что когда-нибудь выпадет и на ее долю, Мари-Мадлен ничуть не разочаровалась. За завтраком ей неожиданно пришло в голову, а не проверить ли свои чары на Александре? Впрочем, придется немного обождать - он ведь еще совсем юный.

Задождило, песок на террасе хрустел и потрескивал под беспрестанными ливнями. Собирая опавшие плоды, старик Зикас жаловался на гнилое лето. Все чернело на корню, увядало, не успев зародиться, и персики падали с глухими ударами, словно пытаясь достучаться до ядра земли. Равнодушными к порывам ветра оставались лишь высокие заросли цикуты в Нелюдимой чаще. Темные зубчатые листья кустились, забрызганные пунцовыми пятнами стебли тянулись вверх, а белоснежные, с ювелирной точностью вырезанные зонтички на длинных черенках с приумноженной силой выдыхали едкий, грубый аромат.

Трое мальчиков уехали из Пикпюса в начале сентября: Гектор де Туарсе вернулся к военной муштре, Антуан с Александром отправились к дяде по материнской линии - известному юристу и губернатору провинции. Оставшись наедине со своими грезами и книгами, Мари-Мадлен нисколько не расстроилась. В узорах голландского сада уже распускались грустные звезды пепельников, угадывалась красная оффемонская добыча. В тот год Мари-Мадлен попросила отца оставить ее в Пикпюсе: дескать, потеряв слишком много времени, она хотела наверстать упущенное в учебе. Восхищенный ее прилежанием Дрё д’Обре охотно согласился.

Зайдя как-то утром в уборную, Масетта увидела Мари-Мадлен, которая, склонившись над стульчаком и судорожно вцепившись одной рукой в спинку сиденья, а другую прижимая к животу, икала и давилась тягучими струями жидкой мокроты, что натягивались серебристой тетивой между губами и раковиной. Масетта все поняла прежде самой Мари-Мадлен. Служанка тотчас собрала необходимые травы - казацкий можжевельник, полынь и руту, выдавила из них густой рыжеватый сок и, добавив в кубок с вином, заставила Мари-Мадлен выпить.

— Примите это, барышня, и поправитесь. Сегодня же избавитесь от плода, и вам полегчает...

Масетта сказала правду. Сразу после полудня Мари-Мадлен еще немного вырвало, закружилась голова и появилась блуждающая боль, после чего с внезапным потоком крови что-то незаметно проскользнуло между ног. Мари-Мадлен глянула вниз и не смогла оторвать взгляд от того, что извергла в цветастый фаянсовый тазик Для бритья. Головастик величиной с фасолину, со свирепой рожицей, втиснутой между громадным лбом и выдающимся, загнутым Кверху подбородком, - нечто бесконечно мерзкое и отталкивающее со старушечьими чертами, сморщенной миной, студенистыми Жабрами, бубенцами бледной плоти. Сгорбленная личинка из ночных кошмаров, прожорливый паразит, которого Масетта затем выплеснула в помойную яму.

Мари-Мадлен наблюдала с кровати, как Масетта готовила очи-Стительные отвары.

— Больше никогда не буду этим заниматься, - сказала девушка.

Масетта зашлась таким оглушительным хохотом, что даже закашлялась. Мари-Мадлен впервые увидела, как служанка смеялась и это бурное веселье удивило ее гораздо больше, нежели события того дня - не такие уж, в общем-то, и страшные. Случившееся, напротив, доказывало, что неприятные ситуации можно разрешать с помощью снадобий.

Зима установилась надолго и отсвечивала через оконные переплеты старым шелком, переливалась сизой белизной. Порой небо становилось розовым, точно шанкр, или серовато-умбровым, и вскоре в снегу пробуравливал отверстия дождь. Обнажая предметы, зима приближала их к глазам, и опавший сад с ломкими ветвями представал во всей своей наготе, пока его не укутывало сглаживающее очертания толстое коричнево-серое покрывало. Тронутая морозом цикута устилала землю бурым мехом.

Пикпюсский дом благоухал смолой: пол усыпали хвойными веточками, а в каминах гудело мощное пламя. Еще засветло вносили канделябры с шептавшимися восковыми свечами, которые отбрасывали гигантские тени на стенные панели и лепные потолки.

Антуан де Дрё д’Обре любил обедать с дочерью, отличавшейся веселым нравом. Всегда остроумная и никогда не надоедавшая Мари-Мадлен была любимым его чадом. Отец и дочь вели шутливые беседы, не пренебрегая объединившим их занятием, так как оба любили вкусно поесть. Поэтому наиболее подходящим для излияния чувств местом казался им красиво накрытый, богато убранный, сверкающий золотом, серебром и бутылками стол, ломившийся от мягкого белого хлеба и ванвского масла, обложенных ломтиками сала молодых куропаток, пирогов с мясом косули, продолговатых кнелей, жаркого, рагу из дичи и подаваемых перед десертом легких блюд, за которыми следовали прекрасные сливочные сырки, миндальное печенье и сухофрукты. Нередко уже после того, как оба покидали столовую, Мари-Мадлен тайком возвращалась, чтобы налить себе рюмку-другую вина, которое быстро выпивала, пока ее не застукали. Вино растапливало внутри какой-то лед, вдыхало жизнь в тяжелый бездушный камень, которым, возможно, и было ее сердце. Она любила вино по-гурмански - не столько за мглистый виноградный букет, запах погреба и скальной породы или даже за возникавшего в глубине дождливых зеркал Диониса в Бенке из плюща, сколько за пробуждавшуюся радость жизни. Пьянея, Мари-Мадлен словно выходила из собственного тела, а вслед за тем, свернувшись на собственных волосах, точно кошка на сеновале, забывалась глубоким сном. Ей всегда что-нибудь снилось.

Задерживаясь по делам в Париже, Дрё д’Обре останавливался в доме на тихой Бьеврской улице с большими травянистыми ухабами, среди которых часто увязали кареты. Дом возвышался в глубине заросшего молодилом двора с позеленевшим колодцем и итальянскими кувшинами. Жилище было небольшим, однако необычным: едва переступив порог, вы оказывались в ином мире, хоть и трудно сказать, в каком именно. Никто не знал, сколько в этом несуразном на вид доме этажей. Его лабиринт состоял из комнаток с растительными обоями, зеркальных углублений между соседними дверьми, повернутых под неправильным углом глухих лестничных площадок и резко изгибавшихся коридоров, где в темных нишах возвышались белоснежные алебастровые изваяния. Если пройти мимо них вечером, в отблесках свечей шевелились губы и большие пустые глазницы. Лишь поскрипывала деревянная лестница, да разговаривали между собой комнаты, внезапно умолкая, стоило туда войти, и никто не отваживался спускаться в подвалы с журчавшей черной, как Стикс, водой. Все же этот дом обладал неизъяснимым очарованием - особенно для Мари-Мадлен, мечтавшей, чтобы он принадлежал лишь ей одной.

— Наша дворня плохо содержит бьеврский домик, - как-то сказала девушка отцу. - Она бьет очень много посуды и редко прочищает дымоходы, водосточные трубы вечно забиты, а белье часто рыжеет. За прислугой должен присматривать рачительный хозяин.

— Анриетта еще слишком молода...

Приехавшая на три месяца в Пикпюс Анриетта, как всегда, жалобно вздыхала, и это действовало на нервы. Еще сильнее возненавидев сестру, за пару дней до ее приезда Мари-Мадлен развернула Все сложенные под прессом для белья простыни и затем невозмутимо наблюдала за горькими рыданиями несправедливо обвинений Анриетты. Хотя младшей уже исполнилось десять, ее высекли крапивой.

Мари-Мадлен втолковала отцу, что столь превосходный метрдотель, как Пайяр, сумеет самостоятельно управлять пикпюсовским домом, а она тем временем сможет пожить пару лет на Бьевр, ской улице. К тому же дочь с радостью примет отца, когда бы тот ни остановился в городе!

Дрё д’Обре не выказал особой охоты, но через пару дней дочери удалось его убедить, и переезд назначили на весну. Свобода обретала теперь иной оттенок, совсем новое качество.

Масетта поехала вслед за Мари-Мадлен - прислуживать ей вместо горничной. С тех времен, когда служанка показывала девочке месяц в ведре с водой, она изрядно пообтесалась и, по-прежнему расхаживая в одежде из красивого темного сукна, носила теперь фартуки и вороты из голландского полотна, правда, ее физиномия, как и прежде, напоминала ломоть ветчины, а на голове так и не выросло ни волоска.

Читала Мари-Мадлен, конечно же, меньше, чем в Пикпюсе, но зато открыла для себя город - пожалуй, даже целый новый мир. Вжимаясь в креслице, она любовалась в просвет между портьерами светлыми утесами на плечах атлантов, украшенными черной оковкой известковыми скалами на головах кариатид, устремленными в отливавшее устричным блеском бескрайнее перламутровое небо. Речные боги на фронтонах ворот изрыгали водоросли и тростник, а из колонн с каннелюрами вырывались заточенные внутри сирены. По улице де Куапо можно было добраться до Бьевра, прогуляться вдоль прудов, где люди поили скот и где под ивами прачки выбивали белье, или пройтись по набережным Турнель и Сен-Бернар, где прибрежные жители складывали дрова. За стеной пахнувших хвоей дровяных сараев, в тени которых шлюхи и переодетые девицами юноши с наступлением сумерек приставали к прохожим, уже маячили особнячки и загородные домики финансовых воротил.

Бьевр был двуликим: с одной стороны, заросший травой и ряской, застроенный кабаками цвета бычьей крови, где подавали лучшие в мире креветки, а со стороны улицы Гобеленов - ужасно загаженный выбросами красилен, которые извергали катыши отходов, оставляли смердящие следы разложения, красноватые жилы, черневшие под свинцовой пленкой меж покосившимися халупами, вконец расшатанными сушильнями и ослепшими от темноты творожистыми стенами. Место было гнусное и подозрительное, хоть там и варили не самое скверное французское пиво для рабочих из Фландрии. Равнодушная к подобным прелестям Мари-Мадлен осмотрела Бьевр наскоро (очень уж резкие запахи!) и предпочла иные места для прогулок.

Так как носильщики чересчур торопились, ей нравилось ходить пешком в сопровождении Масетты. Если на улице было не слишком грязно, Мари-Мадлен отправлялась на экскурсию по городу, перехватив завязками черного шелкового чепца горло, закрыв лицо маской и сунув руки в рысью муфту. Ее неодолимо притягивал Новый мост. С тех пор как там проложили тротуары, больше не надо было проталкиваться сквозь напиравшую толпу перед палатками зубодеров и шарлатанов, предлагавших странные пенившиеся бруски под названием сапоне. По слухам, некоторые люди даже намыливали ими руки!

Новый мост был анклавом между небом и водой, пограничной империей бродячих комедиантов, фокусников, торговцев зельями и амулетами, продавцов фейерверков с их лилипутской свитой, ученых зверей и гадалок. Там можно было отыскать раствор для отбеливания рук, смягчающие лекарственные травы для клистиров, мази для роста волос, приворотные порошки, фальшивую мандрагору из переступня или брионии, духи, пиявки, гороскопы - наконец, панацею, излечивавшую язвительный и желчный нрав, а также средства от припухания брыжейки и селезенки, от приливов, вывихов, глухоты и водянки. Это место кишело сводниками, лжемонахами, псевдоалхимиками, наемными душегубами, многажды заштопанными девственницами и целыми оравами карманников. Когда светило солнце, на Новый мост ложились резкие тени, каких не увидишь нигде на свете, и в этой грубой литографии сквозило что-то зловещее. Но едва небо покрывалось тучами, на толпы людей и зловонные палатки опускалась жирная свинцовая мгла. Фарс на Новом мосту вечно таил в себе угрозу. Этот фарс разыгрывали персонажи комедии дель арте: Кокодрилло, Франкатриппа, Кукуронга, Марамао, Фрителлино, Эскангарато, Смараол о Корнуто... Все они, с огромными фаллосами и вихлявшими бедрами, носатые, Расхлябанные и раскоряченные, размахивали пестами и клизмами, скакали под звуки лютни, звенели над загаженным отрепьем бубенцами, ехидно посмеивались из-под масок, очков, шляп с качавшимися тресковой костью перьями, плясали морисками, пили-кали на мандоле, чесали задницы и лезли под юбку Фрачискине, которая стучала в бубен, задирая потрепанный подол, и фальшиво распевала:

Zentivello, zentivello,

Tu sei buono, tu sei bello;

Bella pelle tu mifai

E gran dolore percio mi dai...[100]

Едва Мари-Мадлен приподняла мешавшую обзору маску, как ее плотно обступила толпа цыганок. Она потеряла Масетту где-то в толпе.

— Отстаньте от меня, или я позову охрану!

Ангельский голосок заглушили шум и гвалт.

— Ну-ну-ну, прекрасная дама... Не гневайтесь... Мы просто погадаем - расскажем, что было, что есть, что будет... Наша принцесса, мы предскажем по руке вашу судьбу...

Среди них было три-четыре молодых (одна очень красивая) и старуха, по-восточному закутанная в полосатый ковер, вышитый зверями, чашами и стянутый на плече застежкой. Лицо удивленное и порочное, какие бывают у мартышек, но расчесанные на прямой пробор, завитые и напомаженные волосы, выглядывавшие из-под чистейшего чепца, еще не поседели. Не успела Мари-Мадлен опомниться, как старуха сунула ей в руку необходимый для гадания большой медяк с крестом. У своей левой щеки девушка услышала дыхание самой красивой цыганки - довольно высокой потаскухи с лицом цвета слоновой кости, обрамленным туго стянутой белой шелковой косынкой, скрывавшей волосы, оставляя открытым широкий лоб, под которым бегали и вращались, не оставляя ничего без внимания, горевшие лицемерным взором глаза. Две другие девицы сельского вида (одна с косичками) тоже подошли к Мари-Мадлен вплотную, и она почувствовала запах лука. Уставившись на морщинистое лицо гадалки, девушка непроизвольно прислушалась к ее бормотаньям.

— Несметные богатства и ослепительная слава... Гирлянда из наследств... А вот и дождь из звонких пистолей, жемчуга, драгоценностей!.. Ну и, конечно, любовь...

Вдруг она запнулась и воскликнула:

— А вот здесь яблочко погубит яблоню... Сроду такого не видала...

Она резко отпихнула руку Мари-Мадлен - так отшвыривают скорпиона. В тот же миг девушка заметила в толпе обращенную к ней омерзительную рожу с заячьей губой, расплывшуюся в невыразимо злобной ухмылке, и близко посаженные разного цвета глаза под ниспадавшей копной черных взлохмаченных волос. Затем видение поглотил водоворот струившейся по мосту людской реки со всеми ее лицами, шляпами, шевелюрами. Цыганки исчезли, и, внезапно очнувшись, Мари-Мадлен наконец заметила Масетту, застывшую в изумлении перед лубочником.

— Пошли отсюда, Масетта, скорее...

Едва они добрались до рынка Ла-Валле на набережной Гран-Огюстен, Мари-Мадлен схватилась рукой за цепочку.

— Они украли часы! - облегченно рассмеявшись, воскликнула девушка. - Всего-навсего часы!

Масетта возмутилась, растерялась: они были такие красивые!

— Украли часы... Тьфу... Цыганские штучки...

Но ее смех исказила гримаса страха, от которого затряслась соломенная корона. Кривлянье цыганок, кража часов - все это чепуха, но вот остальное... Она вздрогнула. Угрон в Париже, и месть его будет страшна! Собрав в кулак все свое мужество, Мари-Мадлен сказала:

— Пошли обратно на Новый мост!

Они вышли на его середину, и, прислонившись к стене завода игральных карт в конце площади Дофина, Мари-Мадлен сверлила взглядом толпу, пристально всматриваясь в лица, дабы отыскать, а, если потребуется, и погнаться за негодяем, посмевшим ее напугать, но равнодушный, незрячий людской поток беспрерывно двигался между ярмарочными балаганами.

В тот вечер она выпила больше обычного и мгновенно впала в Забытье. Девушке приснилось, будто она вошла в большую комнату с множеством смятых постелей. Мари-Мадлен совершенно отчетливо видела пологи, балдахины, перевернутые подушки и даже Стенные обои над изголовьями кроватей. На обоях были изображены деревья, которые вскоре развертывались лиственным пейзажем, а кровати оказывались склепами с мраморными драпировками, колоннами, изваянными балдахинами и каменными подушками для распростертых фигур. Мари-Мадлен захотелось убежать но, по-прежнему подчиняясь загадочному устройству комнаты усыпальница закрылась деревянной дверью, впившись защелкой в запястье. В зеленоватом сумраке под деревьями девушка угадала неясные, тайком подстерегавшие силуэты, впрочем, совсем не похожие на Угрона, который не снился ей никогда.

Масетта открыла для себя нечто куда занимательнее, нежели месяц в ведре с водой, и это был морг. Ну а Мари-Мадлен всегда отличалась любопытством.

Морг помещался в нижнем застенке крепости Гран-Шатле. Липкие ступени вели в комнату, где скопище людей толпилось перед люком в едва различимый подвал, откуда поднимался ужасный смрад. Стоявшие в очереди посетители дожидались, пока можно будет полюбоваться в окошечко бледными скукожившимися масками, комичными бурдюками, посыпанными песком и выброшенными на плиточный пол, будто на скалу, насупленной синевой, расцветшими на боках аспидно-черных свертков незабудками, одеревенелыми пурпурными стволами, выделявшими желтый сок тыквами - всеми этими останками, которые услужливо освещал факелом желавший немного подзаработать лакей. Затем девы-госпитальерки из монастыря святой Катерины приходили омыть и похоронить сей бренный прах, вслед за чем его перевозили на кладбище Невинных. Когда выставляли найденную в Берси мужскую голову, сваренную с солью и салом в глиняной посудине, в морге яблоку негде было упасть. Мари-Мадлен тоже полюбовалась этим серым шаром с прилипшими прядями и выпученными, побелевшими, как у вареной рыбы, глазами. Кажется, никому не было дела до того, кто же мог лакомиться этим кошмарным бульоном, кем был покойник и отчего он умер. В те времена каждую ночь на улицах Парижа находили до пятнадцати трупов убитых незнакомцев и выброшенных на берег реки утопленников. Немало обнаруживали их и по всей Франции - разлагавшихся на откосах больших дорог или на песчаных пляжах, как, например, тот мужчина, которого нашли шесть-семь лет назад в нормандской чаще: закоченевший от мороза бродяга, горемыка с заячьей губой, ниспадавшими копной черными жирными волосами и скрюченным в предсмертной агонии телом, похожим на виноградную лозу.

***

Зима не кончается и даже не думает кончаться, хотя по сравнению со страшными морозами Великого столетия она, конечно, цивилизованная, укрощенная. Ведь некоторые зимы были столь суровы, что колокольный звон замерзал в вышине, не в силах приземлиться, точно отбрасываемый ветром коршун. По ночам у кладбищ алели костры и фонари, озаряя попрошаек, присевших под сводами и заиндевевших, точно птицы-кагу. Безнадежная пора, когда затхлый запах грязного белья смешивался в комнатах с душными газами - каминной отрыжкой. Порой в золе находили светлую известь, рассыпчатые и выбеленные останки, костную пыль, из которой в голодное время пекли хлеб.

Затяжной конец зимы с серо-зеленым снегом цвета мертвой жемчужины. Не слышно ни единой птицы, лишь по вечерам из-за древесных легких восходит большое перламутровое светило. Давно отказавшись от кратких ежедневных прогулок, к которым упорно склоняет Хемлок, X. объясняет свою затворническую жизнь гололедом, но не кажет носу на двор, даже когда с земли сходит коварный снег: возможно, это упрек ненавидящей медленную ходьбу Хемлок, но, скорее всего, X. просто стыдно появляться на людях. Даже гости доставляют теперь не радость, а страдание.

— Просто я не хочу ронять все свое достоинство...

***

С окончанием лета турнельские канавы перестали источать мерзостное зловоние, а свежий ветерок с Сены приносил в город запахи ивняка и пастбищ. Торговцы чернилами, полировщики обуви, разносчики метел, продавцы печеных груш, золотари, чистильщики фонтанов и носильщики дров поднимали к еще ясному небу тревожные взоры, словно уже опасаясь зимнего ветра. Но осень выдалась долгой, вся лучилась золотом, а затем растворилась в дождевых брызгах, превративших улицы в болото. В суровые зимы к кладбищам относили на досках окоченевших покойников. Морозы черно-белых недель кусали бедняков, а бедняки кусали древесную кору. Многие прятались в церквях, куда не залетал снег, и устраивались на рубище и обносках, хотя каменные плиты были ледяными, точно стены склепа.

Когда Мари-Мадлен исполнилось восемнадцать, река Бьевр замерзла. На большом, местами неровном буром льду вскоре установили свои палатки торговцы жареным мясом и каштанами, а за ними подтянулись жонглеры, канатоходцы и вожаки медведей. Бьевр превратился в большую праздничную залу, где устроили бал конькобежцы. Будто на свадьбе водяных навозников, дворяне, буржуа и простой люд скользили попарно, но самые безумные арабески выписывали черные златки - аббаты. Еще до того как висящий на небе большой апельсин скрывался за кварталом Шарон, зажигались факелы, и на лед ложились их робкие, приглушенные розовые отблески. Люди падали и смеялись. Некоторые конькобежцы становились в круг, а другие танцевали сарабанду или бурре под назойливые звуки скрипок, на которых залихватски пиликали сидевшие на помосте деревенские музыканты, закутанные в шерстяную одежду и козьи шкуры.

Там-то Мари-Мадлен коротко познакомилась с Корнелием Кутзее - сыном богатого торговца мускатным орехом: юноша приехал из Амстердама и катался на коньках лучше всех. Он был очень высокий, с красивыми затуманенными глазами. Его тугодумие и причудливо-строгая манера одеваться возмещались врожденной любезностью. Детство мальчик провел на Яве, где располагались плантации его отца, и теперь в жутких красках описывал Батавию - унылый, пышущий миазмами город, где голландцы рыли каналы и возводили ветряные мельницы, которые отказывались крутиться в застывшем воздухе. Красивым, по словам юноши, там было лишь серое низкое небо с длинными золотыми перстами между набрякшими теплым дождем тучами. Корнелий Кутзее, всегда носивший при себе парочку мускатных орехов от ревматизма, научил Мари-Мадлен кататься на коньках, а та показала ему много другого, благо они часто виделись в потайном местечке. Она наслаждалась этими приятными встречами, главное преимущество которых заключалось в их секретности, но все же не придавала им большого значения. Видимо, Корнелий по уши влюбился в Мари-Мадлен и, когда она обувалась перед камином, становился на колени в мягких туфельках из лебяжьей кожи, а позднее горько разрыдался, оттого что в конце зимы надлежало вернуться в Амстердам - «город-паутину» - и жениться на той, кого он ни разу не видел. Едва Корнелий исчез из жизни Мари-Мадлен вместе со своими мускатными орехами, она лишь негромко вздохнула. Пожалуй, он дал ей больше, чем она предполагала. Во взгляде его затуманенных глаз виднелся далекий опасный город, диковинный лихорадочно-пряный мир... Однако юноша оставил кое-что еще.

Все было не так, как в первый раз, и поначалу она не заметила никаких изменений. Луна по-прежнему задавала жизненный ритм, регулярно присылая загадочные пунцовые цветы. Желудок Мари-Мадлен не беспокоил, а походка была бодрая, и когда грудь затвердела чуть сильнее обычного, девушка решила, что скоро та приобретет великолепные формы. Но немного спустя, ощутив в теле некоторую тяжесть, она поговорила с Масеттой, добавлявшей в ежедневный клистир лекарственные травы. В конце концов, обе признали очевидность катастрофы.

Масетта заварила казацкий можжевельник, полынь и руту -никакого эффекта. Тогда служанка попробовала другие растения посильнее - жуткие снадобья, от которых Мари-Мадлен обливалась потом и стучала зубами, свернувшись калачиком на кровати. Вызвали аптекаря, и, как нередко поступали в подобных случаях, тот пустил ей кровь на ноге. Положив голову Масетте на грудь, девушка с надеждой смотрела на выгибавшуюся между лодыжкой и серебряным тазиком длинную коралловую струю, пока служанка таскала тряпки, а аптекарь, вытирая ланцет, разглагольствовал о «гуморах». Но даже это не помогло. Потом она бегала, прыгала со скакалкой; падала на пол - все напрасно. Было уже слишком поздно: орешек не расколоть. Для Мари-Мадлен начались кошмарные недели, мучительные ночи, когда сердце сжималось от страха. Туг-то на помощь снова пришла Масетта.

— Никто ничего не узнает, барышня: создание появится на свет и сразу исчезнет. Если кто-нибудь спросит, скажем, что у вас колики. Положитесь на меня.

Мари-Мадлен слегка успокоилась, но все же изредка страх внезапно пускал стрелы. Тогда к горлу подступал комок, или хорошо знакомая тошнота, которую она всегда испытывала, если ее загоняли в угол. Впрочем, когда Дрё д’Обре приезжал в Париж, ей удавалось сохранять хладнокровие, и дочь общалась с ним, как прежде, а он ни о чем не подозревал. Больше всего она боялась, что срок подойдет в один из таких приездов, но с облегчением узнала, что ноябрь отец проведет в Оффемоне вместе с Антуаном и Александром. Не желает ли она поехать с ними, чтобы вся семья была в сборе? И вообще, почему она так редко бывает в Пикпюсе? Разве она не скучает по его прекрасным садам? Мари-Мадлен усмехалась, слегка подшучивала над отцом и всегда находила ловкие отговорки.

Осенние дожди уже заволокли непроглядной пеленой окна, когда у Мари-Мадлен начались вечером схватки. Масетта тотчас услала прислугу в другой конец дома, заперла дверь на засов и захлопотала у камина над тазиками и простынями.

Лицо Мари-Мадлен словно куда-то исчезло: осталась лишь отвратительная, грозная маска Горгоны со старинного почерневшего дверного молоточка - с вылезшими из орбит глазами, и пока отходили, выливаясь, будто из дырявого бурдюка, липкие воды, Мари-Мадлен широко распахивала рот, засовывала туда скомканные простыни, выгибалась и дыбилась, заглушая подушками дикие предсмертные вопли.

— Тише, тише, - вытирая ей лоб и поддерживая под мышки, шептала Масетта. Сама она раньше, конечно, видела роды, но то были простые крестьянки, и все происходило в углу конюшни или прачечной - без особого шума и возни.

Мари-Мадлен даже не представляла себе подобных мучений. Она словно прощалась с жизнью, одним махом, с невообразимыми страданиями выталкивая из себя все внутренности, и когда много-много часов спустя невыразимая пытка все же закончилась, из нее вышел пунцовый и липкий, наполовину придушенный пуповиной и смердевший скотобойней плод. В руках Масетты, словно яичная скорлупа, треснул череп, и вскоре тельце заключила в свои темные беззвездные объятья Сена.

Мари-Мадлен купила две гнедых кобылы и небольшую коляску из тех, что входили в моду. Этот легкий экипаж позволял без труда перемещаться по городу, а при желании и за его пределами. Она ощущала себя свободной и подвижной, на пороге долгой жизни, и мысленно рисовала все ее удовольствия. Изредка Мари-Мадлен ездила в Пикпюс - вновь повидать дом своего детства, пообедать с отцом, прогуляться между клумбами голландского сада, почитать в библиотеке, где рядом с чучелом грифа по-прежнему пылилась деревянная нога. Девушка не могла понять, какой дом ей нравится больше - пикпюсовский или парижский - и отдавала предпочтение то одному, то другому.

В доме на Бьеврской улице была крохотная комнатка с высокими потолками, где стояли лишь табуретка да спинет. Единственное окно выходило во внутренний двор в Амбуазском тупике, также называвшемся тупиком Конноторговцев. Этот тесный двор-колодец принадлежал старому и, похоже, неблагополучному дому. От закрытых темных окон и поросших лишаями и шаровидным грибком стен веяло унынием. Приходя в эту комнатку поиграть на спинете, Мари-Мадлен не раз замечала, как, пересекая двор, в старый дом входил молодой человек. Она не придавала этому большого значения, пока однажды не поняла, что они с ним похожи, как брат и сестра. Это открытие потрясло ее. Юноша был среднего роста, чрезвычайно стройный, и его округлое, невероятно светлое лицо обрамляли густые каштановые пряди. Очень добрые и нежные большие глаза, правильные, но не резкие черты. Лицо напоминало Мари-Мадлен чем-то неуловимым, не поддававшимся описанию и определению. То был незримый знак, чье присутствие постоянно осознаешь: тайная грань характера, отсвет темперамента.

С тех пор Мари-Мадлен живо заинтересовалась незнакомцем и порой даже подстерегала его, но ее часто ждало разочарование,

Ведь юноша приходил далеко не каждый день. Тогда она решила, что у него в этом доме какой-то роман, но все жильцы Амбуазского тупика были уже не молоды - ни тебе красивых девушек, ни симпатичных парней. Быть может, родственник?.. Приказав Масетте навести справки, она вскоре узнала, что это некий Жан-Батист Годен де Сент-Круа, капитан кавалерии из полка Траси. Родом из Монтобана и весь в долгах как в шелках, он, невзирая на офицерское звание и брачные узы, порой надевал низкий воротничок и представлялся аббатом. Это описание возбудило любопытство девушки, но когда она подолгу не видела соседа, образ его мало-помалу увязал в темной, жирной трясине памяти, которая зовется забвением.

В тот год Антуан и Александр д’Обре большую часть лета провели в Оффемонском замке, куда к ним приехал отец вместе с Мари-Мадлен. Братья изменились: волосы Антуана остались такими же льняными, но поблекли по сравнению с румяным лицом, а глаза казались двумя отверстиями, в которые виднелось небо. Как и отец, Антуан говорил веско, а улыбался редко, но тепло. Несмотря на молодость, он был серьезным и мужественным. На его фоне Александр смотрелся бледновато и кожей, и осанкой. Он был более гибким и скромным, уже научился сдерживать улыбку и заговорщицки подмигивать, но по-прежнему щурился, поднося предметы к глазам. Оба с головой ушли в учебу.

Совершив кровосмешение с Антуаном, который, кажется, получил от этого некоторое удовольствие, заскучавшая в Оффемоне Мари-Мадлен решила соблазнить и Александра. Точно так же, как брат, он сперва заупрямился, но в конце концов сдался и бросился в пучину порока вместе с уже расцветшей Мари-Мадлен. Но весь этот блуд по-прежнему не оправдывал ее ожиданий. Доводя себя до крайнего изнеможения, она просыпалась разбитой, с синяками под глазами и пустотой в душе. Внутри что-то тлело - возможно, отчаянье? Все трое пару недель предавались неистовому разврату, горькой, окрашенной грустью похоти. А затем вдруг, словно сговорившись, братья окатили сестру холодным, раздраженным презрением, отчего она пришла в ярость, поскольку была гордячкой, неимоверно чувствительной к оскорблениям. Ей захотелось взять обратно то, что она отдала либо со скуки, либо из любопытства. Поразмыслив, как наказать братьев, Мари-Мадлен просто избавила их от своего присутствия, но обставила свой отъезд с помпой, дабы он не напоминал бегство. После чего спряталась в причудливо украшенную скорлупу своего парижского дома, с радостью вернувшись к его деревянным лестницам, старинным статуям и комнатам с растительными пейзажами, куда с Бьеврской улицы проникал скудный свет. Пару раз Мари-Мадлен даже посчастливилось видеть соседа, после чего она проводила бессонные ночи, оголяя живот на влажных простынях. Быть может, этот человек, похожий на нее, как брат, и уж точно больше, чем родные братья, внесет в ее жизнь какую-то небывалую новизну? Однажды он даже почувствовал на себе ее взгляд, поднял глаза к окну и улыбнулся.

Дрё д’Обре тоже нередко поднимал взгляд на Мари-Мадлен, чей бледный лик рассеянно взирал на мир с темного квадратного портрета. Отца удивляло, что все попытки подыскать дочери партию неизменно терпели неудачу. Препятствия возникали одно за другим, и множились незначительные, но упорные помехи. Красота, обаяние и большое приданое Мари-Мадлен ничего не меняли: она занята либо слишком молода, ей нездоровится, нужно уехать, она в трауре или попросту не хочет замуж. Дрё не понимал причин столь упрямого невезения. Он не знал, что и думать о дочери, шокировавшей своим независимым образом жизни, вольными манерами, нескромностью нарядов и всех поступков. Столетье на дворе, конечно, галантное, но нельзя же давать повод для сплетен, а прежде чем предаваться распутству, для начала можно хотя бы обвенчаться.

Дрё д’Обре положил нож для фруктов на стол, не спеша вытер пальцы и повернулся к Мари-Мадлен, с которой в тот день обедал.

— Дочь моя, мне хотелось бы поговорить с тобой об одном важном деле. Не так давно мы долго беседовали с мадам де Бренвилье, мечтающей женить своего единственного сына.

Она слушала, слегка наклонив голову, машинально теребя кончик салфетки, и, почувствовав угрозу, недоверчиво попыталась понять, куда клонит отец. Он рассказал о мадам де Бревилье -приветливой вдове, хорошо знакомой с их семьей и замечательно относившейся к Мари-Мадлен, но, в первую очередь, об Антуане Гобелене де Бренвилье - бароне де Нуваре, командире Нормандского полка, сыне председателя Счетной палаты и прямом наследнике основателя знаменитой мануфактуры. Тут Дрё д’Обре сделал паузу, из деликатности не упомянув, что жених не уступает ему в богатстве.

Положив руки на скатерть, Мари-Мадлен благоразумно молчала с непроницаемым лицом. Наконец Дрё продолжил.

— Господину де Бренвилье двадцать три года. Говорят, он приятной наружности и веселого нрава. Мне бы очень хотелось, чтобы ты любезно его приняла.

— Дорогой отец, это так неожиданно. Перед встречей с господа ном де Бренвилье мне нужно хотя бы пару дней подумать.

Он скрыл досаду.

— Как тебе угодно... Значит, поговорим об этом позже.

Он с грохотом отодвинул стул и встал из-за стола.

Проснувшись среди ночи, Мари-Мадлен залюбовалась лунным светом и тенью от оконного переплета на полу. Огонь угас, и хотя уже наступил апрель, она съежилась под простынями от холода. Страшно было потерять привычную независимость: Мари-Мадлен боялась угодить в западню, в клетку, под строгий надзор. Но, с другой стороны, замужество могло, наоборот, расширить ее свободу. Так ведь часто бывает. Она решила навести справки о господине де Бренвилье и хорошенько разузнать, выйдет ли из него покладистый рогоносец? Выснилось, что выйдет.

Между балясинами висячей ложи неуклюже, точно куклы над ширмой, жестикулировали музыканты. Пищала бесцветным голоском продольная флейта, а кисло-сладкие скрипки неутомимо наматывали свои мелодии на замогильный бас сальпинкса[101] либо перебивали всхлипы виолы. Бурре сменялись аллемандами, арии джигами, и веселая или торжественная, бодрая либо возвышенная музыка на миг взмывала к позолоченной лепнине потолка, еще минуту парила у карнизов, а затем, расправив крылья, обрушивалась на великолепное пиршество. В мраморной гостиной за столом сидело больше сотни гостей: все ели из серебряной и золотой посуды. В зеленом и пурпурном мраморных зеркалах вспыхивали приглушенные отблески, неясные светящиеся призраки сочетали древесный рисунок оникса с луночками люмашеля, словно тонули в темных болотах либо плавали в лужах крови, нескладно соединялись с застывшими в жилках моренского мрамора высокими извилистыми феями или вдруг исчезали, ослепленные и распуганные ровной завесой желтого льда, когда мимо проходил факелоносец.

Обед начался около полудня, и теперь в высоких окнах темнел поздний сентябрьский вечер, прогоняемый блеском серебряных мисок и кувшинов, отражавшийся хвастливыми отблесками пламенеющих канделябров на боках тазиков с бутылками рейнского, янтарного богемского и большими темными бутылями журчащего и пенящегося вина, изобретенного в шампанском аббатстве Отвилле.

Большой стол опоясывали живой гирляндой изнывающие в тесных корсетах женщины с распрямившимися из-за суповых паров волосами и блестящие от пота мужчины. Судейские оживили собственные тоги брыжами из фламандских кружев, плоскими воротниками, веретенообразным гипюром с большими веточками кораллов на черном сукне, которые, переходя в сложный плетеный узор, вдруг завершались пенными каскадами, постоянно менявшими очертания белоснежными сливками. Из-под таких же кружев на жестких манжетах, точно кристаллами льда, усеянных звездами и розетками, выглядывали женские руки, казавшиеся еще тоньше из-за огромных рукавов в атласных лентах, в прорези которых виднелся пышный муслин, подобный тому, что вздувался под короткими мужскими куртками. И все это шевелилось в порхании шарфов, потоке фуксиновых и красновато-лиловых лент, посреди переливавшегося золотом газа, вишневых, бледно-желтых, золотистожелтых и чумно-желтых вуалей, ночных складок панбархата с поблескивавшими серебряными пальметтами, покрытого синельной сеткой атласа, черной парчи с черным же тканым узором, блестящих изумрудных, лазурных, гиацинтовых и даже пурпурных валов, теплого сверкающего велюра, на котором вспыхивали драгоценные камни, очи мелкого жемчуга, ослепительные брильянты.

Мари-Мадлен, сидевшая между отцом и молодым супругом, надела большую робу с серебряной чеканкой и ожерелье, подаренное на свадьбу Дрё д’Обре: три ряда крупных индийских парангонов чередовались с опалами - хоть те и вышли из моды, отец знал, что дочь их любит, к тому же пагубный для многих опал детям Сатурна приносит удачу. Эти редкостные поблескивавшие камни были привезены из Венгрии, и казалось, они торопливо, беспрерывно шушукались между собой.

Каждую перемену блюд музыканты предваряли новой мелодией, а повара с резальщиками вносили на плечах лососей, спускавшихся по серебристому течению длинных блюд; мраморные, под Цвет стен, галантины; подаваемых целиком жирных козлят; паштеты из зайчатины и оленины в окружении пирожных с кремом; золотистые круглые пироги; заливное из морских угрей, похожих на ос в янтаре; гусиный паштет, студни из ветчины и большие куски крупной дичи в черном соусе - с едким запахом кровавых погонь, смерти и разложения.

В конце залы установили парадный буфет со сверкавшими золотыми и серебряными изделиями, украшенный очень популярными в ту эпоху наборами китайского фарфора эры Канси[102]. Там красовались ряды салфеток, сложенных по методу мастера-укладчика Эстера: бабочкой, птичкой, завитой короной, патиссоном, капустным кочаном, турецким тюрбаном, шестигорьем и даже двенадцатигорьем - тоже завезенным из Азии способом. По случаю торжества был заведен итальянский обычай есть вилкой, так что поначалу гости обедали сдержанно и даже с церемонным достоинством. Но затем, разгоряченные бургундским, мальвазией, испанскими и гасконскими винами, принялись объедаться мясом, обгладывать кости, поглощать соусы, брать штурмом крепости из фазанов, кафедральные соборы из рябчиков и бастионы из свинины, барахтаясь в вермельных тазиках с темной трясиной сальми и тушеного мяса. Пробивали бреши в белоснежных утесах ломбардского маскарпоне[103], срывали украшения из перьев и золотой фольги, опрокидывали пирамиды из вырезанных цветами овощей, которые грузно обрушивались в опорожнявшиеся блюда. Одни гости во время еды разговаривали, отпуская несвежие сальные шутки, а другие, замкнувшись в себе, молча проглатывали кушанья. Тем временем соусы застывали, покрываясь тусклой пленкой, а на испачканной скатерти вырастали горы из корок и чешуи. Под столом же разыгрывались страшные баталии между большими и мелкими псами, дравшимися за недоеденные тушки, которые валялись на полу между растоптанными дамскими сумочками, сломанными веерами и слипшимися опахалами из страусовых перьев.

Около полуночи Дрё д’Обре вместе с мадам де Бренвилье, еще довольно милой и красившей волосы по венецианской моде, чтобы выглядеть двадцатилетней, открыли праздничный бал. Гости зашептались, пошутив, что до конца этого и так уже куцего года может еще состояться вторая свадьба. Мари-Мадлен и ее супруг вечером уехали в свой пикардийский замок де Сен. Там-то и состоялась их первая брачная ночь: Клеман де Бренвилье нисколько не удивился, не обнаружив того, на что вряд ли сам рассчитывал. Ну а Мари-Мадлен и не ждала от мужа ничего примечательного.

***

Нет, Фронда меня совершенно не волнует. Для меня гораздо важнее, как складывают салфетки и какое платье у дагиды, которую я леплю, дав ей имя Мари-Мадлен де Бренвилье. Леплю в назидание праведникам, в поучение грешникам, а главное, в утеху любознательным, а то и распутникам. Важны лишь цикута, искушение, родинка в виде стрелки, фазанья тушка и пятно бургундского на скатерти. Только то, что я живописую.

***

Род был не такой уж и древний, но об этом предпочитали не вспоминать. Реймский красильщик Жан Гобелен обосновался на берегах Бьевра в 1443 году. Этот добрый ремесленник превосходно наносил шарлаховую краску, и отличное качество изделий позволило ему вскоре сколотить состояние. Однако семья Гобеленов не задержалась на берегах обогатившей ее реки, и пожалованный в 1554 году дворянством Жак Гобелен де Бренвилье покинул этот квартал. Его потомки были затем членами Счетной палаты, государственными казначеями, советниками и председателями Парламента. Когда Гобелены стали дворянами, их промысел перешел к господам Кане, которые при помощи фламандских ремесленников объединили его с производством готлисовых гобеленов[104]. В один прекрасный день сеньоры де Бренвилье стали маркизами и получили герб с серебряным шевроном на лазурном поле, двумя золотыми звездами на главе щита и такого же цвета распростертым крылом на его оконечности.

Клеман Гобелен де Бренвилье, барон де Нувар, оказался точь-в-точь таким, как описывал Дрё: приятной наружности и веселого нрава. Достоинства его внешности сводились к отсутствию недостатков, и лишенное отличительных черт овальное лицо с округлым подбородком и средней высоты лбом соответствовало обобщенному образу вполне заменимого молодого человека. А веселый нрав проявлялся в страсти к игре и удовольствиям, привычке к роскоши и тратам, подчас превышавшим годовой доход в тридцать тысяч ливров, хотя это и так изрядная сумма. Мягкий и покладистый муж восполнял недостаток ума врожденным добродушием и беззаботностью, которую могла омрачить лишь мысль о каких-либо трудностях. Весьма довольный приданым в размере четырехсот тысяч ливров, он был совершенно очарован Мари-Мадлен. Она поразила его живой, четкой и твердой манерой речи, невиданными познаниями, грациозными жестами и странной стрелкой на правой скуле. Ему импонировала ее хрупкость - в противовес роскошной каштановой шевелюре, отливавшей то золотом, то красной медью, а порой и тем необычным оттенком, что загорается на кожице синего мускатного винограда. Но, самое главное, Клеман де Бренвилье с радостью обрел в жене элегантную и готовую ко всевозможным развлечениям спутницу.

Супружеская чета поселилась в особняке де Бренвилье, который в 1620 году построил на улице Нёв-Сен-Поль председатель Счетной палаты Бальтазар Гобелен. То был просторный дворец с устремленным ввысь порталом - в классическом стиле, но с ассиметричным закругленным крылом в виде обращенной к парадному двору башенки. Высокие сводчатые окна выходили в сад с огромными вязами, простиравшийся до самой апсиды церкви святого Павла. Пышный интерьер украшали рифленые пилястры и зеркальные двери, итальянские столики, эбеновая мебель с инкрустированными перламутром и чешуйчатым орнаментом выдвижными ящичками, обтянутые пестрым венгерским кружевом кресла, а в небольшой комнате дельфтские вазы чередовались на черных панно с корзинами тюльпанов. Балконы и возвышенные лестничные пролеты украшало своими щедрыми изгибами и прореженной вязью великолепное литье. Эти плетеные узоры казались знаками тайного языка, который, наверное, следовало расшифровать - точно оракулы, начертанные на плиточном полу часовни или на шкуре лягушек в Нелюдимой чаще.

Мари-Мадлен быстро освоилась в этом особняке с гладкими на ощупь перилами, скрывавшем тайну, пусть даже на первых порах малозаметную: по ошибке архитектора между этажами образовалась тесная комнатушка - наклонная потайная ниша без окон. Мари-Мадлен вскоре ее обнаружила и, сама не зная зачем, - возможно, просто из желания присвоить этот секрет, - велела изготовить специальный ключ, который затем спрятала в выдвижном ящике с двойным дном.

Невзирая на ломовые дроги, груды песка, творила для штукатурки, мергеля и гончарной глины, пирамиды кремня и гранита, а также доставленные из каменоломен кубики известкового туфа, порой загромождавшие улицы, и несмотря на гам сидевших На корточках и пиливших сизые плитки резчиков шифера, Мари-Мадлен уступила очарованию нового квартала Маре - города в городе, блаженного анклава, овеянного духом остроумия. То был квартал жеманниц и распутников, житница пародий и эпиграмм место, где зрели заговоры и плелись интриги. Там подготавливались трагедии и разрушались репутации. Мысли были здравыми, а поведение легким, и барышни полагали, что лучше уж быть похищенной каким-нибудь мушкетером, что провонял кожаным снаряженьем, но зато украшен огненными лентами, нежели томиться всю жизнь в монастыре. Дамы заводили любовников, чичисбеев или любовниц (почему бы и нет?), так же поступали и мужчины, хотя последние нередко погибали из-за сущего пустяка: на новенькой площади Пале-Рояль как раз появилось огороженное розовыми и белыми стенами место для поединков. Бурдалу гневно бичевал пороки, а минорно причитавший Берюль напоминал, что стремление к удовольствиям - прямое следствие первородного греха[105]. К ним прислушивались разве что богомольцы, поддерживавшие морализаторский настрой упадочного столетия, тогда как классицизм и христианство рука об руку боролись с языческими чарами барочного мира.

Мари-Мадлен не стремилась стать хозяйкой салона, полагая, что это ко многому обязывает. Ее и Клемана приглашали в гости остряки-спиритуалисты и остряки-сенсуалисты, но Декарт оставлял ее столь же равнодушной, как и Гассенди[106]: она умирала от скуки и у тех, и у других. Ну а с соседями Бренвилье виделись только от случая к случаю. Жившая в то время в доме напротив жена председателя дю Уссей писала сестре:

«Вчера играла в карты у г. де Террака, где познакомилась с нашей новой соседкой мадам де Бренвилье - умной и очень милой молодой женщиной. Она довольно образована, но представь себе мое изумление, когда она заявила, что считает Господа нашего лишь хронологической вехой древней истории! Как тебе это нравится?..»

Молодожены были заядлыми театралами и часто ходили в заново отстроенный на улице Вьей-дю-Тампль «Саль дю Маре», где давали «Цинну» и «Полиевкта» или, в крайнем случае, «Смерть Помпея» и «Золотое руно»[107]. Там собирались все присяжные остряки: Буало, Бюсси-Рабютен, мадам де Севинье с торчавшими из-под черного бархатного платка большими белокурыми прядями и вечно окруженная хорошенькими девушками, накрашенная, как мумия, мадмуазель де Скюдери[108]. Всюду лаяли собачонки, на волосы и одежду капало свечное сало, а зрители запруживали не только зал, но и сцену. Из-за жары длинными красными либо черными полосами растекались румяна, вонь стояла ужасная, и когда вопящие, багровые актеры выходили на авансцену, публика смеялась и развязно болтала, как в церкви, но, хотя и презирая героизм, все же терпеливо слушала дравших горло древних римлян.

Великий замысел оправдывает средства,

Коль прослывет он злом, тому виной соседство

Не дюжего ума;

Опасность никогда величье не страшила,

И совершать злодейства не гнушалась сила,

Навстречу славе шествуя сама.

За внимание публики с Древним Римом боролся Восток, и роскошные декорации Сулеймана отражали величие Короля-Солнца[109]. На зрительный зал накатывали встречные волны двух незримых, почти осязаемых потоков, увлекая одних напыщенностью, отталкивая других скептицизмом, и, плененная силой слова, как некогда ароматами трав, Мари-Мадлен поочередно следовала за каждым или высокомерно кривилась, прикрываясь веером. Ее могли взволновать ритмичные стихотворные строки, но развитие сюжета обычно не увлекало - слишком уж чужды были все эти хладнокровные геройства ее мрачной и дикой натуре. Даже обедненная латинскими переводами греческая трагедия оказывалась в сотню раз понятнее корнелевского многословия. Порой, вспоминая софокловского «Эдипа», она не смыкала глаз в своей темной комнате, задаваясь вопросом, что за мрачная звезда властвует над роком, и, памятуя о братьях, пыталась представить, в какой книге записана ее собственная судьба.

Сорокасемилетняя мадам де Бренвилье умерла в Шанделере от апоплексического удара, что весьма опечалило всех - даже Мари-Мадлен. Но Клеман не мог устоять перед страстью к игре, которую приятно разжигало недавнее увеличение имущества, и потому траур продлился ровно столько, сколько предписывали минимальные приличия. Клеман без труда приобщил жену к картежным радостям и горестям. Ставки делались очень высокие, пусть порою и лживые, и за игрой в самую обычную примьеру можно было потерять целое состояние. На ломберных столах рушились проглоченные пиковой дамой либо трефовым валетом зáмки, испарялись в воздухе целые леса, текли стремительными потоками драгоценности, пока не оставалось ровным счетом ничего.

Хотя в гостиных игра велась цивилизованнее, в притонах она была, безусловно, азартнее. Служанки в тюрбанах, крестясь, подливали вино, пока блудный сын со щеками ангелочка, с дряблыми, точно снятые перчатки, и желтыми в отблесках свечей руками проигрывал свою вотчину шулеру, прятавшему в рукаве камзола бубнового туза. Игроки вертелись на колесе Фортуны, давали себе клятву, что сейчас остановятся, но не могли этого сделать, отчаянно надеялись и вместе с тем чуяли, что всякая надежда тщетна. Возможно, сюда приходили с лелеемым в душе желанием проигрыша, который был заменителем смерти. Если в гостиных иногда выигрывали, то в притонах всегда проигрывали, или, точнее, изредка позволяли игрокам совсем немного выиграть, дабы заставить проиграть гораздо больше. Притоны пленяли не только чарами игры, но и резким мускусно-пыльным запахом, своей подозрительной, розовощекой живностью, выговором, который можно услышать только здесь, нигде более не встречавшимися нелепыми нарядами - словом, необычной, авантюрной атмосферой дальних странствий. Тут ярче блистало золото и жарче горели взоры, а если ставить на кон лишь подрезанные монеты, то проигрыш не покажется таким уж беспросветным.

Клеману и Мари-Мадлен нравился притон на улице Руа-де-Сисиль. Его содержала высокая женщина с кремовой кожей, которая неизменно носила странную ярко-красную шапочку и не гнушалась собственноручно обирать клиентов.

Суеверная, как и все игроки, Мари-Мадлен всегда надевала в таких случаях опалы, мысленно с ними беседовала, умоляла принести удачу, а затем тихонько бранила, ежели, сунув руку в кошелек, нащупывала лишь бархатную подкладку. Тогда Мари-Мадлен упрямилась, оставляла в залог кольцо с бриллиантами или серьги, но опалы - ни-ни! Порой к горлу подступал комок, у ног зияла бездна, но впоследствии Мари-Мадлен все забывала и вскоре возвращалась в притон с Клеманом или, если тот уезжал в свой полк, в гордом одиночестве. Ну а на следующий день нервничала и отчитывала по пустякам прислугу.

Летом после свадьбы Мари-Мадлен заметила, что беременна, и с тех пор приходила в ужас при мысли о предстоящих муках, однако не посмела прибегнуть к отварам Масетты, так как своеобразная привязанность к Клеману вынуждала его уважить. Разве он не любезный спутник и разве не позволяет ей жить, как вздумается? Он по праву заслуживал наследника. К тому же беременность вовсе не мешала танцевать на балах, ходить на спектакли и подкрепляться, а то и прогуливаться в портшезе до самого Нового моста, покупать голландские кружева и книги в Галерее Пале-Рояль, где можно повстречать других прекрасных дам и модных кавалеров.

В марте родилась Луиза де Бренвилье - из-за причиненных младенцем страданий Мари-Мадлен тотчас воспылала к этому багровому комочку лютой ненавистью. Поэтому девочка росла на Другом конце дома.

— Не хочу больше детей, - сказала Мари-Мадлен пару недель спустя, когда Масетта ловила на ней блох.

— Тогда опять понадобятся травки, - раздавив ногтем букашку, Флегматично ответила служанка.

Угрюмо сморщив брови, Мари-Мадлен кивнула.

— Нет уж, больше никаких детей...

Но благодать бесплодия так и не снизошла - она была плодовита, точно крольчиха.

В том же году старший из сыновей, Антуан д’Обре, граф д’Оффемон, сеньор Вилларсо и Буа-Сен-Мартен, к великой радости отца стал советником Парламента. С тех пор Антуан полюбил чрезвычайно строгую одежду, демонстративно противопоставляя ее фривольному желтовато-зеленому шелковому платью, ниспадавшим юбкой невероятно широким штанам и серебристым кружевам, в которые наряжался его зять. При встречах с сестрой Антуан испытывал скованность, тем более мучительную, что он старался ее побороть. Мари-Мадлен не простила брату унизительную холодность, норовила сделать подножку и попрать обидчика, но боялась получить сдачи. К тому же она находила, что Антуан подурнел: льняные волосы превратились в паклю, а кожа на лице стала толстой, как у кабана, - таким, по крайней мере, она его видела, хотя для двадцати одного года он и впрямь выглядел слишком взрослым.

— Тебе не кажется, что мой брат Вилларсо - зануда?

Клеман де Бренвилье перестал насвистывать мелодию, которой обучал попугайчиков.

— Нет, мадам, скорее, он скучен, как аптекарский колпак.

Сад на улице Нёв-Сен-Поль сильно отличался от французского парка, раскинувшегося перед оффемонским замком в сухом геометрическим порядке, а также был полной противоположностью голландского сада и огорода в Пикпюсе, изобиловавших закутками и ароматами. Предназначался он, главным образом, для прогулок по тенистым, посыпанным песком аллеям, пересекавшимся под древесным пологом, ну а в центре этих перекрестков порой размещался небольшой бассейн. Лишь немного убранства и никаких цветов, но когда ветви вязов трепал ветер, они гудели, словно большие оргáны. Парк был обнесен стеной и оставался неухоженным по углам, где садовники лишь старательно вырывали сорняки.

Слегка опираясь о высокую трость, Мари-Мадлен проходила мимо одного из таких закутков, когда на нее поднял взгляд половший траву краснощекий парень:

— Цикута... Сколько ни вырывай, все равно вылезет...

Поначалу шокированная тем, что слуга посмел обратиться к

ней первым, она вскоре смягчилась при виде трепетавших на ветру крупных зонтичков.

— Клянусь Олимпом! Я готов повторить, что мадам де Бренвилье - самая грязная потаскуха во всей Франции!

— Клянусь своим жезлом! Я запихну это оскорбление обратно в вашу подлую вонючую глотку! Защищайтесь, сударь...

С гадючьим свистом из ножен вышел клинок, и Гектор де Туарсе набросился на противника, глубоко увязнув левой ногой в снегу. Над белой площадью Пале-Рояль все еще порхали снежинки, застилая низкое небо с носившимися вороньими стаями. Шлем Людовика XIII[110] покрывала подушечка из лебяжьего пуха, просыпавшегося на бронзовое плечо и римские доспехи синеватыми полосами, а под аркадами восточный ветер поднимал длинную прозрачную поземку. После недолгой защиты в третьей позиции господин де Сейян нанес столь мощный ответный удар, что серовато-белая бобровая шапка с пером скатилась с головы Гектора на снег.

К окнам уже сбежались привлеченные звоном рапир дамы. Блондинки в черных блондах припали к стеклам, нетерпеливые мушки цеплялись за черные веера, черные чепцы охватывала дрожь вожделения, трепетная черная гирлянда опоясывала периметр заснеженной площади, а тайная влага усиливала аромат померанцевого масла от перчаток и запах пота на коже. Гектор перешел в пятую позицию, но, зная о прославившем «Пятнистого кота» презренном ударе, Бальтазар де Сейян встал на колени и, наклонившись до самой земли, вонзил рапиру в живот Гектора, проткнув его насквозь. Тогда на супервесте[111], на украшенной галунами и бахромой портупее вспыхнуло пурпурное солнце, которое затем выросло и пролилось на снег подле уже закрывшего глаза Гектора. Внезапно он распахнул их.

— Какая досада, - сказал юноша. - Но, клянусь своим жезлом, сударь, вы по-прежнему лжец и негодяй...

С этими словами он умер. Ему было двадцать три года.

Мари-Мадлен слушала, не сводя глаз со своей вышитой бархатной туфельки.

— Из-за... меня? - наконец робко спросила она.

— Да, из-за вас.

Она встала и вышла. Из глаз брызнули слезы. Мари-Мадлен впервые оплакивала смерть человека и ощутила странное удовольствие, грустное дождливое наслаждение, словно ее омыли чистой водой, сняли неприятный жар. Пустынный лес, понарошку съеденная цикута, а затем - лицо в солнечных пятнах, жабье пение в раскрытом окне, утраченная молодость...

— Масетта, приготовь мне вина с корицей.

Знавшая средство от всех бед Масетта вскоре принесла на подносе дымящийся серебряный кувшинчик, большую миску из китайского фарфора и тарталетки. Недолго думая, Мари-Мадлен выпила и закусила. Всякий раз при встрече со смертью еда и напитки казались ей вкуснее, она еще острее ощущала радость жизни и понимала всю скоротечность этого счастья.

Анриетта д’Обре тоже по-своему задумалась о мимолетности земной жизни и вступила в Кармель Воплощения, основанный мадам Акари[112] и построенный в кастильском стиле в предместье Сен-Жак. Этот монастырь, где томилось множество знатных девушек, славился чрезвычайным аскетизмом, и, намереваясь остаться здесь навсегда, Анриетта чуть ли не ежедневно приходила сюда молиться. До пикпюсовского дома было слишком далеко, а бьеврский казался ей неприличным, но раз уж добродетельная девушка не должна жить одна (наглядное тому доказательство - предосудительная жизнь Мари-Мадлен), Анриетта поселилась пока у сестры. С постной экзальтированной миной Анриетта бродила по комнатам, пряча руки в рукавах и порой негромко, но язвительно всех поучая. Она сильно кашляла, и потому ей разрешили сосать китайский финик, заранее отпустив грех чревоугодия. Служанка Дидьера носила еду прямо в комнату, поскольку ни Клеман, ни его супруга поститься не желали. Мари-Мадлен неприятно было обнаружить в сестре свою подурневшую копию, увидеть собственное округлое лицо отекшим, а белоснежную кожу потускневшей. В конце концов, ей вздумалось посеять смуту - снова помучить сестру, как детстве.

— А ты не раскаешься, сестрица?.. Вдруг через сорок-пятьдесят лет затворницы обезумеют, как те луденские монахини[113], о которых судачит весь свет: задерут сутаны до пупка, высунут языки и ну извиваться?

— На все воля Божья, - благочестиво ответила Анриетта.

— И почему ты такая злая? - спросил Клеман после ухода свояченицы.

Мари-Мадлен рассмеялась. Пару дней спустя горничные в последний раз пришли одеть Анриетту, после чего карета увезла ее в предместье Сен-Жак. Сестра облачилась в большую сизую атласную робу, вышитую бисером и аквамаринами, составлявшими инициалы Иисуса и девы Марии.

***

Хемлок много фотографировала и теперь хранит рассортированные снимки в коробках. Изредка она их рассматривает, зная} что еще дотошнее будет рассматривать позже - вон ту или эту.

Ради вечного присутствия X.

В том сборнике, где Анинов закрывает книгу, X. тоже делится детскими воспоминаниями, описывает длинные прогулки по лесу, запряженное двумя ганноверскими рыже-чалыми лошадьми ландо, рассказывает, как ветер на Рейне унес шляпу, которая, возможно, доплыла до самого моря, как буки ласкал качавшийся свет фонарей и как мама вполголоса читала «Короля-лягушонка» братьев Гримм. Скрип колесных осей, топот копыт, сумерки, три железных обруча, стягивающих сердце, чтобы оно не разорвалось, и ломающихся один за другим, пока король наконец не освобождается.

Случалось, Хемлок, подобно верному Генриху, увидевшему, как его повелитель обратился лягушкой, тоже чувствовала, что сердце сжимают три железных обруча. Но когда зловещие чары разрушатся и обручи лопнут, не разорвут ли они сердце, пронзив его насквозь и превратив в кровоточащую массу?

Heinrich, der Wagen bricht.

Nein, Herr, der Wagen nicht,

es ist ein Band von meinem Herzen,

das da lag in grossen Schmerzen,

als Ihr in dem Brunnen sasst,

als Ihr eine Fretsche wast[114].

И ты, X., что бы ни случилось, останешься со мной навсегда, immer wirst du bei mir sein...

***

В мае 1655 года родился Жан де Бренвилье - очень красивый мальчик, похожий на мать. Так и не растопив сердце Мари-Мадлен, он рос вместе с сестрой на другом конце особняка. С появлением Жана Мари-Мадлен перестала делить с Клеманом ложе. Впрочем, ему хватало других занятий, и ничто не мешало супругам вместе развлекаться: карты, театр, прогулки, покупки, концерты, попойки - все это оставалось общим. Летом они ездили купаться в Сене у набережной Сен-Бернар: после этой передышки в войне с блохами все чувствовали облегчение. Первыми купались мужчины, а вслед за ними - дамы, кое-как прячась за натянутыми над плоскодонками навесами с проделанными в них дырками, сквозь которые слышался смех. Самые бесстрашные пловцы не боялись нырять под лодки. После купания в Сене нередко забредали в какое-нибудь необычное заведение - один из тех кабачков, куда порядочных женщин не пускали и где собирались сатирические поэты, продажные писаки, литературные интриганы, пасквилянты, наемные памфлетисты и дилетанты, сочинявшие эпиграммы. Встречались в основном на улице Па-де-ла-Мюль, в кабачке «Ров со львами», который содержала Куафье, - в зале, где из-за множества засаленных этикеток на окнах царил могильный полумрак. Сент-Аман[115] декламировал фальцетом «Сыр» и «Шкуру», ну а Буаробер[116] заведовал отделом острословия. Там можно было встретить Тальмана-де-Рео, вечно сыпавшего скабрезными анекдотами, а также Клода Ле-Пти[117] - молодого поэта с проницательным взором, неизменно в окружении красивых юнцов (если, конечно, они сами не находились в его окружении), который экспромтом сочинял стихи «Комического Парижа», не щадя ни короля, ни церковь, ни кого бы то ни было еще.

Чего стоим, кого заждались

И в путь отправимся когда?

Так будто черти в ней купались,

Мутна проточная вода.

Неужто сударь Гобелен?

Но как он грязен, как презрен!

В аду нажарился безбожно,

От кутежей весь черен стал -

И вот, зане с водой там сложно,

Помыться в речке прибежал...

— Довольно! Известно ли вам, что здесь присутствует некто по фамилии Гобелен? - то ли рассердившись, то ли, напротив, развеселившись, воскликнул Клеман.

— Откуда же мне было знать, сударь, - любезно ответил Ле-Пти, - вы же не грязны и не презренны, а, наоборот, изысканны и элегантны?

Переодетая кавалером Мари-Мадлен в маске не удержалась от смеха. Лед растаял. Вечер заискрился каламбурами, хмельными, порой непристойными остротами. Но хохочущая женщина внезапно поставила уже поднесенный к маске кубок на стол. В полутьме кабачка ее взгляд неожиданно упал на одного из разливавших вино парней - шалопая с жирными и жесткими, как солома, волосами, полными ненависти глазами разного цвета и заячьей губой. Мари-Мадлен сдавленно вскрикнула.

— Что с вами, прелестный кавалер?

— Я хочу уйти!

Она встала, опрокинув оловянный кувшинчик, и, путаясь в Мужской одежде, быстро выбежала на улицу. Вслед за ней бросился изумленный Клеман.

— Да что с тобой?

— Не оставляй меня, прошу...

Она прислонилась к стене и вцепилась мужу в руку. На углу Пощади Пале-Рояль они нашли поджидавших с фонарями лакеев и отправились пешком по ночным улицам, не говоря друг другу ни слова. Спутники отбрасывали тени, которые разворачивались веером на стенах, а затем складывались у самой земли, откуда с писком разбегались крысы. Клеман заметил, что жена дрожит. После того вечера она больше никогда не переодевалась кавалером и не ходила в «Ров со львами» или другие сомнительные кабачки.

Но время от времени супругов де Бренвилье, чья репутация уже заметно подпортилась, приглашали на состязания пьяниц, и Мари-Мадлен нередко подавала серебряный кубок самому выносливому пропойце. По слухам, такой же обычай существовал в Мадриде, Лондоне, Амстердаме - по всему свету. Всюду писалась история пьяных пирушек и вакхических легенд, обрастая подробностями, прикрасами, преувеличениями. А правда жизни была довольно грубой: на дне бокала очень часто загорался хитрый желтый глазище безумия.

— Мадам, позвольте выпить за ваше здоровье...

В стельку пьяный, пунцовый кутила, лоснившийся над залитыми вином кружевами, велел наполнить огромный бокал, осушил его залпом и тотчас изверг к ногам Мари-Мадлен.

— Мадам, позвольте выпить за ваше здоровье, - упрямо и настойчиво твердил он, снова и снова повторяя свою процедуру, которая заканчивалась всегда одинаково. Но брезгливая, пусть и сама захмелевшая Мари-Мадлен уже вышла из зала.

Шагая в одиночестве по улице Руа-де-Сисиль, Клеман повстречал игрока, чье лицо привело его в изумление, так как нельзя было даже вообразить столь полного сходства с Мари-Мадлен. Он счел это удивительным знаком, неясным предзнаменованием. Не в силах разгадать его смысл, Клеман постарался забыть об этом случае, но, еще пару раз столкнувшись с незнакомым игроком, воспользовался царившей в притонах свободой и заговорил с ним.

— Не желая, сударь, вас оскорбить и понимая, что любое сравнение бестактно, я все же хотел бы изумить вас, познакомив с женщиной, похожей на вас, как родная сестра. К тому же эта особа как раз приходится мне женой, - со смехом добавил он.

В тот же миг шелохнулась муаровая ткань, но этого никто не заметил. В тот же миг небесные хляби сотрясло оглушительное эхо, но его никто не услышал. В тот же миг в великую книгу судеб было вписано еще одно слово, но его никто не разобрал.

— Я люблю изумляться, сударь, и благодарю вас за желание доставить мне это удовольствие, - ответил незнакомец. Затем он представился Жаном-Батистом Годеном де Сент-Круа - капитаном кавалерии полка Траси, уроженцем Монтобана и побочным ребенком из добропорядочной гасконской семьи. Клеман пригласил его на следующей неделе в гости.

— Какой сегодня день? - рассеянно спросила Мари-Мадлен у Масетты, ставившей хозяйке ежедневный клистир.

— Думаю, четверг, барышня. Но я точно знаю, что сегодня - тринадцатый лунный день, когда дети рождаются хромыми и когда не след хворать. Этот день под несчастливым знаком, так что негоже начинать никаких новых дел...

— Ты так считаешь? - переспросила с безотчетной тревогой Мари-Мадлен, тут же об этом забыв.

Она писала вечером письмо, когда Клеман передал записку: ему бы очень хотелось познакомить ее с одним господином, который как раз зашел в гости. Если у нее есть желание, пусть спускается запросто и без всяких церемоний.

— Скажи господину де Бренвилье, что я сейчас приду, - велела она лакею, дописала письмо, не спеша закрыла чернильницу, а затем, прихватив с собой подсвечник, направилась к лестнице.

Они узнали друг друга мгновенно и молча встали лицом к лицу, словно предмет и зеркало (правда, не зная, кто из них что) и не видя вокруг ничего, кроме своего визави. Она отражалась в нем, одетом в доверху застегнутый серый камзол с огненными бантами, а он - в ней, в ее плоском, без единой тени лице цвета слоновой кости и терявшихся в темноте за спиной волосах; отражался в широкой ярко-красной робе, расходившейся гладким куполом под черным бархатным корсетом, а тем временем ее рука смыкалась над свечой темной раковиной, пронизанной розовыми и пурпурными прожилками, хрящиками и лепестками злаков, - пальчатым моллюском какой-то неведомой породы. Такой увидела себя Мари-Мадлен в глазах стоявшего перед ней мужчины в тринадцатый лунный день марта 1659 года...

Годен де Сент-Круа и его жена были людьми скромного достатка. Они занимали два обветшалых этажа в старом особняке фе-канских аббатов на улице Отфёй, и карету им заменял скверный маленький портшез, от которого отказывались один за другим все носильщики. Увязшая в долгах супружеская чета вела невероятно расточительную жизнь, на которую не хватило бы никакого дохода. Чтобы хоть как-то улучшить положение, Сент-Круа снял в Амбу-азском тупике комнату под алхимическую лабораторию, и, мечтая добыть золото, предавался дорогостоящим экспериментам, лишь приближавшим его разорение. Элизабет де Сент-Круа, дочь цирюльника и по совместительству хирурга, была немного старше мужа: очень худая, с неопределенного цвета волосами, слишком длинным носом и кривым ртом. Красивыми были только глаза, напоминавшие мокрые каштаны. Несмотря на полнейшее невежество, она отличалась своеобразным изяществом. Чрезвычайно пассивная, но при этом алчная (что объяснялось почти нищенским положением, не служившим, впрочем, помехой для оголтелого мотовства), Элизабет даже не пыталась предотвратить неминуемую катастрофу.

Молодой, хорошо сложенный, блистательный и галантный кавалер Сент-Круа обладал живым и гибким умом, позволявшим сыграть любую роль. Он напускал на себя благочестие с той же легкостью, с какой принимал святотатственные предложения. Нередко под маской набожности он добивался преимуществ, которые использовал для удовольствий, и при необходимости даже мог порассуждать о Боге, хотя и не верил в него, - порассуждать с тем же пылом, с каким пару минут спустя вел вольные речи. Необычайно чувственный, ветреный, но бешено ревнивый и самовлюбленный, он был способен порою на благородные поступки, если, конечно, те не требовали самопожертвования. В остальное же время пускался во все тяжкие. Он влюбился (или, возможно, ему почудилось, либо же просто так было выгодно) в эту изящную маленькую женщину с прекрасными нежными глазами, похожую на него, будто двойник. Часто с волнением замечая, как он подносит руку к сердцу и учащенно дышит, она расценила этот жест как признание в любви.

Мари-Мадлен думала о нем денно и нощно, жила лишь ради этих встреч, всегда казавшихся слишком краткими и редкими. Зная, что он должен прийти, она часами приводила себя в порядок, чистила белой тряпочкой лицо, сосала ароматные анисовые леденцы, чтобы приятно пахло изо рта, усердно протирала щеки виноградным спиртом, после чего наносила кремы, яичные румяна и свинцовые белила. Сент-Круа тем временем заигрывал, бросая томные взгляды, вызывавшие истому у нее самой. Наконец летом он прислал букет из маргариток, вьюнка, красных гвоздик и жасмина, и она тотчас расшифровала галантное послание: «Я не замечаю никого, кроме вас, сильно привязался к вам и страстно в вас влюблен. Полюбите же меня и вы!» В ответ она послала букет из водосбора и васильков: «Вы меня ужасно смущаете, и я не смею признаться в своих чувствах».

Но после доставленных от него буро-рыжих левкоев, означавших: «Я люблю вас еще сильнее», она отправила Сент-Круа имбирное варенье, чтобы дать повод прийти и поблагодарить ее. После бурной встречи они договорились о свидании - на следующий день в бьеврском доме. Там-то они и встречались целых тринадцать лет - в сумрачных комнатках или под мертвенными взорами древних римлян с выпяченной алебастровой грудью.

Едва оставшись наедине, любовники без единого слова бросились друг к другу и покатились по полу воющим от похоти, кусающимся, брызжущим слюной зверем о двух спинах.

Тогда-то Мари-Мадлен впервые достигла заветной вершины, что было равносильно падению в бездну, и наконец получила то, о чем всегда мечтала - воспарить и раствориться в неописуемом блаженстве. Очнулась же она мокрой и разбитой, утопая в собственных волосах и предвкушая грядущие воспоминания.

Став докладчиком, а затем орлеанским интендантом, Антуан д’Обре обосновался на своих землях в Виллекуа вместе с молодой женой из босеронской знати Мари-Терезой, чьи сросшиеся брови перечеркивали черной гусеницей лоб. Назначенный советником Александр почти неотлучно жил с молодой супружеской парой: он носил теперь очки и, не в силах к ним привыкнуть, устало щурился, то и дело их снимая.

Майской грамотой 1660 года пикардийская сеньория Бренвилье (точнее, Брёнвилье) была преобразована в маркграфство, что послужило поводом для новых празднеств, кутежей и новых расходов. Супруги утратили чувство реальности, а для Мари-Мадлен самым главным на свете был ее безумный роман - путеводная звезда в океане непроглядной тьмы. Мари-Мадлен не скрывала, а напротив, хвасталась им в свете с наглой беспечностью, и это неизбежно Должно было привести к широкой огласке. Она даже рисовалась перед Клеманом, который, не желая отставать, тоже рассказывал ей о своих любовных похождениях. Каждый приукрашивал собственные рассказы, стремясь перещеголять другого в распутстве, и, словно связанные неким лукавым сообщничеством, они обменивались шутками, а порой и непристойностями. При всей своей страсти к Сент-Круа Мари-Мадлен бессовестно его обманывала, коварно потчуя купленным на сентовидской ярмарке приворотным зельем - возбуждающим порошком, продававшимся в запечатанных бумажными дисками тростинках. Хотя волшебная сила новизны уже ослабела, при каждой новой встрече желание Мари-Мадлен обострялось, а наслаждение становилось богаче и глубже. Теперь уже не ради горестного сравнения вспоминала она стихи, некогда разжигавшие бесплодную страсть:

lingua sed torpet, tenuis sub artus

flamma demanat, sonitu suopte

tintinant aures, gemina teguntur

limina nocte[118].

Да, именно так. Но как привольно ей жилось!.. Сент-Круа часто заходил к Бренвилье на ужин, при этом никто не смущался и не сердился. Чуть ли не ежедневно Мари-Мадлен встречалась с ним на Бьеврской улице и даже в его небольшой лаборатории, не говоря уж о тех импровизированных свиданиях, когда Сент-Круа передавал ей любовные записки через своего слугу Лорейяра. Их любовь все еще порой украшал язык цветов, и когда над городом подули декабрьские ветра, Сент-Круа послал любовнице морозник с распускающимися зимой мясистыми цветками, которые предвещают долгое счастье до самой старости, - чудодейственное растение костоправов и ведьм, якобы излечивающее и от безумия. Но исцеляться от охватившего ее в ту пору помешательства Мари-Мадлен ни за что не желала.

Вкрадчивый Сент-Круа в совершенстве владел искусством тонкого намека, умел вставить в нужный момент, казалось бы, невинную фразу, имевшую далеко идущие последствия. Разнеженная Мари-Мадлен, с засосами на шее и груди, слушала его, растянувшись на смятых простынях, с бокалом мальвазии в руке. Он подчинил ее себе полностью, но она об этом и не догадывалась.

Тем временем маркиз де Бренвилье довел свои финансы до такого состояния, что Дрё д’Обре забил тревогу. Мешкать он не любил и через пару недель добился, чтобы Мари-Мадлен получила право самостоятельно распоряжаться своей частью имущества. Не ведая о подлинной натуре своей дочери, Дрё д’Обре не мог предвидеть, какое применение найдет она этой вновь обретенной свободе. Вечно сидевший без денег Сент-Круа обиняками дал понять, что материальная помощь была бы ему весьма кстати. Тогда Мари-Мадлен осыпала его подарками. Серьга с бриллиантом или часы с драгоценными камнями, жемчужная шкатулка, а на следующий день - воротничок, манжеты либо кружева «малин», и при каждом удобное случае - столбики золотых монет. Она подарила ему такую же, как у себя, коляску с двумя красивыми лошадьми, а затем, посчитав подарок слишком скромным, хотела уж купить карету, но Сент-Круа отговорил, намекнув, что согласен взять его деньгами. Она отдавала все, что могла, с той безудержной жертвенностью, с какой отдавалась сама, словно извлекая подарки из собственного тела - одновременно преподнося золото и пот, драгоценности и ту обжигающую жидкость, что сочилась из лона.

— Иметь возможность давать - вот истинное счастье, - сказал Сент-Круа. — Но эта благодать знакома лишь тем, кто обладает большим состоянием или имеет виды на крупное наследство. Чем же мне отблагодарить тебя, нежный мой друг?

— Ты даешь мне гораздо больше, чем я дарю тебе, - тихо сказала она и, взяв обе его руки, поцеловала их.

На лето она увезла Сент-Круа в Оффемон: распахнутые окна заполнила изумрудная парковая листва. Мари-Мадлен была счастлива, улыбалась, не размыкая губ, и ее лазоревые глаза блестели влагой. Она была красива, как никогда. Вот из протянутой негритенком корзинки Мари-Мадлен берет гроздь мускатного винограда - такой ее вскоре запечатлеет Анри Бобрен[119]: окаймленное спиральными локонами лицо; бриллиантовые заколки в волосах; высокий плоский воротник из венецианских кружев, раскрывающийся, подобно цветочной чашечке, обнажая корсет из кремового Дамаста, вышитого серебром и мелким жемчугом; выглядывающие из широких пышных рукавов с опаловыми застежками руки - одна поднята в объясняющем жесте (что она хочет объяснить?), а другая еле удерживает мускат, на который зарится из-под приподнятого пурпурного занавеса обезьяна-капуцин. Художник изобразил ее с небесно-голубыми глазами и четко очерченным ртом: утолки незримо, но явно искривлены в презрительной ухмылке, о которой можно догадаться, как о притаившейся в листве змее.

Чуть ли не каждый день Мари-Мадлен резалась в карты и, если случайно выигрывала десяток пистолей, не останавливалась до тех пор, пока не выигрывала пятьдесят, затем начинала мечтать о пятистах и вскоре проигрывала все. Она упорствовала, а тем временем с каждым проигрышем таяли ее душевные и материальные богатства, и сама она постепенно исчезала, точно брошенный в воду кусок натрия, который с шипением вертится по кругу, пока полностью не растворится. Порою в тусклом свете зари, когда в садовой листве просыпались первые дрозды, ее сознание ненадолго прояснялось, озаряя жестоким пламенем разверзшуюся пропасть. Мари-Мадлен чувствовала, что все это к чему-то ведет - к грозному будущему, роковой, трагической развязке. И спасения ждать не от кого - она одна, как перст. Но наперекор всему она верила в любовь своего двойника и, заблуждаясь, не хотела знать правду. В страхе будила Масетту, просила принести вина, а затем забывалась тяжелым сном на подушках, с которых вставала лишь для того, чтобы встретиться с Сент-Круа.

В его неистовых объятьях Мари-Мадлен забывала обо всем -даже о скребшейся от страха крысе, словно проваливаясь вместе с любовником в звездную бездну средь вращавшихся солнц и кружившихся галактик. Тем не менее, она слышала его негромкие сетования на то, что ему нечего ей дать, ведь для этого требовалось большое состояние или виды на крупное наследство. Она поскорее затыкала ему рот и расщедривалась пуще прежнего, всегда опасаясь, что одного подарка будет мало. Так она и содержала Сент-Круа, а заодно и Элизабет, оплачивала их семейные расходы и старалась заделывать беспрестанно возникавшие бреши.

Сент-Круа считал такое положение вещей естественным, рассматривал его как выгодную сделку, восполнявшую несправедливость судьбы. Внебрачный сын мелкого помещика и простолюдинки, он с детства испытывал неудовлетворенность, но как истинный гасконец поклялся любыми средствами выковать собственное счастье. Он так настрадался в те дни, когда на порогах кухонь ему выдавали миску гороха, так нарыдался в душе, когда его бедное платье забрызгивала грязью проносившаяся мимо карета, так часто скрипел на зубах песок, когда Сент-Круа стоял у дверей, куда не имел права входить, - что изливавшиеся теперь, словно из рога изобилия, блага представлялись лишь восстановлением справедливости. Он гнался за своей мечтой, воображая гасконский замок на скале - с подоблачными башнями и толстыми стенами над пенным потоком. Наступит день, и...

Он был прекрасно осведомлен о делах Мари-Мадлен, знал обо всем, что касалось семей д’Обре и Бренвилье, но вовсе не терзался какими-либо сомнениями. Хоть и устав от этой женщины, он по-прежнему ее желал, ведь она была его добычей - трофеем, захваченным у так часто глумившейся над ним знати. Сент-Круа казалось, что, обирая Мари-Мадлен, он обогащается сам и, чем больше у нее отнимает, тем сильнее прибавляет в цене. Ведь им руководила еще и озлобленность - скрытое осознание разделявшей их с самого рождения пропасти, выражавшейся в различных способах мышления, реакциях и даже расчетах. Все это вместе составляло гремучую смесь, которая уже сформировала так называемую привычку.

В рождественский вечер появилась на свет незаконнорожденная дочь Сент-Круа - Мари, и великодушно-безразличный Клеман де Бренвилье подарил ей свою фамилию. Правда, он любил пошутить на эту тему, не уставая удивляться монашескому имени, которое приняла свояченица:

— Вы знаете, как пожелала себя назвать в Кармеле мадмуазель д’Обре? Сестра Мари-Мадлен де ла Сент-Круа[120]! Вот так удивительное совпадение, - рассказывал он первому встречному, после чего обычно искренне смеялся.

Большеголовая Мари тоже часто смеялась наедине с собой: она была единственным ребенком, которого терпела и даже по-своему любила мать. Няня нередко забывала покормить эту втиснутую в детскую коляску медлительную жужелицу, оставлявшую после себя ручейки мочи. Тогда Мари недовольно повторяла что-то нечленораздельное. Изредка с ней играли восьмилетняя Луиза и семилетний Жан. Никто не осмеливался сказать, что она похожа на мать: все знали, как сильно ее мать похожа на ее отца. Сент-Круа поглядывал на девочку равнодушно - лишь однажды угостил карамелью с яблочной отдушкой, и Мари сломала об нее зуб.

На беленой стене, по обе стороны от большого распятия из слоновой кости и черного дерева, висели два эстампа с изображением девы Марии и Сретения Господня. Черно-белыми были и две женщины, стоявшие друг против друга в голой, вымощенной кирпичом комнате, где пахло воском, остывшим бельем и капустным супом.

— Принеси эту горесть в жертву Господу и утешься тем, что даже вдали от нас навсегда останешься одной из возлюбленных дочерей нашей святой матери Терезы.

Сестра Мари-Мадлен де ла Сент-Круа смиренно склонила голову перед сочувственно смотревшей на нее настоятельницей. Здоровье молодой монахини оказалось слишком хрупким для суровой жизни Кармеля, и духовник посоветовал ей вернуться в семью.

— Преподобная мать, вы позволите мне и впредь следовать уставу нашего ордена?

— Да, дорогая дочь, но запрещаю тебе соблюдать посты, ночные бдения и прочие виды умерщвления плоти. Что же касается нашей одежды, я тоже не могу позволить тебе в нее облачаться: коль скоро Господь призвал тебя обратно в мир, тебе подобает носить мирские наряды.

Под «мирским нарядом» Анриетта д’Обре понимала неизменную черную шелковую робу и низко опущенный на глаза чепец. Она удалилась в Пикпюс и, не выходя из своей комнаты, все время молилась, медитировала или читала душеспасительные книги -единственный ее взнос в домашнюю библиотеку. Ей вновь прислуживала уже постаревшая Дидьера, вполголоса перемывая косточки той, которую все называли за глаза «кармелиткой». Пикпюсский дом почти не изменился: в зеленой тени Нелюдимой чащи по-прежнему распускались белые луночки цикуты, на кухонном дворе отрубали головы уткам, а деревянную ногу рядом с чучелом грифа насквозь пробуравили жуки-точильщики. Еще был жив старик Зикас, который искривился, точно корень, от постоянного ухода за растениями, сам превратившись в одно из них.

Дрё д’Обре бросил на квадратный портрет негодующий, но вместе с тем озабоченный взгляд. Ему стало известно о безнравственном поведении Мари-Мадлен, а ее расходные счета свидетельствовали о чудовищном мотовстве. Это стало тяжелым ударом для верного старинным принципам Дрё, чьи тайные утехи были безобидными и бережливыми. Он потакал лишь единственной своей слабости, в праздничные дни придавая ей пикантности собственным отражением в зеркале. К тому же он отличался весьма неповоротливым воображением и черпал в нерушимом порядке чувство спокойствия и безопасности. Потому он глубоко раскаивался, что выбрал дочери столь легкомысленного, расточительного и, как выяснилось, не способного ее обуздать супруга. Он излил душу Антуану и Александру, которые недолюбливали Клемана и поспешили возложить на него главную ответственность за прегрешения Мари-Мадлен. Несомненно, во всем виноват этот сутенер де Сент-Круа. Состоялось бурное свидание отца и дочери, оба вышли из себя, Мари-Мадлен расплакалась, но не уступила ни на йоту и резко отвергла любые обвинения в адрес любовника, а Дрё вспылил и даже позволил себе несдержанность в речи. Словом, расстались они врагами. Но советник, полагая, что поступит несправедливо, если не приложит усилий для примирения, тотчас явился к зятю.

Клеман принял его в небольшой гостиной на первом этаже - у камина, где шушукались, пришепетывали и потрескивали сочившиеся влагой черные руки и узловатые пальцы: в груду пепла порой со вздохом обрушивалась ветка в раскаленных докрасна полосах. Дрё постарался изложить обстоятельства дела спокойно, но циничное легкомыслие, с каким оценивал ситуацию Клеман, придало его доводам язвительности.

— Сударь, неужели вы не можете, в конце концов, управиться с собственной женой? Разве вы не знаете, о чем толкует весь свет?.. Ходят слухи, что младшая дочь родилась не от вас...

— Меня восхищает осведомленность тех, кто так утверждает, -иронично заметил Бренвилье.

— Вы не дорожите собственной честью.

— Моя честь была бы задета лишь в том случае, если бы я воспользовался положением. Но все ровным счетом наоборот. Что же касается шалостей моей жены, я слишком ее люблю, чтобы за них распекать...

— Ах вот как! Теперь-то я вижу, что вам ничуть не стыдно носить рога!.. Тогда мне придется действовать самому.

В бессильном сожалении Клеман развел руками, а в очаге пронзительно свистнуло полено. Дрё д’Обре встал: озаривший его снизу огонь подчеркнул мешки под глазами и две длинные горестные складки у крыльев носа. Советник словно вмиг постарел. Клеман молча проводил его до кареты, поглядел ей вслед и вернулся в дом, резко постукивая по мраморным плитам красными каблуками.

Сент-Круа решил обновить подаренные в тот же день Мари-Мадлен бриллиантовые пуговицы. Оба поехали в Брионский дворец, где недавно расположилась Академия живописи, дабы полюбоваться библейскими сценами, аллегориями, натюрмортами, а главное - мастерским полотном Вуэ[121], на котором под задрапированной венецианскими гобеленами колоннадой пил цикуту Сократ. Теперь они возвращались на Бьеврскую улицу, где их ожидали легкая закуска и постель. Над городом шел чистый, приятный мартовский дождик, и карета медленно пробиралась по запруженным улицам.

— Душа моя, давай разучим новый танец под названием менуэт!

— Но на это уйдет месяца три! Вчера я слышал композицию Люлли[122], и она показалась мне сложноватой...

Карета остановилась перед каким-то препятствием у Нового моста, дверцу внезапно распахнул человек в черном.

— Именем короля нам приказано отвести вас к господину коменданту Бастилии. Пойдемте, сударь...

Любовников окатил ледяной душ.

— Пойдемте, сударь, - повторил полицейский чин, и к дверце приблизились сопровождавшие его гвардейцы. Словно деревянный, Сент-Круа неловко встал, растерянно взглянул на Мари-Мадлен и уселся вслед за солдатами в уродливую колымагу.

Мари-Мадлен онемела, оторопела и уронила руку на еще теплые подушки, где только что сидел любовник. Она не могла поверить в случившееся, но в тот же день выяснила, что, решив покончить с романом дочери, Дрё д’Обре добился королевского указа о заточении Сент-Круа без суда и следствия. Тогда она бросилась к вазам, кубкам, хрусталю и с воплями стала швырять их на пол, хватала бронзу и звездообразно разбивала зеркала, крушила туфлями окна, пока в изнеможении, горько рыдая, не упала на ковер. Масетте удалось уложить ее в постель, напоить бульоном, убаюкать. Но, проснувшись на следующий день, Мари-Мадлен сгорала от ненависти.

Ненависть вытеснила даже плотскую страсть, поскольку сама была телесным извержением вулкана, который все вокруг заливал лавой, сжигал в пламени, окутывал дымом. Мари-Мадлен извивалась от бешенства. Да как он посмел?! Будь проклят этот человек, отнявший у нее безграничное блаженство утробы! Трижды проклят! Нет, никогда она его не любила и даже не уважала. Теперь от него никакой пользы - один вред. Зачем он только сунулся и обездолил ее? Что она ему сделала? Для чего этот человек живет на свете? Чтоб он сдох - или вообще не рождался! Каких только мук он не заслуживал за причиненные ей страдания!.. Затем с губ сорвались похабные слова - потоки брани вперемежку с хищным ворчанием и страстными проклятьями. Язык пылал, глаза увлажнились. Дрё должен исчезнуть из ее жизни: в голове еще звучал далекий отзвук фразы о большом состоянии и крупном наследстве, так что месть была вдвойне оправдана.

В тот же день Мари-Мадлен твердо решила убить отца. Она пока не знала, как это сделать, но такова уж была ее натура, что от решений своих она никогда не отступала.

— Доброго вам дня, сударь. Если он, конечно, добрый...

Сент-Круа вздрогнул: сперва он не заметил человека, стоявшего в темном углу и косо освещенного подвальным окном. На вид ему было лет тридцать пять - в желтом камзоле с черными флоке и с коротко остриженными по итальянской моде волосами. Умное лицо и живые, проницательные, орехового цвета глаза, похожие на гадючьи.

— Меня зовут Эджиди, родом я из Катаны, где моя мать прислуживала на постоялом дворе (причем весьма знатном), и у меня нет причин сомневаться, что отец мой тоже был благородного происхождения, иначе откуда у меня эта склонность к красивым вещам?.. К тем, что уже принадлежат или достойны в скором времени стать моей собственностью... Ну да ладно... Я знаю сицилийский, итальянский, испанский, греческий, португальский, французский, английский, иврит, арабский, латынь, польский, русский, венгерский, голландский и даже шведский, поскольку состоял на службе У королевы Кристины[123], пока из-за небольшой превратности судьбы не очутился здесь. Впрочем, не случилось ничего серьезного...

Он не стал уточнять, в чем заключалась эта несерьезность, но зато очень внимательно и вежливо выслушал историю, которую поведал ему Сент-Круа.

За разговорами они коротали долгие дни, и общество кавалера, пусть подозрительного, вносило разнообразие в общение с крысами, блохами и прусаками. Быстро сблизившись, Сент-Круа и Эджиди с удовольствием беседовали о естественных науках - особенно о химии. Сент-Круа был намного осведомленнее в этой дисциплине, нежели сведущий в ботанике Эджиди, но наука о ядах была близка и тому, и другому, так как сицилиец учился в палермской школе, а Сент-Круа получил образование у базельского химика и аптекаря Христофора Глазера, жившего в Париже на улице Пти-Лион. Впрочем, Сент-Круа обращался к своему учителю лишь за препаратами для алхимических опытов и никогда не имел возможности, да и не испытывал желания применить свои роковые познания на практике.

— Мне бы хотелось познакомить вас с Глазером, - сказал Сент-Круа, не переставая остервенело чесаться. - Он ординарный аптекарь короля и его старшего брата, а кроме того показывает химические опыты в Ботаническом саду. Это не только достойный ученый, но и весьма скромный человек, который не гнушается продавать своим клиентам даже папоротниковый сироп или сок маттиолы.

— Я был бы вам весьма признателен, - любезно ответил Эджиди. - Но вы случайно не знаете, не осталось ли в кувшине еще пары капель воды и скоро ли нам принесут свежей соломы, потому что старая превратилась в труху?

Сент-Круа договорился, чтобы жена передала ему немного белья, и та послала спросить Мари-Мадлен, не желает ли она что-нибудь написать: Элизабет давно уже перестала ревновать. Тогда Мари-Мадлен в очень резких выражениях сообщила любовнику о роли, которую сыграл в этом деле Дрё д’Обре. Сент-Круа и сам его подозревал, но открытые обвинения внушили еще больше злобы к советнику. Эджиди и тут внимательно все выслушал, а затем подытожил:

— Сударь, если французы не улаживают дела с помощью оружия, то быстро о них забывают. К тому же они совершают преступления столь безыскусно и так неумело мстят, что нередко сами же становятся жертвами собственных заговоров. Французы столь громогласно проклинают своих врагов, что, лишаясь имущества и чести, навлекают на себя страшную гибель, намного превосходящую по своей жестокости причиненное ими зло. У меня на родине все иначе, и наша вендетта куда мудренее. Итальянцы и сицилийцы весьма преуспели в собственном искусстве и умеют смешивать яды таким образом, что их не выявить даже самому опытному медику. Вызывая в зависимости от случая либо медленную, либо скоропостижную смерть, эти средства не оставляют ни малейших следов. А если какие-то улики и остаются, их двусмысленный характер позволяет объяснить все банальной болезнью, и, стремясь скрыть свое невежество, врачи ссылаются на какую-нибудь естественную причину. Ведь наивысшее искусство заключается в том, чтобы свалить вину за людские злодеяния на Природу-Матушку - не правда ли, сударь?

В окна хлестала апрельская гроза. Контрастная светотень ласкала серебряное блюдо, на котором показывали рожки вафельные трубочки, а также бутылку бургундского на инкрустированном минералами столе, где над фавнами и гарпиями переплетались затейливой вязью яшма, агаты и ляпис-лазурь. Утопавшая в кресле Мари-Мадлен, в подбитой серым панбархатом верхней робе, из-под которой выглядывала желтая камчатная юбка, задумчиво потягивала вино. Напротив сидели ее дети, прижимаясь друг к другу, как птички на ветке: все трое хорошенькие, похожие на нее, они молча ждали невероятного события - их должны были угостить вафельной трубочкой. Луиза, которую мать терпеть не могла, вечно испуганный Жан и Мари с ее ангельской улыбкой - внебрачная дочь, так и не научившаяся говорить. Обведя всех тяжелым взглядом, Мари-Мадлен остановила его на Луизе, а затем вдруг разозлилась и резко стукнула кулаком по столу:

— Да у вас же заячья губа, мадмуазель потаскушка!

Ничего не поняв, но опешив, девочка вздрогнула, а брат и сестра прижались к ней еще крепче. Но Мари-Мадлен уже смягчилась:

— Пустяки... Просто отблеск... Или тень...

И, обернувшись, она щелкнула пальцами:

— Масетта!.. Масетта!.. Бутылка пуста!

Новую принесла не Масетта, а Тибод Гуэн.

— Где Масетта?

— Она приболела, мадам.

— Ей еще вчера нездоровилось, - в нетерпении сказала Мари-Мадлен.

— Вот она взаправду и слегла.

— Пусть пошлют за аптекарем.

— Аптекарь уже пришел, мадам: он-то и сказал, что Масетта захворала.

Чтобы не оставлять Масетту одну в ее клетушке рядом с комнатой госпожи, служанки уложили больную на тюфяк в просторной кухне, где в отсветах очага алела длинная воспаленная шея. Масетта хваталась рукой за грудь и хрипло, прерывисто дышала. Теперь она со звериной цепкостью перебирала в памяти эпизоды собственной жизни, которую уже не могла представить иной. Оффемонская пахота, коричневато-серые стада, церковный колокол, шествие бродячих комедиантов, ну и, конечно, голод, непосильные тяготы. Затем вдруг служба в Пикпюсе - пугающий мир богачей, где надлежало прислуживать незнакомой девочке. Как она показывала ей месяц в ведре с водой. Как давала нужные травы. Или как размозжила на Бьеврской улице череп новорожденному. Работа без конца и края: подготовить клистир, опорожнить тазик, прогладить кружева - каждодневные хлопоты, из которых, в сущности, и состояла вся жизнь. Она разворачивалась длинной лентой, Масетта даже не успевала мысленно комментировать и объяснять мелькавшие перед глазами картины. Но тот день, когда ее облачили в одежду горничной - темное сукно и голландское полотно, был самым торжественным. А еще день свадьбы, когда она нарядила барышню в красивое платье с серебряной чеканкой, застегнула пряжки на рукавах и поднесла драгоценности. Как она любила слушать на балах музыку! И вот теперь придется со всем проститься, она чуяла нутром: это конец.

Поздним вечером служанки разбрелись по углам, и в кухне остался лишь поваренок - следить за огнем, но тоже задремал у единственной свечки.

— Пойди... скажи, - из последних сил выговорила Масетта, — ска...

Но мальчишка безмятежно спал и, очнувшись как раз вовремя, чтобы подбросить дров в гаснущий огонь, увидел, что белки у нее закатились.

Мари-Мадлен известили, когда она уже легла. Ничего не сказав, она села прямо, а затем снова упала на подушки и натянула одеяло на голову, словно решила еще поспать. С тех пор первой горничной стала Дантю - женщина с крошечными губами, которая прислуживала еще старой мадам де Бренвилье. Она взяла себе в помощницы двух молодушек - Арманду Юэ и Франсуазу Руссель.

Эджиди сообщил Сент-Круа несколько рецептов, которых тот еще не знал, и, чтобы не остаться в долгу, Сент-Круа поделился собственными познаниями. Словом, время, проведенное в застенке (где оба просидели не так уж долго), не было потрачено впустую.

В один прекрасный день, а именно 2 мая, к Мари-Мадлен явился побледневший, исхудавший Сент-Круа с горестным, надломленным взором.

— Бедного верного любовника наконец-то выпустили на свободу, - невесело сказал он. - Но что это за свобода, мадам!

Он страдал от прострелов в левом плече, в волосах торчала солома, и он умирал без любви. Ну и, разумеется, нуждался в деньгах, ведь отныне Мари-Мадлен была перед ним в неоплатном долгу. Не из-за нее ли бросили его в тюрьму? Не она ли спала в мягкой постели, пока он томился на трухлявой подстилке? Лакомилась овсянками, пока он ломал зубы о черствые хлебные корки? Наслаждалась отменным вином, пока он утолял жажду гнилой водой? Он не упустил ни малейшей детали, упорно подчеркивая, что тюрьма ухудшила его финансовое положение (хотя оставалось неясно, каким образом). Стыдясь, волнуясь, смущаясь, Мари-Мадлен терпеливо выслушала длинную и жалобную историю его злоключений.

Освобожденный в июне Эджиди остановился у Сент-Круа на улице Отфёй. Он прожил там полгода, после чего вернулся в Италию, где его ждал баснословный подарок судьбы: счастливая звезда, красноречие и личное обаяние помогли ему жениться на графине Фантагуцци - дальней родственнице герцога Модены и самого Эджиди, происходившей из рода Ченчи, хотя никто об этом не подозревал. Так разбогатевший авантюрист превратился к концу жизни в добропорядочного человека.

Но Сент-Круа была уготована куда более неспокойная участь. Эджиди подстрекал к мщению, а Мари-Мадлен еще решительнее настраивала любовника против Дрё. К тому же нужно было срочно подумать о большом богатстве и крупном наследстве, ведь состояние молодой женщины неуклонно растрачивалось в мотовстве, играх и безумных развлечениях на пару с любовником. Она уже влезла в долги, и потребность в деньгах с каждым днем росла. Тем временем Мари-Мадлен терзали сомнения: быть может, Сент-Круа любит ее уже не так сильно, как представлялось поначалу? Быть может, у нее даже есть соперницы (и она имела в виду вовсе не бледнышку Элизабет)? Быть может, он просто хитростью выманивал у нее золото и подарки?.. Но слишком поздно: жребий брошен, и она ни в чем не могла отказать Сент-Круа. Мари-Мадлен хотелось привязать к себе этого человека навсегда - вплоть до глухих морозных зим, но ждала она уже не любви, ведь их сговор обрел иную, преступную форму.

Маркиза выехала в пять. Теперь это вошло в привычку, и чуть ли не каждую неделю ее карета останавливалась на улице Вожирар, где поджидал Сент-Круа. Затем оба долго шли пешком до улицы Пти-Лион, причем Лорейяр держал зонтик, если ярко светило солнце, или нес фонарь, если было слишком темно. У Христофора Глазера парочка тотчас проходила в дальнюю лабораторию, а Лорейяр тем временем ждал в аптеке, наблюдая, как Лоран закупоривал склянки и наполнял пакетики.

— А как зовут ту прекрасную даму? - с напускным безразличием спросил паренек, даже не поднимая глаз от ступок, где он толок можжевельник, алоэ, чистую амбру, кардамон, семена укропа и корицу для «небесной воды».

— Это маркиза де Бренвилье со своим кавалером шевалье де Сент-Круа, которому я имею честь прислуживать...

Бесхитростный Лорейяр сказал это без всякой задней мысли, но хитрый Лоран затаил обиду.

Жизнерадостный, коренастый Глазер проворно жестикулировал, глядя прямо в глаза. Он называл Науку своей любимой супругой - вечно молодой и привлекательной, которая, в отличие от писаных красавиц, никогда тебя не разорит. Он стремился раскрыть секреты ботаники и тайны алхимии, но с равным усердием пекся о процветании аптеки, где со спокойным сердцем отпускал будь то хлористый мышьяк или же обычный папоротниковый сироп. По его словам, дабы оставаться порядочным человеком, нужно сохранять беспристрастие, поэтому правая рука не должна знать, что делает левая. К тому же честный ученый обязан приносить свое воображение и любознательность в жертву науке. Непрестанно заботясь о том, чтобы бешеные волки исследований были сыты, а толстые овцы регулярно отсылаемых в Базель барышей оставались целы, Христофор Глазер обеспечил себе комфортное и хорошо оплачиваемое место в жизни.

Мари-Мадлен забавляла его манера взъерошивать свои седеющие волосы или гладить небольшого спаниеля, при этом невозмутимо о чем-нибудь рассуждая. Если даже забыть о приведшей их сюда цели, Мари-Мадлен импонировала непрерывно обогреваемая атанором лаборатория. Стены комнаты закрывались громоздившимися сооружениями из реторт, толстостенных колб, тиглей, змеевиков и перегонных кубов с коленчатым носиком, которые свистели, когда их еще горячими брали при помощи деревянных щипцов. Все это сверкало в неярком свете печи, будто на театральной сцене, рыжие отблески плясали на сосудах и пузырьках с ртутью, окрашивали светло-розовым свинцовые бруски, лежавшие на стеллажах рядом с толстыми книгами в закопченных переплетах, и гравюру на стене, изображавшую дракона в лесу - древний герметический символ.

— «Visita interiora terrae rectificando invenies occultum lapidem...»[124] - таково учение Валентина[125]. Он также учит, что первоматерия рассеяна повсюду, ее можно назвать душой любой субстанции, всегда уникальной и вечно тождественной себе сущностью. Это космический дух, универсальная квинтэссенция, откуда вышли все другие элементы...

— А что с ромашкой, учитель? - просунув голову в дверь, спросил Лоран.

— Ромашку ты, дружок, пересушил, так что будешь перебирать оставшуюся до вечера. Давай-ка повнимательней!

Воспользовавшись паузой, Сент-Круа спросил о загадочном алкагесте, которым якобы обладал Ван Гельмонт[126], приписывавший ему способность растворять все вещества: не является ли он всего-навсего азотнокислым аммонием?

— Отнюдь нет! Глаубер[127] тоже некогда возомнил, будто нашел универсальный растворитель, открыв сернистый натрий... Из книг об алкагесте можно составить целую библиотеку, но для начала нам надлежит кропотливо изучить лекарственные и токсичные свойства различных минералов...

— Мышьяка, - подсказал Сент-Круа, - а также азотной кислоты... И солей меди...

— Да-да, азотная кислота... Это был самый популярный растворитель для получения Древа Дианы из смеси двух металлов[128]. В древо можно затем вписать герметический символ вселенной, и на Валентиновом «Азоте» изображены двое адептов, беседующих под деревом с планетой на каждой ветке.

Он умолк и задумался. В полумраке лабораторий, в духоте запретных чердаков, в тайных подвалах ему мерещилось серое, развороченное, наполненное аллегориями девственное древо, рожденное от серебра и свинца.

Мари-Мадлен ушла в себя, помышляя исключительно о мышьяке, ртути и купоросе. Она знала, что Глазер получил новые отравляющие вещества и что его ученик Лемери[129] занимался не только растительными, но и минеральными ядами - в частности, солями сурьмы. Почему бы не использовать и те, и другие: опий наряду с сулемой, цикуту наравне с ляписом? Она вспомнила золотистый сумрак подлеска, где росли мухоморы с красными шляпками, огненно-рыжие рядовки в окружении собственных карликов и раздвоенные, грозные сине-зеленые сыроежки, когда-то давно показанные Масеттой.

Сент-Круа стоял перед атанором с лицом, погруженным в темноту. Меркурием его был не Зеленый Лев адептов и философов, а ртуть отравителей и шарлатанов. Он хотел получить золото, ни на миг не задумываясь о необходимости каких-либо духовных заслуг, и верил, что живое золото алхимиков порождает золото, точь-в-точь как одно зерно дает жизнь другому:

...прославленное злато,

Что в золото своих собратьев обращает...

— Но видите ли, - задумчиво продолжил Глазер, откупорив бутылку дорогого и крепкого юрского вина, - главный ингредиент в нашей алхимии - чистосердечие.

Мари-Мадлен не смогла сдержать улыбку и быстро взглянула на Сент-Круа, который, похоже, этого не заметил. Мистическая трансмутация человека его абсолютно не интересовала.

На улице выкрикнули двенадцатый час.

— У меня еще дела в лаборатории, - сказал Глазер.

Он всегда излучал безмятежность.

***

Хемлок очень хотелось бы узнать, с каких это пор за ней следят из глубины зеркал ядовитые растения. Желая узнать также множество других вещей, она тасует, раскладывает, перебирает карты. Таро говорит с ней на двойственном языке и, смешивая негатив с позитивом, как на плиточном полу в палаццетто Ченчи, ведет двойную игру взаимозаменяемых выпуклостей и вогнутостей. Предполагающий бесчисленные толкования Маг, оракул из оракулов, улыбается в углу из-под широкополой шляпы и косится с умудренным видом. Устремленная вперед безногая сине-желтая Смерть может также олицетворять длительность. Шесть кубков - это, безусловно, чаши со слезами, хоть и нельзя сказать, из-за чего они прольются. Карты показывают лишь то, что известно, и если не знаешь собственных желаний, то обнаружишь в предсказании только новые тайны, новые вопросы, порождающие друг друга, словно сплетающая символы зелено-красная вязь. «Мы приходим в этот мир с запечатанными приказаниями», - писал Кьеркегор.

Мари-Мадлен де Бренвилье послушно выполняла полученные приказы.

***

Отпустив Лорейяра на ночь, Сент-Круа вышел с Мари-Мадлен на улицу Пти-Лион. В холодном февральском воздухе пахло камнем - чем-то чужим и безжалостным.

— Когда нужно действовать решительно, мадам, ничто не сравнится с раствором мышьяковистой кислоты. Если же, напротив, следует придать видимость непонятной и неизлечимой болезни, лучше маленькими дозами, но ежедневно подсыпать в еду либо добавлять в клистир хорошо измельченный мышьяк. Но еще лучше отравить одежду: после стирки нижнюю часть рубашки смачивают раствором мышьяка, а затем высушивают. Внешне это совершенно незаметно, но живот и ляжки вскоре начинают кровоточить, и уже через пару дней образуются язвы, способствующие всасыванию яда...

— Да, я знаю о свойствах мышьяка: он часто применяется в составе соединений серы, реальгара или аурипигмента... Аурипигмент можно даже назвать «отцом» ядов! Все так... Но сернистые соединения обладают одним недостатком: они не растворяются в воде.

И затем, иронично щелкнув языком:

— Хотя, возможно, и растворяются, если обладаешь «чистосердечием».

Между могилами кладбища Сен-Сюльпис, или Погоста слепцов, бегали огоньки, а за каменными крестами, под малыми арками в проворно шаривших желтых пятнах, махали крыльями трепетные мотыльки света. Стучали котелки и кувшины, слышались смех, быстро заглушаемое пение и резко обрывавшийся писк свирели. В красных отсветах костров время от времени копошились люди, подскакивали капюшоны, рывками взлетали в зловещем веселье плащи. На кладбище Сен-Сюльпис, где никогда не просыхала земля, собрались на разгульный маскарад починщики старых ведер, латальщики кузнечных мехов, нищенки и кабацкие девки. Но под обносками и капюшонами кое-где угадывались переодетые клирики, пышущие похотью мещанки, просто зеваки или воры-карманники. Между кладбищем, огороженным с трех сторон высокими шестиэтажными домами, и фундаментом строящейся церкви с земляными насыпями и рвами, откуда виселицами торчали сваи, крались в ночи опасливые тени.

— Давай взглянем на праздник, - поправив маску, предложила Мари-Мадлен.

— А ты не боишься?.. Тебе не противно?..

Похоже, никто не обратил на них внимания. Над кладбищем витал смрад протухшего мяса, и неясно, исходил ли тот из неплотно закрытых гробов или от варившегося здесь же супа. Невзирая на жгучий мороз, кое-кто разделся догола, и в рыжем свете фонарей сквозь дыры в изношенных рабочих блузах виднелись омерзительные тела. В темных углах слышалось кряхтенье, ворчанье, хрипенье. Стоптанные башмаки шлепали по опрокинутым в винную грязь кувшинам, многие уже напились и, облокотившись о кресты, блевали между могилами. Обезумевшая нищенка с распахнутой грудью смеялась, переходя от одной группки к другой, вихляла бедрами в непристойном танце и изображала любовь, лаская облепленный землей череп. Тут затевались ссоры и драки, слепцы били наугад дубинами, а у мнимых паралитиков шла носом кровь.

Мари-Мадлен молча прислонилась к кладбищенской стене и, скрестив руки, плотнее натянула накидку. Она любовалась зрелищем, пристально наблюдая за тем, как бедняги поглощали суп, заливая его прямиком в глотку. Тогда у нее возникла идея, подсказанная давно прочитанным отрывком, который она успела забыть, но теперь снова вспомнила: «Геката, жена Аэта, была весьма сведущей в приготовлении ядов - именно она открыла аконит. Силу каждого из ядов она испытывала, подсыпая их в мясо, которым угощала незнакомцев. Приобретя в этом зловещем искусстве большой опыт, она отравила сначала своего отца и завладела царством...» Ведь у нее есть с собой купленный у Глазера пузырек рвотного - сурьмяного винного камня!

Женщине можно было дать хоть двадцать, хоть все шестьдесят. Выйдя из темного закоулка, она направилась к костру, невозмутимо вытирая подолом пах. Бритую из-за вшей или попросту облысевшую голову покрывала задубевшая от грязи старая мужская шапочка, над которой покачивалось длинное фазанье перо. Женщина уселась, протянула изгвазданные ноги к огню и насыпала себе миску супа. Мгновенно опорожнила ее и тут же снова наполнила. Мари-Мадлен осторожно приблизилась, когда нищенка наложила третью порцию. Никто не увидел резкого движения и не обратил внимания, как женская накидка из тонкого черного сукна с надвинутым на бархатную маску капюшоном проворно упорхнула, увлекая за собой кавалера.

Едва парочка добралась до выхода с кладбища Сен-Сюльпис, в ночной тишине раздался пронзительный предсмертный крик -жуткий и отвратительный, словно квинтэссенция боли.

— Хорошо, - прошептала запыхавшаяся Мари-Мадлен, - очень хорошо...

Она решила состричь длинные боковые букли, или «дамские усы», и сделать прическу а-ля Нинон[130], но объем оказался великоватым, и она наконец согласилась на коротенькие локоны, едва доходившие до воротника из булонских кружев.

— Как тебе моя новая прическа?

— Не в обиду вам будь сказано, но мне больше нравилась прежняя, мадам, - ответила Франсуаза Руссель, раскладывая по коробкам перчатки, надушенные франжипаном, померанцем или перчатки Филлиды; перчатки для особых случаев, потребностей и неожиданностей; испанские и неаполитанские, вышитые золотом и серебром, с цветами, плодами, бабочками и птицами.

— Дурочка!.. На, отведай-ка смородиновых цукатов...

Руссель осторожно попробовала засахаренные ягоды, которые поднесла на лезвии ножа маркиза.

— Ну, как?

— Очень вкусно, мадам.

— В самом деле?.. Можешь идти.

Мари-Мадлен совершила открытие, нашла себе новое развлечение. Яды пьянили ароматами, и пусть даже приходилось испытывать «силу каждого из них» - эти эксперименты наполняли ее бескрайним блаженством. «Совесть мучает лишь задним числом», - сдержанно признавался Сент-Круа, при встречах с которым Мари-Мадлен и сама соблюдала осторожность. Теперь она уже не лезла, как прежде, на рожон, понимая, что следует лавировать и притворяться - унизительная необходимость, претившая ее натуре, но обусловленная твердо принятым решением. Сам же Дрё простил ей этот роман - безумство, слабость, временное помрачение чувств. Он умилялся, когда ласковая, раскаявшаяся Мари-Мадлен приносила цитроновые цукаты или китайский чай - отличное средство от подагры, ценившееся на вес золота. Дочь снова стала такой или почти такой, как на квадратном портрете: прелестным созданием, отрадой на закате его дней. Возможно, она слегка легкомысленна и даже неблагоразумна, так ведь он сам виноват, что не подыскал ей достойного жениха.

Мари-Мадлен была недовольна жизнью и, недополучая любви и требовавшихся денег, нашла отдушину в жутковатых занятиях, к которым теперь пристрастилась. Ее карета останавливалась перед Центральной больницей, и Мари-Мадлен выходила вместе со служанкой, несшей плоскую корзину с артишоками, каплунами в ломтиках сала, шашлычками из перепелов, айвовым вареньем, сушками, кипрским вином и гипокрасом[131]. Окружая несчастных больных столь ценной заботой и участием, она становилась дамой-благотворительницей, которая утешала страждущих и помогала беднякам.

В три-четыре ряда стояли кровати - прямоугольные, словно ящики, занавешенные саржевыми пологами и со вставленными в скамьи тазиками по бокам. На каждом отделенном перегородкой соломенном ложе, под недреманным оком распятия, помещались несколько больных. Облака пыли, поднимаемые метущими пол августинками, сушившееся на веревках белье, солома подстилок и занавески, за которыми из приличия прятались испражнявшиеся пациенты, - все вокруг пропиталось запахами экскрементов, пота, гноя. Сквозь стоны, проклятья, урчанье и крики боли было слышно, как сиделки опорожняли подкладные судна, а монашки шептали молитвы, унося покойников, накрытых простынями с крестом.

Мари-Мадлен, вся в сером, с убранными под шелковый чепец волосами, входила в эту клоаку и успокаивала больных ангельским голоском, раздавала белой рукой драже с алькермесом и сладкие пироги с ангеликой. Нечистоплотные пациенты приветствовали ее зловонным дыханием. Питаясь лишь мутной бурдой, отдававшей дерьмом тушенкой, заплесневелыми овощами, подгнившими потрохами, лиловой тухлятиной, залитой уксусом и брошенной в мучнистое гороховое болото, они со слезами радости набрасывались на бланманже и паштеты из жаворонков.

— По вкусу ли вам этот паштет из жаворонков, несчастный мой горемыка?

— Хлюп-хлюп-хлюп, - громко чавкал объедавшийся бедолага.

Мари-Мадлен с улыбкой выжидала, бдительно стерегла. Пытливо наблюдала за агониями, запоминала вопли и аккуратно записывала, кто умирал на следующий день. Затем осторожно расспрашивала, как умирающие выгибали спину, бились головой о деревянную кровать, проклинали Господа, изрыгали богохульства, часами кричали, а затем, скрючившись от страданий, испускали дух. Выйдя на улицу, она глубоко вдыхала чистый воздух на овеваемом ветерком мосту Понт-о-Дубль. Ей нравилось вполголоса напевать:

— Мой дорогой Гийом, ты голоден? - О нет,

Мадам, я съел сутра паштет!

Гийомчик мой, Гийом,

Мы весело живем,

Детишки позабавятся, а Гийом преставится.

Она ни секунды не считала себя злодейкой.

Бóльшую часть времени Сент-Круа проводил в своей лаборатории, изобретая новые микстуры и последовательно очищая купленное у Глазера сырье. Эджиди раскрыл ему страшный «жабий секрет» и его гадючьи разновидности, благо на менильмонтанских холмах и в вожирарских полях ядовитые змеи водились в избытке. Мари-Мадлен брала на заметку эти эксперименты и не брезговала проводить их порой сама, всякий раз сталкиваясь с непредвиденными и сложными случаями. Она не верила в овеществление символов, но зато верила в мышьяк, а единственную трудность представляли оптимальная дозировка, точное ее соблюдение, включая все второстепенные пропорции, и, наконец, подбор наиболее удобной формы применения. Мари-Мадлен также знала, что, производя яда больше, чем необходимо, Сент-Круа иногда продавал надежным людям «порошок наследования», прилагая все силы для того, чтобы сделать его еще более летучим и не оставляющим никаких следов.

Весной 1664 года Бьевр вышел из берегов, по разлившейся Сене понеслись доски, дохлые псы и лопнувшие тюфяки, а под самыми окнами домов коричневатым бульоном забурлила вода. Почти никто не выбирался наружу: люди щадили лошадей и кареты, так как улицы превратились в клокочущие ручьи. Мари-Мадлен практически перестала ходить в Центральную больницу, с трудом вынося тамошние запахи, тем более что ей уже пару раз мерещились подозрительные взгляды монахинь.

— Отведай-ка ветчины...

Франсуаза Руссель взяла с тарелки ярко-розовый ломтик и с удивлением заметила, что он влажный. Возникшие после смородиновых цукатов боли в животе стали к тому времени нестерпимыми. Еще больше трех лет она будет страдать от ощущения, «будто проткнули сердце». В ту пору из особняка Бренвилье, ни с кем не простившись, исчезли одна за другой Дантю, Тибод Гуэн и Бургонь - красноротый чистильщик сапог, сочинявший всякие небылицы. В это же время Арманда Юэ, выйдя ночью по нужде, увидела, что на маленькой лестничной площадке антресолей полностью одетая госпожа маркиза светила каменщику, который замуровывал дверь (ту, что всегда оставалась запертой), стараясь не шуметь. Сама не зная почему, Арманда Юэ испугалась и никому об этом не рассказала.

В сентябре маркиз и маркиза де Бренвилье отправились на Гревскую площадь - посмотреть на казнь Клода Ле-Пти. Пошли они туда из любопытства, а также из некоторого сострадания к поэту. Невзирая на все связанные с ней ужасы, Гревская площадь была прекрасна. Со времен короля Генриха IV на месте древней виселицы стоял фонтан, но старый готический крест, внимавший последним молитвам смертников (если те, конечно, молились), и ступени к нему, по которым замеряли разливы Сены, по-прежнему оставались целыми и невредимыми. Выстроившиеся жемчужными бусами голуби увенчивали башенки построенной Боккадором[132] ратуши, украшали своими гирляндами карнизы и архитравы либо ютились на плечах статуй. В дни казней, когда возводили эшафот, на площадь опускалась огромная воронья стая, а испуганные голуби в панике разлетались.

Вначале они даже не узнали его в рубашке смертника, да и вообще мало что удавалось разглядеть. Когда палач отрубил писавшую нечестивые сатиры правую руку, донесся удар топора, но они не видели, как большой пурпурный паук упал на посыпанные песком доски, а ошеломленный, онемевший поэт выпучил глаза и поднял культю, откуда, словно из перерезанного горла, брызнула длинная алая струя. Стихотворца поволокли к костру и обложили его собственными греховными книгами, чтобы они сгорели вместе с автором. Он проявил большое мужество и достоинство, хотя палач и не прикончил жертву, перед тем как поджечь хворост: Клод Ле-Пти не заслужил подобной милости. Он ни разу не вскрикнул - лишь в толпе кое-где слышались брань и смех.

Всего через одиннадцать лет на этот же эшафот взойдет сама Мари-Мадлен, и алый поток хлынет уже из ее разрубленного горла.

Она уже давно блуждала по ничейной территории - на сумеречных просторах, где ее ничего не сдерживало и где она крушила все на своем пути, точь-в-точь как встарь разбила мешавшую ей китайскую вазу. Остановив свой выбор на Луизе, Мари-Мадлен принесла в детскую кусок торта. Как только Луиза принялась есть, малышка Мари в широком, наглухо застегнутом платье, с челкой и в детской шапочке, жестом показала, что хочет поиграть с сестрой. Тогда, охваченная внезапным сожалением, но уж никак не раскаяньем, Мари-Мадлен вырвала у Луизы торт, заставила все выблевать и напоила теплым молоком. Луиза выжила.

Вдоволь наэкспериментировавшись с так называемым «глазеровым лекарством» и убедившись в превосходных качествах этого яда, Мари-Мадлен решила перейти к делу.

Приближалась снежная буря, и под черным небом тревожно покачивались голые деревья. Мари-Мадлен достала из-под юбок пузырек и злорадно на него уставилась, а затем сморщила нос, хищно поджав губы, как изредка делала в детстве. Теперь она считала себя ни много ни мало поборницей справедливости. Открыв пузырек, Мари-Мадлен вылила все его содержимое в бульон из цесарки с дрожавшими в вермельной чашке золотистыми переливами, помешала ложкой, проверила, не осталось ли осадка, сунула пузырек обратно в карман и отнесла чашку отцу.

— Какая ты заботливая, доченька! Решила сама меня покормить.

Лишь только он взял чашку, как разразилась буря: в небе неистово завыл ветер, и в стремительном вихре закружился снег. Гостиная вмиг погрузилась во тьму, которая затопила чернилами отравительницу и смертника. Слуги уже несли канделябры. Мари-Мадлен впала в странное оцепенение, ее взгляд обратился внутрь - точь-в-точь как во время игры, и вид у нее стал отрешенный, словно она беседовала с кем-то невидимым. «Дело сделано, - хладнокровно и невозмутимо твердила всю ночь Мари-Мадлен, слушая завывания бури над пикпюсовским домом, - Ну вот и все. Это было нетрудно».

Она ошибалась - все оказалось не так просто, и положение значительно усложнилось из-за крепкого здоровья Дрё. Пришлось увеличивать дозу, но не форсировать при этом события. Вскоре у Дрё возникли необъяснимые боли и сильное кишечное расстройство. Мари-Мадлен часто его проведывала, баловала, как ребенка, даже наперекор его желанию, а по весне принялась выгуливать: вдвоем они семенили вдоль куртин голландского сада, добираясь до тенистой листвы Нелюдимой чащи, где привольно росла красивая высокая цикута с пурпурными пятнами на стеблях.

На Троицу Дрё д’Обре уехал в Оффемон, куда немного спустя отправилась со своими детьми и его дочь. Уже на следующий день состояние советника резко ухудшилось, начались приступы сильной рвоты, которые не прекращались целых три месяца - до самой его смерти. Встревоженная Мари-Мадлен ободряла, заботливо поддерживала голову, а затем снова увеличивала дозу, подсыпала порошок и тщательно размешивала ложкой. Но, вопреки всей этой слаженности, Мари-Мадлен всякий раз впадала в забытье - наступал какой-то провал в памяти, чувства притуплялись, и хотя сами события она помнила, эмоции изглаживались начисто. Впоследствии она не могла описать свои ощущения и порой вообще забывала, что давала отцу яд: за нее это делал кто-то другой.

В июле Дрё д’Обре вернулся в Пикпюс, чтобы обратиться за помощью к лучшим врачам, и дочь не преминула последовать за ним.

Мари-Мадлен иногда помогал подаренный Сент-Круа лакей -некий Жан Амлен по прозвищу Булыга: хитрец, бахвал и красавец, способный на любое бесчестье. На то, чтобы угробить Дрё д’Обре, ушло восемь месяцев: дочь давала ему яд собственными руками - всего двадцать восемь или тридцать раз, растворяя в воде либо подсыпая в еду.

— Ну, когда же все это кончится, - в изнеможении вздыхала она.

Утром 10 сентября шестидесятишестилетний Дрё д’Обре скончался. Лицо его посинело, и потому врачи произвели вскрытие, но в конечном итоге пришли к выводу, что смерть наступила от естественных причин. Уроки Эджиди не прошли даром.

Наследство кануло в бездну безумного мотовства, а также ушло на погашение самых неотложных долгов. Мари-Мадлен продолжала делать щедрые подарки, хотя и догадывалась, что положение Сент-Круа заметно улучшилось, с тех пор как к нему стал регулярно обращаться за помощью некто Пеннотье. Блестящий, галантный, весьма обходительный, имевший связи в свете Пеннотье был высоким и румяным, с подбородком в виде ангельской попки и горел желанием выбиться в люди. Когда-то давно Бренвилье выручили этого человека, оказавшегося в щекотливом положении, и впоследствии тот сделал стремительную карьеру, получив доходную, необременительную должность генерального сборщика церковных налогов и государственного казначея провинции Лангедок.

Затаив дыхание, Мари-Мадлен покупала в кредит собольи воротники, черепаховые и золоченые шкатулки, веера, вышитые чепчики и десятки парчовых роб, поверх которых, согласно последней моде, надлежало носить пюисские либо английские кружева. Их с Сент-Круа потребности оставались неутолимыми, безграничными, и неважно, каким способом добывались деньги.

Сменив отца на посту гражданского наместника Шатле, Антуан д’Обре покинул свои владения в Виллекуа и обосновался с Мари-Терезой в Париже. Они жили в квартале Сен-Марсо - в боковом флигеле того же особняка вскоре после смерти своей жены от родов поселился и Александр. Большая часть наследства перешла к братьям, Анриетта тоже получила изрядную долю - в общем, пора было действовать.

Как и во время визитов к Глазеру, Мари-Мадлен велела остановить карету поодаль и пошла дальше пешком. Побывав в своем поместье Нора всего три-четыре раза, Мари-Мадлен не успела к нему привязаться, но стоило кому-либо прикоснуться к ее добру, она яростно становилась на защиту своего имущества. Дело в том,

что по требованию кредиторов суд постановил пустить имение с молотка. Нет уж, Нора не достанется никому!

Летним воскресным днем, в страдную пору, на пожухших склонах трещали сверчки. Накануне убрали зерно, и теперь все ушли на мессу: поля опустели, на цепях дремали псы. Мари-Мадлен быстро шагала, вздрагивая и обливаясь потом под длинной накидкой, где прятала кувшин с маслом, ветошь и огниво. Она прихватила ключ от калитки и вспоминала, как пробраться с южной стороны на маленькую террасу. Надо было торопиться.

Залаяли собаки, и Мари-Мадлен испугалась, как бы их не спустили с цепи. Собравшись с мужеством и проворно перебежав через террасу, она сняла туфлю и разбила ею стекло, повернула шпингалет и помчалась по галерее в гостиную, где большие шелковые гобелены касались паркета. Едва Мари-Мадлен засунула под лакированный комод смоченную маслом ветошь, как послышалась чья-то поступь: уверенные и тяжелые шаги мажордома, которого никогда не сбить с намеченного пути, приблизились к единственной двери комнаты. Ноги Мари-Мадлен приросли к полу. Еще пара секунд, и ее обнаружат, схватят. Нечеловеческим усилием удалось оторваться от паркета и спрятаться за гобеленом.

— Есть здесь кто? - спросил грубый голос.

Она слышала, как молотом стучит сердце, и догадывалась, что человек ходит по комнате, внимательно и недоверчиво, словно что-то учуяв, останавливается у схрона. Мажордом подождал, не решаясь уйти.

— Есть здесь кто? - повторил он.

Сделал шаг, подвинул кресло, обождал еще чуть-чуть, затем направился к двери. Там снова остановился, повернул обратно, подозрительно замер. Время застыло, поджигательница за гобеленом затаила дыхание - казалось, прошла целая вечность. Наконец мажордом ушел. К Мари-Мадлен вернулся слух: тяжелые, уверенные шаги постепенно затихли в коридоре, спустились по лестнице в подвал. Разбитое окно осталось незамеченным.

Силы умножились, уверенность стала нерушимой, и в этой блестящей победе над опасностью Мари-Мадлен усмотрела добрый знак. Не зря надела она опаловое ожерелье! Теперь уж никто не скажет, что весь этот путь проделан напрасно. Как только ветошь вспыхнула и задымилась, а лакированный комод и гобелены лизнул огонь, Мари-Мадлен выбежала и понеслась над землей, точно дарящая злая фея. Она спряталась в роще через дорогу и дождалась, пока из окон вырвались большие золотые языки. Она не могла оторвать взор от вихрившихся клубов дыма, пылавших штор, снопов искр, белевших серебряными блестками в ярких лучах летнего солнца. Мари-Мадлен любовалась пожаром, как любуются фейерверком, и, лишь только заслышав сельский набат, со сладострастным вздохом двинулась в обратный путь.

Дабы освежиться и перебить запах пота перед встречей с Сент-Круа, она намазала тело привезенным из Италии жасминовым маслом.

— Когда-нибудь у нас не останется ни гроша, душа моя...

Их взгляды встретились, и они поняли друг друга. Она расхохоталась:

— Пистолетная пуля в бульоне!

— Нужно устроить так, чтобы на службу к твоим братьям нанялся Булыга. Вот что нам нужно...

Она обмотала ему шею своими волосами, которые снова отрастила.

Мари-Мадлен считала, что в тридцать семь рожать поздновато, но Масетта умерла, а принимать порошки Сент-Круа она боялась. Ребенок появился на свет летом, и она вновь пережила все ужасы деторождения. Младенца назвали Франсуа де Бренвилье, хоть он был не от маркиза, да мать и сама толком не знала, от кого он - от Сент-Круа или Пуже де Надайяка, капитана легкой конницы и дальнего родственника Клемана (если, конечно, не от какого-нибудь другого его родственника). Мари-Мадлен считала Франсуа просто одним из своих сыновей и любила его не больше прочих.

Она изменилась, разучилась владеть собой, и ее мало-помалу покидала необходимая для преступника собранность. Воля оставалась, как прежде, твердой, но что-то надломилось, угрожая крахом. В подпитии Мари-Мадлен говорила лишнее, часто распускалась, показывала язык своему отражению в зеркале или безумно рыдала из-за морщинки, дряблой кожи на прекрасной шее, бледных щек. Порой она угрюмо рассматривала свои сильные руки с неожиданно вытянувшимися пальцами и миндалевидными ногтями - не слишком ухоженными, но и не грязными: еще молодые, однако Уже характерные руки с очень длинным, как у всех мечтателей, большим перстом.

В Амбуазском тупике Сент-Круа и Мари-Мадлен снова получили нужные препараты, и, договорившись о необходимости решительных действий, остановились на смеси сублимированной ртути и растительных алкалоидов. Прежде чем перейти к делу, Сент-Круа заставил свою сообщницу подписать два векселя - на двадцать пять и тридцать тысяч ливров, которые аккуратно сложил и спрятал в обитой тисненым сафьяном красной шкатулке. То была своеобразная страховка на случай неудачи, ведь после того как покушение на гражданского наместника на Орлеанской дороге сорвалось, а нанятые маркизой убийцы получили деньги, так и не выполнив своих обязательств, следовало предусмотреть любые неожиданности.

Поступив в услужение к братьям д’Обре, Булыга пообещал мигом все обстряпать. Ему посулили сто пистолей, а если он доведет дело до конца, его будущее можно считать обеспеченным, так что вскоре лакей завоевал полное доверие хозяев и даже начал подавать на стол. Негодяй знал себе цену, а маркиза все еще была недурна собой. Как-то вечером, когда он принес ей секретную записку от Сент-Круа, Мари-Мадлен взглянула на посыльного в косых солнечных лучах и вдруг вспомнила свой давнишний ужас:

«Господин советник не больно-то обрадуется, коли узнает, чем вы тут занимались...»

Она провела рукой по Глазам. Да нет, пустяки, всего-навсего прежний кошмар...

— Ты славный парень, Булыга. Выпей со мной винца...

Сперва Булыга решил, что ослышался, но потом все понял и криво усмехнулся. Мари-Мадлен де Бренвилье опередила события. «Это судьба, - подумала она, - злой рок». Как в античных трагедиях, которые она часто вспоминала. Раз уж так вышло, нужно взять инициативу в свои руки, тем более что у Булыги нет ни заячьей губы, ни копны жирных волос. Мари-Мадлен оказалась во власти лакея, впала в унизительную зависимость, но не отчаивалась, поскольку сама этого хотела, и давнишнему страху недоставало только этого позорного падения. Дабы судьба не ускользнула, как песок сквозь пальцы, необходимо закрепить ее роковым повтором. Мари-Мадлен проревела всю ночь, но с тех пор отбросила уже всякий стыд.

Арманда Юэ была племянницей аптекаря, умела читать и потому ставила маркизе клистиры после исчезновения Дантю. Курносая, смекалистая Арманда со страхом вспоминала случайно подсмотренную ночью сцену, но любопытство пересиливало страх. Она много думала о Дантю, Тибод Гуэн и Бургони, которые вроде бы не собирались никуда уходить, но в один прекрасный день как сквозь землю провалились. Конечно, тут изредка недоплачивали, но местечко ведь было неплохое, работа нетрудная, маркиза каждый день уезжала из дому, а за детьми присматривали две старых служанки да учитель Брианкур - бакалавр богословия с нежнорозовым лицом и приятным голосом, который всегда очень вежливо здоровался со всеми, даже с челядью.

Арманда расставляла духи и кремы на туалетном столике госпожи, когда та вошла в комнатку вся растрепанная, взъерошенная, сжимая в руках обитую синим бархатом шкатулку с серебряными гвоздиками. Шатаясь, Мари-Мадлен шагнула вперед: на лице кровь, глаза горят застывшим металлическим блеском. Арманда молчала - ей уже не впервой доводилось видеть мадам пьяной.

— Ты никогда не видела этой шкатулки, мерзавка? - тягучим голосом начала Мари-Мадлен. - А ведь тут внутри порошок, с его помощью можно отомстить всем врагам... Всем... Врагам... Погоди, мерзавка, я тебе покажу... Порошок наследования... Видишь?... Он помогает сколачивать большие состояния... Получать крупные наследства...

Порошок наследования. При этих словах Арманда вздрогнула, в ту же секунду решив вернуться к родителям. Но одновременно захотелось остаться у маркизы, чтобы узнать, чем все обернется. Не раздеваясь, Мари-Мадлен рухнула на кровать и забылась тяжелым сном. Очнулась она посреди ночи и потребовала настойки цикория.

Арманда смотрела, как госпожа неудержимо утоляет жажду: по лицу растекались румяна, перемешанные с потом и слюной.

— О чем это я давеча врала?.. Ах, да... Молола всякий вздор. Не обращай внимания, Арманда, и постарайся все забыть, - припугнула она.

Горничная кивнула. Пару недель назад мадам уже говорила, что умеет избавляться от тех, кто ей мешает. А в другой раз даже грозилась отравить ее саму...

Мари-Мадлен рассказала о яде мадмуазель Леруа — новенькой, едва знакомой камеристке, и невзрачная, слегка горбатая, очень сдержанная девушка чуть не подавилась. Все вокруг шушукались. Служанки порою замечали в комнате Мари-Мадлен флаконы с белым порошком и подозрительные коробочки, которые она даже не удосуживалась спрятать. Теперь в особняке Бренвилье царила нереальная, абсурдная, туманно-фантасмагорическая атмосфера. Все ожидали необычного, чрезвычайного события - из тех, что изображают только на сцене. Впрочем, после того как генерал-лейтенант полиции де ла Рейни[133] приказал установить фонари и канделябры на окнах для освещения улиц, весь город и так приобрел театральный облик.

— Это великое благодеяние, - сказал Антуан д’Обре, - так же, как и расселение Двора чудес[134]. Такими темпами господин де ла Рейни скоро превратит Париж в самый безопасный город на свете.

Дав задний ход поднесенному ко рту абрикосу, господин Кусте с приличествующей секретарю поспешностью согласился:

— Безусловно, сударь. У всякого города свои гуморы, и нет ничего лучше основательной чистки.

Булыга поставил перед гражданским наместником бокал испанского вина, которым Антуан ежедневно завершал обед. Д’Обре поднес бокал к губам, сделал глоток и тотчас выплюнул.

— Что ты мне подсунул, мерзавец? Неужто отравить меня захотел?.. Взгляните, господин Кусте.

Секретарь перелил пару капель в ложку и заявил, что слышит резкий запах купороса. Свиная кожа на лице гражданского наместника побелела еще сильнее, но Булыга не растерялся: извинившись, проворно выплеснул остатки в пепельницу.

— Пустяки, сударь. Этот шельмец Лакруа, верно, выпил утром лекарства, да и поставил потом свой бокал к чистым.

Клеман де Бренвилье содержал высокую брюнетку Дюфе, которая чудесно играла Селимену. Они ходили за покупками в галерею Пале-Рояль, гуляли по Ла-Рену или пили кофе - новый напиток, который Прокопио деи Колтелли[135] подавал в армянской лавке на сен-жерменской ярмарке. Мари-Мадлен чуть не лопнула от злости. Она не допускала по отношению к себе тех вольностей, которые сама допускала по отношению к другим. Не пасть жертвой интриги было для нее делом чести. Да как они смеют! Она устроила жуткую сцену, разбила целую груду посуды и даже надумала заколоть Дюфе кинжалом. Поведение Клемана в глазах Мари-Мадлен не оправдывали ни ее собственный роман с Сент-Круа, ни мимолетные приключения, ни двухнедельная связь с молодым Брианкуром.

— Ты же такая умница и должна понимать, что любая огласка разрушит наши планы. Своим упряством ты рискуешь подорвать всю нашу затею, - сказал Сент-Круа, поставив на большой, загроможденный ретортами и тиглями стол новый флакон. Стоявшая у окна Мари-Мадлен резко обернулась.

— Ты прав, дружок. Сначала нужно покончить с братьями.

— Ну да, большое состояние... Крупное наследство...

Он задержал судорожно сжатую руку между сердцем и левым плечом.

Мари-Мадлен отказалась от мысли убивать Дюфе, сделав вид, будто ломала комедию и всерьез не задумывалась об отравлении. Теперь она лишь выкрикивала при встречах с Клеманом проклятья. Памятуя об Анриетте, удерживавшей в Пикпюсе свою долю наследства, Мари-Мадлен послала ей корзину сладостей, но кармелитка постилась и потому не стала их даже пробовать. Пришлось начинать все сначала.

Гражданский наместник и Мари-Тереза отправились вместе с Александром в свое имение Виллекуа, дабы отпраздновать Пасху, выпавшую в этом году на шестое апреля. Они взяли с собой единственного слугу - Булыгу, который во время пребывания в Пикардии должен был помогать на кухне, и лакея Жана Гулена, прислуживавшего за столом. Д’Обре пригласили нескольких друзей, и всем, кто ел мясной пирог, стало потом очень скверно - особенно глухому, как тетерев, и прожорливому, как саранча, старому юрисконсульту дю Ге, который чуть не отдал Богу душу. Когда они вернулись 12 апреля в Париж, Антуан д’Обре постарел за несколько Дней лет на тридцать. Его мучения длились три месяца.

Больной жаловался на обжигающий огонь в животе, и потому жена приказала постелить ему на первом этаже - в комнате с окнами на север, где всегда было прохладно. Несчастный испытывал неописуемые страдания, громко рыгал и тужился, все внутренности выкручивались, и он насилу мог удержать в желудке хоть немного бульона. Александр весь высох и превратился в обтянутый пергаментной кожей скелет, глаза словно провалились внутрь головы, а волосы выпали, не считая парочки прилипших к лысому черепу прядей. От тела исходило столь невыносимое зловоние, что в комнате могли оставаться лишь Булыга - по известным причинам, Мари-Тереза - из супружеской верности, да еще кармелитка - из христианского милосердия и ради умерщвления плоти. Сидя у изголовья больного, Мари-Тереза с ужасом смотрела на озлобленного, раздражительного человека, от которого она ждала ребенка, Анриетта перебирала четки, а с виду совсем небрезгливый Булыга убирал испражнения или переносил господина на другую кровать, пока меняли постель. При этом он успевал регулярно информировать Мари-Мадлен.

— Эх, мадам, ну и канитель развел этот малый! Куча хлопот от него, и я уже не знаю, когда он наконец подохнет!

— Перестань, ты ведь хороший парень, и оказал мне большую услугу...

В мае Мари-Мадлен уехала в замок де Сен под Вервеном, где когда-то провела свою первую брачную ночь. То было серо-розовое сельское строение с заросшими мхом статуями и маленькими окнами, в которых отражалось вечернее солнце. Мари-Мадлен взяла с собой Брианкура и детей. Без конца твердя о «чести» и «мирской славе», она постоянно говорила, что хочет жить на широкую ногу, и внезапно решила обеспечить блестящее будущее (как она выражалась, «добротный дом») своим детям, чья судьба дотоле так мало ее заботила. Луиза выйдет замуж за богача, Жан вскоре тоже станет гражданским наместником, а Мари и Франсуа получат роскошное приданое.

— Ты же прекрасно понимаешь, солнышко, - поставив бокал, сказала она Брианкуру, - у нас впереди много дел.

Он посмотрел на нее с любопытством и смущением.

— Сейчас мы заняты устранением гражданского наместника -его пост займет мой сын, а заодно уберем и зажиточного придворного советника. Но это не все, ясное мое солнышко, нужно еще кое-что сделать. Скоро мы вернемся в Париж...

Она думала о Мари-Терезе и Анриетте. Растерянный и перепуганный Брианкур бросился к ее ногам.

— Умоляю, откажись от этих замыслов... Распутство тебя погубит.

Закрыв ему рот рукой, она осыпала поцелуями нежно-розовые щеки.

Каждый день Мари-Мадлен раскрывала ему подробности своих злодеяний, и каждый день он узнавал о каком-нибудь новом преступлении. Она ничуть не раскаивалась в убийстве братьев, которые, по ее словам, гроша ломаного не стоили, но, заводя речь об отце, изредка могла и всплакнуть. На следующий день после одного из таких признаний она фурией ворвалась к Брианкуру.

— Я рассказала тебе о разных мелочах и теперь очень жалею. Ведь это вопрос твоей и моей жизни, а ты - жалкий слюнтяй, ничтожество.

— Я никому ничего не скажу, но раз ты мной недовольна, позволь мне вернуться в Париж.

Она вмиг смягчилась:

— Нет-нет, если только ты будешь держать язык за зубами... А я в этом уверена... Я тебя озолочу, - легкомысленно пообещала она, хотя уже промотала почти все свое золото.

После полудня приехал Сент-Круа и долго беседовал с Мари-Мадлен, а затем и с молодым учителем, заверив его в дружеских чувствах и попросив заботливо ухаживать за маленьким Франсуа, которого горячо любил.

Словом, Брианкур вел там довольно странную жизнь.

***

— Истина - часть речи, обойденная молчанием, - говорит X. — Разве это не одна из наших любимых фраз?

— Прошу тебя, помолчи.

Хемлок проводит рукой по глазам - это движение она совершает все чаще, оно становится чуть ли не манией.

Какая истина, какое молчание возможны после встречи в музее Гальера, и что собой представляет наша жизнь, раз мы съели вместе пуд соли? Хемлок задумывается о соли вообще, которую багдадские караваны привозили в Индию или даже в Китай - то через пустыни, то над причудливыми ущельями. Об отложившейся в мергеле соли высохших морей, соли живых источников, сиреневой океанской соли, торфяной соли, хитроумными способами выделяемой в Нидерландах. В старину, прежде чем выставить голову казненного в назидание грешникам, палач варил ее с солью, чтобы она не слишком быстро разлагалась, и с тмином, дабы отогнать домашнюю птицу и ворон. Но что сказать о похищенной и случайно оказавшейся в Берси голове, которой Мари-Мадлен любовалась в морге? О сером шаре с прилипшими прядями и выпученными, побелевшими, как у вареной рыбы, глазами? Конечно, мерзко. Но сколько соли в моих слезах? Надо бы засолить голову в слезах и зарыть в горшке с базиликом, точно голову оплаканного Изабеллой Лоренцо[136]. Надо бы... и сама не знаю, что надо сделать. Устала. Боюсь ослепнуть. Но, что бы ни случилось, X., ты останешься со мной навсегда, immer wirst du bei mir sein...

X. не в силах ответить и пристально смотрит на Хемлок, судорожно сжимая скрюченными руками подлокотники. С коленей соскальзывает книга, распахиваясь на «Юдифи» Мантеньи из Уффици[137].

Изображенная со спины Юдифь, написанная гибкими, подчеркнутыми белым мелом мазками, с манерным отвращением опускает голову Олоферна в протянутый служанкой мешок. Юдифь хладнокровна, уравновешена - она знает, что делать, упирается левой ногой, а согнутую правую свободно отставляет в сторону. В ней нет ничего упыриного. Легко представить ее состарившейся матроной, хранительницей очага, дебелой бабой из Писания.

Хемлок со вздохом поднимает книгу. Вечно приходится все поднимать. Она рассеянно смотрит на иллюстрацию и ненадолго вспоминает еще висящую на лестнице «Юдифь» Таддео Дзуккари -опасную белокурую красавицу с выпуклым лбом и заплетенными в виде раковин косами, заступницу, которая потрясает обагренным мечом и держит голову Олоферна за волосы.

***

Когда вошел ювелир, Мари-Мадлен сидела на стульчаке с зеленой бахромой. Спокойно подтеревшись тряпкой, которую протянула служанка, она не спеша опустила юбки и попросила показать драгоценности. Едва купец раскрыл футляры, тотчас вспыхнул ослепительный свет: точно пожары во мгле, засверкали мексиканские опалы.

Мари-Мадлен встретилась с камнями взглядом. Все они словно заговорили одновременно. Она слегка смутилась, но в конце концов все же выбрала два огромных, оправленных в перстни - их привез некий испанец, позднее угодивший в засаду и убитый в Бордо.

Как только маркиза отпустила купца, ей доложили, что Мари слегла. Закрыв глаза и невнятно стеная в бессловесном бреду, девочка мотала на подушке тяжелой покрасневшей головой. Врач готовился к кровопусканию.

— Крапивная лихорадка, мадам, или попросту крапивница, - сообщил Диафуарус и затем промучил Мари еще четыре дня.

Время от времени Мари-Мадлен проведывала ребенка, который унаследовал ее лазоревые глаза, улыбку и вызывал безотчетную нежность. «Пустяки, - думала она, - ничего серьезного, Мари выживет». Но на рассвете пятого дня ее разбудили служанки: Мари умирала. Утопив голову в подушках, точно камень в речном иле, с уже потускневшими глазами и помятыми под кружевной шапочкой волосами, девочка никого не узнавала, но, внезапно приподнявшись в последнем усилии, попыталась что-то сказать, хоть так и не научилась говорить, и с кратким вскриком повалилась замертво. Ей едва исполнилось девять лет.

Мари-Мадлен горевала и безудержно рыдала, сидя у гробика в карете, ехавшей в Оффемон. Когда-то она уже сопровождала тело господина де Монтьеля, от которого сильно воняло, а с его головы скатывалась шляпа. Карета с большими окованными железом колесами гремела и подскакивала на ухабах, о ее стенки неравномерно стучали кожаные шторы с тисненой итальянской вязью.

Тем временем состояние гражданского наместника резко ухудшилось, и 17 июня, выжженный внутренним огнем, ослабленный беспрестанной рвотой и обезумевший от боли, Антуан д’Обре преставился. Уже на следующий день Булыга со смехом рассказывал Мари-Мадлен, как встряхнул покойника перед погребением:

— При жизни такому бы не бывать! Но раз уж он окочурился, след похоронить...

Впрочем, все происходило не так уж быстро. Мари-Тереза д’Обре настояла на вскрытии, и выяснилось, что печень поражена гангреной, а желудок и тонкие кишки разрыхлились и почернели. Отсюда был сделан вывод, что гражданского наместника отравили, однако никто не попал под подозрение.

Молчаливая, нелюдимая Мари-Тереза удалилась в босеронское имение Виллекуа, полученное ею в приданое, и там родила от уже покойного мужа ребенка - плаксивую девочку с кожей цвета белого меда и длинными ресницами.

Александр заболел вслед за братом, но страдания его затянулись. Александра терзали внутренние и наружные боли, любая поза доставляла мучения, в постели он впадал в смертную тоску, но, едва встав, просил, чтобы его уложили обратно. Он умер в сентябре - тоже произвели вскрытие, и личный врач гражданского наместника доктор Башо, хирурги Дюво и Дюпре вместе с аптекарем Гаваром в один голос заявили, что усопший был отравлен. Ни о чем не подозревавший бедняга завещал Булыге триста ливров за добрую и верную службу, каковую сумму лакею беспрекословно выплатили.

Кроме того Булыга наслаждался всеми материальными и физическими благами, а Сент-Круа даже помог его дальнему родственнику Базилю поступить к Бренвилье лакеем. Вскоре после смерти Александра, занимаясь в соседней комнатке своими делами, Леруа и Арманда подсмотрели, как Булыга вошел в покои мадам, и подслушали, как оба смеялись и непристойно шутили. Когда объявили о приходе господина Кусте, по глухому шуму откидываемых подушек и скрипу отдергиваемой шторы служанки догадались, что Булыга спрятался за кроватью.

— Подходящее местечко для лакея! - не сдержавшись, проворчала Леруа.

— Господи, мадмуазель! - прошептала Арманда. - Не болтайте лишнего!

Старая дева не раз застигала мадам и Булыгу в пикантных ситуациях и хорошо знала, о чем говорит. Она также нередко обменивалась с Армандой Юэ многозначительными, понимающими взглядами.

С некоторых пор Булыгу регулярно отправляли с лакомствами в Пикпюс, но, очевидно, сам Дух святой предостерегал кармелитку к ним прикасаться. В это же время жившая в Виллекуа Мари-Тереза получила от маркизы корзину инжира и весьма аппетитное миндальное печенье, но вкус показался ей подозрительным, и она тотчас все выплюнула. Печенье вместе с инжиром выбросили в навоз, и склевавшие их индейки в тот же день околели. Когда об этом сообщили Мари-Терезе д’Обре, она призадумалась.

Мари-Мадлен выходила из себя и теряла терпение.

— Нужно покончить с этим за два месяца - раз и навсегда! Тебе ясно, солнышко? Никакая жалость тут неуместна! Ты в курсе, что кармелитка писала господину де Бренвилье и называла тебя «плутом и развратником»? Остерегайся святош, не то сам станешь таким же...

Незлобивый Брианкур попросил Леруа предупредить Анриетту и мадам д’Обре, но Мари-Мадлен обо всем догадалась, и он лишь подставил под удар самого себя. Из предосторожности Брианкур принимал купленную за бесценок на Новом мосту панацею и поддельный антидот, которым пользовался маркиз: хотя тот и не был чересчур строгим супругом, жена регулярно подкармливала его «глазеровым лекарством». Зная об этом, Сент-Круа вскоре передал Клеману необходимое противоядие, рассудив, что овдовевшая Мари-Мадлен поспешит устранить и Элизабет. Сент-Круа привязался к жене еще в черные дни и дорожил ее обществом, а потому решил любой ценой сохранить жизнь маркизу де Бренвилье, которого считал к тому же собратом по несчастью.

Стремглав спешивший навстречу разорению и одетый по последнему писку моды в камзол с огромными карманами, Клеман любил иногда ходить в недавно открытую оперу, чтобы послушать «Помону» Камбера[138], или, засунув руки в рысью муфту, гулять по Люксембургскому саду. Теперь он почти безвылазно сидел в притонах, безнадежно увяз в долгах и сильно изменился внешне. От ядов и противоядий выпали зубы, однако новая мода на парики infolio[139] помогала скрывать лысину. Он приволакивал ногу и ослеп на один глаз, согнулся в три погибели из-за расстройства пищеварения и, самое главное, нисколько не заблуждался насчет причины собственных хворей.

Чаще всего Клеман, Мари-Мадлен и помрачневший с некоторых пор Сент-Круа обедали за одним столом. Сидевшего у буфета маркиза заботливо обслуживал приставленный слуга, и когда тот подливал вина, Клеман всегда просил не менять, а лишь ополоснуть бокал. Говорили они мало. Рассматривая свою жену, Клеман словно решал ребус: эта женщина стала для него чужой, будто незнакомка, недавно выскочившая из чьей-то постели, и он глядел на восковой, елейный лик святой в стеклянном гробу, на лживое лицо с синевой под глазами, с извечным засосом на шее, с извечной печатью бесчувственности, скверны, погибели...

— Adultera, ergo vertefica[140], - говаривал Брианкур.

Брианкур слишком много знал, но не желал участвовать в затеях Мари-Мадлен и даже осмеливался их расстраивать, потому она решила от него избавиться. Тогда в услужение к Брианкуру поступил Базиль, который подавал еду и питье, но делал это столь навязчиво, что бакалавр заподозрил неладное. Брианкур обругал и даже пнул Базиля под зад, отказавшись от его услуг в столь оскорбительной форме, что Мари-Мадлен пришлось разжаловать никудышного лакея. Нужно было придумать другой способ.

Мари-Мадлен неожиданно вышла ему навстречу из-за угла вязовой аллеи.

— Ты меня избегаешь, ясное солнышко? Я хочу показать тебе великолепную вещь - большую золотисто-розовую кровать с английским муаром, вышитыми основанием и балдахином, которую господин де Сент-Круа заложил, а я недавно выкупила. Сегодня же велю застелить ее у себя в комнате. Не хочешь прийти и поваляться?

Брианкур побледнел. Он знал, с кем имеет дело и какую опасность представляет сам, но она была Цирцеей - властвовавшей над ним злой волшебницей, не говоря уж о том, что в двадцать лет спать одному жестковато. В общем, он согласился, а она странно Улыбнулась одними уголками искривленных губ.

— Приходи в полночь, милый мой ангел, но только ни минутой раньше: мне нужно еще рассчитаться с гувернанткой.

Брианкур опомнился: ему явно подстроили ловушку, и чем больше он думал, тем сильнее в этом убеждался.

С галереи, опоясывавшей башенку отдаленного крыла, хорошо просматривались окна Мари-Мадлен по ту сторону парадного двора. В этой-то галерее уже к десяти часам вечера Брианкур занял наблюдательный пост. Маркиза не задернула шторы, и сквозь стекла виднелась ярко освещенная просторная комната с закрытым камином, отделанным деревом, с обитой малиновым бархатом мебелью и расписным золоченым шкафчиком в глубине. На возвышении стояла красивая, новая, богато украшенная кровать. Брианкур видел, как служанки раздели Мари-Мадлен и погасили подсвечники, кроме одного, после чего она всех отпустила. В половине двенадцатого Мари-Мадлен схватила канделябр, суетливо покружилась по комнате, а затем подошла к камину и открыла его. Оттуда вылез Сент-Круа, переодетый в дрянной камзол и дрянной плащ, в старой выщипанной шляпе. Мари-Мадлен и Сент-Круа бросились друг другу в объятья и принялись так страстно целоваться, что «ясному солнышку» стало неловко. Издали это напоминало кукольный театр: две большие марионетки казались старыми и пожухшими на фоне застывших декораций и хрупкой, точно восковой, мебели. Массивные ломкие шторы выглядели пластилиновыми - от них веяло глянцевитым, ледяным холодом предумышленного убийства.

Брианкур был не робкого десятка и хотел посмотреть, как далеко зайдет двоедушие Мари-Мадлен, в тайне надеясь, что этот чрезвычайный случай поможет освободиться от ненавистного ига. Когда Сент-Круа снова спрятался в камине, Брианкур постучал в дверь маркизы. Заметив его волнение, Мари-Мадлен помрачнела и что-то заподозрила: в свете канделябра на ее лице проступила желтая маска досады.

— Что с тобой? Не хочешь заходить?

Он вошел, и Мари-Мадлен показала на кровать:

— Посмотри, какая красивая!

— Да, она прекрасна.

— Ну так давай приляжем!

Она поставила подсвечник на круглый столик и, сняв домашний халат, нагишом прыгнула в постель. Брианкур стоял в замешательстве, не собираясь раздеваться.

— Да что с тобой?

— Меня удручает ваша жестокость, мадам. Что я вам сделал? Почему вы приказали Базилю меня отравить, а Сент-Круа - заколоть меня кинжалом?

Едва он устремился к камину, Мари-Мадлен выскочила из постели и с громким криком, точно хищный зверь, вцепилась Бри-анкуру в затылок. Бакалавр вырвался в тот самый миг, когда вылезший из камина Сент-Круа заметил, что канделябр еще горит, и бросился наутек. Затем Мари-Мадлен покатилась по полу, выкрикивая, что не хочет больше жить, после чего резко встала, помчалась к туалетному столику и вынула из выдвижного ящика полную коробку белого порошка, которую Брианкур тотчас вырвал у нее из рук. Тогда маркиза бросилась к его ногам.

— Дружочек, солнышко мое! Я никогда не желала тебе зла и никогда бы сделала тебе ничего плохого! Но отныне для меня все кончено! Я понимаю, что не переживу этого!..

Он холодно перебил эти мелодраматические излияния:

— Перестань и успокойся. Я прощаю тебя и навсегда забуду о том, что ты сделала, но только пообещай, что не будешь травиться.

Мари-Мадлен пообещала, давясь слезами.

— Ну а если хотите избавиться от моего присутствия, мадам, нет ничего проще: позвольте мне завтра же покинуть этот дом.

Он заставил ее лечь, а сам сел у изголовья, и оба оставались в столь непривычном положении до шести часов утра. Теперь уже он властвовал над ней, командовал и даже отчитывал. Эта долгожданная крутая перемена заметно повысила его самооценку: он победил.

В тот же день Брианкур обратился к профессору Бокаже, по рекомендации которого и поступил к Бренвилье.

— Я должен раскрыть вам большой секрет, сударь. Я уверен, что получу от вас добрый совет и что вы расскажете о происходящем господину премьер-министру, у которого часто бываете, дабы он навел порядок...

Услышав секрет Брианкура, побледневший господин Бокаже принялся настойчиво убеждать его ничего не говорить кюре Сен-Поля, а, главное, не слишком поспешно уезжать из дома Бренвилье, прибавив, что подыщет Брианкуру другое местечко. Бокаже Полагал, что, если нанести хотя бы небольшой удар по вершине иерархической пирамиды, то может рухнуть вся система. Маркиза де Бренвилье, волею Господа рожденная в семье потомственных юристов, по определению не может быть преступницей, ибо навеки осенена печатью невинности. Потому следует обо всем помалкивать и скорее забыть.

Однако Брианкур остался при своем мнении. Когда вечером следующего дня он проезжал вблизи Сен-Поля, раздалось несколько выстрелов, а одна пуля даже пробила его камзол. Вооружившись двумя пистолетами, Брианкур отправился к Сент-Круа и в резких выражениях, торопливо срывавшихся с дрожащих губ, обозвал его негодяем, злодеем и заявил, что его колесуют за убийство нескольких знатных особ.

— Замолчите, сударь! Вы сами не знаете, что несете. Я никого не убивал, но если хотите немного прогуляться за Главной больницей с прихваченными вами пистолетами, я готов дать любую сатисфакцию.

— Я не военный и не собираюсь драться. Я просто взял их на тот случай, если придется обороняться.

Сент-Круа с таким безразличием пожал плечами, что, смущенный внешностью человека, столь поразительного похожего на Мари-Мадлен, Брианкур развернулся и без единого слова вышел.

Через пару недель после этой встречи Брианкур уединился в Обервилье-ле-Вертю и жил впредь уроками, которые давал в коллеже Оратории. Несколько месяцев спустя его навестила Мари-Мадлен - с усыпанным мушками лицом и прической юрлюберлю от мадмуазель Канийя.

Он искусно скрыл свои чувства.

Точно побитая морозом цикута, Мари-Мадлен ощущала приближение гибели. Сент-Круа не любит ее, и она в полной его власти. Какая же она дура, что писала ему, заверила два обязательства, передавала яды! Какая же она дура, что выбрала именно его! Мари-Мадлен горько обо всем сожалела. Прежде всего нужно забрать сафьяновую шкатулку, которую она уже давно и весьма настойчиво требовала вернуть. «Если же он не захочет, я найду способ, как с ним расправиться, или даже заколю его сама», - наивно рассуждала Мари-Мадлен, охваченная ребяческим звериным гневом. В отчаянии она подумывала о самоубийстве, а тем временем застарелый страх ухмылялся своей заячьей губой.

Как-то раз перед ней не открылась дверь лаборатории. Униженная и осмеянная Мари-Мадлен написала Сент-Круа, умоляя вернуть шкатулку. Он не ответил - не потому, что хотел ее помучить, а оттого, что не желал расставаться со столь ценной уликой. Умри он раньше, тогда Мари-Мадлен, конечно, будет вправе распоряжаться шкатулкой, о чем он написал два года назад в завещании:

«Смиреннейше прошу тех, в чьи руки попадет сия шкатулка, сделать мне одолжение и передать ее лично в руки маркизе де Бренвилье, проживающей на улице Нёв-Сен-Поль, ввиду того, что содержимое оной шкатулки имеет к ней непосредственное отношение, принадлежит лишь ей одной и к тому же не принесет пользы никому на свете, кроме нее. В случае же если она умрет раньше меня, прошу сжечь оную шкатулку вместе во всем содержимым, не открывая и не используя. Предупреждая заочные обвинения, клянусь Господом, которому поклоняюсь, и всем святым, что излагаю доподлинную правду. Буде же кто-либо поступит вопреки моим справедливым и резонным просьбам, оставляю это на его совести для очистки собственной, как на этом свете, так и на том, и утверждаю, что такова моя последняя воля. Париж, мая 25 числа, после полудня, года 1670. Подпись: Сент-Круа». И внизу приписка: «Лишь один поименованный пакет следует вернуть г. Пеннотье».

Мари-Мадлен не догадывалась о существовании этого документа, но даже возвращение красной шкатулки не смыло бы оскорбления: Сент-Круа ей изменял. Она знала об этом уже давно, устраивала безобразные сцены, впивалась ногтями ему в лицо, обзывала последними словами - то была ее голгофа. Весь мир превращался в бездонную шахту, вокруг хлопали крыльями сотни орлов, испарялись океаны, а внутри обрушивались костяные города, ноздри забивались тлеющим пеплом, несметные груды золота тонули в безднах. Рот становился каменным жерновом, перемалывавшим песок, лицо - открытой раной, задеваемой волосками чертополоха и изъеденной мухами, сердце - медведем, шагавшим взад и вперед по яме, язык - жгучим перцем, голова - круглым чудищем глубин, каждый волосок - веревкой виселицы, по жилам неслись вскачь быки, и ее страданиям вторила сама вселенная. Мари-Мадлен отправила последнее угрожающее, но при этом любовное письмо, хотя любовь уже успела превратиться в ненависть.

«Я сочла уместным свести счеты с жизнью и для этого приняла сегодня вечером твой дорогой подарок - глазерово снадобье, дабы

ты увидел, как легко я жертвовала собой ради тебя. Но хочу пообещать, что после смерти подстерегу тебя где-нибудь, чтобы сказать последнее прости».

Яда она, разумеется, не приняла, но немного спустя Сент-Круа попытался сам отравить ее мышьяком. Она тотчас почувствовала недомогание и напилась теплого молока - это ее и спасло, но она промучилась еще несколько месяцев. Мари-Мадлен беспрестанно думала о Сент-Круа - самой смертельной своей отраве: любя и ненавидя, она просто не могла без него жить.

Odi et amo, quare id faciam fortasse requiris.

Nescio, sed fieri sentio et excrucior.

Маркиз и маркиза де Бренвилье провели июль в Пикпюсе. В небольшой красной гостиной, где Мари-Мадлен пряталась от гнетущего зноя, были задернуты все шторы. Казалось, мир вот-вот вспыхнет, растечется пылающей массой, раскидает языки пламени и сгорит дотла. Придавленный духотой дом погрузился в тишину, прерываемую лишь воркованием невидимой голубки да шагами садовников, носивших на огород бочонки с водой. Мари-Мадлен раскрыла «Галантный Меркурий»[141] - журнал появился совсем недавно, но о нем все только и говорили. Там расхваливали ловушку для блох, изобретенную господином Бюре, и новую идею поставщика двора Пердрижона, который ввел в моду чулки из китайского шелка с невероятно забавными рисунками. Мари-Мадлен читала, попивая шоколад, тоже недавно вошедший в обиход, хотя некоторые относились к нему с опаской, так как маркиза де Коэтлогон, перепив шоколада во время беременности, родила черного, как черт, мальчика, который, к счастью, не выжил. Мари-Мадлен считала, что шоколадный вкус удачно маскирует горечь яда.

Жалобно ворковала назойливая голубка, а где-то далеко громыхала гроза. Кто-то быстро прошагал по коридору, вошла горничная и вручила маркизе принесенную Лорейяром записку:

«Мадам,

Сегодня утром скоропостижно скончался господин де Сент-Круа. Подробности вам сообщит Лорейяр.

Ваша покорнейшая слуга,

Элизабет де Сент-Круа,

июля 30 числа, года 1672».

Когда она подняла глаза, красная гостиная вмиг посерела, весь мир померк и опустел, словно прохудившийся мешок, грозя испариться, исчезнуть, увлечь за собой в небытие - ее, Мари-Мадлен д’Обре, маркизу де Бренвилье, чьи колени задрожали сильней, чем у загнанной лошади. Но холодная и твердая, как скала, она с трудом выдавила из себя пару слов и велела впустить Лорейяра. Треща паркетом, он вошел со шляпой под мышкой.

В то утро Лорейяр аккуратно переливал дистиллированную воду в оплетенную бутыль, а шевалье де Сент-Круа, отвернувшись, экспериментировал с новой смесью, как вдруг он вздохнул или, возможно, застонал. Подняв голову, Лорейяр увидел, что хозяин резко обернулся, зашатался и поднес руку к сердцу (это случалось с ним довольно часто), но лицо его побелело, как мел. Затем шевалье рухнул на пол, с грохотом потянув за собой тигли и склянки. Лорейяр тотчас забил тревогу, но было уже слишком поздно. О случившемся известили мадам де Сент-Круа, переехавшую к своей матери на улицу Бернарден, и та послала записку маркизе.

Мари-Мадлен еще достало сил спросить, не сказал ли Сент-Круа что-нибудь перед смертью? Нет, господин шевалье ничего не сказал и скончался на месте.

— Ну, в общем... Царство ему небесное, - пробормотал Лорейяр.

Она растерялась, ощутив себя праздной, возможно, свободной, и попыталась понять, не волочится ли вслед за нею обрывок цепи. И тут внезапно, словно удар молнии:

— Шкатулка!.. Дорогой Лорейяр, быстро сходи и поищи там одну мою вещицу...

— Эх, мадам, полиция заперла дверь. Уже через три часа после смерти господина шевалье... как бишь их... кредиторы велели все опечатать. А тут еще Булыга шум поднял!

— Какой шум?..

Лорейяр рассказал, как Булыга помешал опечатать лабораторию, заявив, что у покойника, которому он служил больше семи лет, хранятся его кровные двести пистолей и сто серебряных экю. Деньги нашлись в мешке вместе с запиской, удостоверявшей, что они действительно принадлежат Булыге, и другими документами, спрятанными в маленьком кабинете за оконным стеклом. Но когда Булыгу стали подробнее расспрашивать о делах его хозяина, он замкнулся в себе, а затем потихоньку сбежал. Никто не знает, куда он скрылся.

Это ее добило. В отчаянии Мари-Мадлен зашла к Клеману, прекрасно понимая, что он ничем не поможет. Она лишь надеялась на капельку сочувствия, дружеского расположения, которого, впрочем, не заслуживала. Маркиз выслушал ее с предельной холодностью.

— Вы поставили себя в весьма неловкое положение, мадам, -только и сказал он.

Мари-Мадлен ничего не ответила, но в ее руке с треском сломался веер.

На следующий день она отправила записку Брианкуру, умоляя немедленно приехать в Пикпюс: она должна сообщить ему о деле величайшей важности. Брианкур тотчас приехал и, потрясенный услышанным, признался, что не видит выхода.

Последующие события развивались молниеносно - высвобожденный страх пустился вскачь, вопя и подпрыгивая. Утром 8 августа комиссар Пикар снял печати при участии сержанта Крейбуа, двух нотариусов, доверенного лица вдовы и доверенного лица кредиторов. Все шло гладко, пока присутствовавший кармелит не вручил Пикару ключ от маленького кабинета с атанором. Обнаружив там признание Сент-Круа, все единодушно решили, что, уважая тайну исповеди, документ следует немедленно уничтожить. Но в углу неожиданно нашлась красная сафьяновая шкатулка удлиненной формы, с торчащим из нее ключом. Помимо касавшегося этой шкатулки завещания, внутри хранились тридцать четыре письма маркизы, два подписанных ею обязательства и квитанция на десять тысяч ливров в запечатанном конверте, адресованном Пеннотье. В пакетах с различными печатями обнаружились сублимированная ртуть, соли меди, зеленый купорос, кальцинированный купорос, а также баночка опия, сурьма, азотистое серебро и порошок, «останавливающий женские кровотечения». Здесь же находились пузырьки с прозрачной жидкостью, розоватой водой и раствор с кристаллическим осадком, не говоря уж о рукописном сборнике «Редкие секреты», и, самое главное, несколько поименованных пакетов с каким-то загадочным порошком. Столь странный ассортимент, письма и энергичный тон, каким Сент-Круа выражал свою последнюю волю, пробудили у Пикара подозрение. Решив оставить опись имущества за гражданским наместником, он тотчас опечатал шкатулку и сдал ее сержанту Крейбуа на хранение.

За неделю жара усилилась, мир превратился в раскаленную печь, многие расставались с жизнью, а с неба падали сраженные зноем птицы. Но Мари-Мадлен было не до того. С багровым лицом, распахнутой грудью и собранными на макушке волосами, она гоняла своих людей, не давая им ни минуты покоя. Послала к мадам де Сент-Круа гонца за шкатулкой, а когда тот вернулся с пустыми руками, немедля отправила его к комиссару Пикару - сообщить, что маркиза де Бренвилье незамедлительно хочет с ним поговорить. Комиссар ответил, что занят. Тогда Мари-Мадлен велела доставить ее в портшезе на улицу Бернарден. Носильщикам пришлось бежать рысцой, словно тягловые лошади: обливаясь пбтом под ливреями, в кровь разбивая жутко вонявшие ноги, бедняги пробирались сквозь уличные заторы быстрее самой проворной кареты. Мари-Мадлен явилась к Элизабет, которой весьма шел траур, уже почти в девять вечера. Гостья пожаловалась, что шкатулку опечатали, предлагала за нее деньги, строила безумные планы, как снять печати нагретым лезвием, забрать содержимое и заменить чем-то другим. Со стороны казалось, что она спятила.

— Глубоко сожалею, мадам, - сказала Элизабет, - но вы же знаете, шкатулку забрали...

— Хорошенькое дельце: комиссар Пикар унес шкатулку, принадлежащую мне!

— Тут я бессильна.

С искаженным от гнева лицом Мари-Мадлен приказала доставить ее к Крейбуа, которого заставила спуститься прямо к портшезу. Сержант был человеком скромным и заробел перед красивой Дамой, которая, облокотившись о дверцу, говорила высокомерным тоном.

— Ко мне приходил господин Пеннотье, - сказала она. — Он признался, что чрезвычайно нуждается в шкатулке и готов отдать за ее содержимое пятьдесят луидоров. Все, что в ней находится, касается только Пеннотье и меня, и мы вынуждены действовать сообща.

Крейбуа не понял ни слова, но сразу смекнул, что так выражаются только виноватые.

Пеннотье! Она не смогла придумать ничего лучшего, временно применяя тактику беспросветной нищеты, которой будет придерживаться вплоть до самого процесса, пытаясь объединиться с человеком, чьим влиянием надеялась спекулировать.

— Дело в том, мадам, что я не могу ничего предпринять без участия комиссара Пикара.

— Вы уверены?

— Клянусь честью, мадам. Я мог бы отдать вам шкатулку только в присутствии господина Пикара.

Мари-Мадлен приказала доставить ее к Пикару, куда прибыла почти в одиннадцать. Пока отмыкали дверь, она изнывала от жажды, одежда липла к телу, а сердце выскакивало из груди. Мари-Мадлен объяснила цель своего визита лакею, поднесшему к ее лицу фонарь. Когда слуга передал просьбу хозяину, тот велел сказать, что уже почивает и примет мадам де Бренвилье завтра утром.

Ночью маркиза отослала записку господину Деламару - защищавшему ее интересы прокурору из Шатле. Тот ранним утром явился к Пикару и принялся втолковывать, что шкатулка крайне важна для мадам де Бренвилье, готовой отдать за нее все на свете. Эти слова, более чем странные в устах юриста, случайно подслушал Брианкур, тоже пришедший к Пикару.

В пикпюсовском доме воцарились хаос и смятение - беспрерывной вереницей шли посетители, которым даже не удосуживались предложить напитки. Деламар умолял Мари-Мадлен уехать из Пикпюса и помог ей спрятать в надежном месте некоторые ценности. Сама же она вызывала к себе сержантов Клюэ и Крейбуа, стараясь убедить их, что хитроумный Сент-Круа подделал письма, но она сможет все исправить, так как у нее есть высокопоставленные друзья. Безусловно, невинность подбирает иные выражения.

По просьбе Мари-Мадлен в Пикпюс приехала Элизабет, которой та надменно сказала:

— На что мне сдалась шкатулка? Ведь там могут лежать разве лишь какие-то безделушки.

— Говорят, еще письма...

— Ну и что с того? С Сент-Круа мы давным-давно не виделись. Даже если там окажутся какие-нибудь подложные письма, лично мне оправдываться не в чем. И знаете что? Если тень падет на меня, Пеннотье не отмоется!

Элизабет ушла, и сердце ее сжалось в тревоге. Она опасалась, что преступления мужа подмочат ее собственную репутацию, и гадала, успеет ли обналичить хранившиеся в шкатулке векселя, пока их не заграбастали мужнины кредиторы.

Узнав, что ходят слухи о ее причастности к отравлениям, Мари-Мадлен принялась хорохориться.

— Парижские слухи недолговечны. Все быстро с ними свыкнутся и всё забудут. Когда вместе со мной обвинят другого, пусть незнатного, но богатого человека, он уладит этот вопрос за четыре-шесть тысяч ливров.

Теперь она уже понимала, что шкатулку не отдадут никогда.

— Я сделала все возможное, чтобы забрать ее у Сент-Круа при жизни, и если бы это удалось, тотчас приказала бы его убить.

Когда 11 августа гражданский наместник распечатал красную шкатулку, Деламар, представлявший маркизу де Бренвилье, сделал заявление: «Ежели там обнаружится подписанное мадам де Бренвилье обязательство на сумму тридцать тысяч ливров, это станет для нее полной неожиданностью, а в случае если подпись окажется подлинной, маркиза намерена обратиться в суд с жалобой, с целью признания оной недействительной».

Врачи провели эксперименты над животными с различными ингредиентами шкатулки - в частности, с загадочным порошком в маленьких пакетиках, и все подопытные умерли. Но яд (вероятно, знаменитый порошок наследования) был настолько неуловим, что не оставлял никаких следов, которые можно опознать с полной уверенностью. Совершенно непредсказуемо реагируя на испытание водой и огнем, он заставлял кардинально пересмотреть все известные в ту пору химические реакции. Видимо, после смерти братьев д’Обре Сент-Круа добился огромных успехов в токсикологии.

Весь Париж перемывал косточки Пеннотье, и против него заочно выдвигались самые несусветные обвинения. Мари-Мадлен набралась наглости явиться к человеку, которого всячески старалась опорочить, но он оказался в отъезде, а мадам Пеннотье презрительно выставила гостью вон: теперь уже с ней многое стало позволительным. Но Пеннотье не забыл об услуге, некогда оказанной семьей Бренвилье, и по возвращении спешно отправился к Мари-Мадлен в Пикпюс. Позже его спросили о цели данного визита, и к чести своей он ответил: не в силах поверить в то, что мадам де Бренвилье виновна в подобных преступлениях, он поехал поклониться ей, как обычно поступают в аналогичных случаях. Возможно также, он хотел договориться с ней о найденных в шкатулке деловых бумагах, так как знал, что вскоре обоих вызовут в суд. Когда гражданский наместник пригласил их для соблюдения этой формальности, Пеннотье находился за городом, а Мари-Мадлен представлял Деламар.

Прежде чем потратить хотя бы су, офицер полиции Тома Ренье по семь раз вертел монетку в кармане, однако, дорожа чувством достоинства, которое внушала ему собственная должность, упрямо носил парик и кружева, пусть даже парик был из козьей шерсти, а кружева - бумажные. Стремясь выслужиться перед господином де ла Рейни, Тома Ренье проявлял чрезмерное усердие и решил добыть решающую улику, доказывавшую виновность маркизы де Бренвилье, огорошив ее последними новостями. Мари-Мадлен встретилась с офицером напротив голландского сада, прогуливаясь в его прохладе.

— Сдается, мадам, мы завладели славной добычей. Сегодня в шесть часов утра я задержал Булыгу. Он выходил из гостиницы, пряча нос под плащом.

— Разве он под подозрением? - с напускным безразличием спросила Мари-Мадлен.

Она попала в самую точку: знакомство Булыги с лабораторией Сент-Круа позволяло предположить, что он целых семь лет активно пособничал отравителю. Проведав, что шкатулка описана полицией, Булыга сбежал от банщика Госсена, которому с недавних пор прислуживал, и, не желая уезжать из столицы, стал вести бродячую жизнь. Его арест дал новую пищу для слухов, но столь могущественную даму, как маркиза, пока еще не решались задерживать. Узнав, что Булыга найден, Брианкур невольно воскликнул: «Мадам де Бренвилье обречена!»

Тома Ренье искоса поглядывал на Мари-Мадлен.

— Что же вы молчите, мадам?

— А что я должна сказать? - покраснев, огрызнулась она.

Маркиза постаралась сменить тему, но затем снова вернулась к разговору о шкатулке.

— Зачем так волноваться, мадам? Или вы тоже замешаны в этом деле?

— Я?! С какой стати?

— На допросе у комиссара Пикара этот шельмец Булыга во всем признался. Вероятно, он дал показания против вас и, если его прижать, может их повторить.

— Надо было отправить этого негодяя в Пикардию...

Ренье уставился на нее непонимающим взглядом. Затем она без всякого перехода заговорила о Пеннотье, уверяя, что дела у них общие и содержимое шкатулки касается обоих.

Тома Ренье немного опередил события и потому упустил добычу. Его откровения укрепили Мари-Мадлен в решении бежать: как только он покинул Пикпюс, она велела закладывать карету. Мари-Мадлен пришла в крайнее смятение. Чего от нее хотят, в конце-то концов? Да, она сделала то, что сделала, но у нее были очень веские причины. Она ведь не первая и не последняя обрезала собственное генеалогическое древо: отцеубийство замышляла, например, Беатриче Ченчи... Эка невидаль!.. Вся разница в том, что Беатриче схватили, а Мари-Мадлен настолько умна, что ее никогда не поймают.

Она приехала на улицу Нёв-Сен-Поль уже глубокой ночью. В особняке было тихо и почти безлюдно: по воскресеньям бóльшая часть прислуги уходила смотреть представления театра марионеток. Но Арманда осталась дома: вместе с другой камеристкой они принялись второпях собирать чемоданы и дорожные сумки. Время поджимало, потому они обратились за подмогой к Марте Наплеч-нице - судомойке с лицемерным взглядом, которая растерялась от столь непривычного поручения: ее шершавые, потрескавшиеся ручищи цеплялись за шитье и шелковые юбки. Как обычно, когда Мари-Мадлен загоняли в угол, ее начинало тошнить. Она сложила в замшевую сумочку свои лучшие драгоценности, засунула в несессер ролики золотых монет и застегнула на шее опаловое ожерелье, после чего закуталась в широкий плащ и надела маску. Когда маркиза села в карету, уже светало. Наплечница стояла возле лошадей, Мари-Мадлен отрывисто приказала ей сесть рядом с кучером и, даже не попрощавшись с горничными, навсегда покинула этот Дом, который так любила. Свои мрачные тайны она оставила в замурованной клетушке.

В изнеможении Мари-Мадлен уснула и, покачивая запрокинутой головой, всю поездку провела в странном оцепенении, из которого выходила лишь изредка: вспотевшая и разбитая усталостью, она смотрела, как мимо проносились деревни с разбегавшимися в страхе гусями, леса и незнакомые города с колокольным звоном. Сразу по прибытии в Гавр она решила продать экипаж и сесть на какой-нибудь отплывавший в Англию фрегат. Мари-Мадлен не представляла себе дальнейший ход событий и, став пленницей тумана, не могла, да и не хотела ни о чем думать. Ночевки на постоялых дворах были кошмарными: ее грызли паразиты, терзали беспокойные сны, посещали страшные видения, которые беспрестанно множились, точь-в-точь как ее плодившие друг друга беды и преступления. Адские муки следовали нескончаемой чередой. Но однажды в лицо ей хлынул яркий свет. То было море.

***

Почему ее никогда не вставляют в букеты?.. Она бы так красиво смотрелась - скажем, в вазе Голубого семейства... Но она была разбита X. Но цикута сейчас не цветет. Но когда луна становится такого же цвета, она навевает опасные грезы.

— О чем ты думаешь, Хемлок?

— О большом пучке цикуты. О вазе Голубого семейства, напоминающей мне об Оскаре Уайльде и его строчке: «Yet each man kills the thing he loves».

— He о Беатриче?

— Пожалуй, нет... Чужая душа - потемки. Хоть глаз выколи... Но камни - уж они-то не забывают ничего.

***

В городе пахло крупой, пеплом, приливом и свечным салом. Этот холодный, тяжелый запах приставал к вещам заодно с пресной отдушкой крови и приятной темнотой гниения, разносился угольным дымом и плотным желтым туманом, поднимавшимся с болот вдоль Темзы. Толпа выплескивалась шумной рекой в русла улиц между каретами, портшезами, стадами, возами. То был непрерывный поток: торговки имбирным печеньем и яблоками, перекупщики париков и старой одежды, водоносы и носильщики хвороста, точильщики ножей, пастухи гусей, хватавшие птицу за шею длинными крюками, торговки рыбой с корзинами синих мидий и больших серебристых угрей на головах, крысоловы, сгорбленные под бочками торговцы чернилами, семенившие в деревянных сандалиях служанки, продавщицы баллад с листами в руках, исполнительницы жалостливых песен с мальчуганами на плечах, лубочники, мещанки в больших черных фетровых шляпах поверх чепцов, подавальщики салепа[142] и отваров для телесного здравия. Под гам волынщиков и слепцов с трещотками махали колокольчиками разносчики пирогов и булочек. Скакали на костылях горбуны, пробирались между бродячими собаками безногие калеки, а шлепавшие босиком по грязи худосочные дети предлагали бараньи уши или требуху на решете. Все они толпились посреди сырных груд и бархатистой от мух ветчины, теснились у прилавков, где вечером, в красноватом свете фонарей, продавалась желтоватая копченая пикша, или выскакивали под дождевую воду, стекавшую с крыш без желобов. Казалось, этот черный город никогда не спит, а молчат здесь разве что карманники. Но запруженные ломовыми дрогами узкие проходы, лабиринты складов, где по закопченным фасадам поднимались мешки и бочки, неожиданно приводили к лесу торчавших в серебристом свете мачт. У дверей таверн цыгане продавали лаванду и птичьи гнезда, вдалеке крутили лопастями ветряные мельницы, а с наступлением сумерек по берегам растекалось жемчужное тепло - русалочье дыхание. Однако над городом веял безумный ветер Реставрации Стюартов, ведь после аскетичной эпохи Протектората, ужасов Чумы и Великого пожара весь Лондон охватила мания обжорства и кутежей[143]. Удержу тут не знали ни в чем. С одинаковым пылом следили за петушиными боями и участвовали во всеобщем веселье, когда в великие дни казней в Тайберне[144] на каждом глаголе умещалось до девяти висельников, и лишь самые зажиточные покупали себе привилегию: их трупы утаскивали за ноги родственники и друзья.

Пожалуй, не познакомься Мари-Мадлен на фрегате с попутчиками, крупнейший город Европы выбил бы ее из привычной колеи. Но французские и английские кавалеры предавались разврату и участвовали в бесчинствах герцога Монмутского[145], нисколько не уступая в порочности своему господину.

С этими галантными кавалерами, или painted men[146], которые носили на руках маленьких спаниелей и ходили играть в шары под посаженными в шахматном порядке деревьями, Мари-Мадлен сразу почувствовала себя как дома. Они познакомили ее с городом, как знакомят с человеком: показали недавно восстановленный Лондонский мост с рядами новых домов и изысканных лавок. Отвели на стройку собора святого Павла, который, по слухам, должен был стать красивейшей церковью, спроектированной Кристофером Реном - ветеринаром по профессии[147]. Сводили к Уайтхолльскому дворцу и в Спринг-Гарденз - увеселительное место, пришедшее на смену старому Воксхоллу в Ламбете[148]. Научили играть в вист, мухлевать и даже проигрывать. Водили в театр на спектакли, хоть она ни бельмеса не понимала, но часто смеялась над кульбитами лакея Симплтона, фигурой Фальстафа или Хозяйки и просто-таки влюбилась в выступления танцующего скрипача. Все было прекрасно видно: кавалеры всегда занимали места at the spikes - у решеток, защищавших сцену от разбушевавшейся публики, если та проявляла недовольство.

Мари-Мадлен постепенно обвыкалась. Ей нравилось смотреть на реку, кишевшую кораблями со всех уголков света, и она уже знала, что на затянутом копотью небе в любую минуту могли появиться большие лазурные просветы. Полагая, что денег хватит на всю оставшуюся жизнь, Мари-Мадлен поселилась в одном из самых красивых кварталов Лондона, рядом с французским садом, который Карл II недавно приказал разбить у Сент-Джеймсского дворца[149].

***

Хемлок замечает на лице несущего чемодан таксиста изумление, даже испуг: на пороге появляется X. - вставшая из гробницы мумия, которую уже ничто не способно обрадовать, хотя возвращение Хемлок как нельзя кстати. Ведь X. связывает с жизнью только боль: я страдаю, следовательно, существую.

Таксист, человек примитивный, гадает, какие родственные узы их связывают: до самого вечера, наматывая километры, он сохранит в памяти неподвижный взгляд затуманенных серых глазищ, отвисшую под собственным весом челюсть, слабый, смущенный голос, неловкие жесты. Ему не по себе, будто повстречал призрака. Таксист родом из Катаны, его отчий дом стоит на месте того самого постоялого двора, где триста лет назад прислуживала Катарина Эджиди, и в детстве он часто слышал рассказы об упырях и ламиях: как в былые времена святой бросил одну в фонтан, и вода превратилась в кровь. В наши дни предпочитают обсуждать последние футбольные матчи или шансы коммунистической партии на ближайших выборах, но если о каких-либо явлениях перестали говорить, это еще не значит, что их больше не существует.

Хемлок быстро забывает напуганного шофера и переходит к другим потрясениям, новым катастрофам, которым всякий раз удивляется X., не в силах привыкнуть к собственному состоянию:

— Как это странно... Как странно...

«Но я-то, - думает Хемлок, - просто обязана к этому приспособиться, пусть даже к некоторым обстоятельствам приноравливаешься с трудом. Я могу тянуть и тянуть лямку, а потом в один миг свалиться от чудовищной, невыносимой усталости. Да, после длительного напряжения всех сил я могу сдаться, упасть на пол и спать без просыпу. В такие минуты нервы взвинчиваются до предела - как у младенца, который плачет оттого, что хочется спать. Я становлюсь нервной и злой. Что мне думать о себе самой? Как я окончу свою жизнь? Возможно, тоже буду пугать людей и читать на их лицах страх? Как говорила Лолита, мы всегда умираем в одиночестве».

— Хочешь прилечь?.. Выпить немного молока?.. Послушать музыку?.. Что я могу для тебя сделать?..

Ничего не отвечая, X. качает головой, роняет подбородок на скатанный воротник пуловера. Это само отчаяние качает головой, пускает слюни.

X., ты помнишь Венецию? Фиолетовый город с неравномерными зубчиками, как на венчике гвоздики или зонтичке цикуты? В шесть вечера он сияет в барочном освещении. Помнишь нашу поездку на Сан-Микеле - коричневато-бежевое кладбище из экзотического, причудливого, гофрированного картона: Сан-Микеле, напоминающий Ворота в Индию, с лоснящимися во время отлива, открытыми всем ветрам мшистыми стенами[150]?..

Хотя они много месяцев не говорили о Венеции, X. снова угадывает мысли Хемлок:

— Больше всего я жалею о том, что никогда не увижу Венецию.

И через пару минут:

— Хочу, чтобы после смерти меня кремировали.

— Не думай об этом. Только не сегодня...

В памяти, точно в фильме, быстро проносится образ женщины в инвалидной коляске, и вмиг наступает вечер - под окнами чернеет вода канала. Летом, каждый вечер в десять часов, по этому Стиксу движется нелепая флотилия. Ни ив, ни камышей - лишь негромко хлюпает чернильная вода, и гондолы везут не знакомых между собой людей, слушающих пение немолодой бабы под аккомпанемент аккордеона. По Стиксу плывут только веселые, восхищенные японские семьи с выбеленными оперным освещением лицами да пожилые американки. Даже если эти люди вернутся сегодня в отель, они уже умерли, неведомо для себя. Когда все смолкает, X. и Хемлок видят из окна лишь высокие глухие фасады, темную воду, городской фонарь.

Всякое воспоминание так же отвратительно и сладостно, как мушиный мед.

***

Узнав о происходящем, Мари-Тереза д’Обре поспешила в Париж вместе с двумя адвокатами и кормилицей, носившей в закрытой траурным крепом корзине восковое дитя. Резко щелкая веером, чернобровая и черноглазая вдова в черной робе подала гражданский иск против Булыги и мадам де Бренвилье. Этот поступок насытил ее отвратительно-сладким мушиным медом, и она успокоилась.

Рассмотрение дела Булыги завершилось 23 февраля 1673 года: судьи вынесли решение, что презренный негодяй должен быть подвергнут предварительному допросу с пристрастием, manentibus indiciis[151]. Но, выдержи Булыга пытку, он вполне мог спасти себя, а заодно и маркизу. Следовало учитывать эту вероятность, ведь у людей такого пошиба, как Булыга, шкура обычно толстая, и Мари-Терезе стало дурно. Уязвленная вдова обратилась к Парламенту с новым заявлением, из которого вытекало, что, раз обвинение полностью доказано, не следует прибегать к методу, способному обеспечить злодею безнаказанность. У Мари-Терезы были друзья в Парламенте, и дело повторно рассмотрел суд Ла-Турнель. Уличенного в отравлении Булыгу приговорили к обычному допросу и пыткам, после чего должны были колесовать, а маркизу де Бренвилье заочно приговорили к обезглавливанию.

Во время пытки испанским сапогом Булыга пару раз терял сознание, но говорить отказывался. Лишь когда его сняли с дыбы и перенесли на тюфяк, он решил рассказать все, что знал о преступлениях маркизы и Сент-Круа, признавшись, что сам отравил братьев д’Обре белым и рыжим растворами. Быть может, по примеру Шахерезады, он просто хотел отсрочить собственную кончину? Так или иначе, в тот же вечер его колесовали на Гревской площади.

В этот же день Клеман велел снести на пикпюсовский двор все изображения Мари-Мадлен: портрет с мускатным виноградом кисти Анри Бобрена и квадратный детский - на мадеровом фоне, с приоткрытым ртом и нежной, как воск, шейкой, выглядывавшей из-под скромного белья, завязанного черными лентами. Там же очутились барельеф, карандашные наброски, выложенная по краям рубинами крышка шкатулки с лицом анфас, и еще один портрет, на котором Мари-Мадлен блистала в фаевом золотисто-желтом платье: декольте прикрывала газовая ткань, приколотая тройной жемчужной подвеской, похожей на те, что пристегивались к рукавам, а на белоснежной коже, отливавшей синевой, сверкало опаловое ожерелье. На всех портретах лицо обволакивала, точно скорлупой или коконом, красота, разрушаемая лишь неприятной складкой губ, способной напугать... Портреты сначала сбросили в брезентовый мешок, после чего высыпали, будто хворост, на землю и подожгли. Они потрескивали, коробились, источали странное благоухание - запахи масла и гари, а полыхавшие рамы испускали снопы искр, изредка со вздохом просыпая горсточку пепла. Порой картина сдвигалась, словно кто-то ее подталкивал, и тогда веретенообразные пальцы, цветы, ткани, драгоценности, мускатный виноград исчезали в пламени или медленно покрывались коричневатым соком и копотью. Неожиданно вспыхнул голубой глазище, который смерил взглядом окружающий мир и затем провалился в раскаленный кратер.

Опираясь на руку такой же безликой, как он сам, Луизы, Клеман отвернулся от смехотворного аутодафе:

— Моя бедная Луиза...

Едва Луиза обручилась, разразился скандал: не прошло и трех дней, как ее помолвка была расторгнута. А для Жана навеки закрылась военная, судейская и духовная карьера.

Конфискованный кредиторами Мари-Мадлен особняк Бренвилье продали с торгов за 58 тысяч ливров. Доброе имя Клемана было опорочено, богатство растрачено, а здоровье подорвано. Забрав с собой детей и бастарда, он удалился с несколькими верными слугами в оффемонский замок. Что же касается Анриетты д’Обре, она принесла в жертву поруганному Христу собственный позор - всю ту грязь и плевки, что обрушивались на сестру преступницы.

Мари-Мадлен познакомилась с шевалье Тассило де Паваном -галантным французом, имевшим некий загадочный и нерегулярный источник доходов. Шевалье утверждал, будто выполнил несколько деликатных поручений герцога Монмутского, но, похоже, в любом деле предпочитал двойную игру. Впрочем, это двурушничество подвело его с перчатками, так навсегда и оставшимися без пары: давным-давно он где-то потерял один кремовый замшевый экземпляр и теперь беспрестанно теребил второй. Тассило де Па-ван любил как женщин, так и мужчин - точнее, души в них не чаял. В карманах он постоянно носил высохшую апельсиновую кожуру, чей аромат накладывался на бараний запах самого шевалье, никогда не смешиваясь и не заглушая его: одним словом, в этом человеке все было двойственным.

— Я родился под знаком Близнецов, - с радостью пояснял он.

Из любопытства Мари-Мадлен приспособилась к столь еретическому образу жизни, пусть иногда и порицала его. Шевалье изображал удивление:

— Полноте, мадам! Что поделаешь, если вы худосочны, как античный пастушок? Впрочем, вам это очень идет, ну а мне ненавистна докатившаяся уже и до Франции фламандская мода, которая требует, чтобы женщины буквально лоснились от жира.

После чего они помирились, ну а впредь, если и говорили о праведном пути, то лишь затем, чтобы посетовать на сопряженные с ним опасности.

В вопросах моды Тассило де Паван был превосходным советчиком. Он уговорил Мари-Мадлен отказаться от тяжелых вышитых подолов, корсетов на китовом усе, обшитых сутажом крестьянских юбок, высоких воротников и принять текучие робы с высокой талией, мягкие пелерины, грациозные шарфы, рукава из простой бельевой ткани и естественные прически с ниспадавшими каскадом волосами: словом, принять английскую моду, что поддерживала гармонию между телом и одеждой.

Он преподал Мари-Мадлен немало уроков, в частности, рассказал о basket judges[152], которые, не получая жалованья, жили исключительно на щедроты сутяг и выносили соответствующие решения; предостерег от хитрых карманников и показал на берегу реки Флит, так напоминавшей Бьевр, тюрьму для несостоятельных должников.

Придворные герцога Монмутского иногда приглашали Тассило и Мари-Мадлен на оргии в домишках, недавно построенных в лесу Сохо. Публика там была разношерстная: богатые вельможи, трактирные шлюхи, остряки, вертопрахи, painted men с жемчугами в ушах, едва расцветшие юнцы, монахи-расстриги, разгульные мещане, состарившиеся в банях гермафродиты с потрескавшимися на морщинистых лицах румянами - потрепанный, затрапезный, но полный жизни народец.

Пока музыканты (включая одного с жирными волосами и заячьей губой) исполняли мелодии Джеймса Пезибля и гальярды Джона Доуленда[153], на стол подавали жареную форель, которую гонец доставлял живьем прямо из Эдемского сада, тушеную в испанском вине солвейскую тюрбо, персикового цвета окорок и большие куски запеченной в жженом сахаре ветчины, просяную похлебку, сваренные в тряпке и залитые мятным соусом ягнячьи ноги, розовые мидлендские сосиски с перцем и майораном, овсяное печенье, шотландских куропаток, а также замаринованное в рассоле и поджаренное пряное говяжье филе с гарниром из капусты, свеклы и плавающей в масле моркови.

Играли мадригалы прошлого столетия - «Графа Солсбери» и «Скажи мне, Дафна», затем отплясывали ригодон с обнаженными девицами и переодетыми юнцами. Гости почти не слушали музыку, а кое-кто напевал себе под нос, стуча ножом по бокалу. Выкликали клоуна, и тот нес свою бритую голову в малиновой маске на брыжах шириной в локоть, перегораживая дверные проемы. Внезапно, словно протрубил ангел Страшного суда, гости в величайшей спешке бросились раздеваться. Впрочем, многие продолжали есть, а музыка не смолкала. Одну уже немолодую даму с отвисшими грудями громогласно вырвало на китайский ковер. Опрокидывались бутылки и горящие канделябры, которые быстро тушили лакеи. Какая-то девица, заткнув нос, вылила целый флакон мускуса на клубок совокуплявшихся гостей с намертво спутанными руками и ногами, что напоминал «крысиных королей» в корабельных трюмах, источающих омерзительный запах разврата. Один распутник мочился на спину упавшей в обморок барышни, а другой посыпал солью рухнувшего на тарелки голого юнца с соусом в волосах.

К чему рыдать, нежнейшая Филлида,

В сей рощице, где властвует Амур?..

Музыканты сбивались.

Он ей манилку распердолил,

Потом парилку запроторил,

Махерку ей замалосолил

И хлюпалку наканифолил...

Взобравшись на стол и задрав до пояса юбки, Мари-Мадлен распевала песенку псарей, пока незнакомец целовал ее маленькие округлые ягодицы, ляжки и даже красные чулки, закрепленные под коленями черными подвязками в блестках. Сей номер имел оглушительный успех, и воспитанный иезуитами либертин с крашеными желтыми волосами затянул ту же песню на мотив «О Salutaris Hostia»[154], который тотчас подхватили все разом, заунывно и нескладно заорав под стоны блудодеев и под икоту блюющих. А затем радостными возгласами и воплями встретили голого горбуна, полюбовались его изумительными пропорциями, после чего с надрывным смехом и пуканьем заставили совокупиться с беременной девицей на шестом месяце. Старик напомнил гостям, как в присутствии герцога Монмутского кое-кто из них оприходовал еще свежего и единодушно одобренного висельника, и все дружно это подтвердили. Потом мужчины стали в круг, именуемый «Венком добродетелей», а накрашенный, словно для сцены, но слишком тощий для этого богопротивного венка гермафродит отбивал такт ударами в живот по примеру желтовласого либертина.

К вечеру Мари-Мадлен мало-помалу пришла в себя. Вскоре она покинула сборище вместе с Тассило де Паваном, который даже пьяным сохранял остроумие и вызвался отвести ее домой, так как гулять одной по лесу крайне опасно. В сумерках они вышли на улицу, и там их овеял восхитительно чистый воздух. Высокие деревья купались в жидком ультрамарине, прояснившемся до мыльной синевы над поляной, где у распряженных карет конюхи поили лошадей.

Друзья уселись на траву. Мари-Мадлен была все такой же бледной, еще не успела поправить шиньон, и волосы ниспадали вялыми локонами, длинными распрямленными прядями до самого пояса. Тассило подозвал проходивших мимо молочниц с ведрами на коромыслах и купил пинту свежего молока. Они молча выпили, не заметив за спиной высокой цикуты, покачивавшей кремово-белыми, как молоко, зонтичками.

Мари-Мадлен узнала, что Булыга раскололся, а ее саму заочно приговорили к смертной казни. Плохие вести принес шевалье - со всеми знакомый и всегда в курсе всех событий, происходивших в мире - от Рима до Амстердама.

— Я знаю, мадам, что по воле Людовика Великого государственные секретари, не дожидаясь признания Булыги, потребовали у британского правительства вашей экстрадиции. Мне также известно из надежного источника, что несколькими письмами по данному вопросу обменялись Кольбер[155] и его брат Круасси.

Она не на шутку встревожилась, ведь маркиз де Круасси, посол Франции при дворе Карла II, пользовался большим влиянием.

— Что же делать?

— Для начала подождать. Самое главное - не бросайтесь в волчью пасть: вы же знаете, что говорят о вас во Франции, - сказал он, аккуратно натянув перчатку. Маркиза покраснела, так как уже не раз подумывала вернуться в Париж инкогнито.

Лондонская жизнь оказалась еще дороже парижской, а бережливостью Мари-Мадлен никогда не отличалась, так что деньги утекали сквозь пальцы. Наибольшей роскошью стало вино: даже несчастное шампанское от мозолей на ногах или какое-нибудь местное красное, у которого с пиренейским понтаком общим было только название, покупались по заоблачным ценам. Мари-Мадлен продала парочку драгоценностей, а затем решила покинуть квартал Сент-Джеймс с его красивыми домами и гасильниками для факелов на дверных наличниках и поселилась в Саутуарке, у Лондонского моста - в просторном домине прошлого столетия, который склонял над зловонной улочкой свое чело, распухшее консолями, словно от менингита. Здание принадлежало бывшему торговцу кожами и шкурами Уильяму Крамблу. Этот кривобокий старик носил высокий пикейный колпак, низко нахлобученный на розовые насмешливые глаза и защищавший их от яркого света. Крамбл сдал Мари-Мадлен высокую комнату с красным плиточным полом и вечно сырыми стенами, которой придавал некое подобие изящества расстроенный вёрджинел[156] с продавленной сидушкой. Дверь вела в конуру, куда два-три раза в год заглядывало солнце. Там-то Мари-Мадлен и спала на обитой войлоком кровати, а Наплечница располагалась на тюфяке в углу. По воскресеньям звонили колокола церкви святого Спасителя, и ночью сизые крысы, прибывавшие на больших судах из Азии, устраивали баталии.

Навестив как-то Мари-Мадлен в Саутуарке, Тассило де Паван рассказал, что она занимает те самые комнаты, где жила Прекрасная Ирида - куртизанка, умевшая тайком выворачивать чужие карманы. Недавно ее нашли с перерезанным горлом и наполовину отрубленной головой в луже крови, которая, просочившись под дверью, вытекла на лестницу. Среди великого множества клиентов убийцу найти не удалось, и, поскольку все произошло при закрытых дверях, сильное подозрение пало на старого хрыча Крамбла, хотя никаких улик против него не было.

Не призрак ли Прекрасной Ириды трещал иногда половицами и громко дышал за дверью? Мари-Мадлен уже порядком задолжала Крамблу и потому не могла выходить незаметно: дрожа от страха, она закрывала отверстия в деревянной двери плащом.

— Вот, у меня ничего нет! - растопырив ладони, твердила она.

Все исчезло безвозвратно. Куда подевались пузырьки с рыжеватым раствором, порошки из шкатулки, пропитанные мышьяком рубашки, смертоносные перчатки? У нее не осталось ничего.

При мысли о том, что придется зарабатывать уроками менуэта, Мари-Мадлен расплакалась от досады, но кармелитка все же окольными путями передала ей деньги. Впрочем, немного, ведь хотя Анриетта научилась прощать оскорбления, она, как и все, кто презирает удовольствия, была порядочной скрягой.

Мари-Мадлен не решалась продать опалы. Она увязла в долгах и не умирала с голоду лишь благодаря приглашениям на обеды, а Наплечница перебивалась подобранными на рынке объедками.

Как-то вечером, по возвращении из Спринг-Гарденз, у маркизы выпал зуб. Она приблизила лицо к запотевшему от дыхания зеркалу - как в детстве, когда, запыхавшись от беготни по коридорам, внезапно сталкивалась с собственным бездонным взглядом. Мари-Мадлен вдруг увидела себя увядшей, беззубой, осунувшейся, с извивавшимися на лбу выбеленными морщинами и свинцовым налетом на коже - лишь глаза еще оставались прекрасными, а волосы блестящими. С тех пор она старалась прикрывать улыбку веером, хотя изредка все же забывалась.

Как-то вечером, сидя наедине с вином, пока Наплечница продавала свое тело морякам с Темзы, Мари-Мадлен написала безумную исповедь - исключительно для себя, ведь собственные несчастья и преступления - единственное, что у нее осталось. Написала, бросив вызов судьбе. Написала в горячке от винных паров. Всякая мысль о раскаянии или хотя бы смиренном признании была ей глубоко чуждой. Своим крупным, энергичным почерком с мужским нажимом, словно сохранившимся от предшествующей эпохи, Мари-Мадлен откровенно, однако без лишних подробностей составила мрачный многостраничный перечень своих злодейств. Она признала себя виновной по шести пунктам: в том, что лишилась девственности в восемь лет (больше стыдясь своих невзгод, нежели преступлений, она не указала, как именно это случилось), в отравлении отца и братьев, в попытке отравления сестры, в поджоге, в кровосмешениях и абортах. Она с горечью вспомнила Сент-Круа. «Я признаю себя виновной в том, что помогала этому человеку материально, и в том, что он меня разорил». Но все описанное происходило помимо ее воли, словно преступления совершала другая - какая-то вселявшаяся в нее незнакомка.

Мари-Мадлен отложила перо и машинально взглянула на испачканные чернилами пальцы. Неожиданно затрещала лестница, и Мари-Мадлен прислушалась. В глубине шевельнулся давнишний страх.

«Однако милосердие, проявляемое государями к мелким правонарушителям, не распространяется на злодеев, заглушивших в себе всякие человеческие чувства...»

Шарль де Круасси в десятый раз перечитал письмо. Кольбер настаивал. По его словам, король официально требовал экстрадиции маркизы де Бренвилье. На письмо Кольбера Карл II ответил согласием, вместе с тем заявив, что английская полиция не вправе произвести арест. Стало быть, этим должны заняться французские власти. Посол удрученно посмотрел на окна, в которые молотил град, и призадумался. Его озадачило неожиданное осложнение, а упорство брата (скорее всего, повлиявшего на требование Людовика XIV) казалось чрезмерным и не совсем понятным. Сам бы он отпустил маркизу на все четыре стороны. К тому же посол вспомнил, как пару месяцев назад видел ее в Друри-Лейн[157] (если, конечно, его не обманули и это действительно была мадам де Бренвилье). В любом случае она показалась ему красивой - насколько можно разглядеть издали, да еще и в полутемном театре.

Что ж, придется самому убеждать Карла И, что отравительницу необходимо все-таки арестовать. Он вздохнул и положил письмо брата на пирамидку из горного хрусталя: та сверкнула бриллиантовым перстнем в настенном зеркале, которое послало радужный зайчик к потолку, где восседал на облаках прекрасно выписанный в перспективе Зевс.

В этом деле было много всякой суеты. Мари-Тереза использовала все свои связи, чтобы заполучить оффемонское поместье. В феврале, а затем в марте король дважды повелевал Клеману покинуть замок и удалиться от него на три лье, дабы вдова могла спокойно вступить во владение имуществом. Маркиз де Бренвилье сложил свои скудные пожитки.

— Я не предъявляю никаких письменных требований, - сказал он плачущей Луизе, - не составляю никаких судебных речей. Я лишь констатирую факты, дочь моя. И еще припоминаю, как на сен-жерменской ярмарке бродячие комедианты показывали тигра, который почему-то напомнил мне лицо твоей матушки, отраженное в странном зеркале. Словом, ничего красивее я не видел...

Клеман и его близкие погрязли в анонимном безденежье, впали в жалкую безвестность, с помощью которой обычно пытаются замять скандал. Они даже сменили фамилию.

После смерти Анриетты вдвое уменьшилась скромная пенсия в пятьсот ливров, которую получала Мари-Мадлен, и ей нередко приходилось занимать еще хотя бы пару гиней. Лондонские притоны были суровее и опаснее парижских, но маркиза умела мухлевать, и ей случалось выигрывать: пусть даже потом, в каком-нибудь вертепе, ее надувал другой шулер, который выкачивал половину выигрыша или даже добивался низменных услуг. Доводилось и возвращаться ни с чем, лишь зря потратив деньги на портшез или link-man - факелоносца, охранявшего клиента от воров (ну, или просто вступавшего с последними в сговор). Но даже если удавалось спастись от дерзких грабителей и необузданной золотой молодежи, любившей нападать по ночам на экипажи, колотить лакеев и наводить ужас на женщин, Мари-Мадлен все равно по колено забрызгивали грязью. Однако все эти превратности не пугали маркизу, и она оставалась дома лишь в тех случаях, когда не отваживалась выйти на лестницу, где маячила большая бесформенная тень, отбрасываемая невидимой свечой. Тогда Мари-Мадлен вспоминала об участи Прекрасной Ириды, а заметив у Уильяма Крамбла заячью губу, стала еще больше его бояться. Маркиза забивалась в угол, молча ловила малейший шум за дверью и прикрывала дрожащей рукой шею. Мари-Мадлен также страшилась предвечерних часов, когда плотная рыжеватая дымка, поднимаясь над землей, стелилась по мостовой, заволакивала стены, окутывала прохожих и экипажи.

Вскоре уже весь город утопал в этом липком бульоне, с легкостью призрака задевавшем кожу. Фонари в туманных ореолах казались далекими звездами, увеличившиеся в размерах предметы расплывались чернильными кляксами, а фасады запрокидывали крыши в непроглядную тьму. В такие вечера поблизости слышались вопли убиваемых жертв, от которых волосы становились дыбом.

Но нельзя же вечно сидеть взаперти! В Париже, после напугавшего ее приключения, Мари-Мадлен зареклась ходить в кабачки, но в Лондоне Тассило уговорил ее отведать пирожков с почками в одной ламбетской таверне. Название «Зеленый лев» воскресило в памяти улицу Пти-Лион, а главное, «зеленого льва», или меркурий алхимиков, да и само заведение оказалось респектабельным лишь отчасти: пусть и не «Звезда», где парни открыто договаривались с уличными девками, но рядом с оркестром всегда сидели украшенные султанами потаскухи. То было огромное строение с деревянными галереями на четырех этажах вокруг адского центрального колодца, где дымились супы и прели людские тела. В просветах этих переполненных, точно корзины, галерей мелькали готовые вывалиться туловища, веселые и растерянные лица, машущие руки, болтающиеся ноги, а яркие свечи по временам усиливали пестроту этого сброда на закопченных деревянных панелях. Внутри висел тяжелый, жирный, как масло, воздух, и стоял оглушительный гвалт, средь которого назойливо гудели волынки, да изредка раздавался предсмертный крик. Когда выпивохи принимались драться глиняными кувшинами или вонзать друг другу в живот ножи, которыми перед этим нарезáли окорок, они часто поскальзывались в лужах пива, вина, мочи и крови. Как и в парижском «Рве со львами», здесь встречались посетители всех мастей: мясники, паяцы, актеры, воры, купцы и даже остряки, напрасно тратившие свой талант в этом бедламе, где голоса доносились, словно из-под одеяла, и с трудом можно было расслышать собеседника.

Мари-Мадлен бесстыдно напивалась с Тассило де Паваном и его разгульными друзьями. В «Зеленом льве» время словно останавливалось - отступал даже страх, увязая в путанице обрывочных фраз. Здесь было покойно. Вино стекало в глотку, а наружу выходил смех: в пурпурной точке их столкновения надувался пузырь, откуда вылетали остроты, затем грубоватые шутки и сальности (пусть их никто и не слушал), и начиналось сладострастное скатывание в свинарник непристойностей - последнее испытание, посвятительное унижение перед окончательным прыжком в темную вакхическую бездну.

Слышался мотив ригодона, перед глазами мелькали чьи-то лица, и далекий голос (принадлежавший, на самом деле, ей самой), вопил, словно в рупор:

— В кувшине пусто!

— Пейте еще, мадам Гарпия! Бен Джонсон[158] уверяет, что наши пороки похожи на скот, который вначале следует хорошенько откормить, а уж потом отправлять на бойню.

Она уже немного понимала по-английски и улавливала смысл пословицы murder will out[159], которая, подобно некоторым другим, оказалась правдивой. Murder will out. Так и есть. Ее злодеяния вышли наружу, тайное стало явным, и теперь приходилось лавировать между расставленными повсюду ловушками, обороняться со всех сторон. «Murder will out», - пищали волынки. «Murder will out», - визжали шлюхи. «Murder will out», - тошнотворным хором орали пьянчуги. Но кто убил? И кого? Совесть Мари-Мадлен была чиста: она лишь помнила, что ее хотят схватить и наказать за преступления, совершенные незнакомкой. Почему бы не наказать, к примеру, мистера Крамбла с темно-красной грязью под ногтями, от которого всегда разило свежей кровью? Но, однажды увидев в замочную скважину неимоверно похотливый розовый глаз, она гнала от себя любые мысли о Крамбле. Мари-Мадлен знала, что по ночам хозяин выходит из дома, и слышала, как он волочил что-то тяжелое по лестнице.

Одним осенним днем к Мари-Мадлен ни свет ни заря явился Тассило де Паван. Ранний час, растерянность гостя и то, с каким видом он мял в руках перчатку, не предвещали ничего хорошего.

— Очень плохие новости, мадам. Сегодня ночью господин де Круасси добился от короля Карла разрешения на ваш арест английской полицией. Вас уже разыскивают, так что нельзя терять ни минуты. Бегите немедленно!

— Но куда?..

— Попробуйте добраться до Нидерландов. Вам будет не слишком уютно (на чаевые уходит больше денег, чем на пропитание, а назойливые местные жители не дают прохода иностранным путешественникам), но, по крайней мере, там вы будете в большей безопасности, нежели здесь.

Она почувствовала себя загнанным зверем, и вслед за страхом вернулась тошнота. Шевалье помог сложить в чемодан и дорожную сумку то немногое, что у нее оставалось. Уильям Крамбл вставал не раньше покудня, а его служанка как раз ушла на рынок, так что Мари-Мадлен послала Наплечницу в «Коронованную гарпию» за каким-нибудь олухом, который согласился бы донести ее вещи до реки, где всегда поджидали свободные лодки. Там-то Мари-Мадлен и попрощалась с Тассило де Паваном: вдобавок к ценным сведениям, он наградил ее сифилисом и подарил колье из фальшивого жемчуга.

Она путешествовала под именем баронессы де Нувар с новой служанкой Фридой - белобрысой фефелой с одним-единственным зубом, судомойкой, бесподобно хлебавшей суп прямо из кастрюли и топтавшей мышей пятками. Фрида понимала чуть-чуть по-французски и, на первый взгляд, была не из тех служанок, что сразу убегают, как только перестают платить и кормить или если нечего больше украсть.

Мари-Мадлен наматывала круги по воле случая - повсюду свирепствовала война, которую Король-солнце вел против могущественных Соединенных провинций. Переезжая с места на место -из Нидерландов в Пикардию, из Антверпена в Брюссель, с тучных земель на разоренные, с обугленных развалин в благоденствующие города, она видела обе стороны жизни и вспоминала двуликую маску над двором своего парижского особняка.

В Антверпене, где женщины, выделяясь черными силуэтами в густом меловом свете, скрепляли накидки на лбу маленькими застежками, Мари-Мадлен все-таки обменяла опалы на краюху хлеба. Она собиралась их вскорости выкупить, но так и не получилось. Маркиза ощущала себя неимоверно уязвимой и беззащитной. Тяжеловесная фламандская фривольность ей претила.

Мари-Мадлен не прельщали ни кассетные потолки, ни колоссальные камины, а буржуа казались слишком уж неотесанными: даже богатые дамы носили здесь передники, а мужчины не снимали шляп за столом - как полстолетия назад во Франции. По вкусу пришлась только еда, и Мари-Мадлен уплетала за обе щеки синие мидии, розовые креветки, пирожки с анчоусами, пикшу с луком-шарлот и зюдерзейских угрей с зеленью, матлот из трески, сладкие пироги с яйцом или грушами, кролика с черносливом, тушеного ската, толстый черный карбонад, обильно приправленный по-голландски пряностями, полные тарелки жирной капусты и медовых панке[160], испеченных в небесно-голубых изразцовых кухнях.

Пусть эти люди туго соображали, энергии им было не занимать. Вопреки военной смуте, нетерпимости испанцев, религиозным распрям, непосильным податям и эпидемиям, они пировали за длинными столами в зарослях ивняка, где отбеливались разложенные на солнце штуки полотна. Плясали на ярмарках, устраивали языческие шествия, любовались фейерверками, играли в кольца и выходили на поединки. На рыночных перекрестках пестрели балаганы фигляров и театры марионеток, выступали канатоходцы и вожаки диких зверей. Едкий и затхлый запах пива спорил с горьковатосоленой вонью каналов. Все вокруг бесцеремонно рыгали. Женщины спотыкались в стоптанных туфлях, матросы блевали на стены, а детям больше всего нравилось гоняться за собаками и колотить их дубинами - это зрелище необычайно веселило взрослых. Безжалостный мир оглашался хлопаньем бичей и парусов.

Мари-Мадлен продолжила зигзагообразные скитания по Фландрии, северной Франции и все той же Голландии. Из Камбре написала Клеману, случайно обнаружив у себя его адрес, предложила встретиться и, возможно, вернуться к прежней совместной жизни... Тот не ответил. Больше никого не осталось.

Она поселилась в валансьенском монастыре: инокини сдали за бесценок комнату, где слышались только пение птиц и далекий колокольный звон, но вскоре превратности войны вынудили уехать и оттуда. Тогда Мари-Мадлен снова отправилась в путь, провела пару дней в Брюсселе с его недавно достроенными укреплениями, съездила в Лейден, где впервые увидела у цирюльника Самуила ван Мусхенбрека спринцовку с гибким шлангом - великолепную новинку, позволявшую самостоятельно ставить себе клистир, которую ей продали под видом «восточной лампы». На два месяца вернулась в Антверпен, где растерянно смотрела на людей, словно боясь увидеть на ком-нибудь свои опалы, а затем обосновалась в Делфте - в высоком кирпичном доме у одной вдовы. Мари-Мадлен занимала там большую комнату с черно-белым плиточным полом, откуда виднелись Роттердамский канал, колокольни и башенки. Целыми днями слышала она скрежет пырейных щеток, звон тазиков, стук деревянных ведер, позвякиванье веретен: вдова была кружевницей. В высокие окна лился свет особенного оттенка - не золотой и не серебряный, а смешанный: он напоминал хрусталь, но только влажный и дрожащий или, возможно, перламутровую вуаль - абсолютно прозрачную и трепетную, словно легкие. Этот одушевленный свет цеплялся за все. Он касался большой медной грелки, подвешенной к деревянной кроватной раме, зажигал отблески на кафельном полу, ложился на медовую стену, поглаживал складки алой накидки, скрепленной застежкой.

Как-то раз, когда воду каналов кололи иголки дождя, в комнату Мари-Мадлен вбежал промокший мопс, и она решила оставить эту роскошную собачонку у себя, чтобы добрать элегантности. Но не прошло и четверти часа, как явилась весьма опрятная служанка, которая спросила маркизу, не видела ли она случайно мопса доньи Фелипы де Морра - живущей по соседству знатной испанской путешественницы?

— Да вот же он! - воскликнула девушка.

Мари-Мадлен стойко выдержала этот удар судьбы и даже вытерла мопса скатертью с персидским узором, чтобы вернуть собачонку хозяйке сухой. На следующий день маркиза получила большую корзину инжира, цукатов и бархатцев, вместе с запиской, в которой испанка просила принять ее благодарственный визит.

Донье Фелипе нужно было уладить в Делфте какой-то вопрос, связанный с наследством, и потому она на пару недель уехала из Неаполя, где обычно проживала. Донья занимала небольшую виллу на горе Позилиппо, с квадратной террасой над заливом. Ее углы украшали четыре старинные, разваливавшиеся статуи: Европа в античном наряде, Азия с тигром у ног, Африка с фруктовой корзиной в руках и Америка с перьями на голове. Если хорошо присмотреться, на подобранном подоле Европы можно было прочитать почти стершееся имя, видимо, начертанное встарь детской рукой: «Ули... скати...» Но камень раскрошился, как торт, покрывшись узорами и арабесками рыжего лишайника.

Донья Фелипа обожала стоять на террасе, любуясь морем и забывая обо всем на свете. Эта скромная особа с тусклой желтой паклей на голове и удлиненными, блестящими, как острие пики, глазами всегда носила серые шелковые кринолины со свисавшими розовыми бантами, в одной руке держала большой носовой платок, а в другой - веер с изображением распятия. Она старательно изъяснялась на устаревшем, затейливом французском и, не в силах подыскать нужных слов, умело заменяла их взглядами или вздохами. Испанка была такой же приятной и непрозрачной, как шоколад, которым она объедалась. Осыпая Мари-Мадлен прекрасными комплиментами, донья весьма изящно скрыла любопытство, вместе с тем проявив интерес. По ее представлениям, светскость заключалась в том, чтобы не позволить застигнуть себя врасплох.

Мари-Мадлен и донья Фелипа очень часто встречались. Они вместе дышали свежим воздухом, покупали кружева и полотно, ходили в Ньивекерк к надгробию Вильгельма Оранского[161], и донья Фелипа не раз опускала ладонь на руку своей спутницы, распрямляла ее воротник, теребила манжеты либо рассеянно водила рукой по ее локонам, словно поправляя их. Однажды, застав подругу в постели, Мари-Мадлен решила, что та приняла лекарство, но донья Фелипа вывела ее из заблуждения, пояснив, что испанские дамы носят до семи-восьми нижних юбок летом и не меньше двенадцати зимой, причем одна краше и дороже другой. Последняя, сабенке, шьется из грубого полотна и надевается прямо на рубашку, а поскольку у каждой дамы такая юбка всего одна, приходится лежать в постели, если ее неожиданно постирают.

С тех пор подруги сдружились еще крепче, но вскоре донье Фелипе вместе с мопсом и юбками пришлось уехать обратно в Неаполь, где, по ее собственному признанию, она ужасно скучала.

Словно швыряемую волнами щепку, Мари-Мадлен выбросило на берег в Льеже: она почувствовала себя забытой, покинутой, оставленной за пределами мира - вдалеке от его красот и сокровищ. Она поселилась на полном пансионе у сбежавших из Лотарингии урсулинок - в монастыре со старинными зубцами из серого камня, где в застекленных нишах плакали измученные мадонны в парчовых одеждах, а пастухи звонили Ангелус[162] в новехонькие колокола. Толстоногие монашки ничего на свете не видели, потому даже шелковое тряпье и украшения из фальшивого жемчуга казались им признаками благородства. Из вежливости Мари-Мадлен ненадолго появлялась в часовне, но большую часть времени читала в обогреваемой неярким пламенем комнате, с оттиснутыми на двери длинными блестящими узорами, благоухавшими пчелиным ульем.

Несмотря на захват Льежа французами, Мари-Мадлен чувствовала себя в безопасности: едва берега Урта и Мёза покрылись красивым сухим инеем, она стала гулять по епархии, пряча руки в местами протершуюся муфту. Все было (или только притворялось?) нереальным. Льеж казался декорацией из раскрашенного дерева, где гримасничали средневековые святые, с которых заживо сдирали кожу, где девы-мученицы в золотых коронах иллюстрировали презрение, испытываемое к ним Леонардо, а бледные ангелы с выпученными глазами проливали на лазурном, усеянном звездами фоне огромные слезы. Льеж выглядел каким-то бесполым. Возможно, в этом городе хорошо было встречать старость, забившись в кирпичный домишко с цветущими геранями на темных деревянных подоконниках, и дожидаться смертного часа под тонкий перезвон колоколов, наблюдая за проходящими девушками со светлыми ресницами и за парнями с воткнутой в шляпу глиняной трубкой. Возможно. Но Мари-Мадлен никогда не задумывалась о будущем.

Терия был скрипичным мастером и жил напротив льежской ратуши. Каштановые волосы, карие глаза, унизанные перстнями пальцы. Он жил бобылем - без семьи и каких-либо обязательств, и потому многие считали, что он скрывает какую-то тайну. Не желая отвечать на нескромные вопросы, мастер лишь беззаботно посмеивался, хлопая ресницами, как пойманная стрекоза крыльями.

Однажды открыв окно, чтобы выветрить запах варившегося лака, Терия услышал ангельский голос, приказавший подать карету, но когда мастер перевесился через подоконник, ангел уже скрылся за углом. Терия был потрясен. Никогда в жизни не слышал он подобного голоса, никогда прежде не встречался ему столь темный бархат, столь богатый металл, столь теплая древесина... Мастер безуспешно пытался представить обладателя этого голоса: перед мысленным взором взмывал трепетный ангелочек, громко шурша крыльями и материей в безбрежной лазури. Случалось, Терия забывал голос, но тот упорно всплывал в памяти, когда мастер сидел за столом, лежал в спальне или трудился за верстаком. Терию словно околдовали, и он пытался понять, из какой арфы, гобоя, виолы извлекаются подобные звуки? Шли неделя за неделей, Терия уже отчаялся встретить своего ангела, но как-то вечером, даже не успев поднять глаза на вошедшую посетительницу, вновь услышал сказочный голосок. Мари-Мадлен заказала остолбеневшему мастеру ноты недавно написанной Робером Балларом куранты для клавесина[163]. Ангел назвался баронессой де Нувар - лицо уже немолодое, пелерина поношенная, но Терия по уши влюбился.

Скрипичного мастера не смутила разница в статусе, он решил испытать судьбу и вскоре добился своего. Теперь к нему почти ежедневно заходила прекрасная дама, от одиночества ставшая меломанкой. Она тоже с ним флиртовала, проницательно учуяв какое-то темное дельце, бурное прошлое и, без всякого сомнения, незаурядные жизненные обстоятельства. Тем сильнее он дорожил знакомством и готов был рискнуть всем, вынести, что угодно, только бы ей угодить. Пару раз попросил ее спеть, но это оказалось излишним: каждая нота голоса и так была совершенна.

Мари-Мадлен рассказала, что она разорившаяся вдова, а чуть позже добавила, что возведенная на нее клевета вынуждала ее некоторое время скрываться. Она также намекнула на совершенные в прошлом глупости, тяжело вздыхала и даже всплакнула, чем при-зоб вела мастера в отчаяние. В утешение он подарил ей органчик из позолоченной меди, зеленые сафьяновые туфельки с серебряными застежками и иллюстрированную эстампами Библию.

Маркиза привлекла к себе внимание из-за одной нелепой истории. Фрида сбежала, выманив у меховщика отороченное белым кроличьим мехом темно-фиолетовое бархатное матине, якобы предназначавшееся для мадам де Нувар. Меховщик пришел за деньгами, но возмущенная и сидевшая без гроша Мари-Мадлен отказалась их выплатить. Он настаивал, она сердилась, тогда он подал жалобу, что, впрочем, ни к чему не привело, но этот незначительный случай ускорил разоблачение маркизы. Люди зашептались об иностранке - знатной даме, которая живет в нищете, бранится с меховщиком, но не гнушается скрипичным мастером. Сплетни расползлись, как мыши, множась, набирая весомость, и наконец достигли ушей каких-то французских чиновников. В начале года Лувуа узнал, что маркиза де Бренвилье скрывается под другим именем в Льеже, и поручил это дело Ла-Рейни.

Распространившиеся повсюду слухи, естественно, совершили полный оборот. Терию встревожили неясные толки - часто и мелко семенившие мышки. Тогда, закрыв все двери, он решил погадать на картах таро - это и был его секрет. Именно карты долгие годы подсказывали ему, как поступить, мистико-поэтическими образами мечей, денариев, победоносной Колесницы, Звезды или Повешенного. Лица, предметы и пестрые карты обнадеживали или предостерегали, утешали и уводили возвышенными путями в мир подлинной реальности. Терия открыл шкаф, ключ от которого прятал, достал обитую кожей коробку и вынул магическую египетскую колоду. Это было дело первостепенной важности, потому он решил погадать на пяти старших арканах и собрался с силами, но вдруг почувствовал пустоту внутри, перетасовал и вытащил карты. Оракул его ужаснул: Луна, символ опасности, врагов и предательства, находилась в благоприятной позиции - рядом с Императрицей, образом возлюбленной, но Шут, означавший слепое доверие, очутился в позиции неблагоприятной, а Башня, предрекающая катастрофы и несчастья, дополнялась Судом, сулящим великие потрясения. Увидев прямую угрозу, Терия поделился опасениями с той, кого они касались в первую очередь.

— Но откуда вы все это знаете, дорогой Терия?

— Ах, мадам, знаю, и все тут. Позвольте вам не рассказывать, откуда, - смущенно рассматривая свои перстни, ответил мастер.

Мари-Мадлен встревожилась, но отказалась от его гостеприимства. «Просто не надо выходить и мозолить глаза, - подумала она, - монастырский приют - священная обитель, и никто не посмеет туда вторгнуться».

— Тем не менее, тем не менее... Вы должны спрятаться именно здесь, иначе я не дам за вашу безопасность ломаного гроша. Подумайте, мадам...

— Я тронута и благодарю вас, но, по-моему, вы преувеличиваете... К тому же осталось всего несколько дней...

Она намекала на недавние события: по-прежнему удерживая принадлежавший Австрии Льеж, французы наконец объявили о своей готовности передать город испанцам. Стало известно, что власть Людовика XIV здесь перестанет признаваться с вечера 25 марта 1676 года - на следующий день после Благовещения. Так что оставалось лишь проявить немного благоразумия и запастись терпением.

После этого разговора Мари-Мадлен решила покинуть Льеж, как только его возвратят Испании, и добраться с занятыми у Терии деньгами до Неаполя. Донья Фелипа обрадуется, что хоть кто-то сможет развеять ее тоску, ну и на месте Мари-Мадлен наверняка отыщет проверенное средство, чтобы завладеть имуществом дамы, избавившись и от ее скучного общества, и от рассказов о сабенке. По слухам, неаполитанцы неплохо разбираются в ядах.

Целую неделю до Благовещения Мари-Мадлен не выходила из дома, хотя с приближением заветного срока нервы начинали шалить. Маркиза знала, что Ла-Рейни отправил на ее поиски эмиссаров. Нужно было выиграть время. Вечером 25 марта, когда она ложилась в постель, складки брошенных на табурет чулок сложились в знакомое лицо. В отблесках свечи выделялись шишковатый лоб, полые орбиты косых, разного цвета глаз - пока еще, правда, незрячих, приплюснутый нос и огромная заячья губа. Ну, вылитый Угрон: Мари-Мадлен непроизвольно вскрикнула. Она встала, чтобы переложить чулки, но то было зловещее предзнаменование. Когда она попыталась забыться и уснуть, из глубин памяти всплыли некогда услышанные или прочитанные стихи:

Гнездится в сердце страх, рассудок омрачен,

Повсюду багрецом мой грех запечатлен...

Но их тут же захлестнуло волной сна, заволокло больше не подчинявшимися ей образами.

Утреннее небо 26 марта было абсолютно белым, в садах щелкали ножницы. Погода стояла еще холодная, но в лужах с таявшим кругами льдом отражались голые ветки, а в воздухе разносился запах рыхлой земли, обнажившегося перегноя. Заслышав дверной колокольчик, привратница поставила лейку, вытерла о фартук руки и побежала взглянуть в окошко. Она увидела капитана в сопровождении жандармов и человека в черном, которого приняла за аббата. Тот очень вежливо попросил о встрече с матерью-настоятельницей, но, едва открылась дверь, все они бесцеремонно ворвались внутрь.

— Преподобная мать сейчас в часовне, - пролепетала привратница.

— Мы не отнимем у нее много времени, - сказал человек в черном.

Лувуа возложил это деликатное поручение на весьма осторожного, опытного капитана Дегре и велел поторопиться, если он хочет застать пташку в гнезде. Сразу по прибытии Дегре встретился с Декарьером - агентом французской полиции в Нидерландах и бывшим секретарем суперинтенданта Фуке[164], после чего оба направились к льежским властям. Дегре предъявил Совету шестидесяти королевское письмо и потребовал разрешения на законное проникновение в монастырский приют для ареста маркизы де Бренвилье. Бургомистры прочитали письмо и без малейших возражений предоставили Декарьеру карт-бланш, даже не осведомившись о причинах ареста, который Дегре решил поручить самому Декарьеру.

Мать-настоятельницу пришлось дожидаться, и она явилась, слегка шаркая ногами. Сухое, заскорузлое лицо с близко поставленными черными глазками, похожими на яблочные семечки. Известно ли преподобной матери, что мадам де Нувар - не кто иная, как маркиза де Бренвилье? Нет, настоятельница даже не слышала такой фамилии, так что эффекта неожиданности не получилось.

— Эта женщина отравила мужа и всю свою семью.

— Господи! - воскликнула настоятельница и перекрестилась.

— Вот именно, мадам.

Они постучали в дверь маркизы.

— Войдите! - сказала Мари-Мадлен, решив, что послушница принесла завтрак. Когда они вошли, она сидела против света у окна, спиной к ним, и казалась крошечной.

— Именем короля, мадам!

Она обернулась, словно кошка в прыжке, и, увидев их, с громким криком опустилась на стул.

— Я проиграла...

Так и сказала: не «погибла», а «проиграла»... Словно просто пошла не с той карты. «А, если б у меня были мои опалы - мои счастливые камешки!»

Ей сурово приказали сесть и приступили к обыску: рылись в ношеных рубашках, хранивших ее запах платьях, старых перчатках, еще сохранившихся веерах, открывали банки с румянами, нюхали полупустые флаконы духов, переворачивали домашние туфли и разлезшиеся нижние юбки. Под кроватью, рядом с ночным горшком, нашли лакированную шкатулочку с какими-то грошами и документами, один из которых назывался «Моя исповедь».

— Вы не имеете никаких прав на эти бумаги! Сейчас же верните

их!

— Нет, мадам, я не верну их, при всем уважении к таинству покаяния. Мой долг - передать все, что касается вас, в руки правосудия.

— Верните мою исповедь!

Она прыгнула к Дегре и попыталась вырвать ларчик, но ее тут же схватили за руки толстые лапищи. Двое полицейских наложили на шкатулку двойную печать.

Маркиза отчаянно отбивалась, так что пришлось связать ей руки и донести до кареты, где от кожаной обивки исходил едкий запах пота. Почему нельзя, как в детстве, перегрызть веревки? Мари-

Мадлен вдруг вспомнила тот день, когда на мосту Пти-Пон арестовали самого Сент-Круа. Подле нее поставили чемодан и кошелек с несколькими пистолями: оторопев, она уставилась невидящим взором в одну точку. Ее убили, уничтожили, растоптали. Она же была почти уверена в своей безнаказанности. Почти... Но всегда слышала минорный отзвук, слабое эхо, ощущала смутную угрозу, которая порой забывалась, но никогда не покидала насовсем. Тайная агония тянулась так долго, однако теперь все стало явным.

Карета тронулась всего за час до передачи Льежа испанцам.

Они заехали в Маастрихт, чтобы подготовиться к путешествию, и Мари-Мадлен заперли в подвале ратуши - в камере с шершавым полом, отделенной от комнаты охраны решеткой. Мари-Мадлен беспробудно проспала больше двенадцати часов, после чего выпила целый кувшин воды. В ее жизни начинался новый период, и она уже разрабатывала план.

Среди солдат Мари-Мадлен приметила молодого парня по имени Антуан Барбье, не столь сурового и грубого, как его товарищи. Она подошла к решетке, прижалась лбом к железу и, обхватив пальцами прутья, тихонько подозвала Барбье. Вблизи он оказался не таким уж привлекательным и, возможно, скрывал свои настоящие мысли. Мари-Мадлен отогнала от себя неясное предчувствие - ту уверенность, что никогда нас не обманывает, хотя мы так часто ее подавляем.

— Не хочешь выполнить для меня одно поручение?

— Чего не сделаешь ради прекрасной дамы!

Ее возмутил иронично-фамильярный тон, но парень уже спрятал под подкладку мундира протянутые пленницей деньги и письмо, в котором она умоляла Терию о помощи. Начальство сполна вознаградит Барбье за рвение, но почему бы не положить в карман еще и чаевые за гнусную двойную игру? С тех пор он старался завоевать доверие маркизы.

При скудном свете из подвального окна, в клоачно-клоповьем, смраде, она каждый день писала Терии, полагая, что на него можно рассчитывать. Конвой, сообщала Мари-Мадлен, состоит всего из восьми гвардейцев, которых могут обратить в бегство пятеро смельчаков. Если понадобится, Дегре и Декарьера она предлагала просто-напросто зарезать.

— Что-нибудь ответили на мои письма?

— Насколько я знаю, нет, мадам.

Тогда Мари-Мадлен написала скрипичному мастеру, что раз уж он не может ее освободить, пусть хотя бы отвяжет дышловых лошадей, нападет на карету и завладеет шкатулкой, ведь если не сжечь все ее содержимое (для этого достаточно поднести к ней зажженный трут), Мари-Мадлен грозит неминуемая гибель. Почему же Терия не отвечал?

На очереди была сестра Анна:

— Что-нибудь ответили на мои письма?

— Насколько я знаю, нет, мадам.

Это и немудрено, ведь Барбье передавал их все до одного Дегре.

— Что-нибудь ответили на мои письма?

— Насколько я знаю, ничегошеньки...

Арест наделал много шума, и уже не надо было гадать на картах о предстоящей участи Мари-Мадлен. Изредка в Терии просыпалось желание послужить образцом для других: он добрался до Маастрихта и предложил охранникам тысячу с великими трудами собранных пистолей за то, что они позволят маркизе убежать. Деньги-то солдаты взяли, но жертву не отпустили. Лелея безумные надежды и терзаясь ежесекундным ожиданием, Терия пробыл в Маастрихте трое суток, после чего вернулся в Льеж, когда в отчаянии увидел конвой, отправлявшийся в Рокруа. Попытка подкупа могла обойтись слишком дорого, а преданность Мари-Мадлен - даже привести на дыбу. Но Терия об этом не думал: сыграв в трагедии отравительницы свою скромную роль, он вернулся к скрипкам, гобоям и неунывающим фаготам. С тех пор мастер так и остался наедине с музыкой, тайной колодой таро и воспоминаниями о женщине, которую в душе называл не иначе, как Пердитой, или «Пропащей». После этого Терия сильно сдал.

***

Однажды в Стокгольме Хемлок посещает квартиру, где умер Стриндберг. Дом №85 по улице Дроттнинггаттан, под названием «Синяя башня» - буржуазное здание с полихромными витражами, окрашивающими мраморные ступени разноцветной кровью. Больной раком желудка Стриндберг прожил там всего четыре года после разрыва с Гарриет. В этой невыразимо грустной квартире с прямым фортепьяно, серийной мебелью, линолеумом и выцветшими бумагами ощущается запах тления. Ничего чувственного -ничего ценного.

— Интересно, как бы он поступил с нашей историей? Какую бы концовку для нее придумал? Этот сюжет ему подходит, не правда ли?.. Двусмысленность, двойственность и при этом - безысходность... Весьма неплохо...

— Все так, но он бы не стал оправлять в золото цепи - печальные и нежные цветы преданности, эту съеденную нами соль.

— Не знаю... Мы ничего не знаем... Никто не знает...

***

Тысяча пистолей обеспечили им веселье на много дней вперед. Все они играли в кости, и Мари-Мадлен наконец поняла, откуда взялись деньги. Порою она видела тюремщиков мельком при свечах: черно-желтые руки, арки из пальцев, упиравшихся в натертый до блеска деревянный стол, куда вслед за костями падали тени. Мари-Мадлен замечала кукольные эмалевые взгляды, отблески пламени на кирасах, шейные доспехи, леденящую кромку салада[165]: волосы казались сшитыми, точно шторы. Посреди красных и коричневых пятен внезапно вспыхивала холодная синева: должно быть, они прикрывали рукой либо ладонью свечу, пока зрители - старый солдат с толстой короткой трубкой или сальный щеголь в шапочке и с жемчужиной в ухе, похожей на болезненные выделения, - восхищались удачными бросками. Вдоволь наигравшись, охранники пьянствовали. Тогда Мари-Мадлен выслушивала оскорбления тюремщиков и хмельной солдатни.

Страданий она не боялась - просто не любила попадать впросак. Потому ей хотелось умереть, но ни толченое стекло, ни проглоченные булавки не помогли. Умереть значит сбежать - единственное ее желание, круглосуточная навязчивая идея. Порою Мари-Мадлен смеялась и разговаривала с собой. Видела смотревшие в упор лица. Решила больше не есть, но голод пересиливал, и она судорожно набрасывалась на скудные порции щей с плававшими тараканами. Однажды, обратив всю ярость против своей гадкой души, загнала канюлю «восточной лампы» в глубь властвовавшей, направлявшей и, в конце концов, погубившей ее горячей пещеры, которую она хотела теперь покарать. Мари-Мадлен расцарапала ее, выкрикивая проклятья, плача от досады, и, как когда-то при родах, лицо ее превратилось в отвратительную, грозную маску Горгоны со старинного дверного молоточка - с вылезшими из орбит глазами и широко распахнутым орущим ртом.

В тот же миг ворвались охранники, которые подхватили ее собственные непристойности, мерзко посмеиваясь. Они помчались за Дегре:

— Ах, ты мерзавка! Хотела покончить с собой? Загнала в гроб всю семью, а теперь решила и сама на тот свет сбежать!

Маркизу грубо привели в чувство: она была вся в слезах, кровь стекала по ляжкам и пачкала чулки.

— Я делала это по наущению, - тихо проговорила Мари-Мадлен.

В сопровождении воинского отряда и лично маршала д’Эстрада, конвой направился через Юи и Рокруа в Мезьер. Проезжая через города, пленница ни одного из них так и не увидела - лишь едва слышала звуки, минуя темные леса и затопленные таявшим снегом свекольные поля. Ориентирами на скорбном пути Мари-Мадлен были почтовые станции, стоянки, тюремные ночевки, мельком увиденные в контрастной светотени лица.

Похоже, она и не подозревала о вероломстве Барбье. Тот даже принес чернил для письма Пеннотье, которое тоже вошло в пухлое досье, составленное Дегре. Барбье расспросил маркизу о Пеннотье, поинтересовался, не из ее ли он друзей?

— Да, и заинтересован в моем спасении так же сильно, как я сама.

Мари-Мадлен ухватилась за эту тактику, упрямо плела небылицы, сочиняла непристойный фарс, пытаясь оставить Пеннотье в дураках.

— Он наверняка боится больше, чем я. Меня о нем допрашивали, но я ничего не сказала из чрезмерного великодушия. В деле замешано множество знатных особ, и я бы могла их всех погубить, если бы только пожелала.

Первый допрос провели еще в Мезьере: словно безумная, Мари-Мадлен отвечала на вопросы советника высшей палаты Дени де Паллюо. Король потребовал, чтобы Парламент отправил Паллюо для допроса маркизы, пока та не прибыла в Париж, где впору было опасаться интриг магистратуры, с которой Мари-Мадлен тесно связана, ведь судейские могли оставить злодейку безнаказанной, дабы позор не пал на сословие в целом.

Словно вареное лицо Дени де Паллюо, без бровей и ресниц, казалось еще краснее на фоне черного парика. С печальным, смущенным видом он стремился добиться предельной точности, пыталcя нащупать твердую почву - спасательный буй в бурном устье начатого расследования. Сидевшая напротив Мари-Мадлен щелкала веером, пожирая глазами развернутую перед ним исповедь.

— В каком доме вы учинили поджог?

— Я ничего такого не делала... Я писала о подобных вещах в помутнении рассудка.

Советник поерзал на стуле, казавшемся жестковатым из-за геморроя, и допросил арестантку по другим пунктам исповеди. Мари-Мадлен ответила, что ничего не помнит.

— Но вы признаете себя виновной в отравлении своего отца и братьев?

— Не помню такого.

От изумления советник разинул рот: не помнит, что убила собственного отца!

— Не Булыга ли отравил ваших братьев?

— Ничего об этом не знаю.

Тогда Паллюо предъявил восемь писем к Терии, потребовав объяснить, кому она их отправляла.

— Не помню.

— Человеку по фамилии Терия, мадам, если позволите мне освежить ваши воспоминания... Почему вы просили вышеуказанного Терию освободить вас или хотя бы выкрасть шкатулку?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

Она что, не в своем уме? Ведь она прекрасно видит разложенные на столе письма.

— И почему вы, мадам, писали Терии, что, если он не завладеет шкатулкой, это вас погубит?

— Не помню о таком.

И почему она бежала из Франции? На этот вопрос Мари-Мадлен ответила подробнее, объяснив, что к этому ее подтолкнули интриги золовки. Уехать посоветовала родня, а причиной такого совета Мари-Мадлен почему-то назвала смерть братьев. Паллюо заерзал от боли на стуле. Советнику хотелось провалиться сквозь землю, когда он спросил маркизу, не собиралась ли она подсыпать сестре какой-нибудь яд, утверждая, что та не жилец на свете? Маркиза возразила, что просто намекала на слабое здоровье сестры и терзавшие ее недуги. Допрос продолжался в том же духе: Мари-Мадлен не помнила ни в каких обстоятельствах написала свою исповедь («разве что в горячке»), ни как задумала вместе с Сент-Круа погубить Дрё д’Обре, ни как разговаривала с ним о порошке, способном обеспечить крупное наследство.

После чего обескураженный Дени де Паллюо шепнул пару слов судебному исполнителю, тот вышел и через полминуты вернулся с продолговатой шкатулкой Сент-Круа. Мари-Мадлен побелела и похолодела, точно цикута.

— Вам знакома эта шкатулка, мадам?

— Она принадлежит не мне, и я не имею к ней никакого отношения.

— А как же эта квитанция на тридцать тысяч ливров, которые вы передали шевалье де Сент-Круа? Неужели вы не помните, как написали ее до или после смерти своих братьев?

— Не припоминаю.

Неожиданно Мари-Мадлен запуталась, утверждая, что Сент-Круа занял для нее эти деньги у одного из своих друзей, ну а потом она просто вернула ему долг.

— Известно ли вам, мадам, что свидетели видели, как вы заходили к аптекарю Глазеру?

— Я бывала у него раза три-четыре - советовалась по поводу своего здоровья.

— А почему в своих письмах вы просили совета у господина Пеннотье?

— Потому что у него есть хорошие друзья, которые могут уладить мои дела.

— А зачем вы прибавили, что готовы сделать все, что он вам порекомендует?

— Не знаю. Просто положение, в котором я оказалась, вынуждает просить доброго совета.

Решив упорно все отрицать, Мари-Мадлен совершила роковую ошибку: ей не хватило душевных сил, и между строк неожиданно проступили ее злодеяния. Murder will out... Маркиза впала в оцепенение сродни тому, что охватывало ее, когда она подсыпала яды. Мари-Мадлен совершала преступления во сне, но этот сон составлял самую суть ее жизни. Таким, как она, лучше бы вообще не рождаться на свет. Посланка Сатурна, явившаяся в сей мир под знаком боли - как своей, так и чужой, она была марионеткой, приносившей только несчастья.

Во время остановок деревья казались окруженными миндальным ореолом, а солнце подсовывало под двери желтые карты. Порою зеваки вытягивали к повозке шеи, и сквозь просвет между кожаными шторами шпионили чьи-то глаза - точно так же за нею шпионила в замочную скважину розовая зеница Крамбла. Мимолетные взгляды дышали ненавистью, восхищением, кровожадностью, похотью. Быстро разворачивая веер, маркиза пряталась от них за этим ненадежным заслоном.

Вечером 29 апреля колеса кареты затарахтели как-то иначе, словно земля стала тверже, суше и местами прогнулась. Около полуночи подъехали к воротам Консьержери[166]. Заплясали отблески фонарей, послышался хриплый стук железных засовов, ключей, щеколд, задвижек. Лошади попятились, затем двинулись вперед и снова слегка попятились, после чего с громовым раскатом закрылась огромная дверь и наконец раздался одновременный грохот двух решеток. Очумевшую от усталости Мари-Мадлен передали новым охранникам: безумно завидуя тем, что зашагали обратно, она пересекла гулкий двор с угловой канцелярией - темным подвалом, провонявшим мочой и трухлявым деревом. Сюда доносились приглушенные толстыми стенами вопли арестанта, умиравшего после пытки от столбняка. Формальности тянулись целую вечность: неповоротливое перо секретаря, немощный свет, вязкий, как смола, воздух. Маркизу повели по сводчатым проходам, звонким коридорам, закуткам с коварными порогами. Вдруг она вдохнула свежий ночной воздух - заскрипела на петлях дверь старой башни Монтгомери, и начался долгий подъем по высоким и крутым ступеням. В изнеможении Мари-Мадлен наконец добралась до последнего этажа высоченной башни с шиферным конусом - этой тюрьмы в тюрьме.

Застенок для именитых заключенных представлял собой большое округлое помещение с занозистым полом, довольно хорошо освещенное решетчатыми окнами с видом на шпили, башенки и крыши. У обитой зеленой саржей кровати располагался камин, а по центру камеры, отделенной деревянной перегородкой от клетушки охранников, помещался стол. Возле кровати, на ворохе соломы, спала приставленная к маркизе служанка. Крошечная дверь вела в башенку с глухими стенами, где помещался стульчак.

Надзиратели были здесь поспокойнее да повежливее, но к ним прикомандировали Барбье, чтобы он следил за маркизой и впредь. Служанка Дюбю оказалась толстой усатой брюнеткой - незлобивой дочерью палача и матерью внебрачного ребенка, которого она отдала на попечение крестной в Дране.

После кошмарного переезда из Льежа в Париж тюремная камера башни Монтгомери показалась чуть ли не безмятежной гаванью. Первые два дня Мари-Мадлен проспала, а затем, утолив жажду, решила вновь написать Пеннотье.

«От своего друга[167] я узнала, что вы намереваетесь помочь в моем деле, и я уверяю вас, что щедро отблагодарю за все оказанные услуги. Посему, милостивый государь, ежели вы и впрямь намерены это сделать, прошу вас не терять ни секунды и обсудить со всеми заинтересованными лицами, каким образом вы собираетесь уладить эти вопросы. Полагаю, вам пока не следует показываться на людях, но ваши друзья должны знать, где вы находитесь, ибо советник весьма настойчиво допрашивал меня о вас в Мезьере».

Мари-Мадлен горячо посоветовала ему заручиться молчанием Элизабет де Сент-Круа, или, как она ее величала, «бернардинской вдовы». Маркиза выбрала весьма ненадежную тактику, цель которой она могла бы объяснить разве что на смертном одре: скорее всего, у Мари-Мадлен просто помутился рассудок, раз она передавала эти письма Барбье, даже после того как были перехвачены письма, адресованные Терии. Поведение маркизы казалось со стороны совершенно ребяческим: однажды она вслух удивилась тому, что старый шевалье дю Ге, страдавший от колик после съеденного пирога, тем не менее выжил, а в другой раз пожелала развеять скуку игрой в пикет.

Письма, переданные Барбье судьям, усилили подозрения насчет Пеннотье, и общественное мнение тоже обратилось против него. Слишком стремительный взлет Пеннотье вызывал неприязнь у многих - как в народе, так и среди знати, но особую ненависть возбудило его назначение на должность сборщика церковных податей. О судьбе Пеннотье заключали пари: с одной стороны, расползались лживые слухи, а с другой, за него вступались влиятельнейшие друзья. Враждебность переросла в ярость, когда Мари Воссер, вдова Аннивеля де Сен-Лорана, обвинила Пеннотье в отравлении своего предшественника с целью получения этого весьма доходного места.

15 июня Пеннотье как раз писал одному из своих родственников, когда ворвалась полиция. Испуганный Пеннотье попытался съесть письмо, и после его окончательного оправдания данный поступок остался единственным подозрительным пунктом, который выдвинуло обвинение.

Пеннотье умело защищался, хоть это было непросто, учитывая, что его имя уже прочно ассоциировалась с маркизой де Бренвилье. В тот год весь город лихорадило: открыто заговорили о колдовстве, ядах и похищениях детей, убиваемых по приказу знатных дам. Эти слухи уже вызвали беспорядки, мятежи и насилие в некоторых густонаселенных кварталах. Смешалось в кучу все - чародейство, отравления, богатство Пеннотье... «Это вредно с военной точки зрения», - писала мадам де Севинье намекая на Голландию.

Доводы Пеннотье были безукоризненны. В ответ на распространяемые Мари Воссер клеветнические памфлеты он напечатал брошюру, где привел доказательства своей невиновности. Он столь блестяще опроверг факты, на которых пытались построить обвинение его враги, что тем пришлось укрываться за демагогическими разглагольствованиями, разрушавшими их собственную аргументацию. Пеннотье ловко выкрутился и после оправдания даже вернулся на свой высокий пост, но полностью отмыться так и не сумел: давнее знакомство с Сент-Круа давало повод для издевок и сатирических песенок, народ ворчал, что Пеннотье просто откупился от судей, ну а знать высмеивала его непомерное хлебосольство.

Успокаивающее однообразие бесцветных дней. Каждое утро в шесть одну пару охранников сменяла другая, Дюбю вставала с груды соломы и разжигала огонь, а затем помогала маркизе одеться за кожаной ширмой и старательно ее причесывала. Нередко Мари-Мадлен раскладывала пасьянс, пока сборщики дров таскали хворост, водонос наполнял большой кувшин, а лакей опорожнял стульчак и менял свечи. Около девяти консьерж приносил завтрак маркизе и тюремщикам. Она ела куриный бульон, отварную говядину и хлеб с маслом, а в постные дни - рыбу и вареные яйца с горчицей. Тем временем Дюбю застилала постель, отряхивала от пыли одежду, штопала чулки. Арестантка садилась у окна и читала, если какая-нибудь добрая душа передавала ей книгу, а в остальное время бездельничала, сложив руки на коленях и следя за полетом птиц: тогда глаза ее принимали цвет неба. Все внимание Мари-Мадлен поглощали бегущие облака, вертлявые флюгеры и пелена весенних дождей. Она пыталась перевоплотиться в них и в такие минуты напоминала не то святую с витража, не то падшего ангела Около часа приносили обед, Дюбю застилала стол большой дерюжной скатертью, расставляла оловянную тарелку, бокал и глазурованный кувшин. Обычно подавали какой-нибудь мясной суп, хлебную похлебку или горох с салом. После полудня время тянулось медленно. Наконец Мари-Мадлен вызывали на слушание дела, которое с конца апреля рассматривалось в судах Большой палаты и Ла-Турнеля, объединенных под председательством Ламуаньона. Обратно ее приводили уже вечером - бледную, но несломленную. Она без единого слова ела щи, которые Дюбю прятала в тепло. В соседнем закутке на пол падали игральные кости, слышались смех и брань, иногда переговоры через окошко. В десять часов Дюбю раздевала Мари-Мадлен, та ложилась и почти мгновенно засыпала.

Слушание растянулось аж на двадцать два заседания. Теперь уже спокойная, выпрямленная и похудевшая под вытертой парчой Мари-Мадлен проявила такую стойкость, что судьи даже опешили. Твердым, горделивым голосом она с дерзкой учтивостью отрицала все пункты обвинения, словно за нее отвечала все та же незнакомка. При этом Мари-Мадлен не спускала глаз с зазубрины на переднем зубе председателя Ламуаньона. Темные дубовые перила, казалось, разрезали членов суда надвое, толстые каменные стены потели, крест чернел, и косо ложился усеянный блестками пыли свет. Зная, что истина - часть речи, обойденная молчанием, Мари-Мадлен старалась не говорить лишнего, но внезапно увлекалась длинными монологами, приближавшими ее крах. Так называемая исповедь вызвала скандал. В три погибели согнувшись над бумагой, секретарь записывал впопыхах, резко скрипя пером:

«Это вызвало большие разногласия, и возник спор о том, позволительно ли допрашивать ее о столь своеобразных преступлениях, как содомия и кровосмешение, которые в данном случае подлежат лишь исповеди, а потому их, по-видимому, должно хранить в великом секрете: одни высказались за, другие же против данного решения.

Посовещавшись с докторами богословия, господин де Паллюо выяснил, что при невольном обнаружении исповеди ее необходимо сжечь, во избежание совершения, по мнению некоторых, смертного греха...»

Судьи долго и запальчиво спорили, цитируя даже послание святого Льва[168]. На допросе маркиза сказала, что не собиралась исповедоваться и к тому же незнакома со священником или монахом, которому могла бы довериться. Ораторы повторяли одно и то же до тошноты, так что противоречия и возражения сплетались в причудливую гирлянду. В конце концов, несмотря на протесты защиты, судьи постановили, что имеют право прочитать документ (что они, впрочем, уже без стеснения сделали).

Вызванная в суд Арманда Юэ заявила, что туалетная комната была забита подозрительными баночками и флаконами, но не стала рассказывать о нечаянно подсмотренной ночной сцене на лестничной площадке. Франсуа Руссель в сермяжной одежде, хватаясь за живот, долго описывал, как он болел после смородины и ветчины. Господин Кусте чванно брызгался слюной, а затем прикрыл рот черными перчатками и закашлялся, вспомнив, как застал маркизу в весьма фривольной позе в обществе Булыги, которого та проворно спрятала за кроватью.

Задыхаясь от волнения, осунувшийся и посеревший Брианкур поведал судьям о жизни обитателей особняка на улице Нёв-Сен-Поль. Бесцветным голосом пересказывая ключевые эпизоды трагедии, он не упустил ни одной детали, описал, как сам пытался предотвратить преступления своей грозной любовницы, всячески препятствовал отравлению мадмуазель Анриетты д’Обре и, несмотря на антипатию к последней, предупредил ее об опасности. Он не забыл упомянуть ни о риске, которому подвергался сам, ни о покушении на свою собственную жизнь. Брианкур говорил долго: пугающие показания выходили из его уст нескончаемой филактерией. Во время этой двадцатичасовой очной ставки Мари-Мадлен желчным тоном возражала, оскорбляла и попрекала Брианкура, называла его жалким, склонным к пьянству младшим офицеришкой, изгнанным за безалаберность из дома, свидетельствам которого нельзя доверять. Маркиза говорила холодно, с неприятным спокойным присвистом, не проявляя неуважения к судьям, хотя даже само ее уважение выглядело надменным. За всю свою карьеру председатель Ламуаньон ни разу не встречал столь необыкновенной подсудимой. Словно зачарованный, он сидел со слегка приоткрытым ртом, а Мари-Мадлен, тоже как зачарованная, не могла оторвать взгляд от его треснутого зуба. Брианкур говорил сквозь слезы. Завершая свои показания, он обратился к маркизе:

— Я неоднократно предупреждал вас, мадам, что ваши преступления вас погубят. Как часто я просил вас одуматься и твердил, что не вижу для вас спасения, что рано или поздно ваши бесчинства приведут вас к погибели!

Она скривила уголки губ и пожала плечами.

— Ты плачешь? Какой же ты трус... Мелкая душонка.

Присутствующих смутило ее хладнокровие, пусть это была

и очень хрупкая броня. Мари-Мадлен отказывалась говорить то, что хотели от нее услышать, но иногда говорила то, о чем никто не спрашивал. Порою она бредила, как безумная, в леденящей, высокомерной, отрешенной манере нагромождая нелепости. Так, маркиза по собственной прихоти обвинила Глазера, заявив, что суперинтендант Фуке отправил его в Италию на поиски сверхъя-довитой травы. Глазер едва избежал обвинительного приговора, и проведенное пару месяцев спустя расследование даже повлекло за собой решение парламента о регистрации всех продаваемых аптекарями лекарств. Запуганный и озлобленный алхимик перенес свою лабораторию в Базель, где поселился за церковью святого Леонарда.

— Неужели она и впрямь совершила кровосмешение?

— Я в этом уверен, но не забывай, пожалуйста, что Карл Великий спал с родной сестрой, - ответил мэтр Нивель, разрезая вальдшнепа.

Наступила тишина: в отличие от своих современников, Нивели относились к еде с величайшим пиететом. Особое значение, придаваемое ими трапезе, располагало к снисходительности, благодушию - весьма ценному качеству, если к тому же учесть, что супруги отличались добродетельностью, а мадам Нивель, вечно склоненная, точно цветок на стебле, была недурна собой. Мэтр Нивель задумчиво взглянул на нее сквозь очки, которые его старили.

— Нет, уверяю тебя, никакой она не изверг... Просто несчастная женщина, получившая в этой жизни все, но не сумевшая сохранить ничего.

— Ты думаешь... она выпутается?

Мэтр Нивель покраснел. Такие вопросы нельзя задавать адвокату: хоть чуда он и не ждал, но, по крайней мере, рассчитывал произнести убедительную речь. Что же касается прочих чаяний, как порядочный человек мэтр Нивель старался о них не думать, а потому всячески игнорировал толки о ста тысячах экю, якобы уплаченных Пеннотье за прекращение дела - крайне маловероятный исход при столь чудовищных злодеяниях.

Слывя талантливым адвокатом, мэтр Нивель намеревался растрогать сердца, сделав упор на хрупкости, обаянии и злосчастьях Мари-Мадлен. Он хотел выставить ее слабым созданием, сбитым с толку дурными советами и скверной компанией. Говорить он собирался не о преступлениях, а о заблуждениях, оплошностях, ошибках. Он начнет свою речь с мелких уступок, а затем опровергнет различные пункты обвинения и постепенно перейдет к оправданию своей клиентки.

— Вина маркизы состоит лишь в том, что она позволила укорениться в своем сердце преступной наклонности, вдобавок к чему предметом ее любви был самый порочный человек на свете. К сожалению, она очень плохо его знала, поскольку, умело притворяясь, он скрывал свою гнусную натуру под маской порядочности. Он - единственный виновник той роковой участи, что постигла семью маркизы...

Адвокат отводил Мари-Мадлен скромную роль неверной жены и подчеркивал побудительные мотивы, сознательно их преуменьшая, дабы проще было нейтрализовать последствия.

— Ни одно из обнаруженных в шкатулке писем не доказывает, что мадам де Бренвилье когда-либо участвовала в злодеяниях Сент-Круа. Принимая же во внимание жестокость преступлений и знатное происхождение ответчицы, мы вправе требовать самых неоспоримых улик...

Мэтр Нивель усомнился в некоторых показаниях свидетелей, тесно связанных с гражданским истцом, и с такой же ловкостью, с какой разделывал вальдшнепа, последовательно выявил противоречия в их аргументах. Наконец, адвокат попытался оправдать свою подзащитную с помощью логических умозаключений, но, вопреки блестящему ходу мыслей, они так и остались всего лишь отвлеченными построениями.

— На самом деле записка от 25 мая 1670 года, в которой Сент-Круа заявляет, что содержимое шкатулки принадлежит маркизе де Бренвилье, вне всякого сомнения, написана еще до помещения в указанную шкатулку пузырьков с ядом. Утверждение Сент-Круа относится только к письмам мадам де Бренвилье, но в них не идет речь ни о каком яде. К тому же каждый пакетик датирован, и ни одна из этих дат не предшествует времени составления завещания...

Первый председатель Ламуаньон заранее знал обо всем, что скажет мэтр Нивель. Председатели Новион и Мем не слушали его, поскольку приближалось время ужина. Маркиза непринужденно обмахивалась, рассеянно наблюдая за ползшим по деревянной панели паучищем: «Паук ввечеру - надежда поутру. Глядишь, и помилуют».

Изо всех сил пытаясь доказать, что у его подзащитной не было ни малейших мотивов для покушения на жизнь своих близких, мэтр Нивель неуклюже умолчал о главной побудительной причине, связанной с наследством. Далее он опроверг доказательство вины, каковым служила для судей конфискованная в Льеже исповедь.

— Последнее доказательство касается документа, обнаруженного среди вещей мадам де Бренвилье и содержащего ее религиозную исповедь, которую, как ни странно, обвинители предложили прочитать судьям, хотя божественные и человеческие законы освящают сей документ печатью тайны, требующей соблюдения наивысшей секретности...

После чего мэтр Нивель процитировал отцов церкви и пару статей канонического права. В завершение своей речи он обратился к гражданскому истцу, чью роль «с крайним исступлением» играла мадам д’Обре, и пригрозил ей жупелом скандала. Защитник немного опоздал: к тому времени скандал уже успел достичь своей кульминации. Несмотря на репутацию талантливого адвоката, мэтр Нивель допустил множество промахов, но, тем не менее, способствовал повороту в общественном мнении, которое к концу процесса склонилось в пользу Мари-Мадлен. Впрочем, она так и не переменила своей тактики упорного отпирательства. Не уступая ни пяди, маркиза упрямо стояла на своем и ранним утром 15 июля предстала перед судом в последний раз.

— Это ваша исповедь, мадам?

— Не понимаю, о чем вы спрашиваете.

— Я задаю очень простой вопрос: это вы написали данный документ?

Мари-Мадлен на пару секунд задумалась.

— Я и впрямь узнаю свой почерк, - наконец сказала она холодно и лукаво.

— Именно это я и хотел услышать.

— Я писала в горячке. Сотню раз уже повторяла.

Во время трехчасовых прений Мари-Мадлен, как и прежде, все отрицала. Затем, желая припереть ее наконец к стенке, судьи перешли на лицемерный тон:

«Господин первый председатель напомнил о мучительной болезни ее отца, ее нынешнем затруднительном положении и о том, что это, возможно, последнее ее слово. Он призвал ее серьезно задуматься над своим дурным поведением, навлекшим упреки родни и даже тех, кто вместе с нею коснел в разврате...»

Проливая крокодиловы слезы, судьи растолковали, что самым тяжким из ее ужасающих преступлений было вовсе не отравление отца и братьев, а желание отравиться самой. Маркизу промытарили еще полчаса, но она больше ничего не говорила, а только вежливо слушала.

***

— Разумеется, я вас оцениваю, однако не осуждаю, - говорит Таня Захарова, наливая бледно-зеленый русский чай - успокаивающую и загадочным образом тонизирующую горячую влагу. - Сама не знаю, как бы я отреагировала на вашем месте - что бы чувствовала., о чем думала... К тому же явления вечно ускользают от нашей трактовки, не так ли?

— X. - невероятно добрый человек. X. говорит, что нетерпеливость - слишком человеческое, слишком естественное качество.

— Но отчаяние... Отчаяние X. и ваше... Вспомнила! У меня есть для вас чрезвычайно любопытная колода таро, погодите...

Она с громким шелестом встает, скрипя половицами, пересекает комнату и выдвигает переполненные ящики. У стены по-прежнему стоит полотно сэра Питера Лели: слегка набеленная красавица с высоким поясом из миндального газа изображает Ириду, лучи света скользят по глянцевитому атласу пышных рукавов, отливающих блеском искусственного жемчуга.

Таня кладет у самовара колоду пестрых, грубо нарисованных фламандских карт. Хемлок рассеянно, наобум вытягивает одну, и это оказывается Смерть.

— Ох! - восклицает Таня.

Но Хемлок так просто не пронять. Даже в детстве она считала людей марионетками, способными внезапно рухнуть посреди представления с механическим грохотом. Она не раз видела, как эти куклы резко падали: вот что называлось «смертью». В темной комнате лежала мать, и над нею жужжала неуместная летняя муха - быть может, далекий генетический потомок той, что залетела сюда в день родов, привлеченная мясным смрадом, и, воз-можно, далеким майским утром отложила в шторах яйца?.. Застрявший в стремени, растерзанный дед подскакивал на кочках, разбрызгивая мозги по плечам. Одна картинка за другой - обильная пища для детских размышлений. Никогда не бывает слишком рано. В Древнем Египте человек готовился к смерти с самого рождения и очень скоро узнавал, что если произнести имя усопшего, тот на пару секунд воскреснет.

— Не следует слепо доверяться картам, - медлительно говорит Таня.

— Да, но следует доверять нашему внутреннему даймону, всегда направляющему наш выбор.

***

У него были светлые глаза серого попугая, только без свойственной им жесткости перчаточных пуговиц - столько в нем было нежности. Он обладал очень крепкими для его возраста легкими. Однажды он скажет своим мелодичным женским голосом: «Я отличался такой чувствительностью, что не выносил вида крови и не решался смотреть, как мне делали кровопускание. Я даже упал в обморок, когда при мне перевязывали рану, и с тех пор боялся вновь стать свидетелем этой процедуры». Обладая лишь интеллектуальным мужеством, он рискнул вступить в спор с Лейбницем и завоевал определенный авторитет, но душа его все равно оставалась уязвимой, и втайне он тяготился знаками отличия, которые заслужил своим умом. Он стыдился всего на свете, так как был склонен к смирению, равно как и к насморку. Сомневался в собственном спасении и укорял себя за эти сомнения, считая их смертным грехом, но испытывал блаженство от покаяния и жестокого самоуничижения - вопреки чувствительности, превратившейся в смехотворное, жалкое украшение, и вопреки самим сомнениям. От своей горячо любимой матери он унаследовал слезливое преклонение перед девой Марией, но его волнение никогда не перерастало в экстаз. Он был весьма ученым доктором Сорбонны и умел подстраивать свою проникновенную образную речь под слушателей. Эдмону Пиро, родившемуся в семье богатых бордоских купцов, уже стукнуло сорок пять, когда первый председатель поручил ему сопровождать Мари-Мадлен в последние минуты ее жизни.

— Ради общественного блага, - сказал Ламуаньон, - мы заинтересованы в том, чтобы она унесла свои преступления в могилу и заявила, что знает обо всех возможных последствиях, иначе мы сами не сможем их предотвратить, и яды уцелеют даже после ее смерти. Посему, сударь, вы должны растрогать ее черствое сердце и увещеваниями вывести эту мятежную душу на путь спасения.

— Но как я, презренный грешник, справлюсь с задачей, которая под силу лишь гораздо более достойным людям? Сударь, позвольте мне отказаться.

— Боюсь, вы не вправе так поступить, ибо сам архиепископ Парижа вновь обратил мое внимание на ваши заслуги, которыми я всегда восхищался.

Охваченному страхом аббату Пиро пришлось подчиниться, и председатель остался доволен, хоть и не предполагал, что выбор его напрямую продиктован духовенством, разработавшим четкий план, как прекратить нападки маркизы на Пеннотье. Ламуаньон просто вытянул карту, которую ему ловко подсунули.

Горячо помолившись деве Марии, аббат Пиро отправился к отцу де Шевинье - ораторианцу, который доселе поддерживал (или пытался поддерживать) арестантку, и тот отвел Пиро к ней. Дело было утром, по окончании последнего допроса Мари-Мадлен. Обоих священников впустили в Консьержери, они поднялись по крутой винтообразной лестнице на башню Монтгомери и миновали закуток тюремщиков.

Поначалу ослепнув от яркого дневного света, Эдмон Пиро, наконец, увидел в кресле крошечную маркизу, которую расчесывала частым гребнем Дюбю. Он представлял арестантку совсем иначе - сфинксом с горящим взором или мрачной амазонкой. Но от этой хрупкости сердце его растаяло. Она встала и с распущенными волосами шагнула навстречу посетителям.

— Наверное, это вас, сударь, господин первый председатель отправил меня утешить, - сказала она аббату Пиро, - стало быть, с вами-то мне и придется скоротать остаток жизни...

— Я пришел, мадам, оказать вам все духовные услуги, на какие способен. Хоть я, конечно, предпочел бы сделать это в иных обстоятельствах.

— На все воля Божья, сударь.

И затем, повернувшись к ораторианцу:

— Святой отец, благодарю вас, что привели ко мне этого господина, и за все другие ваши любезные посещения... Впредь я буду разговаривать только с ним. Нам нужно кое-что обсудить с глазу на глаз. Прощайте, святой отец.

Надеялась ли она все еще повлиять на решение суда своей покорностью?.. Или просто хотела рассказать о себе?.. В любом случае, визит Пиро ее немного развлек.

Он влюбился с первого взгляда, неведомо для себя - так вода влюбляется в огонь: ведь Мари-Мадлен по-прежнему была привлекательна, точно волшебный аромат, который моряки называют «коклеван»[169]. Это чувство облагораживала любовь к Господу, и, сознавая свою миссию, Пиро пытался убедить маркизу, что она должна выдать всех сообщников, сообщить состав ядов и средства их нейтрализации. Он говорил экспромтом, смиренно опустив глазки на свои сложенные руки и указывая длинным носом в пол, а Мари-Мадлен молча слушала, лишь изредка перебивая, дабы сменить тему.

— У меня такое чувство, что обо мне много говорят в свете и что с некоторых пор я стала притчей во языцех...

Ее глаза светились лукавством. Несмотря на нравоучения, Пиро ей нравился, она наслаждалась приятным женским голосом, так хорошо дополнявшим ее собственный обоеполый голос, и до самого конца не обращала внимания на его потные ладони.

Он говорил о ранах Господних, а Мари-Мадлен вспоминала, как носила лакомства в Главную больницу и видела там коросты, нарывы, гной, кровоточащие культи. Он говорил о той, в честь которой ее окрестили. Тьмы и тьмы полуобнаженных Марий Магдалин, на фоне пустынных далей или природных пещер, возводили к небу ртутные заплаканные взоры, опускали на черепа и бичи пухлые руки с красивыми блестящими ногтями, отливавшими россыпью жемчуга. Читать было нечего (впрочем, теперь ее не увлекла бы ни одна книга), и потому она расспрашивала Пиро о грехе и благодати, о том, как трудно будет добиться милости Божьей, - расспрашивала в таких словах и выражениях, которые выдавали ее невежество в религиозных вопросах.

Пиро говорил страстно и призывал уповать на божественную доброту. Тогда раздраженная, обессиленная неволей, измученная неизвестностью Мари-Мадлен принялась рассказывать о собственной жизни. Плакала она не от раскаяния, а от безутешной жалости к себе. Маркиза немного успокоилась, и когда вдруг захотелось в туалет, под благовидным предлогом спровадила аббата Пиро: она напомнила, что тот еще не отслужил обедню, и отправила молиться матери Божьей, пообещав, что по его возвращении обязательно расскажет подробнее о том, что пока сообщила только в общих чертах.

Никогда в жизни аббат Пиро не молился так рьяно. Он непременно спасет душу грешницы с именем раскаявшейся евангельской героини, прижмет к груди и вернет в стадо заблудшую овцу, а потом когда-нибудь напишет трогательную историю ее обращения. Он выдавал желаемое за действительное, подчинял реальность своим фантазиям, смешивал в молитвах Мари-Мадлен де Бренвилье и святую Марию Магдалину.

После обедни аббат вновь отправился в тюрьму, но задержался у консьержа. Выпив немного вина перед возвращением в башню, он встретил книготорговца из Пале-Рояля господина де Санси - маленького человечка, почти лилипута, который вечно суетился и всюду поспевал.

— Все кончено! - воскликнул тот, помахав перед носом Пиро своими лягушачьими лапками. — Не позднее, чем завтра, мадам де Бренвилье вынесут судебный приговор. И мне известно из надежного источника, что она уже знает о собственной участи.

— Приговор? - спросил Пиро, и в горле у него пересохло.

— Маркизу приговорят к обычной и чрезвычайной пыткам, к публичному покаянию перед вратами собора Парижской Богоматери, а затем ее босиком, с веревкой на шее и горящим факелом в руке, отведут на Грев скую площадь, отрубят ей голову, тело сожгут, а прах развеют по ветру...

Господин де Санси опустил лапки, печально скривился и, словно подхваченный вихрем, вмиг исчез.

Эдмон Пиро рухнул на табуретку. Перед глазами все закружилось. Волосы встали дыбом. При мысли о казни, на которой он будет присутствовать, его существо охватил ужас. «Не выносил вида крови и не решался смотреть, как мне делали кровопускание. Я даже упал в обморок, когда при мне перевязывали рану, и с тех пор боялся вновь стать свидетелем этой процедуры...» Оставляя на носу соленые следы до самого его кончика, слезы с негромким глухим стуком капали на шляпу, которую Пиро прижимал к животу. Дело в том, что он вырос в Бордо, а любящим никогда не изменяет воображение, и потому священник вдруг решил утешить смертницу вином, купил пару бутылок и положил их в черную корзину.

Как только огласили приговор, Мари-Мадлен наконец почувствовала облегчение, избавление, свободу. «Все кончено, - твердила она, как встарь, когда подсыпала отцу яд. - Все кончено». И только при мысли о пытках переворачивалось все нутро.

«Ума не приложу, - когда-то сказал Дрё, — как этому негодяю удалось обтяпать дельце. Ладно уж столовое серебро, но перстень... Ну ничего, под пыткой расколется, как миленький».

Она еще тогда спросила отца, что такое «пытка», и он объяснил. Мари-Мадлен до сих пор помнила. Ее взгляд упал на единственную оставшуюся драгоценность: когда-то закопанное вместе с серебряными ложками колечко с рубином.

Вошел аббат Пиро с черной корзиной.

— Сударь, - сказала Мари-Мадлен, — доныне я запиралась, но теперь готова сознаться в своем преступлении перед судьями. Я полагала, что его можно скрыть, льстила себя надеждой, что меня ни в чем не уличат, не признавала себя виновной и считала, что не следует брать ответственность на себя... Умоляю вас, сударь, принесите мои извинения господину первому председателю. Сходите к нему после моей смерти и скажите, что я прошу прощения у него и у всех судей за собственную дерзость: мне казалось, что это будет способствовать моей защите, и я никогда не думала, что найдется достаточно доказательств для вынесения приговора без моего признания...

Эти слова подсказало ей не раскаяние в содеянном, а, скорее, учтивость знатной дамы, врожденная вежливость.

В два часа пополудни, проливая горючие слезы, Дюбю накрыла на стол, и в камеру принесли обед: вареные яйца в бульоне и полный горшок капусты. Мари-Мадлен поела совсем немного, но зато выпила вина и затем непрерывно пила его маленькими глотками до следующего дня, когда за нею пришли. Пиро тоже пообедал, и арестантка настояла, чтобы охранники и Дюбю разделили с ними трапезу.

— Сударь, я обедаю с вами в последний раз. Бедняжка Дюбю, скоро ты от меня избавишься. Я доставила тебе столько хлопот, но потерпи еще чуть-чуть, и все закончится. Завтра ты сможешь съездить в Дране. Тебе хватит времени. К семи или восьми часам ты освободишься: не думаю, что у тебя достанет сил смотреть на мою казнь.

Все это она говорила хладнокровно, без всякого позерства. Время от времени убеждала Пиро поесть и бранила консьержа за то, что положил капусту прямо в горшок. Мари-Мадлен смущенно извинилась за отсутствие ножа, а затем попросила у Пиро разрешения выпить за его здоровье. Растроганный аббат решил отплатить ей тем же, хотя это был полнейший абсурд, учитывая ее положение. Но обоим хотелось подбодрить друг друга, не теряя при этом достоинства.

— Мадам, - сказал аббат в завершение, - завтра постный день, но предстоящие тяготы дают вам право на скоромную пищу. Если для подкрепления сил вы нуждаетесь в мясном бульоне, не следует этого стыдиться - дело тут не в разборчивости, а в насущной необходимости, и в данном случае церковные законы ни к чему вас 333 не принуждают.

— Мне все равно, сударь, - ответила она с долей иронии. — Пусть сегодня вечером мне дадут миску бульона пожирнее, а перед сном - еще одну.

Пиро объяснил ее хладнокровие христианским смирением и утешился этой мыслью, а распущенные волосы Мари-Мадлен, словно желавшей до конца насладиться своей красотой, счел признаком горького раскаяния. Она заговорила о своем муже. Клеман напоминал ей о молодости, лучших днях жизни, роскоши. Нежная интонация вызвала у аббата досаду, хотя он сам этого и не признал.

— Мадам де Бренвилье кажется совершенно равнодушной к собственной участи.

— Не судите слишком поспешно, сударь, - словно стегнув кнутом, возразила она. - Да и что вам известно о мадам де Бренвилье?

Пиро смутился, а она грубо потребовала писчие принадлежности: ей хотелось в последний раз заверить мужа в дружеских чувствах. Это было вызовом самому Пиро, сунувшему нос не в свое дело. Из-за выпитого ее раздирали противоречия.

«Мне хотелось бы заверить тебя в дружеских чувствах, которые я буду питать до гробовой доски. Прошу прощения за все, что совершила - и это при том, скольким я была тебе обязана. Я умираю честной смертью - меня погубили враги. Но я их прощаю...»

Аббат возразил, что слова о смерти и врагах плохо вяжутся между собой. Она рассмеялась:

— Почему же, сударь?.. Да, моей смерти добивались заклятые враги. Но разве простить их - не по-христиански?

В ответ он пробормотал что-то благочестивое, слегка удивив маркизу.

После полудня генеральный прокурор дважды присылал спросить, в каком состоянии пребывает арестантка и готова ли она сознаться перед судом в своих преступлениях, выдать соучастников, сообщить состав ядов и противоядий.

— Конечно, конечно... Все, что угодно, но только завтра...

По-прежнему опасаясь, что она передумает, Пиро уговаривал сделать признание сразу, но она перебила и заговорила о детях, которых не хотела принуждать к свиданию. Этому противилась ее гордость.

— Я все еще дорожу мирской славой и не вынесу подобного стыда.

Мирская слава... Серебряный герб с червонным полумесяцем и тремя черными трилистниками, оффемонские празднества, особняк рода Бренвилье, запряженные четверкой кареты: как восхищенно на нее смотрели, как преклонялись перед нею - Мари-Мадлен д’Обре, маркиза де Бренвилье!

— Задумываясь о себялюбии и любви к славе - краеугольных камнях моего естества...

Она расплакалась, как и приличествует раскаявшейся грешнице, и это успокоило Пиро. Впрочем, ненадолго: вскоре она уже заговорила об ужасных вещах.

— Даже сейчас, разговаривая с вами, я нисколько не жалею, что повстречала человека, знакомство с которым оказалось столь фатальным, и ценю его роковую дружбу, повлекшую за собой так много несчастий.

Она ни в чем не раскаивалась, а лишь с некоторым удивлением констатировала, что так же, как и Сент-Круа, приносила одни несчастья: он и она, она и он - зловещие близнецы, два исчадья Гекаты.

После ужина с Мари-Мадлен потрясенный аббат Пиро вернулся к себе и взялся за требник, но в мозгу так прочно засел образ женщины, с которой он провел весь день, что священник не мог сосредоточиться на чтении. Больше получаса топтался он на словах «Domine, labia mea aperies»[170], то и дело возвращаясь к началу. Аббат хорошо понимал, что не сдвинется с места, если не сконцентрируется, но, вопреки всем усилиям, заучивал службу более трех часов. Его душила тоска. Сострадание, любовь и скорбь смешивались со страхом за спасение, которым он так дорожил, не будучи в нем уверен. Стоя на коленях, облокотившись на край кровати и обхватив руками голову, аббат Пиро горько плакал: «О Господи! Я столь глубоко сострадаю ей, что дорожу ее спасением не меньше, чем своим. Я умираю ради нее ежеминутно и в той борьбе, что вынужден вести до самого окончания ее земного пути, прошу лишь об одной награде: дай мне узреть ее с Твоим венцом на челе!»

Он молился много часов подряд, но на рассвете все же забылся. Ему приснилось, что он с огромным трудом взбирается на крутую скалу, желая добраться до вершины и зная, что там ждет великое счастье. Пока он мучительно напрягал все силы, рядом кто-то невидимый умолял поторопиться, чтобы попасть в пещеру святой Марии Магдалины и вкусить неизреченное блаженство. При этих словах аббата охватил ужас, он окинул взором бескрайний горизонт и вдруг заметил, что висит на краю пропасти. Тогда он произнес темную и вместе с тем ясную фразу, смысл которой сводился к тому, что он недостоин этой пещеры, но и она не соответствует его сану. Затем, обмирая от головокружения, аббат Пиро попытался спуститься, но не сумел. Он вскрикнул и проснулся в слезах, обливаясь потом. Но священник все же отведал черных маслин из того сада: теперь в его бесцветной, ревностной жизни началось великое приключение - он наконец-то открыл страницу своей подлинной биографии. Такое не забывается.

В шесть утра Пиро вернулся в башню Монтгомери, где застал отца де Шевинье, который заканчивал молиться. Оглушенная вином и эмоциями, Мари-Мадлен хорошо выспалась. Она была в зеленовато-синем шелковом платье, и ее уже причесали. Арестантка пошутила:

— Ну вот, теперь у меня целых два исповедника. Один уверяет, что необходимо во всем сознаться, а другой твердит обратное. Так что я могу с чистой совестью поступать, как мне вздумается.

Священники смущенно переглянулись, а Мари-Мадлен со светской непринужденностью продолжила разговор, направив его в другое русло. В тот же миг послышались голоса у окошечка: арке-бузир пришел сообщить, что мадам де Бренвилье ожидают в Ла-Турнели для оглашения приговора.

— Ну сейчас, - надменно ответила она, - дайте нам договорить.

Мари-Мадлен чуть не растеряла всю свою заносчивость, представ перед судьями и словно повиснув в безграничной пустоте, -точь-в-точь как тогда, в тринадцатый день марта-месяца, впервые увидев собственное отражение в глазах двойника. Председатель Ламуаньон огласил приговор, датированный тем же днем - 16 июля 1676 года.

«Суд заявил и заявляет, что оная д’Обре де Бренвилье надлежащим образом разыскана и осуждена за отравление своего отца - мэтра Дрё д’Обре, и двух своих братьев, оных д’Обре, гражданского наместника и советника оного Суда, а также за покушение на жизнь своей сестры - ныне покойной мадемуазель д’Обре де Бренвилье. В наказание Суд приговорил и приговаривает оную д’Обре де Бренвилье к публичному покаянию перед главным входом парижского храма, куда ее привезут на тачке, босиком, с веревкой на шее и двухфунтовым горящим факелом в руке, дабы, преклонив колена, она рекла и призналась, что по злобе, из мести и ради завладения их благами отравила своего отца, своих братьев и покусилась на жизнь своей ныне покойной сестры, в чем раскаивается и просит прощения у Господа, Короля и Правосудия. После чего ее повезут и отвезут на той же тачке на Гревскую площадь сего города, где отрубят ей главу на эшафоте, который будет возведен для этого на оной площади. Тело ее сожгут, а прах развеят по ветру, но предварительно подвергнут оную пытке обычной и чрезвычайной с целью выявления ее сообщников».

Суд также приговорил Мари-Мадлен к лишению наследства отца, братьев и сестры, начиная с момента совершения преступлений, и к конфискации всего имущества, за вычетом 4000 ливров, подлежащих уплате в королевскую казну, 5000 ливров парламентской часовне за служение панихид по ее отцу, братьям и сестре, юооо ливров компенсации вдове господина д’Обре - мадам де Вилларсо, и всех судебных издержек, связанных с процессом самой маркизы и с процессом Булыги.

Она смотрела на все это, будто сквозь пелену. Мари-Мадлен решила, что ослышалась, недопоняла. Все произошло слишком быстро: ее настолько потрясло упоминание тачки, что с этого места она перестала слушать приговор, а затем попросила зачитать его еще раз, не в силах поверить. Она ожидала пыток и смерти, но как-то не думала о публичном покаянии и заключительной казни на костре. Да и смерти она вовсе не ждала! Напротив, надеялась на помилование, на какое-то чудо, готовилась к любым неожиданностям. Ей хотелось выйти, наконец, на свободу... Мари-Мадлен не могла смириться с мыслью о пылающем костре. Ей хотелось постепенно исчезнуть в земле, раствориться в растительных соках, затеряться в их ароматах - как в детстве, когда она валялась в огороде. Хотелось возродиться в кервеле и огуречнике, казацком можжевельнике и руте, червях и жуках-скакунах. Плиний пишет, что в огне не горят только зубы: «Dentes autem tantum invicti sunt ignibus, nec cremantur cum reliquo corpore». Она хорошо это помнила. Мари-Мадлен молча и неподвижно стояла рядом с незнакомкой - незримой цикутой.

Приблизился палач: она без единого слова смерила его взглядом и, заметив веревку, протянула руки, чтобы их связали. Шаги человека странно звучали на каменных плитах, и Мари-Мадлен отправилась вслед за ним по лабиринту коридоров, где никогда прежде не бывала. Она едва понимала, куда ее ведут.

Все стало совершенно ясно, как только она вошла в камеру пыток. Тесное помещение тянулось вглубь нескончаемым коридором, терялось в бесконечности мостками из сновидения - конец так далеко, что не добраться, и отовсюду грозным эхом отзывались голоса. Мари-Мадлен вспомнила, что под пытками раскололась даже Беатриче Ченчи - в этом были согласны все авторы. Тут же пришли в движение цепи, кóзлы, матрас в отвратительных пятнах, брошенный перед пылавшим очагом, лебедки, крюки и подручный палача с заячьей губой. Со всех сторон лилась вода, пол затапливало.

— Меня хотят утопить? - заметив пять больших чайников, спросила маркиза. - Неужели они думают, что я все это выпью - с моей-то комплекцией?..

Затем она обратилась к двум судьям:

— Это ни к чему, господа, я все расскажу и без пытки. Я вовсе не утверждаю, что вправе ее избежать, ведь она предусмотрена приговором, и вовсе не жду пощады, а просто хочу признаться во всем заранее.

Мари-Мадлен четко и подробно описала все свои преступления. Что касается ядовитых веществ, ей известно только о мышьяке, зеленом купоросе и жабьем яде, причем самый сильный из них - жидкий мышьяк. Единственное противоядие - молоко, которым она пользовалась сама, когда ее отравил Сент-Круа. Маркиза также заявила, что, помимо Сент-Круа и лакеев, у нее не было никаких сообщников.

— Я не знаю, состоял ли господин Пеннотье в сговоре с Сент-Круа, и покривила бы душой, если бы обвинила его в этом. Но в шкатулке была обнаружена касавшаяся его записка, и я неоднократно видела его вместе с Сент-Круа, а потому решила, что, возможно, их дружба распространялась и на торговлю ядами, и рискнула ему написать, как будто была в этом уверена. Мне-то самой вреда никакого, и про себя я рассудила так: если между ними были какие-то дела, связанные с ядами, господин Пеннотье подумает, что, раз уж я лезу на рожон, стало быть, мне известен его секрет, и примется хлопотать по моему делу, опасаясь, что я выдвину обвинения против него самого. Ну а если он невиновен - что ж, одним письмом больше, одним меньше...

Признания показались судьям искренними, они удобно расселись в креслах и приготовились к пытке. Мари-Мадлен раздели догола и привязали к дыбе. Человек с заячьей губой вставил ей между зубами воронку и вылил туда один за другим все чайники, в которых помещалось три больших ведра воды. Мари-Мадлен захлебывалась. Внутренности лопались, почки трескались, сердце разрывалось, вода вытекала из уголков рта, заливала волосы, струилась ледяными потоками по всему телу. Подручный лил беспрерывно: он спешил так, словно от этого зависела его жизнь, все больше воодушевлялся и, ссутулившись, мелкими шажками подбегал к чайникам, а затем возвращался и выплескивал омерзительно булькавшую воду.

Наконец Мари-Мадлен развязали и полумертвую поднесли к очагу. По ногам стекала моча, неудержимо капая на тюфяк и на пол: она била ключом, словно желая унести с собой разбухшую, раздавленную маркизу. Внезапно ее покинул размытый этим потопом застарелый страх, но осталась досада: Мари-Мадлен обвинила Брианкура в лжесвидетельстве и рассказала, как Дегре изъял из дела некоторые важные документы.

Ей вернули одежду, которую измочаленная Мари-Мадлен, судорожно дрожа всем телом в ознобе, еле-еле на себя натянула.

Отслужив мессу по смертнице, Пиро зашел к тюремному привратнику, и тот сказал, что проводил маркизу в камеру пыток. «В эту самую минуту ее пытают, - беспрестанно твердил про себя аббат, - прямо сейчас, в этот самый миг...» Его преследовали картины преисподней, рассказы об инквизиции, образы каленых щипцов и пыточного сапога. Все казалось таким осязаемым, реалистичным - особенно нагота жертвы: аббат не принимал, отвергал, отталкивал от себя это врожденное знание, вызывавшее стыд, но оно, словно мячик, отскакивало рикошетом. Пиро представлял алебастровое тело, залитую водой шевелюру, связанные веревками запястья и лодыжки, молочно-белые ляжки, мокрое руно с двумя его копиями - подмышками. Хотелось выколоть себе глаза. Аббат гулко бил себя в грудь и всхлипывал:

— Miserere mei, Domine, Miserere met..[171]

— Посидите лучше в этой комнатке, сударь, здесь вам будет спокойнее, - сказал привратник - добрый малый, у которого уже столпились зеваки, засыпавшие вопросами. Вскоре они обнаружили в соседней комнате Пиро и тотчас наполнили ее ароматами мускуса, помады и затхлым запахом пота: день выдался жарким. Незваные гости оказались сплошь знатными особами, сочетавшими развлечение и сострадание, мирское и священное, коробки для мушек и часословы. В награду за участие в судьбе маркизы де Бренвилье, супруга председателя Ламуаньона вручила Пиро благословленную папой медаль, которая наделяла правом отпущения грехов всем умирающим. Каждый пытался переплюнуть соседа как в благородстве, так и в любопытстве. В Париже трепетали от страха больше сотни человек. Не покупала ли часом маркиза де Бренвилье отраву у Ла-Вуазен[172]? И если ту арестуют, не выдаст ли она имена всех своих клиентов? Мало кто знал, что Мари-Мадлен орудовала практически в одиночку. Ходили слухи, что, опасаясь ее признаний, маркизу освободили от пытки и даже посулили помилование, причем столь недвусмысленно, что она даже не верила в возможность смертного приговора. Аббата Пиро обступили частые посетители Сент-Круа и Кристофера Глазера, сторонники суперинтенданта Фуке, клика Манчини с графиней де Суассон, подозреваемой в причастности к скоропостижной кончине Генриетты Английской и собственного супруга, ее сестра герцогиня Бульонская, мечтавшая поскорее овдоветь, графиня Рурская, маркиза де Фекьер, господин де Рокелор, аббат де Шалюзе, клеврет маркизы де Монтеспан и многие-многие другие... Но больше всего было известно палачу Гийому, породнившемуся с Ла-Вуазен через Сансонов и Дюбю: он вскоре будет казнен по Делу о ядах[173].

Пиро передали, что его ждет маркиза. Он вошел в камеру пыток, прошлепал по воде и моче до самого тюфяка, где лежала смертница. Аббат увидел фурию с воспаленным лицом, горящими глазами, судорожно искривленным ртом. Она тотчас потребовала 340 вина, жадно выпила, а затем гневно заговорила, посмеиваясь над клеветой, сказанной под пыткой. Эта опустошенная душа ужаснула беднягу Пиро.

— Ах, мадам, что вы такое говорите! Следует искупить новым признанием все совершенное вами зло!

Она выглядела удивленной:

— Да неужто?.. Это обязательно?

Рассчитывая смягчить ее сердце, аббат рассказал, что маркиз де Бренвилье просил о помиловании, но получил отказ. Однако Мари-Мадлен казалась столь безучастной, что Пиро засомневался, обладает ли он хоть какой-либо властью над нею.

Примерно в четыре часа пополудни ее повели к святому причастию, специально выставленному в часовне Консьержери. Другим заключенным тоже разрешили помолиться пред гостией на алтаре, но они не сводили глаз с маркизы. Оборачивали выцветшие лица, косились красными и выпученными, как у глубоководных рыб, глазами. Доносился еле слышный шепот - какой-то живой шорох, напоминавший шелест листьев перед грозой. Мари-Мадлен попросила у тюремщика булавку, чтобы заколоть на шее платок, и, пока он искал, заявила:

— Теперь вам нечего меня бояться. Мой поручитель, господин Пиро, отвечает за то, что я не причиню никакого вреда.

— Увольте, мадам, - протянув ей булавку, возразил охранник, -я никогда вас не боялся. Если это с кем-нибудь и случалось, то уж точно не со мной.

Он заволновался и, опустившись на одно колено, поцеловал руки смертницы.

Мари-Мадлен вспомнила текст приговора. Ее возмущала даже не сама казнь, а позор публичного покаяния и требование развеять прах по ветру. Пиро изо всех сил пытался ее успокоить, заверяя, что все эти мелочи не помешают ее спасению и она возродится во славе Божией. Заметив, что аббат плачет, маркиза сказала:

— Судя по тому, как горько вы рыдаете, положение у меня незавидное либо вы просто слишком глубоко им прониклись.

Маркизу раздражало присутствие других заключенных, она некрасиво поджала губы, и на скуле еще больше зарделась родинка - раскаленная от гнева стрела. В часовню вошел генеральный прокурор вместе с Паллюо и секретарем. По некотором размышлении суд пришел к выводу, что она скрывает сообщника, и Пиро подтвердил, что она вправе рассчитывать на божественное прощение лишь в том случае, если расскажет судьям все, что ей известно. С усталым, измученным видом Мари-Мадлен ответила:

— Сударь, вы говорили об этом с самого начала, но я рассказала все, что знаю, и прибавить мне нечего.

День клонился к вечеру, и около шести часов за Мари-Мадлен явился палач. Вначале он сообщил, что она должна заплатить шорнику остаток за обивку кареты (наверное, какой-то старый должок), и маркиза спокойно велела ему уладить этот вопрос. Когда поверх нижней юбки и зеленовато-синего корсета надели позорный наряд, она взглянула на рубашку из грубого полотна, ниспадавшую до босых пяток, и с грустью сказала:

— Вот я и вся в белом.

Столкнувшись на выходе из часовни с полусотней придворных и знатных дам, пытавшихся получше ее рассмотреть, маркиза резко отпрянула, но, быстро опомнившись, сама смерила их взглядом, а затем надменно и громко, во всеуслышание объявила:

— Вот уж престранное любопытство!

Ее уже поджидала последняя в жизни «карета», запряженная старой клячей, - одна из тех крошечных тачек, на которых перевозили строительный мусор, столь куцая и узкая, что Пиро засомневался, все ли на ней поместятся. Но они взгромоздились туда вчетвером. Лакей с заячьей губой сел на передней доске и, поставив ноги на оглобли, взял поводья, а Гийом втащил Мари-Мадлен, подсадил Пиро и сам встал сзади. Смертница и духовник заняли места на ворохе соломы: маркиза прислонилась к передней доске и боковой перегородке, аббат прижался рядышком к доскам, согнул ноги, чтобы палач не задел их ступнями, и поставил на колени корзину с вином - он решил, что перед казнью им с маркизой не помешает глоток выдержанного шинона.

Гийом всучил Мари-Мадлен дешевое распятие и толстую восковую свечу.

***

На самом деле, верить следует не картам, а нашему внутреннему даймону, который всегда направляет наш выбор, пусть не раскрывая нам всего, а лишь отбрасывая на долю секунды покров темноты, дабы показать во сне образы, смысла которых мы не разумеем, и мельком явить в просвете бездонных туч картину, которую мы вмиг забываем. Переглянулись ли X. и ребенок в костюме белого кролика? Быть может, то был не взгляд, а лишь смутное ощущение? Легкий звонкий удар, будто насекомое задело листву? Они не признают друг друга и ничего не вспомнят. Двадцать лет спустя примут за начало уготованную с незапамятных времен тайную взаимосвязь. Неведение и тьма. X. и Хемлок не ведают, что на краткий миг увиденная в Ницце женщина в инвалидной коляске внушила отцу X. столь сильную страсть, что он подумывал на ней жениться, в каковом случае X. не довелось бы выйти из небытия. X. и Хемлок не знают, что мансарду, где таится для них смертельная опасность, сто лет назад занимал страдавший осложненной хореей человек, который однажды свалился с лестницы, а затем с вывихами и переломами три месяца промучился в больнице. Мы ничего не знаем. Ничего не можем предвидеть. Гадаем и ошибаемся. Неизвестно даже, когда и почему в мозгу X. зародилась болезнь. Мы не помним, куда ушли годы, целая жизнь - вся эта соль, не помним, сколько общих образов уже растворились в пустоте. Впрочем, некто Анинов действительно существовал: он владел фабрикой зубной пасты в Леваллуа, но не закрывал никакую книгу, а окончил свою долгую жизнь в Базеле - процветающим акционером предприятия, специализировавшегося на производстве барбитуратов.

***

В тот день не давали спектаклей, и все жители высыпали на улицу, а кабачки заполнились только после казни. Меж домами раскачивался серо-бурый океан толпы, чьи волны плескались вокруг неподвижных утесов карет с припавшими к дверцам лицами. Лубочники и торговцы кантиленами поднимали над головами бумажные стяги, щиты с вывешенной исповедью маркизы. Казнь изображалась грубыми красками - красной и синей: одетый по моде прошлого столетия палач размахивал над женщиной с завязанными глазами огромной шпагой. Крыши почернели от зрителей. Сдаваемые по десять пистолей окна загораживались физиономиями, расположенными одна над другой, точно висевшие на невидимой стене маски: камень и пространство сменила новая архитектура - сооружения из шевелящихся ртов и глаз.

Тачка с трудом прокладывала себе дорогу, медленно двигаясь по улице де ла Каландр, где суконщики закрыли в тот день свои лавки, затем миновала церковь Сент-Женевьев-дез-Ардан и направилась по Нёв-Нотр-Дам. Порой из толпы вырывались оскорбления и непристойности, а также слова сострадания, испуганные крики, молитвы. Лицо Мари-Мадлен исказила судорога:

— Сударь, - дрогнувшим голосом сказала она исповеднику, - неужели после того, что происходит сейчас, господину де Бренвилье не хватит мужества покинуть этот свет?

Аббат Пиро тщетно пытался ее успокоить. Она горестно замкнулась в себе.

— Это все взаправду?.. По-настоящему?.. - в ужасе повторяла маркиза, когда они остановились на паперти церкви Сен-Кристоф и ее спустили на землю. Какая-то искорка, растительный голосок, потаенное дуновение заставляли до самого конца надеяться на чудо. Неужели ей действительно посулили помилование? Сказали что-то в завуалированной форме, поддерживая эту иллюзию?

Тачку поставили за невысокой стеной паперти - невдалеке от величественного фонтана. Охранники пробрались сквозь толпу, Мари-Мадлен зашагала босиком, с веревкой на шее, к большому порталу Собора Парижской Богоматери и преклонила колена под изображением Страшного суда. Не задумываясь над собственными словами, она машинально повторила вслед за палачом формулировку признания в своих преступлениях. Ей просто хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

Свеча в связанных руках казалась ужасно тяжелой. Распятие вдруг выскользнуло и упало на землю. Гийом поднял его и всунул ей между пальцами. Затем, шатаясь в изнеможении, маркиза вернулась к тачке под улюлюканье толпы. Случайно наступив левой ногой на гвоздь или осколок стекла, Мари-Мадлен мучительно захромала. «Уже недолго осталось, - говорила она про себя, - скоро все кончится». Она была плененным зверем, а смерть - выходом из темницы. Непокорная Мари-Мадлен уносила в могилу свой мятежный дух - избыточный балласт при падении в небытие. Она уже отдалялась: в памяти всплывали обрывки фраз, отдельные образы, бессвязные слова, музыкальные мелодии. Видя по пути толпы народа, она вдруг вспомнила, как во время казни Беатриче Ченчи рухнула трибуна, из-за чего погибло множество зрителей, и невольно улыбнулась - Пиро посмотрел на нее удивленно и безутешно.

Добравшись до моста Нотр-Дам, Мари-Мадлен заметила рядом с тачкой Дегре, скакавшего верхом на лошади, и лицо ее исказилось от ярости. Маркиза попросила палача стать так, чтобы не видно было этого человека, но, взяв себя в руки, разрешила вернуться на прежнее место. Она пожала плечами: «Что толку?..»

Шестьдесят восемь домов на мосту Нотр-Дам, с аркадами на первых этажах, красивыми вторыми и двумя рядами слуховых окон на крышах, были неотличимы друг от друга. Все окна заполнились головами. Никогда еще на мосту не скапливалось столько народу, и тачка порой застревала, точно карнавальная колесница, минут на семь. Но Шарлю Лебрену этого вполне хватило: протиснувшись меж двумя женщинами и тучным мужчиной, он ухитрился достать из карманов сангвину, грифель и альбомчик с бумагой верже. Затем он проворно, уверенными штрихами зарисовал маркизу де Бренвилье с натуры: она лежала на груде соломы, в низко надвинутом чепчике и большой рубахе смертницы, с исповедником и палачом по сторонам. Женщина лоснилась от пота и скалила зубы: художник изобразил ее пристальный взгляд, сжатые руки, похожие на лапы, и судорожную скованность во всем теле. Вернувшись домой, он обнаружил, что незаметно для самого себя поместил на скуле маленькую родинку.

Когда прибыли на Гревскую площадь, Мари-Мадлен не выказала ни малейшего страха при виде эшафота и костра.

— Ну что ж, мадам, - сказал палач, - следует проявить мужество. Одно дело - добраться сюда, беседуя с этим господином, - он указал на аббата Пиро, - и совсем другое - выстоять до конца, не потеряв самообладания.

Он произнес это чисто по-человечески, хотя сам тоже нервничал. Волнение публики ничего хорошего не предвещало: палач боялся, что промахнется, и его освищут, а то и намнут бока. Но метким ударом он, напротив, мог сорвать аплодисменты. Гийом обрадовался, что суд пощадил маркизу и не стал приговаривать ее, как отцеубийцу, к усекновению кисти. Сама же она вдруг ощутила предсмертную тоску и попросила разрешения сходить до ветру. Привыкший к подобным просьбам Гийом жестом указал место за эшафотом. Мари-Мадлен присела на корточки и опросталась, с таким громким шумом выпустив газы, словно испустила дух, а затем привстала, покачиваясь над теплым зловонием, и подтерлась крестьянской юбкой - больше было нечем.

К подножию эшафота подошел секретарь парламента, который объявил, что в ратуше собрались члены следственной комиссии, готовые выслушать показания, буде мадам де Бренвилье пожелает их дать. Она спокойно отреклась от клеветы, возведенной на Брианкура и Дегре, присовокупив, что созналась во всем, и прибавить ей нечего. Пока палач приставлял к эшафоту лестницу, Мари-Мадлен решительно поблагодарила аббата Пиро и весьма учтиво попросила не оставлять ее, пока не отрубят голову. Бедняга не смог ответить из-за душивших слез. Тогда, слабым кивком показав, что готова, маркиза поднялась по лестнице, приволакивая раненую ногу.

Она ступила на эшафот, где ее ожидал Гийом, будто на сцену, выставляя себя на всеобщее обозрение, хотя с ее точки зрения сценой была сама Гревская площадь - с ее крашеными домами, остроконечными черепичными крышами, измазанными бычьей кровью кабачками и большими фонарями у въезда на улицу дю Мутон.

Маркиза вспомнила перерезанные глотки, сваренную человеческую голову в сосуде, отрубленную кисть Клода Ле-Пти, приходившую по ночам Прекрасную Ириду и задумалась, бегают ли обезглавленные люди, подобно обезглавленным уткам? В памяти всплыла история о головах, которые ползали по земле, слизывая собственную кровь. Маркиза взглянула на целое поле бестелых голов - нелепое и необозримое капустное поле.

Повернувшись лицом к Сене, напротив большого креста, Мари-Мадлен преклонила колена на куче гревского песка - с какого еще песчаного берега? Она слегка увязла в мягкой холодной массе - в своей единственной и столь недолговременной могиле. Аббат Пиро произнес сакраментальную формулу отпущения грехов: они оба напрочь забыли про корзину с вином.

Гийом разорвал верх рубахи, обнажив еще красивые плечи Мари-Мадлен. Она застыдилась лишь после того, как палач распустил ей волосы, а затем обстриг их сзади и по бокам. Он вертел ее головой во все стороны - порой довольно грубо, больше получаса потратив на стрижку и бритье, поскольку в тот день выпил для храбрости. Публика усмотрела в этой медлительности бесчеловечную жестокость, заколыхалась, зароптала, разразилась поношениями, хотя нельзя было точно сказать, адресовались ли те Гийому или вызвавшей эту жестокость смертнице. Волосы Мари-Мадлен падали из-под ножниц, рассыпаясь по плахе меховым ковром, шерстью диковинного зверя. Вскоре их продадут цирюльнику, который сделает из них великолепный гигантский «бинетт» - тот самый, что уже год спустя наденет маршал Люксембург в день победы Месье над принцем Оранским в Касселе[174].

Стемнело, и горизонт заволокли сернисто-желтые и аспидные полосы, пересекаемые вороньими стаями. В душный воздух поднялся речной туман, и вскоре запахло грозой. Все окна внезапно вспыхнули - то ли в последних отблесках заката, то ли в первых отсветах свечей. Пиро затянул «Salve Regina»[175], и толпа в унисон подхватила. Послышался слабый похоронный звон.

Прежде чем Гийом закрыл повязкой полные слез лазоревые глаза, Мари-Мадлен в последний раз обвела ими вокруг, увидела небо и крыши - только и всего. Захотелось еще разок помянуть Сент-Круа, с которым они когда-то катались вдвоем по земле - в незапамятные, затерянные века, но времени больше не было.

Отворотом рукава Гийом вытер капли пота со лба, перекрестился и схватил меч. Аббат услышал глухой удар. Мадам де Бренвилье держала голову прямо, пару секунд та еще оставалась на шее, но затем упала, и смертницу накрыло журчащим пунцовым плащом до пят. Хрупкое красное тельце пошатнулось и рухнуло на кучу песка. Гийом снова вытер лоб и повернулся к Пиро:

— Меткий удар, не правда ли, сударь?.. В таких случаях я вверяю судьбу Господу, и он всегда помогает. Я думал об этой даме дней пять или шесть: она не выходила у меня из головы. Теперь закажу по ней шесть панихид.

С этими слов палач схватил корзину с шиноном, откупорил бутылку и отхлебнул большой глоток вина.

***

Не зря Гийом отхлебнул вина.

— Мой дорогой Гийом, ты голоден?

— О нет, Мадам, я съел с утра паштет...

Казнив Мари-Мадлен (надо же хоть кого-то убить), Хемлок отхлебывает большой глоток виски с запахом горелого торфа -бурлящую воду.

Бунгало с плетеными креслами, тиковыми столами, чеканными латунными подносами, коллекцией туземного оружия на пыльной стене и впрямь выглядит уродливо. Здесь не только все видно, но и слышно. Слышны монотонный тягучий напев пошлости, бой вестминстерских часов и голоса боев, доносящиеся, как встарь, с кухонь. Единственная архитектурная достопримечательность бунгало - прямоугольный закуток, расположенный в северном углу веранды и захватывающий холл, от которого он отделен лишь четырьмя колоннами из красного дерева, увешанными зеркалами. Матовая древесина, темные папоротники сырости на позеленевшей амальгаме, тошнотворные кретоновые подушки в цветочек. Здесь-то Хемлок проводит большую часть времени и молча смотрит поверх парапета веранды в сад, где солнечный свет заливает резкой белизной мечевидные листья дерева ашоки и неутомимых пальмовых белок.

Не было никакого смысла переезжать отсюда на оставшиеся шестъ-восемь недель. Арендная плата умеренная, к тому же, как еще вчера заметил доктор Нал Нахар, нельзя слепо верить всему, что рассказывают люди.

— Нельзя слепо верить всему, что рассказывают люди. Впрочем, это не исключает возможности феномена...

— Она любила бывать именно здесь?

— Да, как раз там, где вы сидите. Похоже, ей нравилось носить розовую одежду. Розовую и табачную... Мой отец часто видел ее здесь.

— Еще... при жизни?

— Ну, конечно, - смущенно отвернувшись, отвечает доктор Лал Нахар.

Ну, конечно. Что за вопрос! Хотя возможность «феномена» не исключена...

Старинный скрежет - предвестник вестминстерского звона. Хемлок встает и направляется внутрь помещения: в декабре сразу после захода солнца наступает ледяной холод. Сразу после захода солнца уже не сыскать боев, которые убегают от теней, шагов, скрипов, шорохов. Отражение Хемлок ненадолго ловят зеленоватые зеркала, потом ее закрывают деревянные панели. Нельзя слепо верить всему, что рассказывают люди. Тем более что умерла она вовсе не здесь, а в старом могольском каземате. 29 мая 1914 года она умерла без распятия и в помрачении ума.

***

— Прекрасный ростбиф с редисом! Что ты думаешь о прекрасном ростбифе с редисом, Эмма?

— Не далее, как этим утром, мадам, я видела ростбифы на рынке Леденхолл. И могу вас заверить, что они там на вес золота!

— Все нынче втридорога, бедная моя Эмма! Тогда, может, свиные почки?.. Или бараньи?.. Что скажешь?..

Засим последовал разговор о внутренностях и потрохах - с жалобными интонациями маменьки и грубым кокни Эммы, доносившимися в дверь столовой, где читала Августа. Девочка закрыла книгу в темно-зеленом холщовом переплете - трагедию «Ченчи» Перси Шелли[176]. Драматическое напряжение резко спало под натиском почек и окровавленной печени, палач обезглавливал уже вовсе не Беатриче, а овцу на скотобойне. Все это неприятно перемешалось с тем, что уже пару недель смаковала Эмма и о чем толковал весь Лондон. Августа вздрогнула, по коже побежали мурашки. Страх ждал только повода, чтобы выйти наружу, точно угри, вскакивавшие на лбу.

Было всего три часа дня, но уже вечерело: ноябрьский свет ложился тусклыми матовыми отблесками на обои с цветочным орнаментом, хромолитографию с Неаполитанским заливом, павлиньи перья, развернутые смехотворным излишеством над высокой керосиновой лампой, которую с тех пор, как провели газ, больше не зажигали, но оставили на всякий случай - из-за опалово-розового абажура.

Августу не на шутку испугали картошка с множеством глазков, которые следовало вырывать, вымачивавшиеся в уксусе мозги и звон посуды.

Она вышла на небольшую, крутую, как стремянка, лестницу, ведшую на площадку четвертого этажа, куда открывались двери ее комнаты и комнаты дядюшки Фреда. Поднималась девочка медленно. Она любила поболтать с дядюшкой Фредом, но тот просыпался лишь к чаепитию: маленькими глотками выпивал пару чашек, съедал один тост или вообще ничего не ел, так как целыми днями сидел голодным, рассказывал об Индии либо жестом показывал, что хочет остаться наедине со своей трубкой.

Аромат чувствовался уже на площадке, но на маленькой лестнице пахло только деревом и обойной бумагой, а затем вдруг вас обволакивало благовоние. Черновато-зеленый запах, проникавший из комнаты дядюшки Фреда, затапливал прихожую, просачивался под дверью и, словно гамак, убаюкивал Августу грезами. Запах обильного растительного сока, глубокое дыхание сырой земли - чистое и резкое, как аромат самшита под дождем, только загадочнее. Благоухание исходило от бамбуковой трубки с серебряным ободком: им пропитывались все книги, стоявшие в комнате дядюшки Фреда. Августа вдыхала его при чтении, читала при цветном освещении запаха, путешествовала по текстам, пробираясь сквозь запах, точно через сад с красноземом, где росли неведомые деревья и длинные мохнатые стебли с белыми чашечками, распустившимися в виде юбок. На ветках висели золотые луны и сидели птицы с человеческими лицами и переливающимся радужным оперением. Из храмов со скульптурами богов, светил, людей, зверей, заполняющих космическое пространство со всем, что было, есть и будет, доносилась музыка грохочущих волн. В этом мире, который Августа смутно различала сквозь ползучие пары, обитал ее дядюшка Фред, приветливый и худой, как скелет, уже многие годы не вставая с постели. Этим же запахом были насыщены рассказы о детстве, проведенном в Индии, где, как и его брат Джим, отец Августы, он родился. В той далекой стране никогда не приходилось скучать: над джунглями, где водились тигры, нависал бескрайний небосвод, никто не знал ни горя, ни оков, и когда мир казался таким прекрасным, что мальчик не мог уснуть, айя[177] с розоватокоричневыми руками капала ему на язык немного сока, уводившего в еще более восхитительный мир. В том-то мире дядюшка Фред и решил остаться навсегда.

Пока братья еще изучали медицину в Калькутте, Джим Гудвин выбрал для себя иной рай. О покойном маменька всегда говорила сконфуженно и неохотно, в осторожных парафразах воскрешая образ супруга, который, - «вследствие некоторых особенностей, при том, что определенные привычки способны вызвать критику начальства, ввиду того, что некоторые черты характера подрывают общественные взаимоотношения, и по причине ухудшения здоровья в результате того, что можно в известном смысле назвать чрезмерным стремлением к маленьким радостям жизни», - был вынужден уйти со службы и обосновался в Лондоне, где занимался независимой врачебной практикой (слава Богу, профессиональную репутацию он не потерял) и умер от какого-то «приступа», когда Августе едва исполнилось три года. Она не помнила отца и никогда не расспрашивала о нем дядюшку Фреда. Но сестра миссис Гудвин - тетушка Мёртл, жившая в той же квартире, - часто вспоминала страшного человека, который разгромил в пабе механическое пианино. “Это был весьма сомнительный паб, - продолжала тетушка Мёртл, - бесславная таверна «Агнец и флаг», куда порой наведывался призрак убитого матроса”. То обстоятельство, что тетушка Мёртл была лишена даже намека на подбородок, не только придавало ей сходство с гусем, но и наделяло ее слова исключительной серьезностью, отличающей любые реплики этой домашней птицы. Словом, Августа поняла, как следовало относиться к отцу.

Девочка зажгла газовую лампу подле фанерованного комода красного дерева, над которым висело зеркало, где отражалась комнатка четырнадцатилетней англичанки: с орнаментом из букетов, кумачовой кроваткой и «Памелой, или Вознагражденной добродетелью»[178] на стене. Отражалась в нем и сама хозяйка с округлой и компактной, точно яблоко, головой, узким веснушчатым лбом в тисках золотисто-каштановой шевелюры, толстоватым носом и болыиеватым ртом. Лицо покрывал незаметный пушок, в котором позднее будет застревать пудра, и вдобавок оно свидетельствовало о невероятной слабохарактерности. Прекрасно это сознавая, в минуты растерянности Августа умышленно напускала на себя твердый, решительный вид.

Комната не обогревалась, так что Августа закуталась в плед и продолжила чтение. Но буквы и строчки разбегались, она перестала понимать смысл слов, и, как нередко с нею бывало, странно растревожилась. Эти толки о потрохах, пересуды о почках... Весь город говорил обиняками, порой вслух, но ничего не уточняя. Зато уточняла Эмма, которая пересказывая сплетни с потрясающим лаконизмом и достойными прессы эффектами, давая изумительные ответы на косноязычные девичьи вопросы.

Не может быть!.. Августа ненавидела Эмму с ее непристойной улыбочкой и жесткими мутными зрачками, которой так нравилось сеять смуту в душе девочки.

— У меня есть все газетные вырезки. Я вам дам их - только нужно уметь читать между строк, мисс Августа, надобно обладать воображением...

Она выжидающе, словно что-то вынюхивала, следила за лицом Августы. Отвращение боролось с любопытством, а страх и так был всегда уверен в победе.

— Будьте поосторожнее! Покамест страдали только девицы легкого поведения, но Джек может переключиться (и наверняка переключится) на жертв иного рода - детей, молодых девушек... Как знать?.. Зарубите себе это на носу, мисс Августа.

Девочка стыдилась того, что внимательно слушает рассказы Эммы обо всех этих ужасах, но понимала, что не в силах заткнуть уши. Ей хотелось узнать как можно больше. На прошлой неделе произошло еще одно зверское убийство: зарезали, расчленили и выпотрошили Мэри Келли - грешницу из неназываемого мира, грязного, подлого и порочного, который даже невозможно себе представить.

— Да, мисс Августа, кромешный ад! Отрезал нос и уши, вспорол живот и грудную клетку, удалил печень и выложил на правой ляжке... Органы... ну, вы понимаете... нижние органы, откуда течет кровь, как обычно, вырезал, а груди, сердце и почки разложил на столе... В прошлый раз он убил Кейт Эддоуз, послал комиссару Ласку кусок почки и написал, что остаток пожарил и съел...

Августа провела по лицу рукой, словно отбросив вуаль. Девочка отгоняла от себя все эти мысли, но вместе с тем не хотела расставаться со столь непривычными образами. С некоторых пор она не ела ничего, кроме овощей, но не могла довериться матери или тетушке и не смела заговорить о Джеке с дядюшкой Фредом. Августа скрывала свой страх, неодолимое влечение, тревогу и время от времени незаметно листала трактаты по анатомии, некогда принадлежавшие отцу, а теперь расставленные в глубине дядюшкиного книжного шкафа. Там встречались цветные рисунки с вырезанными частями телами, изображенными во всей красе. Самое ужасное - сознавать, что внутри у тебя точно такие же органы!

— Я сохранила газеты, мисс Августа... «Пенни», «Иллюстрейтед Тайм», «Иллюстрейтед Пейпер»... Достаточно взглянуть на гравюры, чтобы додумать все остальное... Двойное убийство 30 сентября и убийство в Миллерз-корт! Ах, Джек, мы еще нескоро тебя забудем...

***

— Я хочу, чтобы после смерти мое тело кремировали...

— Не говори, X... Замолчи, прошу тебя.

«Тело положили в костер, и когда оно сгорело, а прах развеялся, народ стал собирать обугленные кости. Те, что не смогли подобраться к эшафоту, видели над головой преступницы ореол и впоследствии называли ее святой. Аббат Пиро твердил об этом каждому встречному...»

— А если обязательно нужна могила, я хочу, чтобы она осталась заброшенной... Никакой надписи - ничего...

— Замолчи, умоляю тебя... И ничего не бойся...

Кто там еще говорил «ничего не бойся», тогда как было множество причин для страха?.. X.?.. Хемлок?.. Ничего не бойся, я с тобой...

— Когда я умру...

— Прошу тебя, когда умрешь, являйся ко мне. Я родилась в доме с привидениями и сама кишу призраками.

***

Они занимали четвертый этаж и часть чердака в темном, чопорном кирпичном доме на углу Брайд-лейн - прямо за церковью. В окна виднелась лишь верхушка дерева, но стоило свернуть за угол, и вы сразу попадали на шумную Флит-стрит с переполненными knifeboard-omnibuses[179], траурными шапокляками кебов, стремительно мчавшимися двухколесными экипажами, крытыми брезентом повозками и большими тачками с баранами, которых привозили фермеры из Кента. Люди шагали очень быстро и в ненастье соприкасались зонтиками, образуя длинную колышущуюся кровлю - наподобие той, что составляли из щитов римские легионеры. Под каждым окном висели огромные таблички из черного фаянса с золотыми именами производителей спиртных напитков, механических игрушек, канцелярских принадлежностей, искусственных цветов или хирургических инструментов - в частности, тех, что изготавливал мистер Крамбл. Когда зимними вечерами Августа возвращалась из школы, улицы сверкали всеми своими фонарями, зажженными окнами, глянцем, лужами, и один лишь туман затапливал их желтым бульоном.

В такие вечера все звуки словно замирали, и вдалеке едва угадывался рев кораблей да изредка шум погони на невидимых улочках. Верхние этажи домов исчезали во тьме, захваченные ничейной территорией, выкраденные из мира живых, и, поднимая взор, Августа, словно в кошмаре, видела вместо фасада непроницаемую пустоту. Девушка проворно поднималась по лестнице с чугунными перилами, перескакивала через ступеньки, опасаясь, что не успеет добраться до своей двери, и умирала от страха при мысли о случайной встрече с мистером Крамблом.

Домовладелец мистер Уильям Крамбл жил на третьем, но часто наведывался на верхние лестничные площадки. Этот кривобокий старик неизменно носил охотничью фуражку с двойным козырьком, нависавшим над розовыми надменными глазами, словно ослепленными ярким светом. На загаженной ист-эндской улице он владел небольшой фабрикой хирургических инструментов, куда отправлялся ежедневно, нередко прихватывая пачки проспектов, которые оставлял у него под дверью печатник. Эти проспекты с кричащими иллюстрациями приводили Августу в ужас, но, не в силах удержаться, она мимоходом их подворовывала, а затем, обливаясь от волнения потом, склонялась над листками, представляла, как мистер Крамбл следит в замочную скважину (Августа могла поклясться, что встречалась с похотливым взглядом его розовых глаз), и накрывала ладонью с обгрызенными ногтями рисунок акушерских щипцов либо скальпеля из шеффилдской стали высшего качества, скидка шесть процентов за дюжину. Застраховавшись от любых неожиданностей, Августа рассматривала добычу: ее воображение и невежество шли нога в ногу рискованными путями. Под конец девочка прятала листок в старой тетради по арифметике.

Она училась в маленькой частной школе, где ни с кем не водила особой дружбы. Августа была хорошим товарищем, средненькой ученицей, пела в приходском хоре и была записана в теннисный клуб. Она любила историю, географию, баллады Теннисона, читала тайком романы и плакала от умиления перед полотнами Уильяма Холмана Ханта[180]. Ну а математические правила стали внушать ей относительную уверенность, с тех пор как она усвоила алгебраический метод Эммы: множимое показываем на пальцах левой руки, множитель - на пальцах правой, складываем на обеих руках числа, превосходящие цифру пять, прибавляем к сумме нуль, затем перемножаем оставшиеся пальцы и складываем результат в виде десятичных дробей. Миссис Гудвин утверждала, что полученные Эммой результаты были правильными.

— Если умело взяться за дело, обязательно достигнешь цели, - говорила Эмма.

Миссис Гудвин одобрительно кивала и с понимающим видом поглядывала на девочку, чье малодушие распознала очень рано: вот уж и впрямь «Джимова дочка»...

Столь же рано Августа почувствовала и материнскую неприязнь. Девочка могла бы почерпнуть в ней огромную силу, но так и не сумела: зародыш энергии оказался слишком хилым, и одиночество замкнуло свой круг с мягкостью бархата. Об отце Августа не скорбела, тетушка Мёртл для нее практически не существовала, а дядюшка Фред одиноко бродил по дворцам опийного мака. Что же касается умершей пару лет назад бабушки, она никогда не проявляла каких-либо нежных чувств, потому образ вечно серьезной дамы в неизменной шляпке с фиалками и с расправившей крылья роговой стрекозой оставался в детских воспоминаниях расплывчатым и зыбким. Августа хорошо помнила только каникулы в Танбридж-Уэллсе да прогулки по Лоуэр-уок с ее бело-золотыми кондитерскими, где продавались мятные сливки. Бабушка жила на окраине города, в неприметном доме: в памяти от него сохранился лишь сад.

Сад был чрезвычайно тенистым и словно покрытым кровлей с видневшейся в просветах синевой. Ноздреватая, поросшая жирным мхом почва, в которой увязали ноги, полого спускалась к едва шептавшему, а вовсе не рокотавшему либо журчавшему ручейку. На этом лягушачьем болотце росли кресс-салат, рогульник, ряска, кудрявая мята, плакун-трава и вероника. Меж дрожавшими от течения листьями и синими, как морская пучина, тенями пробегали безукоризненно матовые саламандры, покрытые цехинами и золотыми лунами. Когда садилось солнце и дрозды прилетали охотиться на слизней, со дна ручья поднимались длинные нитки жемчуга, который лопался на поверхности, изборожденной водяным пауком, зигзагами убегавшим от курносых русалок. Лягушки с раздувавшимися шеями, приютившиеся на руках неряшливых баб, оставляли на камнях влажные следы, которые горячий воздух впитывал, точно промокашка.

Августе было лет шесть, когда она провалилась в воду по пояс. Девочка кричала, барахталась, увязала по щиколотку в иле. Плача, она ухватилась за крепкое, словно трос, цветущее растение. То была ядовитая цикута, чей отталкивающий запах пропитал руки: крайне опасная водяная разновидность, зловонная трава, которая, тем не менее, выручила ее из беды, так как Августа дотянулась по стеблю до суши. Малышка вернулась домой продрогшая, измученная, но даже после того, как она приняла теплую ванну и надела свежее белье, зловоние никуда не исчезло и на долгие часы поселилось в ее ночных сновидениях. Впрочем, с течением времени зловещая сторона происшествия изгладилась, и Августа вспоминала лишь о своей победе.

— Гусси!.. Чай дядюшки Фреда...

Августа взяла протянутый тетушкой Мёртл поднос и поднялась на чердак. Дядюшка Фред сидел впотьмах, и на бледных подушках выделялся его смешной силуэт.

— Уже светает, - словно извиняясь, сказал дядя.

Августа вслепую поставила поднос и зажгла газовую лампу, которая залила комнату холодным светом, резко отделившим бледные поверхности от тяжелых теней.

— О чем ты думаешь, дядюшка Фред? - спросила Августа, когда он поставил чашку.

Этим вопросом она порой вынуждала его нарушить молчание. Если дядюшка был в настроении, он говорил весьма пространно, а она слушала, сидя на вытертом кожаном пуфе и подпирая ладонями подбородок.

— Мы приходим в этот мир вовсе не для того, чтобы разгадывать загадки. Наша задача - даже не пытаться их разгадать. Огромная разница! Что касается загадки британского презрения к тем, кто слишком долго прожил в Индии (под словами «слишком долго» я подразумеваю краткий срок, позволяющий перенять обычаи, лексикон, жестикуляцию, а вовсе не ту вечность, что требуется для глубокого и всестороннего знакомства с подлинной Индией), признаюсь, я изучал природу этого презрения, но, увы, безуспешно...

В свойственной ему витиеватой манере дядюшка обрисовал трудности, с которыми по возвращении в Англию сталкиваются бывшие чиновники, офицеры и даже купцы - все, кого с горькой насмешкой именуют «набобами».

— За то, что они отвыкли от туманного Альбиона... Их считали социально низшими - да, вот подходящее определение, и поскольку их нигде не принимали, в старину они открыли Восточный клуб...

Дядюшка считал время не беспрерывным потоком, а неотделимой от бесконечности вечностью: 1888-й год был неразрывно связан с древними веками, когда над морской фауной властвовал трилобит, а открытие в прошлом столетии клуба символически совпадало по времени с возникновением кембрийского наутилуса, который покрывал неисчислимые расстояния, пробираясь сквозь океанскую тьму, где беспрестанно мигрировали фосфоресцирующие медузы. Бесполезно пытаться размежевать это монолитное пространство-время, эту вечность, не способную ни увеличиться, ни уменьшиться, которую наивные астрономы тщетно пытались измерить своими гномонами и астролябиями. Лишь одно обстоятельство мучительно напоминало дядюшке Фреду о заурядности Брайд-лейн - абстиненция. Докурив окалину, выскоблив дно всех своих баночек и коробочек, он впадал в агонию и забивался в самый дальний угол кровати, буквально влипнув в стену. Дядюшка трясся в ледяном ознобе, потел и корчился в судорогах, с набитым липкой слюной ртом, хныкал и распускал сопли. Вместе с тем он проявлял терпение и, еле слышно вздыхая, неподвижно дожидался старой пергаментной куклой, одетой в дырявый шелковый плащ в подпалинах от шальных искр. Он тотчас оживал, едва заслышав, как трещала лестница от шагов «Мадрасси с Доков святой Катерины» - очень тучного и грязного человека, который круглый год носил бесформенное твидовое пальто и с невыразимой быстротой говорил фальцетом на почти невразумительном английском. Этот голос, ввинчивавшийся буравом на стальном наконечнике, доносился на лестничную площадку и отвлекал занимавшуюся уроками Августу, яростно нарастая и лишь изредка затихая. Внимательно прислушиваясь, Августа различала и тихий шепот дядюшки Фреда. Через пару минут Мадрасси с такой силой распахивал дверь, словно хотел сорвать ее с петель, и, вдруг остановившись на площадке, доставал из кармана банкноты, которые еще раз пересчитывал, слюнявя палец над отвисшей фиолетовой губой. Августа видела гостя в приоткрытую дверь - жирного и мерзкого в своем твидовом пальто с натянутыми на грушевидном животе прорезями для пуговиц. Проверив сумму и сунув деньги в портфель, сгорбленный Мадрасси быстро спускался на четвертый и просил Эмму его выпустить. Миссис Гудвин и тетушка Мёртл делали вид, будто не замечают поставщика дядюшки Фреда, но он нередко встречал в коридорном зеркале их презрительные взгляды. Хотя Августе Мадрасси тоже не нравился, она все же мирилась с его присутствием, понимая, что без него не обойтись, а Эмма демонстративно проветривала помещение.

В воскресенье после службы заняться было нечем - особенно, если шел дождь. Удалившись к себе в комнату, Августа оскверняла день Господень тем, что скрещивала шерстяной ворс на квадратном гобелене с изображением маленького спаниеля, сидящего на квадратной подушке, где, если обладать маломальской фантазией, вполне можно было разглядеть еще одного маленького спаниеля, сидящего на подушке с изображением еще одного маленького спаниеля, - и так до бесконечности. Задумка насмешила Августу: фантазия преображала ее вселенную, точь-в-точь как преображала вселенную дядюшки Фреда его трубка. То было великое, возможно, даже единственное искупление, которого они могли ожидать, так как собственное положение всех обескураживало. Жили они малым, перебивались крохотными пенсиями да крошечными рентами, на всем экономили - бедные, как церковные мыши, и скаредные, как муравьи, но маменька никогда бы не отдала Августу в секретарши или телеграфистки. «Никогда», - угрюмо твердила маменька. А что потом? Потом ей, конечно, подыщут хорошего мужа - серьезного человека. Августе хотелось понять, как они это сделают? «Впереди еще куча времени, - твердила маменька, - торопиться некуда. В пятнадцать лет еще слишком рано об этом думать».

Но Августа уже думала. Она влюбилась в одного из тех прекрасных кавалеров, что гарцевали на своих рысаках у Сент-Джеймсского дворца. Человек носил одежду от «Дживс», жил на Мейфэр, часто бывал в «Атенеуме» и даже в закрытом клубе «Уайте»[181]. Человек подарил ей карету «викторию» с рыжеватой кожаной обивкой, бриллиантовую диадему, большие накидки из выдры и горностая. Но, подобно Джеймсу Бруку[182], о котором до сих пор рассказывали фантастические истории, человек был подлинным авантюристом, носившим такой же галстук, как у герцога Йоркского, - авантюристом, воплощавшим в себе всю поэзию мира, героем в коротких штанах цвета хаки с неизменно острыми, как бритвенное лезвие, складками, благоухавшим ирисами охотником на тигров. Нет уж, никто из молодых людей, встреченных ею в теннисном клубе или приходском хоре, не обладал и никогда не будет обладать подобными достоинствами.

Августа отложила гобелен. Надо бы заштопать черные чулки, но сегодня ведь воскресенье: до нее доносился сильный и чудесным образом обновлявшийся запах. Тенистый пальмовый сад, где обитали существа с золотистой кожей и синими волосами, оттененными цветами гибискуса. Она пересекла лестничную площадку и тихонько постучалась.

Дядюшка запрокинул голову на подушки, и его кадык казался каким-то диковинным предметом, зачем-то положенным на тощую шею орехом. Белая каемка между веками и странная полуулыбка, не адресованная никому, балансировавшая на грани забытья, легкого изумления перед столькими красотами.

— Место называлось Калео-Део - «Божье озеро», небо там оборачивалось страусовым веером, прелестной, радужной перламутровой раковиной, покрытой мелкими облачками с размываемыми ярким светом границами. Несмотря на его высоту, до него можно было дотянуться рукой: небо становились рекой, скалой и лицом -моим собственным лицом с поющими клеточками. По ночам небо превращалось в сад с желтыми фруктами, а порой - в разорванное сари, натянутое против светивших сквозь дыры солнц. В Калео-Део...

Он купался в Божьем озере, погружался в Божественный покой и сам становился этим Божественным покоем. Изредка возвращаясь, вспоминал мир вещей, обыденных форм, ворошил детские воспоминания.

— В жаркий сезон мы добирались до прохладных холмов на слонах или носилках-дули. Как приятно было лежать, вытянув ноги под хлопчатобумажным покрывалом! Ходьба убаюкивала, и ты мало-помалу засыпал с опахалом в руке, не сводя глаз с алого паггари дуливалы[183]. Как привольно было в огромных волшебных садах или на руках у нежной прекрасной айи!

Талли, талли баджа баба,

Учха роти шчат банайя...[184]

Каждый день мы садились на пони, которую вел сайс[185], и рукоплескали, когда на праздник Дасара, отмечаемый в честь победы добра над злом[186], в иллюминированном небе взрывались фигуры демонов из папье-маше.

На свадьбе магараджи Чандигарха под звуки барабанов торжественно проходили триста тридцать три слона в попонах из золотой парчи, каждый нес в своей хауде[187] аристократа с ларцом драгоценностей и благовоний, а вослед им двигалось множество великолепно одетых всадников. Гремели фанфары, и пажи размахивали большими опахалами с серебряной бахромой: кружевные дворцы из розового камня, сверкавшие зеркалами галереи, мраморные фонтаны в садах, благоухавшие ладаном храмы, прибытие вице-короля и парад всех полков Индийской армии, жемчуга величиной с орех, верблюжьи караваны черными силуэтами на золотом небе, шелка и пряности, душистые плоды на подносах с клуазонне[188], дивные колонны могольских башенок, позвякивание браслетов на лодыжках... В древности Шах-Джахан[189] приказал высечь в камне такие слова: «Если и есть на земле рай, то находится он здесь»... Рай... Индия... Дядюшка Фред произносил: Инндхия - как и все, кто пробыл там столь долгий и столь краткий срок, равнявшийся вздоху дремлющих веков.

Погрузившись в экстаз, непередаваемое блаженство, Августа слушала, не переспрашивая и не перебивая. После того как дядюшка Фред умолкал, она еще некоторое время не шевелилась, а затем, ничего не говоря, выходила. Позже, когда в голове кружились образы, Августа упоенно ныряла в эту райскую Индию, однако назойливый голос возвращал к реальности Брайд-лейн. Надо почистить сливы, отполировать столовое серебро (дюжину разрозненных приборов, отнимавших уйму времени) или, например, сходить за покупками, а то и повторить недоученный урок. Занятие всегда найдется. Пока Августа лущила горох или метила белье, приходилось расстаться с Индией - бесценным, но хрупким и непрочным миром, который исчезал перед наступлением обыденности. Тогда оставались лишь пережитые ею образы - ее собственные воспоминания. Первый школьный день, когда другая девочка дернула ее за волосы. Сад в Танбридж-Уэллсе, падение в ручей и стойкий запах ядовитой цикуты. Украденные проспекты и анатомические атласы. То ли двух-, то ли трехдневная поездка в Брайтон - ах да, парки, гостиницы, палисадники с рокайлями перед коттеджами и миндально-голубой Королевский павильон с куполами и минаретами-перцедробилками[190]. «Какое великолепие», - восторженно думала она, не узнавая Самарканд, возведенный Полишинелем. В Брайтоне можно было снять чулки и ходить по воде босиком, усесться в плетеной нише и смотреть на пляж, на полосатых купальщиков, прокатчиков биноклей и парасолей, продавцов сдобы с накрытым салфеткой решетом, размахивавших колокольчиками торговцев kippers[191].

Jack the Ripper

Stole a kipper

And put it in his father's slipper[192].

Противный голос заставил Августу вздрогнуть. Джек по-прежнему оставался вездесущим и, хотя уже полгода нигде не появлялся, успел насквозь пропитать атмосферу, притаившись в каждом углу.

Jack the Ripper

Stole a kipper

And put it in his father's slipper.

Две маленькие ухмылявшиеся девочки сидели на песке невдалеке от Августы и пели, не обращая на нее никакого внимания. Девочки были похожи, как две капли воды: обе в тяжелых белых платьях и гигантских шляпах с воланами, окружавших головы нимбами. В черных чулках и с недовольными усталыми рожицами они от скуки подбрасывали куклу, выряженную в такое же платье. Августа отметила, что голова у куклы пряничная, туловище - из шевро, а черные молескиновые ботинки с загнутыми внутрь носками украшены красным фетром. То ли песенка, то ли сами девочки вызвали у Августы дурноту, которая усилилась, едва она увидела, что у куклы грубо обрезаны волосы: ее явно хотели не подстричь, а изуродовать.

Jack the Ripper

Stole a kipper...

Непривычная пустота подготовительных обрядов оплела девочек своим коконом, окружила пространством, сотканным из ожидания, неизвестности и предвкушения злодейства. Августа встала и подошла к тетушке Мёртл, вязавшей в соседней нише.

— Я совершила страшную-престрашную ошибку: нужно было убавить петли раньше, - сказала тетушка, подняв лицо рождественского гуся, предвидящего свою участь. — И кажется, пора уже возвращаться, - завернув вязанье в белую тряпку, прибавила она.

Когда Августа вернулась за шарфом, девочки уже ушли, а на плетеной кабинке слабо покачивалась кукла, повешенная на корсетной тесьме. Искромсанные волосы торчали желтоватой паклей (кукле, наверное, было больно), а расплавившиеся от ужаса стеклянные глаза вытекли. У глубоко потрясенной Августы затряслись коленки, и она без единого слова пошла вслед за тетушкой Мёртл. Этот эпизод не сумели вытеснить из памяти ни костяная ручка для пера со вставленной под лупой панорамой Брайтона, ни подаренный матерью ларчик с ракушками. Повешение куклы, маленькие зловредные девочки и песенка о Джеке загадочно соединились с надменными розовыми глазами мистера Крамбла, словно это сочетание было уготовано с давних времен и весьма желательно. В ту минуту Августа даже не пыталась разобраться, чувствуя лишь уверенность где-то в темных тайниках души, куда не проникал солнечный свет: нечто скрытое и вместе с тем явное, наподобие грязных намеков Эммы.

— Ты опять выросла, Августа, на церковный праздник тебе нужно сшить новое платье. Миссис Миллиган как раз вчера говорила, что у Браунсона есть саржа по очень сходной цене.

— Ну маменька, летом в сарже слишком жарко, - с отчаянным вызовом перебила Августа, заранее зная, что партия проиграна.

— Чтобы ты могла носить платье и в межсезонье. А если отлакировать и заново украсить твою соломенную шляпку...

— Мисс Кэтнэч...

— Боже упаси! - встряла тетушка Мёртл. - Всем известно, что у мисс Кэтнэч совершенно непомерные цены!

«Когда-нибудь я буду одеваться в розовое, - подумала Августа, -много розового и, возможно, табачные оттенки...»

На церковном празднике она была одета хуже всех. Августе хотелось обновить свое первое длинное платье, но из-за экономии на материи обшитая тонким тройным басоном саржевая юбка-колокол едва доходила до икр («Как и подобает в твоем возрасте», - сказала маменька). Кофточка с басками и галстук из машинного кружева элегантности не добавляли. Громогласно вопия о пережитых муках, шляпка вернулась обратно жесткой, с помятыми ворсистыми примулами для скрытия гребня: она не налезала на голову, будто норовя упорхнуть. Девушка украдкой придерживала этот строптивый блин, вцепившись рукой в безысходном отчаянии. К счастью, перчатки были новые: Августа их не снимала, поскольку они прикрывали обгрызенные ногти. Она ловила на себе (или ей просто так казалось) ироничные взгляды и, как всегда в подобных случаях, вспоминала, что приходится дочерью доктору Джиму Гудвину - разжалованному из ИМС[193] пьянице, который однажды разгромил в пабе механическое пианино. Она вдруг задумалась, испытывал ли он стыд, страдал ли от позора, презрения окружающих, и впервые почувствовала к этому незнакомцу братское сострадание. Августа краснела за него, за себя, а еще из-за жары и сдавливавшего шею ноттингемского галстука.

Дверь гостиной вела во дворик дома священника, где в тени двух чахлых вязов высился стол. В жарком воздухе ранней весны разливался кисловатый запах лимонада, зной угрожал кувшинчикам сливок и большим кускам масла, украшенным редиской. С деревьев сыпались крошечные паучки, которые затем дрыгали лапками среди размякших тостов, всех присутствующих смешил фокстерьер преподобного отца Маккормика, и архангельской трубой гудел голос миссис Робертс, который, впрочем, не смог заглушить изреченную Глэдис Гамильтон возмутительную нелепость:

— Он проглотил во сне вставную челюсть, застрявшую в горле...

Кто-то кашлянул, неприятно подтвердив мысль об удушье, но положение спас голос миссис Робертс, загремевший с новой силой: тут же возобновился гул, оттеняемый негромким звоном бокалов и чашек.

Августа тотчас представила, как несчастный (без сомнения, старик) насмерть подавился злополучным зубным протезом, но это вовсе не шокировало ее: напротив, девочке показалось, что фраза Глэдис Гамильтон прозвучала весьма непринужденно. В самом деле, подобные реплики можно себе позволить, только если ты очень хорошо одетая блондинка, дочь крупного торговца каучуком и, не принадлежа к данному приходу, явилась сюда просто для перемены обстановки. Августа подошла к Глэдис:

— Знаете, у нас один родственник проглотил свой стеклянный глаз... Он положил его в стакан с водой... Нет, я хотела сказать, с виски, для дезинфекции...

— И что случилось потом?

— Желудочное расстройство.

— Так я и думала... Хотя историю со вставной челюстью я только что сочинила от скуки... Недурно, правда?

Гамильтоны жили в Хаммерсмите - на неоготической вилле, куда Августу с тех пор часто приглашали. В виде исключения маменька разрешила ей в одиночку ездить на омнибусе. Ведь дочь могла завязать у Гамильтонов знакомства, которые, вероятно, пригодятся ей в будущем, потому экономические различия не станут помехой, если только искусно лавировать.

На несуразной хаммерсмитской вилле было весело: зимний сад над рекой, позолоченные клетки, битком набитые попугайчиками, лакированные шкафчики с инкрустациями из поделочных камней, изображавшими бабочек и цветы. Экспортные круглые столики на одной ножке, сплошь заставленные гротескными статуэтками, драконами, фарфоровыми вазами, откуда торчали букеты торнелий и папоротников. Повсюду китайские марионетки, ткани с рельефной вышивкой, индийская бронза, яванские батики - целый ворох пестрой экзотики, оставшейся с тех времен, когда сын от первого брака, Джордж, управлял латексными плантациями в Пенанге.

Миссис Гамильтон всегда одевалась в розовое, цедила слова сквозь зубы и никогда не сердилась. Она научила Августу многим полезным и забавным вещам: как быстро положить кусок за щеку, чтобы без затруднения ответить на заданный во время еды вопрос; в какой очередности представлять друг другу гостей; как грациозно подбирать юбки, садясь в экипаж; как глотать устрицы; как танцевать вальс; как раскладывать в сумочке предметы, чтобы мгновенно находить их в нужный момент; в каких случаях запрещается, а в каких, наоборот, рекомендуется краснеть. Что же касается истории с неудачно проглоченной челюстью, миссис Гамильтон называла ее «отвратительной шуткой», но охотно над нею смеялась.

Вечно в своем красно-буром маркизетовом платье и таком же темно-синем, как ее глаза, ковентрийском переднике, Эмма почти не менялась с годами и всегда со злорадным торжеством обсуждала соседские выкидыши, подозрительные кровотечения и катастрофические брачные ночи. Августа слушала служанку с тревогой.

Она больше не ходила в школу, по возможности избегала тяжелой работы, к которой пытались ее принудить мать с теткой, и часами читала у себя в комнате. Супруга преподобного отца Маккормика озлобилась, когда Августа отказалась участвовать в благотворительных делах прихода с чтением Библий и проповедью Евангелия обездоленным. Миссис Маккормик считала Августу Гудвин шлюшкой и мерзавкой, хотя употребляла подобные словечки лишь в снах, которые наутро старалась забыть.

Сама же Августа крайне редко забывала собственные сны - роскошные, наполненные черновато-зеленым запахом, который наполнял чердак, просачивался под дверями и пропитывал книги. Как-то раз Августе приснилось, будто она входит в большую комнату с множеством смятых постелей. Постели были старинные, и отчетливо виднелись пологи, балдахины, перевернутые подушки и даже стенные обои над изголовьями кроватей. Растительность на обоях вскоре развернулась лиственным пейзажем, а каждая из кроватей оказалась склепом с мраморными драпировками, колоннами и изваянными балдахинами, каменными подушками для отдыха распростертых скульптур. Августе захотелось убежать, но, подчиняясь загадочному устройству комнаты, усыпальница закрылась деревянной дверью, защелка чуть не впилась в запястье, а в зеленоватом сумраке деревьев угадывались неясные, тайком подстерегавшие фигуры.

— Не стоит придавать всему этому значение, - говорила Глэдис, когда Августа расспрашивала ее о возможном смысле своих видений. — Не следует верить в сны: папа считает их бессмысленными миражами.

После чего они затевали партию в крокет или выезжали в личном экипаже миссис Гамильтон, чтобы погулять по Гайд-парку и покормить уток на озере Серпентайн. Что же касается дядюшки Фреда, Августа могла спросить его о своих сновидениях лишь в самом крайнем случае. Ведь он говорил, что в некоторых снах, точно в ореховой скорлупе, заключена вся человеческая жизнь... А что означали изображения?.. Взгляды на портретах?.. Старый выцветший снимок отца?.. Или фотография Джорджа в гостиной Гамильтонов?.. Высокий молодой человек с мускулистым торсом, затянутым в тутуп[194], с закутанными в туземный саронг бедрами. Парень с красивым открытым лицом в обрамлении светло-русой бороды. Шикарный мужчина, обожающий риск...

И какое лицо у самой Августы? Она долго изучала свое округлое, компактное личико, веснушчатый лоб, который силилась скрыть под слоем пудры, но та лишь подчеркивала мягкий пушок, застревая между тонкими волосками. Толстоватый нос, большеватый рот. По-настоящему красивыми были только глаза: они увеличились и горели меж длинными ресницами темным огнем - стоя перед зеркалом, Августа любила придавать им отважный блеск, победоносное выражение.

— Ногти грызть не след, - говорила тетушка Мёртл, - это признак безволия.

Августа могла бы, конечно, возразить, что полное отсутствие подбородка тоже кое о чем свидетельствует, но промолчала и, лишь раздраженно вздохнув, вышла из комнаты и поднялась по крутой лесенке. Теперь она безошибочно угадывала по запаху, когда можно стучаться к дядюшке Фреду.

— Реки, широкие, как море, и с такими далекими берегами, что едва видна лишь кромка... Рыбачьи суда, длинные, изогнутые полумесяцем лодки и другие, с соломенными парусами, залатанными, точно плащ Арлекина, а за ними - большие пароходы, везущие джут в Калькутту... Порою реки так сильно сужались, что джунгли касались тебя ветвями, поглаживали на ходу... А иногда река протекала через болота, где вокруг - ничего, кроме неба... Небо... И равнины... Белесые, точно подернутые дымкой, и вдруг - яркое алое пятно дерева мохур[195]... Страна вечных матерей...

***

Сидя дома, Хемлок обычно каждый день гуляет в старинном ландграфском парке. Живописный пейзажный парк с вековыми ивами вокруг бассейна (эти ивы и бассейн - декорации Ахерона) повсюду обнаруживает признаки ветхости, вопреки юной густой зелени. Это замкнутый мирок, умозрительное построение, заполненное историческими фигурами полотно. В старину знатные дамы-пуританки надевали передники и двойными бантами плиссированных чепчиков, точно створками раковины, прикрывали по-деревенски розовые щеки. Дамы носили высокие корсеты, пахли свежевыглаженным бельем и кислым молоком. Аромат тисовых беседок был таким же, как сейчас, - терпко-сладким, темным и полным нежности, а в паре метров отсюда герр библиотекарь Гёльдерлин сочинял свой «Гиперион»[196]. Здесь играли на хорошо настроенном клавесине и праздничными вечерами стелили на пихтовый пол блекло-розовые ковры - такого же цвета, как розы, вянущие в сентябре на кедровой террасе, в игольчатом соборе с застоявшимися голубыми испарениями.

Парк изобилует бледными, угрюмыми цветками безвременника с ядовитыми чашечками для эльфов, страстно желающих стать смертными. Безвременник копирует весенний крокус, жеманничает с холодной грацией злокозненных детей, но пернатых ему не обмануть. Известна лишь история о том, как бедные девочки из старого города приготовили из него жуткие блюда: каждый, кто их отведал, умер, за исключением кукол. В отличие от парка при доме священника, ландграфский полон загадок и тайников. В одном из его уголков Хемлок даже обнаружила маленький вид цикуты, растущей кустиком у стены. Занятные растения. Смертельная доза - шесть-восемь граммов высушенных листьев, действие проявляется спустя три-шесть часов. Но, как и у всех токсичных растений, вирулентность зависит от времени сбора, метода сушки и выбранной части. Масетта кое-что в этом смыслила, Скрофа хранила секрет, дошедший из глубины веков, но Локусте он, наверное, уже казался чересчур примитивным.

Утром Хемлок заметила, как над цикутой низко склонилась девушка в отвратительном тирольском лоденовом пальто. Очевидно, она держала в руках садовые ножницы, но, заслышав шаги Хемлок, живо выпрямилась и отвернулась, точно уклонившийся от ветра сорняк. У девушки была круглая и компактная голова, похожая на яблоко, и узкий веснушчатый лоб в тисках золотисто-каштановых волос. Ее-то образ и всплывет перед глазами Хемлок, когда пару месяцев спустя доктор Лал Нахар попробует описать ей другую:

— Похоже, она любила носить розовое. Розовое и табачное... Отец видел ее здесь чуть ли не ежедневно, в его описании она представала, как живая. Круглая голова, напоминавшая плод, и веснушчатое лицо со странным пушком, обрамленное золотисто-каштановыми волосами, наползавшими на виски, на лоб... Будто когти или перья...

Через семьдесят с лишним лет после смерти Августы Хемлок снова встретит увиденную в парке девушку, но, почему-то смутившись, не расскажет об этом никому.

***

Джордж Гамильтон отправился вместе с семьей в Шотландию, и, сама себе в этом не признаваясь, Августа очень расстроилась, что ее не взяли с собой. Гамильтоны уехали на север на три месяца - путешествовать по горам, осматривать города, беззаботно гулять по побережью, и Августа уже знала, что по возвращении Джордж останется в Лондоне всего на три дня, после чего направится в Саутгемптон. Три дня - очень краткий срок, но за это время многое может произойти. Письмо Глэдис привело Августу в неописуемую радость: ее приглашали в Хаммерсмит на большой прощальный обед с танцами накануне отъезда Джорджа. Девушку охватило нервное возбуждение, предчувствие переломного момента и уверенность в том, что решается ее судьба. Она начала готовиться, комбинируя украшения, мечтая о новых туфлях, репетируя перед зеркалом позы, мобилизуя все свое обаяние и заранее разрушая его расчетливыми ухищрениями. Августа старалась даже не грызть ногти и смогла продержаться целую неделю! Ее угнетал медленный ход времени, но вместе с тем ужасала быстрая смена дней.

Проявив необычайную изобретательность, Августа выпросила у матери персиковое сатиновое платье и собственноручно выкрасила машинный гипюр в табачный оттенок. Она купила очень тонкие коричневые льняные чулки и бальные туфельки почти такого же цвета, как платье. Застегнула шарообразные пуговки корсажа, надела золотое колье, заплела красивые волосы в шиньон и положила в вышитую бисером сумочку, которую с массой предостережений одолжила тетушка Мёртл, надушенный лавандой носовой платок. Посмотрев в зеркало, Августа увидела, что она очень красивая. Красивая оттого, что решалась ее судьба. День и впрямь выдался судьбоносным.

Августа боялась опоздать, но не хотела прийти и раньше времени. Мать, тетушка Мёртл и Эмма похвалили ее наряд, она уже закрыла за собой дверь, как вдруг заметила тень на стене лестничной клетки. Красноречивый и вместе с тем неясный силуэт излучал ожидание, коварную терпеливость не то паука, не то крокодила. Вырезанная фигурка, пышущая угрозой и дрожавшая от злорадства. Силуэт охотничьей фуражки с двойным козырьком, похожей на головной убор человека, увиденного шесть лет назад в обществе девицы Эддоуз (в «Пенни» приводились показания свидетеля), всего за несколько минут до того, как констебль из Сити обнаружил на углу Майтер-сквер ее развороченный труп. Непрозрачная, плотная проекция, отягощенная неотвратимостью и бесповоротностью: замысел, который уже невозможно разрушить. Разве что пойти на попятный, быстро отступить к двери и запереться за спасительной створкой. Августа так испугалась, что даже не вскрикнула: язык онемел, когда тень на площадке вздрогнула из-за оклика. Августа боялась глубоко вздохнуть и сжалась до размеров собственного сердца, стучавшего в висках. К счастью, ключ еще торчал в замке, иначе она бы его не вставила. Задвинув наконец засов, девушка бессильно сползла на гранатовый цветочный узор ложновосточного ковра.

Когда она пришла в чувство, в приоткрытую дверь столовой все еще лился свет, а из кухни вместе со звуками обеденных приготовлений доносился голос миссис Гудвин, перемежаемый голосами тетушки Мёртл и Эммы. Августа с трудом встала и, шатаясь, поднялась по лестнице на чердак. Она упала на кровать прямо в одежде, не снимая даже перчаток: шляпка сползла набекрень, аромат золотисто-каштановых подмышек, оставивших огромные влажные ореолы на розовом сатине, смешался с затхлым запахом агонии - стародавним дыханием ужаса. От потрясения Августа забылась глубоким сном, очнулась только посреди ночи и лишь тогда сняла испачканную одежду. Ей не хватило сил даже расплакаться.

Гамильтоны сильно расстроились, что она не пришла, и немного обиженно утверждали, что Августа наверняка приглянулась бы Джорджу. И это была сущая правда, ведь он всю жизнь мечтал встретить грациозную девушку с круглой головкой, золотисто-каштановыми волосами, толстоватым носом, болыиеватым ртом и бархатистой кожей. Порою он на это еще уповал, но надежды постепенно таяли.

Утром следующего дня Джордж Гамильтон отбыл в Саутгемптон, чтобы затем отплыть в Пенанг, куда Августа не приедет к нему никогда.

Следуя прерафаэлитской моде, она гладко причесала волосы на прямой пробор, дабы скрыть пусть маленькие, но чересчур закругленные и смешные уши. Августа была нервной и экзальтированной, изводила себе бесконечным ожиданием. К двадцати трем годам фактически превратилась в старую деву, и взгляд ее был столь явственно жертвенным, что все мужчины в испуге разбегались.

В ее жизни ничего изменилось, не считая того, что зимой 1897 года Эмма начала харкать кровью и вскоре уехала в деревню умирать. На ее место Миссис Гудвин взяла Флоренс, которая говорила мало, но все вокруг себя крушила. Отношения между Августой и Гамильтонами, ослабившиеся за последние годы, почти совсем прервались, после того как Глэдис вышла замуж за йоркширского промышленника. Августа часто появлялась на людях - в надежде на встречу, которая изменит ее жизнь. В театре она довольствовалась дешевыми местами, на теннисе всегда видела одних и тех же партнеров, причем никто из них не заслуживал внимания, а на выставках и в художественных галереях можно завязать отношения лишь в том случае, если вы с кем-нибудь уже знакомы. Августа ощущала себя узницей и списывала собственные неудачи на Лондон, возненавидев этот бурый, пропахший угольной пылью город, похожий на беспрестанно шевелящегося спрута, который питался бесчестьем и скандалами (взять хотя бы тот случай пару месяцев назад, когда на одного литератора вылилось столько грязи).

Меньше всего изменился дядюшка Фред - застывший снаружи, но подвижный внутри, точно муар. Его образы по-прежнему плодили друг друга, а рассказы из одной отправной точки расходились в разные стороны. Надо было слышать, как он воскрешал в памяти Индию первобытных богинь, к которым возвращается все; овулирующих мокрых матерей; амниотические океаны и эмбриональные горы; матерей, восседавших на престоле и хранивших в рудниках изумруды; крылатых матерей, вызывавших бури; и змеевидных, с реками вместо туловищ; пожирающих и порождающих матерей; матерей вечных агап и бесконечных родов; слонообразных матерей скал и источников; матерей, носивших гирлянды из камней или являвшихся в облаках; матерей, рокотавших в лаве; вселенских русалок, развернувшихся венчиками лотосов и кольцами кобры. То были другие матери - вовсе не такие, как миссис Гудвин. Индия... Ах, Иннндхия...

Пытаясь хоть чем-то заполнить эти большие каникулы сердца, да и за неимением лучшего, Августа влюблялась то в тенора Стивена в роли Риголетто, то в Макса Грейвса в роли Макбета, а то и в Джорджа Александра, игравшего Джона Вортинга.

Шахматная партия, едва начатая в гостиной Синд-клуба двумя молодыми лейтенантами, не задалась с самого начала. Трудно было сосредоточиться на игре, когда в соседней комнате выступал майор Снеллер: его чревовещательный голос, пусть не такой уж сильный, пронизывал гортанным урчанием пространство, заглушая равномерный скрип панкхи[197], звон бокалов и шум суетливой беготни.

— Конечно, скандал пока еще не разразился, - мрачно цедил майор Снеллер, - но я вынужден признать, что угроза растет с каждым днем. Этого нельзя допустить, каждый из нас обязан отстаивать авторитет Великобритании, и, право же, помощнику инспектора воинского бухгалтерского учета не пристало влезать в долги, да к тому же в столь крупные - да к тому же у парсского ростовщика!

Хотя сами по себе долги не удивляли никого из членов клуба, которые, как правило, никогда не носили денег при себе и расплачивались векселями, игроки внимательно прислушались: участие парсского ростовщика значительно осложняло дело. Возможно, однообразие серых будней вскоре нарушит опасный скандал, зачинщиком которого, как всем известно, был Эдвард Фэрфилд Фулхэм?

Майор сделал паузу, чтобы глотнуть барра пег[198], о чем интуитивно догадались те, кто не мог его видеть: даже не расслышав реплику капитана Моллока, они вскоре поняли ее смысл по ответу майора.

— Атрофия руки - еще не повод являться к подчиненным в пьяном виде.

Очевидно, Моллок что-то возразил, поскольку чревовещание рассыпалось сбивчивыми, бессвязными обрывками, после чего, наконец, сложилось в членораздельное урчание:

— Тут вы правы, и этот факт необходимо принять во внимание: в самом деле, если семья покрыла себя славой во время столь серьезного события, как Восстание сипаев[199], ее прямых потомков можно разжаловать лишь в случае государственной измены, громкого скандала или явного мошенничества...

Голос умолк, но потом загудел снова, заглушая своими раскатами крики павлинов в саду.

— Кто знает: возможно, это было бы вполне разумным решением? .. Ведь если Фулхэм не станет влезать в новые долги, его доходов вполне хватит на содержание семьи, и, уже прослужив десять лет, он, вероятно, получит разрешение на женитьбу... Да, заплатить парсскому ростовщику... Остепениться... Энергичная супруга...

Панкха успела скрипнуть всего пару раз, когда майор Снеллер, голосом, доносившимся то ли из гулких катакомб, то ли из чрева библейского Бегемота, заявил о своем намерении направить Эдварда Фулхэма на путь к священным узам гименея.

Эдвард Фулхэм и сам подумывал об этом средстве: ему уже стукнуло тридцать четыре, и он вовсе не собирался оставаться холостяком. Единственная трудность - крайний дефицит потенциальных супруг. Фулхэм тянул время. Высокий и довольно смуглый (загар маскировал вызванную уж точно не минеральной водой эритему), он производил впечатление человека крепкого, хотя левая рука была тоньше и короче правой. Говорил мало, изрекая в основном банальности, и часто проводил рукой по желтым волосам, словно желая убедиться, что они все еще на месте. Уроженец Каунпора, где его отец поступил на службу во вспомогательные войска после победы при Лакхнау, Эдвард Фэрфилд Фулхэм всю жизнь, за вычетом учебы в Эксетерском колледже, провел в Индии и даже не представлял, что можно жить где-нибудь еще. Потому он раз и навсегда перенял англо-индийский уклад, варварские, но вместе с тем весьма запутанные обычаи и говор: этот мир нельзя было сравнить ни с одной другой цивилизацией - отставая от британских нравов на каких-нибудь сорок лет, он был тесно связан со средневековыми традициями моголов. Слабый писк грифов, обходы с визитами (при которых просто оставляли свою визитную карточку в специальной коробке), «клетки», иерархические правила, неожиданное прибытие окружного офицера, курение черутов на веранде и ежегодный Кубок Кадира на аллювиальных равнинах в окрестностях Мирута[200]. Ведь Эдвард Фулхэм обитал нынче в Мируте, где из-за малообщительного характера его определили в казначейство.

Конформист от рождения и, возможно, в силу заменявшего мудрость смирения, Эдвард Фулхэм нисколько не сопротивлялся угрюмо ворчавшему майору Снеллеру, который убеждал его жениться по случаю выхода в отставку.

Вольный год пролетел, как один день: поначалу Эдвард Фулхэм пьянствовал и удил рыбу в Соммерсете, затем курсировал по Бристольскому заливу, после чего, вдруг спохватившись, провел пару недель в Лондоне. Он делил время между покупками самого необходимого и поисками супруги, которую рассчитывал найти среди учащихся санитарок какой-нибудь больницы, так как ему сообщили, что это займет минимум времени, но затем вдруг забил тревогу и даже подумывал о «рыболовной флотилии»[201]. Хотя, в конце концов, почему бы и нет?..

— Да входи же, Гусси... Нет, ты нам не помешаешь...

В комнате еще царил полумрак, и темный силуэт Августы на секунду проступил на фоне освещенной лестничной площадки.

— Зажги, пожалуйста, свет, Гусси, и я познакомлю тебя с мистером Фулхэмом.

Свет распустился матовым тюльпаном, залив холодным голубым молоком лежавшего на белой кровати дядюшку Фреда в длинном плаще с подпалинами, стол с остатками чаепития, выцветшие и продавленные приземистые кресла. Столкнувшись лицом к лицу, Эдвард и Августа не заметили друг в друге ничего особенного или хотя бы привлекательного, но подумали об одном и том же. Эдвард промямлил что-то о старинных индийских знакомствах и расходящихся неисповедимыми путями судьбах. Подобно дядюшке Фреду, он тоже произносил: «Инндхия». Ну, и каково живется в Мируте? Да как и повсюду в Инндхии...

Августа понимающе кивнула: она досконально изучила эту жизнь - под звуки барабанов торжественно шествовали слоны в попонах из золотой парчи, а пажи размахивали большими опахалами с серебряной бахромой; кружевные дворцы из розового камня, сверкавшие зеркалами галереи, мраморные фонтаны в садах, благоухавшие ладаном храмы - венец всякого совершенства. Она молча грезила, но разговор у дядюшки Фреда и мистера Фулхэма не клеился: им нечего было друг другу сказать.

После ухода гостя Августа принялась корить себя за то, что так и не смогла блеснуть, терзалась мыслью, что снова упустила свой шанс, но на следующий день Фулхэм пришел уже с дорогущим букетом и попросил ее руки.

Миссис Гудвин испытала огромное облегчение. Джимова дочка - уже двадцатичетырехлетняя, некрасивая бесприданница, но, главное, дочь того самого Джима, что разгромил механическое пианино! Наконец-то миссис Гудвин избавится от ответственности (ведь в наше время ни в чем нельзя поручиться), наконец-то жить станет легче. Вырвавшись на волю, миссис Гудвин рассудила, что полезно съездить на море, ведь погода стоит превосходная, но загвоздка была именно в том, что столь позднее время года не подходило для отъезда Августы.

— С марта по конец июня Индия превращается в пекло, - сказал Эдвард, - а потом начинаются муссоны. Для первого знакомства это не годится.

— Как тактично, деликатно и уважительно с вашей стороны, Эдвард! - прощебетала тетушка Мёртл, а миссис Гудвин испугалась, не разрушит ли какая-нибудь случайность намеченный союз?

— До вашего отъезда еще две недели, Эдвард. Вы можете пожениться сейчас, а Августа приедет к вам осенью.

— Почему бы и нет? Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня.

Они сдержанно усмехнулись, и в резком свете люстры лица показались масками. Если бы это зависело только от них, Августа с матерью тотчас занялись бы приготовлениями. Все делалось наспех, впопыхах: две недели спустя, за сутки до отплытия Эдварда Фулхэма, они обвенчались в церкви святой Бригиты - в лихорадочном, немного комичном темпе, напоминавшем инсценировку.

— Оставь нас, пожалуйста, на пять минут наедине, - попросила миссис Гудвин Флоренс, принесшую в картонке фату. Прыснув в руку, неряха вышла.

— Августа, доченька... Ты, конечно, не знаешь, что собой представляет брак?.. Гм, это довольно трудно объяснить на словах... В общем, ты должна положиться на божественное провидение... А в остальном доверься мужу... Что бы ни случилось, на все воля Божья...

Совет показался Августе непонятным, но прямолинейным - точь-в-точь как анатомические атласы или загадочно витиеватые рассказы Эммы.

Свадьбу сыграли в гостиных теннисного клуба, и она ничем не отличалась от церковных праздников, разве что херес был, пожалуй, чуть лучше. Молодожены изо всех сил пытались казаться радостными, хотя многие пришли в черном, а появление мистера Крамбла с траурным букетиком маргариток вызвало у всех неловкость. Одиннадцатилетней Мод Перкинс что-то шепнули на ушко, и она проревела весь вечер, упрямо не желая раскрывать причину. Разумеется, гости опрокидывали чашки, растаптывали на ковре торт, побледневших детей быстро уводили в уборную, а пожилые дамы со слезами на глазах вспоминали собственную свадьбу. Густо напудренной Августе все казалось сном - ни приятным, ни дурным, и ее покоробило, когда явно перебравший Эдвард шагнул к ней с бокалом в руке, чтобы сказать какую-то убогую любезность. «Я не хочу начинать с упреков, - подумала она - право же, не хочу». Но, едва они сели в поезд до Саутгемптона, Августа увернулась от его объятий.

Переночевали в номере гостиницы «Герб Гемпшира», где уже перестали топить, потому что наступил апрель, и простыни были ледяными. Эдварду пришлось несколько раз вставать, и все было так противно, что на следующий день Августа с огромным облегчением проводила взглядом мужа, который, стоя среди прочих мурашек на палубе черно-рыжего парохода, помахал ей сквозь дым и под рев сирены бессмысленным носовым платком.

Она махала бессмысленным носовым платком сквозь дым, под рев черно-рыжего парохода и смотрела, как ей подавали знаки крошечная маменька и тетушка Мёртл, стоявшие среди прочих мурашек на набережной. Августа отвечала только из вежливости, так как вниманием ее завладел оживленный порт: скользившие по рельсам вагонетки, тачки с тюками кофе, перевязанными джутовой веревкой, ссутулившиеся под весом чемоданов носильщики, суматоха, экипажи с фыркавшими лошадьми, которых подводили задом к наружному трапу.

Внезапно корабль тронулся и медленно отошел от набережной. Серые строения, ржавые доки, таможенные склады все больше отдалялись, громадные буквы на афишах складывались в имена, а город выделялся на затянутом копотью небе сиреневым силуэтом.

Маменька с тетушкой Мёртл растворились в темной полоске толпы, а девушку уже окружила другая толпа, обступив своим гулом, охватив своим возбуждением. Вокруг много говорили, много смеялись, немножко плакали.

К счастью, ее попутчица в последний момент заболела, и каюта была в полном распоряжении Августы Фулхэм. Слегка успокоившись, она задумалась и, равнодушно вспомнив Лондон, задалась праздным вопросом: часто ли она будет проводить здесь каникулы, ходить в Друри-лейн, где обитал призрак Человека в сером плаще на галерке, и прогуливаться летними днями по опаленной солнцем набережной Виктории с ее платановыми зачатками?

Августа взяла с собой громоздкий багаж, намереваясь еще пополнить его покупками в Порт-Саиде. В тропиках все следует умножать на два: чемоданы обивать железом, белые зонтики ставить на зеленую подкладку, подшивать широкие узорчатые капоры, надеваемые поверх непременного solar-topee[202]. Эдвард рассказывал, что к мужским курткам даже подшивают специальные подкладки, защищающие позвоночник при избыточном потоотделении. Если слишком сильно взопреешь, надо сразу выпить стакан подсоленной воды. Августа ничуть не удивлялась этому, представляя «жару» чем-то вроде европейского июльского зноя - не более того. Сидя на полу каюты, она перебирала свое приданое, поглаживая богатый второсортный гардероб: корсеты из тканого и мерсеризованного тика; расшитые гладью воротнички и высокие стоячие воротники с поддельными ирландскими кружевами; переда корсажей, горловины, манишки, карканы, жабо, берты, пелерины и накладки из греческого тюля; нижние юбки, обшитые тесьмой, басоном, шнуром, с четырьмя оборками, плиссированные и стеганые; короткие юбки из шотландской, черной и белой тафты; балайезы из фая и саржи цвета слоновой кости; рубашки дневные и ночные; нансу-ковые кофты с машинной вышивкой; оборчатые ночные колпаки; линон-батистовые, батистовые, перкалевые и прошитые туалеты; панталоны с продетыми розовыми лентами; пеньюары из нубийки и домашние халаты из зенаны, шелковые и вышитые чулки; замшевые перчатки с перламутровыми пуговицами, перчатки из искусственной замши на кнопках, длинные перчатки из белого шелка, ирландские перчатки сеточкой, перчатки из желтого шевро; бенгалиновые и крепоновые корсажи; болеро из шелковых оческов; и связанные дюжинами хлопчатобумажные носовые платки. В специальных коробках - канотье из рисовой соломки, флорентийские капоры, синельные токи, шляпки из ворсового фетра; затем зонтики с ручками из симили и рога, сизые парасоли из силезии, знаменитые зонтики от солнца на зеленой подкладке; веера китайского фасона; туфли-лодочки из бежевой замши; ботинки из лощеного меха козленка на шнурках, опойковые ботинки на пуговицах; ватники из кремового шелка с атласным бантом; вышитые по канве туфли без задников; и даже завернутый в синюю бумагу купальный костюм из белой фланели - с полосками кораллового молескина и маленькими пуговицами. Постельное белье лежало в трюме - в окованных железом ящиках. Все эти сокровища ее утешали: Августе нравилось смотреть с койки на канвовые сумки и чемоданы из вулканизированной фибры.

Путешествуя вторым классом на борту «Карфагена» - парохода компании «П. и О.»[203], Августа могла спокойно изучить военные и деловые правила установленной на борту субординации. Она быстро поняла, что подобная иерархия, вероятно, определяет любые взаимоотношения в Инндхии и что придется с этим смириться, но это не так уж сильно ее огорчило, ведь она кое-что смыслила в классах и кастах. Замужество избавило Августу от родового ярма, так что в миссис Фулхэм не осталось почти ничего от «Джимовой дочки». Августа черпала в этом относительную уверенность (к чему, конечно, приложила руку и миссис Гамильтон) и уповала только на будущее. На прощанье ее благословил дядюшка Фред: «Тата, - сказал он, - да пребудет с тобой Господь...»

«Карфаген» перевозил, в основном, англичан, возвращавшихся в Индию после долгого отпуска, первые экземпляры «рыболовной флотилии», а также несколько пар молодоженов. На вершине социальной пирамиды стояли военные и важные шишки из ИГС[204], а в ее основании помещались плантаторы и купцы с супругами, не считая всяческой мелюзги - нянек, гувернанток, барышень на выданье и т.п. Сами эти классы подразделялись на категории, чей статус отчетливо читался на лице стюарда, когда тот ставил перед пассажиром тарелку. Августа подметила невыразимое отвращение, с каким стюард грохнул перед ней суфле из семги с побегами спаржи, но тревожиться было не о чем: видимо, к обеду просто следовало надеть шляпку поэлегантнее. Повсюду мелькали токи с эгретками, опаловые броши, крупные жемчуга - всевозможные сокровища, купленные за бесценок во время предыдущих поездок в Индию. Августа горячо надеялась сорвать и свой куш.

При переходе Бискайского залива она не испытывала недомогания, хотя пароход яростно качался на волнах, а, напротив, пришла в изумление, вспомнив, разумеется, Теннисона, и решительным жестом вычеркнула из памяти хилую брайтонскую зыбь, продавцов копченой селедки и биноклей, а также омерзительных девчонок в ажурных шляпках с воланами, втихую повесивших куклу. Море здесь было другим: гибралтарские сирены, некое подобие торта на фоне ярко-голубого неба, безумное оживление на борту, взлетавшие вуалетки, наведенные подзорные трубы, болтовня, пояснения...

После полудня, когда игры на палубе прекращались из-за жары, время словно растягивалось. Матросы расставляли полотняные маркизы, а стюарды покрывали тиковыми чехлами кресла. Горизонт цвета индиго медленно поднимался и опускался. Августе нравилось наблюдать за суетой морских свиней или просто сидеть на палубе, обвязав волосы шарфом, который горизонтально развевался вдоль поднимавшихся и опускавшихся перил. Скулы немного розовели, веки слегка тяжелели. Как ни удивительно, она оставалась одна.

— «Ни одна любовь не устоит перед морской болезнью», как сказал Байрон, наверняка знавший в этом толк.

Она оглянулась на коренастого человечка, явно слепого на один глаз, с подстриженной бобриком бородой.

— Увы, Байрон был англичанином...

— Разумеется. А вы сами?..

— Ну, я-то ирландец!

Он гулко ударил себя кулаком в грудь.

Августа вспомнила, как ее сосед по столу, представившийся Гэваном Кэхиром О’Бирнсом, горячо критиковал закуски, дамские физиономии, правительство ее величества и абсолютно тошнотворное высокомерие, с каким гусары II-го полка вели себя в баре.

— Первая поездка в Индию, не так ли?

— Я еду к мужу в Мирут.

— Что ж, милая дама, полагаю, вы слышали, что стада слонов возглавляет старая самка или, как говорится, старая кляча?.. В британских общинах Индии все то же самое: общественное мнение формируется мемсахибами[205] преклонного возраста. Впрочем, им не уничтожить Индию... Подлинную Индию... Страну Кали... О да, вы откроете для себя родину язв и дерьма, шанкра и мух... Будете на каждом шагу застывать в остолбенении... Инннннндхия... Anus mundi...[206] Ха-ха-ха!.. Вы увидите весьма, весьма аппетитные вещи, милейшая дама! Но будьте осторожны: если вы отвергнете Индию, она вас не признает. Если вы не полюбите ее страстно (а любит она только так, и только так любят ее), то она вас убьет. Иннндхия...

— Убирайтесь, вы пьяны!

— Я просто хочу предостеречь вас от шока. От шока, понимаете, милая дама?

— Оставьте меня в покое.

Он очень моложаво рассмеялся, а затем рассказал о графине Десмонд - разумеется, ирландке, которая умерла в возрасте 121 года, свалившись с вишни, еще в XVI столетии. О’Бирнс упомянул о своей жене-туземке, девятерых детях, торговле индиго («я ведь самый обычный боксвала[207], дорогая дама»), сделал пару шутливых, бестактных намеков на королеву Викторию и под конец дал несколько советов.

— Кстати говоря, не воспринимайте то, что происходит на судне, слишком трагично: сношаются тут пылко, словно в борделе, но при этом задарма. Смиритесь с мерзкой рожей стюарда и с физиономией вашей соседки - все они жаждут отдаться парням из кочегарки...

Августа сдавленно вскрикнула.

— В этом нет ничего дурного, моя дорогая дама. В Инннндхии вы увидите и не такое! Уж в этом-то не сомневайтесь! Такого насмóтритесь!

Он направился к коридору, злобно и весело смеясь над собственными шутками, как свойственно людям его пошиба, а сконфуженная и оскорбленная Августа осталась сидеть, обмахиваясь сложенной газетой. Разговор оставил неприятный осадок, и, весьма старательно нарядившись к ужину, она весь вечер пыталась игнорировать соседа.

На следующий день Августа столкнулась нос к носу с Гэваном Кэхиром О’Бирнсом на узкой лестнице красного дерева.

— В Адене мы запасемся углем, а при переходе через Красное море кок умрет от удара, потому что так требует традиция. Это как пить дать! Кок окочурится - такая уж у него работа. За это ему и платят. Даже акклиматизироваться не надо. Вся закавыка в акклиматизации... Рассказать вам о скоропостижной кончине Джозефа Арчибальда Кокса, умершего от перитонита после двухмесячного пребывания в Индии, во время которого он только тем и занимался, что боролся с нищетой туземцев?.. Или о том, как миссис Идалия Грин, ненавидевшая в Индии буквально все - от климата и пищи до прислуги и пейзажей, отдала концы, пока ее везли на запряженной волами телеге в больницу Шимлы?.. Самое любопытное, что лучше всего акклиматизируются (или, точнее, с наименьшим трудом обвыкаются) кельты - нуда, наш брат, уроженец Корка и Лимерика, Тирконнела и Килкенни...

— Пропустите меня, - сказала Августа, втянув плечи и протиснувшись вдоль перегородки.

— Ну конечно, дорогая дама, с удовольствием! Пусть превратности нищеты, эмиграции, голода и войн или, наоборот, удивительный подъем по социальной лестнице сводят нас с другими народами, пусть мы роднимся со славянскими царскими домами, зажиточными евреями либо прусскими юнкерами, но мы всегда, всегда остаемся прорицателями - vates (вы ведь знаете латынь, дорогая дама?), мечтательными чадами алкоголя и зеленого дождя...

Августа захлопнула дверь своей каюты и, тяжело дыша, прислонилась спиной к полированному дереву. Она догадывалась, что о некоторых особенностях Индии дядюшка Фред умолчал, придется открыть их для себя самой.

Зашли в порт Неаполя - цвета сепии, кости и ярь-медянки, как на старинной хромолитографии в столовой. Осмотр Помпей с их крошащимися развалинами и разрушенными дворцами, заросшими под дождем мятой и цикутой, смутил Августу, топтавшуюся в туристическом стаде.

Восток начинался с Порт-Саида, где пароход штурмом брали коробейники на царапавших его бока баркасах. Сперва сверкала зубная и глазная эмаль, а затем перевязанные веревками руки поднимали на борт вожаков обезьян, торговцев сувенирами, иллюзионистов, юнцов, магов, продавцов непристойных открыток и фруктов. Они приносили с собой на корабль запахи, волнение, беспокойство - предвестия дальних стран.

В Порт-Саиде горбатый хиромант внимательно изучил ладонь миссис Августы Фулхэм, после чего молча скрылся, даже не попросив денег. В Порт-Саиде доводилось запирать двери от угольной пыли и воров. В Порт-Саиде существовал обычай: целыми компаниями ходить в эмпорий Симона Арца, чтобы купить там тропический шлем, без которого вмиг умрешь от солнечного удара: следовало всегда надевать его перед выходом на улицу. Августа выбрала парочку - оба обвязанные зелеными шелковыми шарфами, и еще ее уговорили купить платье из сюры[208] с застегивавшимися карманами. Гброда она практически не видела, но вечером слышала, как по коридорам шумно проходили возвращавшиеся из борделей подвыпившие мужчины.

Теперь палуба превратилась в грибницу из белых парасолей, и разряженные в муслин дамы усердно обмахивались. Оркестр назойливо играл вальсы Штрауса, потому что пассажиры танцевали, несмотря на жару. Августа дансинга избегала, боясь встретить там Гэвана Кэхира О’Бирнса, чьи пророчества не на шутку испугали ее: кок действительно умер от апоплексического удара при переходе через Красное море. Уж такая у него работа, за это ему и платили.

***

Их именины приходятся на один день - дополнительное связующее звено. С днем рождения, любовь моя. С днем рождения, душа моя, что же нам пожелать? - Мы не решаемся высказать свои пожелания. Мы желаем, чтобы все это оказалось просто дурным сном и мы бы вскоре проснулись. Мы желаем, чтобы все произошло очень быстро. Чтобы все было, как прежде. Желаем невозможного.

В детстве X. называет свои именины днем роз и вишен. Ровно через двадцать два года, в четверг, когда над каштанами тихонько шелестит атлантический дождь, рождается Хемлок. Час рождения - «Die Stunde der Geburt», каким его изобразил Альфред Кубин[209]: с каменной набережной исполинский краб, похожий на паука с огненным взором, пытается выловить в пруду лимба бессознательный зародыш, пока гомункул взлетает в небо или же, наоборот, оттуда падает. Итак, день рождения, совершенно случайная дата: почему же цикл зачатия и вынашивания должен был закончиться именно сегодня? Солнце в третьем знаке Зодиака, над небом властвуют Кастор и Поллукс - двойственность, двусмысленность, быть может, двуличность. X., а затем и Хемлок появились на свет среди мясного зловония и всех ужасов деторождения: как пишет один из отцов церкви, inter faeces et urinam nascimur[210]. Похоже, X. никогда не хватало любопытства или бесстыдства, чтобы расспросить родителей об этом событии, тогда как Хемлок, напротив, была осведомлена обо всех подробности, сопутствовавших ее рождению. От нее не утаили ни одной. Каминные часы сдавленно пробили семь, когда она вышла наружу, придушенная пуповиной, иупала вверх тормашками на окровавленную белую материю. Вот она - синевато-пурпурная, липкая, с наискось зажатой акушерскими щипцами головкой. Доктор Пижон говорит: «Девочка». В стекла беспрестанно бьется залетевшая в комнату мясная муха. Повсюду кровь, в каждом углу чаша с кипяченой водой. В каждом углу ноги поскальзываются на пробках из-под шампанского. Уже приносят первые букеты белой сирени и пионов - они как раз расцвели. Кто-то глубоко поранил палец. Роженица злобно кривится. Самое время проветрить. Дом оглашается шагами и эхом, в любом случае здесь обитают привидения, стены смеются и всхлипывают. Феи ничего не говорят расиновским языком, склонившись над колыбелью, не происходит никаких чудес. Лишь показывается плацента - стеснительная сестра и бедная родственница, изобилующая гормональными веществами, которую живо убирают, будто сверхкомплектного, да к тому же весьма неказистого близнеца. Все уже шепчутся, что Хемлок нанесла непоправимый ущерб. В комнате царит похоронная атмосфера. Всякое рождение - страница Куртелина, переписанная Октавом Мирбо[211].

Родители ужаснулись бы, знай они о будущей жизни собственного чада наперед, просмотри они кинопленку его бедствий и преступлений, наблюдай они за его дряхлением, медленной агонией и смертью. Покажи Лабель гороскоп Беатриче донне Эрсилии, бедная женщина закололась бы кинжалом или бросилась в Тибр. Знай Дрё дЮбре, что его малышка Мари-Мадлен будет втихомолку травить его восемь месяцев подряд, он бы пожалел, что произвел ее на свет. Предчувствуй миссис Гудвин и тетушка Мёртл, что Верховный суд Аллахабада приговорит «Джимову дочку» к смертной казни, они бы страстно желали обнаружить ее задушенный труп в углу лестницы или ее выпотрошенное тело на какой-нибудь фабрике хирургических инструментов. А если бы мать увидела X. в нынешнем состоянии, чего бы она пожелала? Какое бегство - вперед или назад - совершила бы Хемлок в каменную февральскую стужу?

Хемлок молча вспоминает всю жизнь X. и задумывается о своей. Труднее всего подытожить собственную. Хемлок лишь знает, что не будет следовать фактам, а заново переживет собственную судьбу - свой беспокойный, полный опасностей, драм и чудес жребий. И это все? «Даже зная обо всем заранее, будь это возможно, я бы прошла через все еще раз: успехи, поражения, ошибки, авантюры. Постаралась бы только быть поласковее с X. Поупражнялась бы в человечности». Ей бы высказать эту мысль вслух и тем самым обрадовать X, но она почему-то хранит сокровище при себе. Доброту, как и мускулатуру, за один день не нарастишь.

***

Жизнь на борту - прелюдия к ожидавшей в Индии феерии -Августе нравилась. Она впервые почувствовала себя свободной и планировала сделать все для того, чтобы присутствие Эдварда не выходило за допустимые рамки. Она рассчитывала обрести в нем скромную опору, при необходимости полезного советчика и, если удастся, социальный трамплин. Ну а правила игры надеялась освоить легко и быстро.

Пароход - театральное судно, праздничная гондола в парадном убранстве - воплощал фантастические чаяния тех, кто мечтал найти в Азии Эльдорадо и вести недоступный в Европе образ жизни. Новоиспеченные выпускники коллежей и военных академий, порой совершенно необразованные и лишенные всяких достоинств, помимо молодости, отважно поступали на службу в банки, полицию, медсанчасти или на промышленные предприятия. Они полагали, что будущий успех уже записан на небесах, так как принадлежали к народу завоевателей, властителей и господ. Они подчинялись только правительству, обладавшему правом вознаграждать и наказывать магараджей, прибавляя либо вычитая пушечные выстрелы из своих протокольных салютов. Словом, они были сахибами.

В утреннем октябрьском свете показались берега, бирюзовые лагуны с застывшими в тумане кокосовыми пальмами, а затем вдалеке - пепельный Бомбей оттенка запекшейся крови. Все вывалили на палубу. Почти никто не разговаривал. Берег стремительно приближался - кишевший, загадочный, похожий на сцену, где танцевали сумасшедший балет. Нельзя было даже шевельнуться, приходилось ждать, но, разумеется, все тотчас придет в норму в вестибюлях «П.&О.» Маневры казались поначалу нескончаемыми, затем вдруг все ускорилось, и Августу увлек поток высаживавшихся пассажиров. Внезапно она увидела Гэвана Кэхира О’Бирнса. Он был трезвым, без своих грубоватых манер и серьезно посмотрел на Августу.

— Поверьте, какая бы драма ни разыгралась в вашей жизни, главная роль достанется Индии, ну а вы будете всего-навсего статисткой.

Она уставилась на него, не понимая:

— Д-драма?.. Какая еще драма?..

Но он уже спускался по сходням.

Наконец-то Августа прибыла в Индию: самое страшное, что мы всегда получаем то, чего страстно желаем. Толпа понесла Августу вперед, и ее охватила паника при мысли, что она может разминуться с Эдвардом. Едва ступив на индийскую землю, Августа окончательно утратила зародившуюся на корабле уверенность, которую больше уже не обретет никогда.

Августа с трудом узнала Эдварда, так мало похожего на свою фотографию: Августа не успела запомнить его лицо, но успокоилась в его объятьях, хотя руки были неодинаковыми и ассиметричными. Горький аромат гирлянды бархатцев у него на шее уже перемешался со сложными запахами Бомбея.

— Как поездка, Августа?.. Отправиться осенью - и впрямь превосходная мысль... В жаркий сезон, даже на судах «П.&О.», в каютах невозможно спать: стюарды выносят койки на палубу - мужчины у левого борта, женщины у правого, а утром приходится поскорей убираться, пока матросы не пришли драить доски.

Августа решила про себя, что преувеличения - отличительная черта индийских британцев, и в ответ лишь улыбнулась. Она ощутила смутную тревогу и, пока Эдвард улаживал формальности, порадовалась, что рядом есть мужчина, так как внезапно почувствовала усталость и, словно сквозь дымку, смотрела на кипучую аморфную толпу, которая заполняла вестибюль подпрыгивавшими, точно карнавальные маски, лицами с глазами, носами и оскаленными ртами. Шляпы, тропические шлемы, тюрбаны - все это возникало, проносилось мимо, а затем исчезало. Если не считать носильщиков и прислуги, толпа все еще была европейская - с родными голосами и красками.

Эдвард решил переночевать в гостинице, а на следующий день отправиться в Мирут: его bearer[212] уже приказал доставить багаж Августы на вокзал. Сидя в тонге[213], она впервые смогла взглянуть на Индию.

Августа увидела бесформенную архитектурную массу - нечто вроде гигантского нагромождения обломков или неоклассического акрополя, состоявшего из старинных факторий с коринфскими капителями, в которых гнездились летучие мыши. Увидела картонные хибарки, лепившиеся к бокам дворцов с позеленевшими от плесени балясинами. Увидела пышные подъезды, внезапно рушившиеся грудами мусора, где кишели вороны и голые детишки. Увидела изъеденные ржавчиной трубы, сараи-развалюхи, беломраморные клýбы за пальмами, нескончаемые ряды лавок, открывавшихся прямо на улицу и набитых железками, едой, бурдой, тазиками и хлопчатобумажной пряжей, сломанными вещами, орехами бетеля, механическими устройствами, сандалиями из плохо выдубленной козьей шкуры. Увидела будки, где орудовали зубодеры, цирюльники, чистильщики ушей, хироманты, общественные писцы в грязно-белой одежде; увидела беспорядочное скопление хижин и конурок, загороженных огромными объявлениями, покосившимися дощечками с закругленными, словно пряжки, санскритскими буквами. Увидела бамбуковые шесты, откуда свисали красные, синие, розовые и фиолетовые ткани - яркие, словно цветы, посреди этой коричневатой серости. По обоим краям мостовой - узкие сточные канавы, через которые переходили по мосткам, выбираясь на выпуклый тротуар, тянувшийся вдоль фасадов. Улицу запруживали повозки, запряженные зебу, тонги, рикши, бродячие коровы, всадники, тележки, закрытые коляски, странные конусообразные носилки, тачки с громоздившимися на колоссальной высоте грузами, которые тащили склоненные до земли угрюмые тощие фигуры. Самой же земли не было видно - ее скрывала подвижная и словно разжиженная завеса, сквозь которую приходилось пробираться транспорту.

Гостиницу осаждали нищие. Этот средневековый народец составляли мумии с обрезанными культями; старческого вида дети, вместо одежды покрытые пылью и размахивавшие изувеченными конечностями; закутанные в лохмотья беременные скелеты; раздутые от водянки либо слоновьей болезни тела; раскачивавшиеся, точно тыквы, уродливые головы и головки не больше женского кулачка; колыхавшиеся на длинных пергаментных шеях ящеричьи или черепашьи лица; умиравшие, которые баюкали изможденных младенцев; прыгавшие на костылях калеки с буйными колтунами на головах; покрытые коркой гнойных струпьев поющие существа; слепцы с молочно-белыми глазами, и прочие - с шевелившимися на головах черными волосами, что на поверку оказывались копошащимися в ранах мухами. Среди них было много прокаженных, и они негромко покрикивали или хрипло бурчали: их иссиня-черную кожу с металлическим отливом ласкали желтовато-коричневые отблески - она была очень тонкая, туго натянутая, но при этом морщинистая, в маслянистых и серебристых разводах. Серебрился и лишай на физиономиях, словно припудренных мукой, а в черном рассоле между припухлостями хищно сверкали глаза. Эти люди, забившиеся в свои цилиндры, которые тащили гнусавые нищенские истуканы, были прокаженными испокон веков - еще до появления человека; они были прокаженными в шипевшей вулканической лаве, в глубинах кораллов и углеродов, внутри сомов и веками пузырившейся теплой известковой грязи.

Если нищие подходили слишком близко, деван[214] в алой одежде отгонял их дубиной. Августа не могла оторвать от них взгляд, точь-в-точь как когда-то, не в силах удержаться, слушала гнусности Эммы.

Она приняла сильную дозу снотворного и с трудом проснулась на следующий день. Да нет, Бомбей - это еще не Индия... Просто исключение, с которым пришлось столкнуться в первый же день... Какой ужас... Неприятные сюрпризы в пути... В Мируте все будет иначе...

Свежевыбритый Эдвард в белых тиковых брюках выглядел в целом неплохо, но Августу шокировало его безразличие к траурным ногтям боя. Она тотчас опомнилась, даже пыталась сыронизировать: чего же она ожидала? Но все равно, где оглушительное приветствие нарядных слонов, одновременно трубящих при появлении вице-короля?.. «Я акклиматизируюсь - со временем». Гэван Кэхир О’Бирнс твердил об акклиматизации, но приведенные им примеры доказывали, что акклиматизироваться нужно с бешеной скоростью - с самого первого дня, иначе будет поздно.

У почтамта чахлые коровы жевали пустые конверты, а на куполе Вокзала Виктории стояла с подъятой десницей Богиня Прогресса, поражаемая в ненастные летние дни всеми молниями Индры[215]. Августа судорожно цеплялась за руку Эдварда, который, как ни в чем не бывало, лавировал среди ужасного столпотворения, под неописуемый гвалт, сотканный из стука, криков торговцев водой, чаем, бетелем и сигаретами, смешения всевозможных языков. Мужчины в грязных дхоти[216]; женщины, нагруженные домашней птицей и детьми; люди с тюками в руках, корзинами на головах, махавшие сломанными зонтиками; сикхи в тюрбанах нежных расцветок; мусульмане в белых хлопчатобумажных пилотках и даже садху[217] со знаком Шивы[218] на лбу - все они приступом брали вагоны, взбирались на крыши, цеплялись за буферы, пока их не прогонял служащий, но через пару секунд умудрялись влезть снова. Поезд уже тронулся, а гроздьями висевшие на дверях дети кричали все одновременно и яростно просили милостыню; приходилось бить по пальцам, чтобы они наконец отцепились и рассыпались букашками вдоль железнодорожного полотна. Лишь когда окна закрыли втройне - стеклом, жалюзи и противомоскитной сеткой, Августа почувствовала себя в безопасности. А дверь?

— Не бойся, дорогая Августа, ни один индиец не посмеет проникнуть в купе, где сидят несколько европейцев...

— Кроме разбойников, которым не ведома подобная щепетильность, - встрял пожилой офицер, занимавший полку напротив.

В поезде не было вагона-ресторана, поэтому каждый велел своему слуге заранее запастись провизией. Августа и с этим смирилась, но состояние уборной повергло ее в смятение и растерянность. А желтые тараканы с зачаточными крылышками, позволявшими совершать огромные прыжки, показались неправдоподобными, точно крылатые драконы.

— Уж не знаю, как там организовано управление железными дорогами, - сказал Эдвард, - но в каком бы часу ты ни отправился и в какое бы место ни ехал, всегда прибываешь поздно ночью. Всегда!

— Это точно! - подтвердил пожилой офицер. — А можно ли поинтересоваться, где вы сходите?

— В Мируте.

— Ах, Мирут... Гарнизон первого класса. Весьма цивилизованный город, подлинная жемчужина... Вам повезло... Сам-то я пересаживаюсь в Каунпуре, а оттуда направляюсь в Пурву - гарнизон второго класса... Это у черта на куличках, в глухой мофусиле[219].

Августа отложила книгу и помолчала. После того как опустили жалюзи, стало совершенно темно, а когда их слегка приоткрыли, читать мешал солнечный свет, ложившийся на страницы длинными скачущими полосками.

До Мирута добрались около полуночи: вокзал из серого кирпича, качающиеся ветрозащитные лампы да красные отблески локомотивов. Никакого оживления. Между свернувшимися калачиком отверженными собаками и тощими узелками лежали закутанные в отрепье тела. Эти распростертые фигуры напомнили Августе огромный зал морга или какой-то зловещий дортуар, а в памяти внезапно всплыл тревожный сон с постелями, что оказались на самом деле могилами. Пришлось переступать через спящих: приподняв свои длинные юбки с той элегантностью, которой научила миссис Гамильтон, Августа направилась вслед за мужем к большой двери.

Она вдруг обессилела, окоченела и зябко укуталась в дорожное пальто, а затем экипаж умчал в темноту Августу Фулхэм, которая так никогда и не акклиматизируется: Индия всего лишь отучит ее от чувства меры и жалости.

Хотя бунгало на Уорвик-Роу было лишено роскоши и удобств, оно все же понравилось Августе, очарованной экзотической тигровой шкурой и неизменными латунными столиками с чеканкой. Она последовала примеру мемсахиб, которые с упорством насекомых кропотливо воссоздавали британский быт при помощи цветастого кретона, веджвудских безделушек и английских кресел, купленных в антикварном магазине, куда сбывали мебель отъезжавшие.

Бунгало развалилось на солнышке желтой собакой в засушливом саду, где нескончаемыми рядами тянулись горшки с хризантемами. Боковую веранду ласкали своей бахромой ветви баньяна, а обращенные на северо-восток высокие и просторные комнаты сохраняли прохладу. Кухни и помещения для прислуги скучились бесформенным барачным лагерем в тамариндовой роще, отбрасывавшей тень на груду мусора, где обитали сотни галок и куда изредка залетали грифы. Ну а соколы ловко выхватывали на бреющем полете жаркое либо куски домашней птицы у слуг, когда те переносили еду из кухонь в бунгало. В глубине сада стояло еще одно небольшое здание, освобожденное Эдвардом перед приездом молодой жены: жилище для бибби[220]. Этот домик с хлопавшими на ветру дверьми вскоре засыпало красной пылью. Августа не раз сталкивалась с девушками, которые закрывали лица подолом сари, тяжело и недобро поглядывая обсидиановыми глазами. Августа с удивлением заметила, что это ее задевает, хотя подобные вещи в сущности ее не касались. Гораздо сильнее Августу оскорбляли другие особенности. Например, ванная, вовсе на ванную не похожая: халупа с разошедшимися половицами, между которыми виднелась земля, и большими глиняными кувшинами, откуда ковшом черпали воду. В сливное отверстие часто вползали змеи и скорпионы, так что у Августы бежали мурашки по спине и поднимались дыбом волосы. Но больше всего она боялась огромных мертвенно-бледных пауков, гонявшихся по стенам за тараканами, и нашествия муравьев, которое невозможно было предотвратить - разве что опустить ножки мебели в блюдца с водой. Перед тем как вытереться полотенцем, Августа всегда тщательно его встряхивала, что очень смешило Хамиду, приносившую в старых бидонах подогретую на костре воду. В углу ванной помещался стульчак, обычно именуемый thunder-box - омерзительный ящик, который ежедневно опорожнял неприкасаемый (Августа подозревала, что термин thunder-box ввели задававшие здесь тон пожилые мемсахиб).

Августа развешивала английские пейзажи на грубо побеленных стенах с пятнышками крови от раздавленных москитов, пыталась бороться с плесенью на панкхе, откуда при каждом взмахе осыпалась зеленоватая пыль, а также с апатией панкхавалы, который, валяясь на полу, управлял опахалом при помощи шнурка, привязанного к большому пальцу ноги. В Индии все давалось с великим трудом, и все отбивало охоту. Там не было гостиной, а одна лишь веранда. Не было камина, а масло вечно горчило. Теперь Августа понимала, что никогда не обвыкнется, и вспоминала предостережения Гэвана Кэхира О’Бирнса. Индия непременно отомстит и погубит за то, что Августа не смогла ее полюбить: потаенный страх разрастался с каждым днем, точно опухоль.

Августа ненадолго увлеклась садом - источником радостей и хлопот, прогонявших тоску. Там росли желтые и оранжевые бархатцы с горьким ароматом, кориандры с синими цветками на уровне лица, разноцветные бугенвилии и мелкие помпончики агератума. Но Августу не удовлетворяли все эти ультрамариновые свинчатки, жакаранды, гигантские бавольники, деревья ашо-ка и серебристо-белые стеркулии, откуда доносилось воркование китайской горлицы с извилистым черным воротничком: ни одно растение не обладало теми пышными ветвями и венчиками, что распускались посреди чердачных запахов. Впечатление от сада портилось беспрестанным карканьем галок, и Августе стало вдруг не по себе, когда однажды вечером гриф обронил к ее ногам человеческую кость. Августа затосковала по европейским цветам. Она видела, как с наступлением жары гибли розы и зимние флоксы, как на лужайке никла и жухла love-grass[221].

Подлинно индийской погодой была жара. Словно выходя на театральную сцену, лето наступало без всякой предварительной весны. Поначалу Августа отказывалась в это верить. Солнце нещадно палило все лето - из года в год, к такому нельзя привыкнуть, и никто не мог приспособиться даже долгие годы спустя. Ночью спина прилипала к матрасу, Августа пыхтела в лужице пота, соленые струйки затекали в глаза, попадали в рот. Она спала в саду, под навесом из противомоскитной сетки, поставив рядом столик с кувшином воды или холодного чая и повесив вывернутые наизнанку домашние туфли на палку, чтобы не залезли насекомые или змеи. Жалобный хор шакалов вторил вою отверженных псов, но поблизости слышались негромкие страшные звуки, не поддававшиеся расшифровке. Сквозь тюль мерцали звезды.

Всю ночь Августа ждала того момента, когда небо начнет бледнеть и на рассвете подует свежий ветерок с Гималаев. Тогда она наконец засыпала, но вскоре пробуждалась от ожога: из-за горизонта поднимался огненный шар.

Смерть ассоциировалась вовсе не с холодом, а со знойным пеклом. Но люди все же пытались бороться, расставляя перед дверьми и вокруг веранды орошаемые водой соломенные щиты. Правда, вскоре они уже источали затхлый запах плесени, исполненный грусти замогильный дух. Целыми днями неистовствовали белый солнечный крик, черные тени, словно высеченные саблей, и атакующая духота: драма была уже не за горами.

«Драма?.. Какая еще драма?» - переспросила в тот раз Августа.

Задыхаясь в накрахмаленных нижних юбках и замшевых перчатках, она жадно припадала к сосцам воспоминаний: водянистая пена Танбридж-Уэллса, дождик над Брайд-лейн, окутывавший брайтонские пляжи туман, запотевавшие от холода стекла, сырые сквозняки, морской бриз, - но печь продолжала гудеть.

Беспощадный свет. Настойчивее, чем жара, проникал он под кожу, пронзал все тело своими иглами, загонял огненные стрелы через глаза прямиком в пламенеющий мозг. Прожигал насквозь закрытые веки, прокаливал радужную оболочку, спускался по венам, кровь в которых сворачивалась или, напротив, хлестала толстыми алыми струями из ноздрей. Это была пора инсультов.

***

Power-cut - перебой в электроснабжении, в Индии такое случается сплошь и рядом. Хемлок зажигает свечу. Проходя мимо зеркала, она видит лицо цвета слоновой кости - без теней, словно абсолютно плоское: волосы теряются в темноте, а рука смыкается над пламенем темной раковиной из розовых просветов, пурпурных следов, хрящей, цериевых лепестков, - практически наутилусом, только с пальцами и к тому же неизвестного биологического вида. Хемлок себя не узнает. В зеркале - незнакомка. У нее должны быть холодные лазоревые либо темно-винные глаза. Или ослиные, с нарочито бесцеремонным взглядом. Во всяком случае, не раскосые желтые глазки. Но вот она уже ушла, оставив Хемлок одну на темном фоне: свеча слабо озаряет серебристую седину. УХ. волосы намного седее. Как там говорит X. ?

— Что может быть неправдоподобнее смерти?

***

Говорить с подчиненными по-английски было не принято, поэтому Августе пришлось учить хинди с Мессуа - терпеливым, словно минерал, стариком, который красил бороду хной и объяснял массу вещей, но, пожалуй, самое главное - постоянное присутствие смерти: ведь Инннндхия была царством Кали, страной скоропостижной кончины. Потрясенная Августа сменила мунши[222] и редко отваживалась выходить из дому, с тех пор как встретила на улице продолговатую шафрановую хризалиду покойника - незнакомца, которого под бой тамбуринов несли на плечах к погребальным кострам, точно какого-то царя. Страшно даже представить, что старик Мессуа был прав. Но возможно даже, он был прав, когда утверждал, что у физической и метафизической вселенной единой разгадки нет, а есть лишь переводы на разные языки.

Все считали атрофированную руку Эдварда Фулхэма лишь удобным предлогом для того, чтобы не играть в поло, тогда как на самом деле он просто не мог позволить себе содержать пони. Но когда миссис Корнелл лукаво спросила Августу, на каком курорте она собирается провести жаркое время года, и получила неопределенный, путаный ответ, все вскоре догадались, что долг парсскому ростовщику так и не погашен. Вопреки требованиям зверской бережливости, почти все женщины из английских семей уезжали на лето в горы. Пока мужья томились в долинах, они могли вести в Шимле, Массури или Дарджилинге светскую жизнь, считавшуюся беззаботной.

— А на следующий год? - спросила после завтрака Августа. Не вынимая изо рта подкуренный черут, Эдвард раздраженно ответил:

— Откуда мне знать, что будет на следующий год? Я кто, по-твоему, прорицатель?

Она насмешливо улыбнулась, но ничего не возразила - как и в былые времена, когда тетушка Мёртл изрекала какую-нибудь несусветную чушь. Любуясь кавалерийскими офицерами британской армии, гарцевавшими на Эспланаде, Августа порой мечтала о том, что кто-нибудь из них, возможно, расцветит ее жизнь новыми красками. Это были настоящие чванливые снобы, которые жили в самых красивых домах и содержали необыкновенных лошадей. Иногда они проезжали мимо в ландо, фаэтонах или кабриолетах и появлялись в сопровождении иностранок с выправкой русских принцесс. Эдвард недолюбливал британскую кавалерию и с удовольствием повторял (ему доставляли удовольствие сами эти повторы), что офицеры индийской армии должны нести гораздо больше ответственности, нежели офицеры британской. После чего пускался в бесконечные рассказы о защите границ и подавлении восстаний - писал тусклыми, серыми красками батальные полотна из жизни Британской империи.

Августа слушала рассеянно, вполуха, сидя очень прямо на веранде: в этой-то позе ее и увидел сосед из дома напротив, доктор Монро - вышедший на пенсию пожилой врач, который настолько притерпелся к Индии, что уже не мог без нее жить.

— Гуси, мемсахиб, гуси...

Хамида подняла улыбчивое лицо к небу, по которому тянулись длинные острые клинья, каждый год прилетавшие из Сибири. Клик-клик-клик... Где-то в далекой вышине их крик оборачивался манящим голосом сирены - столь же нечеловеческим, как пение облаков или ангелов.

В воздухе висело предсвадебное ожидание. С наступлением муссонов Иннндхия обнажала свою вульву. Сначала обжигающее дуновение, поцелуй печной топки, от которого дрожала листва и надувались шторы, а затем вдруг небо прорывалось, обрушивая свои потоки, и весь мир затапливало наводнением: Шива оплодотворял отдавшуюся ему землю, разом распускались все цветы, земля превращалась в охряную жижу, уносившую тушки зверей и вырванные с корнем растения.

Поскольку балки и двери рассыхались от жары, в щели шириной с палец ручьями текла вода. Мебель накрывали листьями каучука, на полу расставляли тазы, и ходили по дому под зонтиками. Внезапно все вокруг начинало гнить.

Воздух наполнялся запахом грибка. В садовых аллеях, как на пружинах, прыгали жабы и лягушки, из нор выползали змеи и, темнея от дождя, ползали в траве. Появлялся вонючий маленький прусак - скромный, неяркий, но настырный, словно бедный родственник. Он падал в суп, заползал в простыни, украшал сандвичи, совершенно безобидный, пока его не прибьешь и он не отдаст богу свою зловонную душонку. Белая юркая джутовая моль без конца мучилась угрызениями совести, но стоило на свою беду ее раздавить, кожа вскоре покрывалась шершавой экземой. Жара была временем инсультов, а муссоны - порой гнойников и волдырей.

Все вдруг начинали чесаться - сначала украдкой, затем явственнее и, наконец, остервенело: на коже вскакивали бессчетные прыщики, наполненные не водой, а кислотой!

— Эх, - рассказывал доктор Монро, — я видел, как люди чесались, точно безумные, разрывали на себе кожу в клочья, и она свисала окровавленными лоскутьями. Я упрятывал таких в больницу.

А что прикажете делать?..

В больнице плохо разбирались в болезнях. Холера? Тиф? Малярия?.. В основном, малярия. Больного пичкали хинином и, если это была женщина, вскоре шушукались о выкидыше. Хинин заменил казацкий можжевельник, полынь и руту, затмил лекарственные травы Масетты и, словно полушка мандрагоры, помогал ребенку выйти из материнской утробы. Этот сезонный недуг отличал ту пору года, когда по городу громыхали карабины и завывали пристреленные псы.

Королева Виктория умерла, но еда вкуснее не стала. Колонисты либо пытались соблюдать подобие британской диеты, либо возвращались к неизбежному маллигатони[223], роковому, точно клизма, карри с курицей, сливкам с карамелью в пальмовом вине, а для затравки - и только для затравки - к неизменным тостам с анчоусом. Фрукты отдавали марганцовкой (гигиена превыше всего!), а в воде для обмывания пальцев плавали цветы гибискуса... Всегда... Порой хансама пытался превзойти самого себя и с пугающей виртуозностью готовил овсянку на розовой воде; извалянные, точно мумии, в сахаре зеленоватые барфи на козьем молоке, вонявшем козлом; истекавшие жиром пакоры и липкие папы[224] с отпечатками тигровых лап.

С самого первого дня Августа заметила, что слуги, перебирая рис, сморкаются в руку, но отказалась от напрасной борьбы. Августа попала в западню - в заточение, как некогда в Лондоне, с той лишь разницей, что теперь в ее темнице было крошечное окошко - надежда на возвращение в Великобританию. Возможно, Эдвард согласится начать новую жизнь, еще раз попытать счастья? Вместе с тем Августа чувствовала, что не следует торопить события, дабы не усугублять положение. Потягивая чай либо gimlet[225], она целыми днями читала все, что попадалось под руку, вздыхала да обмахивалась.

Августа прочла «Маркизу де Бренвилье» Александра Дюма-отца и была потрясена: она затрепетала, словно лягушачий зоб у поросшего цикутой ручья, когда-то давно в Танбридж-Уэллсе... Каким-то непонятным образом к ней возвращались старинные воспоминания... Образы, запечатленные на клеточном уровне, глубинные пласты сновидений. Голоса всех, кто с ней разговаривал, по-прежнему звучали в голове. Память была бумагой, сложенной сотню раз, и теперь Августа потихоньку ее разворачивала: лишь приоткрывая ломкие края, хрупкие створки, расстилала пергаментную поверхность, разглаживала ногтем этот палимпсест, еще немного его разворачивала, а затем снова складывала, чтобы приоткрыть чуть дальше.

Августа двигалась осторожно, вкрадчиво, постепенно вспоминая давнишние намеки, медленно точила камень - так термиты оставляют вещи, на первый взгляд, нетронутыми, но работа их становится явной, если приподнять чемодан, который вдруг рассыплется в пыль, или когда от сапог неожиданно отстанут подошвы. Августа была порасторопнее Эдварда - физически, конечно, слабее, но зато целеустремленнее. При этом она всегда видела лишь непосредственные препятствия и никогда не задумывалась над психологией противника. Так уж она была устроена - и не изменится до конца.

Эдвард противопоставил ей силу инерции, вытекавшую не столько из желания сопротивляться, сколько из довольства рутиной. Рутина была его дворянским достоинством, богиней, генеалогией, акрополем, освежающим оазисом имперскости. Эдвард не терял головы: его жалованье никогда бы не позволило жить в Лондоне с теми относительными удобствами, которых он добился в Индии: бунгало, пятеро слуг - маловато, конечно, но главное - это уважение и статус сахиба. Ну а служебные часы были недолгими и безмятежными.

Канцелярия воинской бухгалтерии располагалась в глубине сада, где жарился на солнце красный песок. В вытянутых зданиях с зелеными облупившимися жалюзи на окнах вечно царила дремота. Помимо доносившихся снаружи петушиных криков, там слышались только скрип перьев, скрежет панкхи, поднимавшей в воздух бумаги, которые забыли придавить галькой, да шаги босых чапрасси[226], приносивших папки или чашки переслащенного чая с серым молоком. Почти всю работу выполняли секретари, что не мешало Эдварду Фулхэму исправно получать 550 рупий в месяц, пусть даже его бесславная репутация не позволяла рассчитывать на повышение.

Августа томилась от скуки, попутно строя планы, как уломать мужа. Она выдумывала ситуации, способные пробудить столь чуждые Эдварду амбиции, старалась внушить ему, что празднества по случаю коронации - благоприятная возможность завести профессиональные знакомства, подняться в обществе. Он едва слушал, затягиваясь черутом, продолжая читать газету и время от времени хмыкая.

Забеременев, Августа принялась грызть ногти с удвоенным неистовством. Она надеялась, что поедет рожать в Европу, но все вокруг, будто сговорившись, рекомендовали мирутских врачей. К тому времени она заметила, что Эдвард закладывает за воротник, и эта уверенность росла с каждым днем - особенно после рождения дочери, когда Фулхэм получил законный повод напиться до бесчувствия. Два дня он провалялся в постели с багровым лицом, открытым храпящим ртом, слипшимися от пота волосами и с тех пор решил, что впредь незачем скрывать свою невоздержанность от Августы, как он пытался делать поначалу. Их союз, скрепленный появлением ребенка, более не нуждался во внешних знаках приличия: Эдвард Фэрфилд Фулхэм окончательно погряз в алкоголизме и бюрократии.

Кэтлин не внушала матери ни любви, ни отвращения, так как Августа была озабочена лишь собственными проблемами. Неужели она станет просто Эдвардовой женой, как раньше была Джимовой дочкой?.. Августа отвергала эту жалкую участь, противилась ей всем своим существом, ночи напролет плакала от досады, а ее всхлипам аккомпанировал комичный оркестр шакалов и бычачьих лягушек.

***

— Придвинься к столу, X. Ближе... еще ближе, иначе твой йогурт... Ближе, говорю тебе... Впрочем, история с застрявшей в горле вставной челюстью - не шутка, такое случается сплошь и рядом, ты же знаешь... Да, нелепая. Да, несуразная. Придвинься впритык, я каждый раз прошу тебя об этом во время еды, взываю целую вечность: «Придвинься к столу, а не то компот...» Кричу из века в век... Всякий зубной протез «отвратительно комичен», да?.. Не я это сказала. Ну, придвинься же наконец к столу. Все эти казусы со вставной челюстью когда-нибудь меня добьют.

Облепленная недожеванной пищей челюсть со стуком падает в тарелку. Просто она плохо держится, отказывается выполнять свою функцию, валяется повсюду на мебели. Очки, без конца проверяемые, корректируемые и заменяемые, тоже не подходят больше для глаз. Ничего больше не клеится - ни-че-го. Долгие часы, проведенные в комнате ожидания у дантиста или офтальмолога; опаздывающие такси и потоки экскрементов, что обрушиваются в тот самый момент, когда звонит шофер; внезапно потерянные предметы, которые невозможно найти. Страхи тянутся нескончаемой вереницей. Отец одного из наших друзей впал в детство, стал агрессивно ревнивым и обвинял жену в том, что она якобы отдается каждому встречному. Болезнь как болезнь, но близким, наверное, очень тяжело ее выносить. Помнишь, X., еще три года назад это смешило нас? Какие мы были дураки.

***

— Кожа у девочки пепельно-бледная, - сказала миссис Корнелл. — Остается надеяться, что она окрепнет.

— Остается надеяться, что она не унаследовала здоровье своего дорогого отца...

— Остается надеяться, - прибавила миссис Янг, — что здоровье нашей дорогой миссис Фулхэм, которую я, к сожалению, вынуждена признать неимоверно тощей, - в общем, здоровье нашей милейшей миссис Фулхэм не слишком ухудшится в низине из-за жары.

— Увы, - возразила миссис Коттон, осуждающе взглянув на анжуйский пирог, который попыталась откусить выступающими резцами, — здоровье нашего дорогого мистера Фулхэма, видимо, тоже сильно ухудшилось...

— Гм, - согласилась миссис Корнелл.

— Гм, - подтвердила миссис Янг, вытирая платком губы.

— Да уж...

— Видимо, хлопоты...

— Разумеется, ведь если он не погасит долги (это лишь предположение, которое я никому не хочу навязывать), вполне возможно, его переведут в гарнизон второго класса или вежливо попросят выйти в отставку - не приведи-то Господь!

— О, это было бы весьма прискорбно! Такой страшной участи не пожелаешь никому - даже нашей дорогой миссис Фулхэм, хоть она всегда так сдержанна и необщительна...

— А тут еще пепельная бледность младенца... Пепельная бледность!

— Ах, дорогая, такое нельзя говорить вслух...

— Что поделать!

— А вот и сама миссис Фулхэм...

Они умолкли, наблюдая с веранды за Августой, чеканившей шаг под белым зонтиком, который заливал ее лицо рассеянным светом. Она была хорошенькая и даже красивая - возможно, ее красила какая-то трогательная беспомощность.

Добравшись до Уорвик-Роу, Августа увидела Эдварда. Тот ждал ее на крыльце, положив одну руку на перила, а в другой сжимая письмо.

— Фред умер.

Шагнув вперед, она медленно сложила зонтик.

— Когда?

Он протянул ей письмо, и, опустившись на первое попавшееся сиденье, Августа прочитала, как тетушка Мёртл принесла чай и сначала решила, что дядюшка Фред спит, но затем увидела, что поза неестественная, и позвала маменьку... Врач сказал, что смерть наступила, скорее всего, утром... Никто ничего не заметил: он всегда был таким скрытным - дядюшка Фред... Сердце, сказал доктор Бэкстер, сердце...

Эдвард сел напротив и, протянув через весь стол атрофированную руку, положил ее на ладонь Августы. Тут-то она и дала волю слезам: громко разрыдалась, точно крестьянка, утирая тыльной стороной ладони сопли и причитая надтреснутым голосом, который то повышался, то каскадом понижался.

В эту горестную минуту ей вдруг пришла в голову мысль, словно завещанная дядюшкой Фредом. Но высказала она ее только в следующее воскресенье, за чаем, словно сделав ход пешкой на шахматной доске:

— Я тут подумала, дорогой Эдвард, не лучше ли мне с Кэтлин пожить два-три годика в Лондоне? Это наверняка пойдет ей на пользу.

На улице мычала корова, странная метла, которую дворник крутил на веревке, поднимала над верандой облака пыли, Августа теребила чайную ложечку. Эдвард ответил вопросом на вопрос:

— А как ты обустроишь свою жизнь?

— Очень просто... Поселюсь в двух комнатах на чердаке... Этого вполне хватит.

— Это могло бы решить вопрос жилья, а остальное?.. Ты же знаешь, в данный момент я нахожусь в денежном затруднении... гм... в общем, неудачное вложение капитала... Не вижу, как я вам помогу, если вы будете жить в такой дорогой метрополии, как Лондон...

— Попутно сэкономишь на содержании айи...

Он рассмеялся:

— Это всего-навсего восемь рупий. Они даже не вносятся в счета.

— Но ты же не оставишь меня с малышкой без алиментов!

— Даже не думал. Просто хочется понять, что тебя вынуждает покинуть Индию?.. Ты собираешься отвезти Кэтлин в Англию, хотя в школу ей идти только через несколько лет... В чем же дело?..

Она избегала его взгляда, отвернувшись к сырой, кишевшей муравьями сахарнице.

— Я попрошу помощи у маменьки и тетушки Мёртл.

Он с сомнением покачал головой.

— Все было бы проще, Эдвард, если бы ты согласился начать новую жизнь в Великобритании... Нет, умоляю, не говори, что это невозможно, я уверена, что переезд вполне реален.

- Реален он или нет, - Эдвард повысил голос, - это совершенно не входит в мои планы. Я не хочу, и баста!.. Незачем к этому возвращаться.

Он встал из-за стола, заперся в своей комнате и вечером появился мертвецки пьяным. Августа никогда не поймет, что на кону стоял не только практический интерес, что несмотря ни на что Иннндхия была страной Эдварда - тем миром, который он всегда знал. Но Августа уже приняла твердое решение, на следующий день села за свой бамбуковый столик и сочинила письмо миссис Гудвин. Ответ не заставил ждать:

«Дядюшка Фред не оставил ничего, даже завещания - одни только долги. Мне пришлось все улаживать и взять на себя похоронные расходы. Мало того, этот ужасный человек с Доков св. Катерины пришел требовать деньги, которые задолжал ему дядюшка. Но он продал даже симпатичный лакированный шкафчик, что так любила тетушка Мёртл, поэтому не осталось ничего, кроме пары подушек, а шелк был полностью сожжен, не говоря уж о дырках от трубки - этой отвратительной штуки, которую пришлось выбросить... В том, что касается нас с Мёртл, твой план неосуществим: извини, но мы пересдали чердак вдове полицейского - вполне приличной особе, к тому же порекомендованной мистером Крамблом, который, пользуясь случаем, передает тебе привет. Люди, пожившие в Индии, с величайшим трудом возвращаются к европейским привычкам. Здесь нет ни удобств для размещения кого бы то ни было, ни целого полчища слуг, которое есть в твоем распоряжении там. Стоимость жизни значительно возросла, и без больших доходов положение будет чрезвычайно непрочным. Ведь никто не согласится работать гувернанткой в семье или где-нибудь еще - это же так унизительно. В Индии живут широко и беззаботно, и все, кто там побывал, страдают потом ностальгией - вспомни хотя бы капитана Смита...»

Августа горько усмехнулась: ничего не поделаешь, ровным счетом ничего - подчеркнуто трижды...

— Перец - это очень вкусно и полезно, - сказал Эдвард, поглощая маллигатони. — Забавная деталь - его даже считают противоядием от цикуты.

Он продолжал в том же духе, помянул лейтенанта, утром выигравшего сотню в крикет (мастерски, мастерски!), и рассказал об интереснейшей статье по политэкономии.

Августа отмалчивалась. Хотя пошлость Эдварда порой внушала ей жалость, какую обычно вызывает калека, Августа все же испытывала презрение - признак врожденной противоречивости, которую кто-нибудь другой, повнимательнее, тотчас заметил бы и в самой Индии с ее многорукими смешанными божествами.

— Не жди меня к чаю, Эдвард. Я хочу прогуляться.

Зимой она иногда брала напрокат слона. Еще издали слышался качавшийся в ритме ходьбы колокольчик, затем слон останавливался перед входом в сад и с треском вырывал пучки травы, придерживая их лапой и слегка отряхивая. Подсадив Августу в седло, махут[227] поднимал слона, после чего, схватив его за уши и поставив ногу высоко на хобот, одним махом вскакивал наверх.

— Маре... Маре...[228]

Слона окутывало облако пахнувшей сеном пыли, и копыта волочились по земле с шелковистым шорохом. Мерное движение под седельный скрип казалось медленным, тогда как в действительности слон шел быстро, обгоняя стада буйволов с крашеными зелеными и красными рогами, коров-арни и коз, пешеходов и мотоциклистов, женщин в сари цвета индиго с латунными кувшинами на головах. Вскоре они выезжали из города и продвигались вдоль деревушек, глинобитных хижин в зарослях, высоких деревьев сал с ибисами и грифами на ветках, мимо озер с отражавшимся одиноким силуэтом пастуха и табачного цвета людей, молча сидевших вокруг очагов с готовившейся на кизяках едой. Бескрайнее небо -точь-в-точь, каким его описывал дядюшка Фред, - над пыльными равнинами и саваннами, где на прогалинах валялись в примятой траве черепа ланей да челюсти кабанов.

— Шере, - лаконично командовал махут: слон фыркал и переминался с ноги на ногу, точно учуяв в воздухе едкий запах тигра.

Августа возвращалась, лишь когда на луга опускалась вечерняя мгла и заводил свои трели козодой. Словно повинуясь силе тяготения, солнце вдруг резко скатывалось по желтому небосводу, на котором жестикулировали черные деревья, а затем исчезало на каменистом дне мелкой дремотной реки. На небо мгновенно всходили Орион и Большая Медведица, и казалось, все звезды готовы обрушиться на землю.

— Ну вот и прошел еще один день, - неизменно говорил за ужином Эдвард.

Он не страдал от скуки, а напротив, приятельствовал с ней: о каком-либо сопротивлении даже речь не шла. Однако для Августы скука была самозванкой, которую она всячески прогоняла, но та и не думала отступать. Тем не менее, Августа упорно искала иллюзорные развлечения - то в книгах, то в составлении букетов. Гостей же побаивалась, остро чувствуя зачатки неприязни и подозрительности, порождаемых ее нервным возбуждением. Маленькую скоротечную радость приносили редкие письма да каталоги товаров, ну а Кэтлин так и не сумела привязать ее к себе. Августа безотчетно поджидала починщика с двумя макаками или дхоби[229], который носил на спине мешки белья, похожие на развевавшийся плащ, и, размахивая в вытянутой руке утюгом, пускался в нескончаемые истории, настолько запутанные и внешне бессмысленные, что они напоминали абсурдное волшебство сновидений. Порой из Кашмира приходили торговцы шелками, и их навьюченные огромными тюками верблюды объедали листья в саду или склонялись к подножию веранды. Расшитые серебряной нитью туники, переливавшиеся золотыми пальметтами покрывала, сверкавшие цехинами шапочки, крошечные, изгибавшиеся лепестками домашние туфли в блестках, пояса со звеневшими бубенцами, парчовые платья цвета сухой листвы, ниспадавшие цветочными каскадами шали, широкие подбитые ватой кафтаны - разделенные на поля, словно пейзажи, увиденные с горной высоты. Августа выбирала розовые и табачные шелка, которые странствующий дарзи, гениальный подражатель, кроил по английским образцам. Торговец игральными картами предлагал закругленные кожаные листы с золотыми оттисками, сложенные в сандаловую шкатулку, и, демонстрируя качество отпечатков, проводил ими по своим жирным волосам: золото не стиралось. Приходили заклинатели змей и бродячие артисты: одни показывали борьбу мангуста с коброй, другие - обезьян в одежде, расчесывавших свою паршу, а третьи заставляли танцевать ослепленных медведей. Но самое главное - торговцы диковинами и мирутские ювелиры, просившие разрешения продемонстрировать мемсахиб свои ценнейшие сокровища.

Августа не могла оторваться от пламенного ока пряжки.

— Из Агры, мадам, прекрасный образец могольских драгоценностей. .. Пятнадцатый век, великолепная эпоха... Я отреставрировал только застежку...

Ограненный изумруд был вставлен в широкую золотую оправу с подвешенной серой жемчужиной грушевидной формы.

— Она и впрямь очень красива, но не могли бы вы сбросить цену?

— Ах, мадам! Только из уважения к вам я и так запрашиваю льготную цену! Клянусь всем, что для меня свято: я никак не могу просить меньше... Поймите, я сделал огромную скидку, из-за того что пряжка разрознена... Подобные украшения, так же, как и серьги, всегда парные, ведь ими закалывают шарф на обоих плечах... Вот так, видите?.. Вторая либо сгинула в пучине веков, либо оказалась в другой части света... Кто знает?

Сгорая от стыда за свою непомерную расточительность, Августа не смогла устоять перед соблазном. Она поскребет по сусекам и заплатит в четыре захода, а Эдварду скажет, что нашла пряжку на базаре. Это большая удача, ведь в Европе такое сокровище уже ни за что не купить!

В шесть лет Кэтлин Фулхэм была застенчивой девочкой с очень слабым зрением и боялась медведей, которых вожак заставлял плясать у садовой калитки, даже если айя смеялась и хлопала в ладоши. Узнав, что, вопреки обычаю, ее не отправят в Англию, а оставят с родителями, Кэтлин обрадовалась и в то же время расстроилась: обрадовалась, что ей не грозит неизвестность, а расстроилась, что не увидит страну, где в усеянных маргаритками лугах резвятся ягнята и где на Рождество все покрыто мягким, словно вата, снегом - точь-в-точь как в альбомах. Отца она очень любила, но разговаривал он с ней редко. Мать никогда не ругала ее, но и не лелеяла: если дочка подходила, Августа аккуратно ее отпихивала - мол, и так жарко. Но Кэтлин была очень похожа на мать, не считая более светлых, отливавших медью волос. Девочка носила крахмальные штанишки, крахмальные нижние юбки, большие белые платья из крахмального линона, спускавшиеся колоколом от шеи и перехваченные на талии фаевым поясом, который завязывали бантиком на спине. Тропический шлем закрывала гигантская шапочка из крахмального батиста, очень быстро опадавшего от сырости блином. Кэтлин всегда носила белые чулки и опойковые ботинки с ободранными носками, но изящества ей прибавляли перчатки. Она любила играть одна в саду или, реже, с другими девочками вываривать цветы, чтобы получить желтую краску, где они вымачивали носовые платки, ленты и даже клочки бумаги. Этой же краской, оставлявшей на детских платьицах невыводимые пятна, индийцы окрашивали саваны покойников, которых относили к погребальным кострам.

Кэтлин отличалась весьма живым воображением и каждый вечер с большим трудом засыпала. Едва айя уносила лампу, под кроватью оживал Ногоед, который откусывал ступни встававшим по ночам неразумным детям. Кэтлин прислушивалась: не скребется ли о жалюзи чья-то когтистая лапа? Не пытается ли проникнуть в комнату Лесовик - черный косматый призрак, способный защекотать ребенка до смерти? Она оставалась наедине со своим страхом, а Августа - со своим.

После полудня время тянулось еще медленнее и однообразнее из-за пения copper-smith[230]: Кэтлин гладила кухонных котят, хотя ее кусали блохи, или сооружала странные алтари, которые не посвящала никому, а просто украшала розетками из гальки. В 1907 году, по окончании муссонов, Кэтлин поступила в школу мисс Райс - очаровательной пожилой дамы с кривоватым ртом, мягким характером и неизменной веселой искоркой в левом глазу. Кэтлин очень быстро научилась читать и вскоре увлеклась книгами. Она любила басни, рассказы, и ей нравилось декламировать стихи. Очень наблюдательная, как и многие близорукие, Кэтлин не только была послушной девочкой, но и мудро пользовалась своим положением ребенка. От Эдварда она унаследовала определенный прагматизм и потому не мечтала о невозможном: так, например, ей никогда не хотелось завести пони. Хотя, возможно, дело было просто в страхе...

В тот день миссис Коттон устроила чаепитие на террасе своего садика, расположенного на углу Эспланады. Августа приняла приглашение (хотя для нее это было нечто из ряда вон) и, сидя у балюстрады, слушала полковника Бирса, который объяснял, как индийские принцы дрессируют каракалов, гепардов и орлов для охоты на антилоп. Желая продемонстрировать практическое знакомство с предметом, полковник вдавался в отталкивающие подробности, и Августу вновь затошнило, как когда-то в юности при одном упоминании потрохов. Она нередко видела, как пепельно-аспидные грифы метались с распушенными шеями над едва заметной падалью, валявшейся в листве или сухом тростнике, под зыбким перьевым куполом, который усеивали «зайчиками» пробивавшиеся сквозь ветки солнечные лучи. Побледнев, Августа положила маленькую пакору обратно в тарелку и постаралась сменить тему. Вдоль балюстрады прошмыгнула ящерица. На другом конце террасы, которая гудела от разлетавшихся во все стороны фраз, слуга Коттонов объяснял бою, какие неряхи эти европейцы, ведь если они никогда не отхаркиваются, значит, глотают всю свою грязь. За кустом шумно приземлилась стая каркающих галок, а слуги, окликая друг друга («тс, тс, тс»), разносили чай и сандвичи. Полковник Бирс, обожавший всевозможные ужасы, приступил к лекции о секте тхугов, которые под видом безобидных купцов убивали людей во имя богини Кали[231].

— Эти изверги щадили только музыкантов, прокаженных и женщин... Я имею в виду индийских женщин... Расчленяли тела, чтобы те скорее разлагались... Клали в мешок и бросали в реку... Просто жуть, но мы видали и не такое... Лишь семьдесят лет назад лорд Бентинек и сэр Уильям Слимен сумели их разгромить... Но что такое семьдесят лет для Индии, дорогая миссис Фулхэм! По нашим представлениям - не больше часа... Они никогда не изменятся.... Это же Иннндхия...

Она вспомнила дядюшку Фреда, который никогда не наблюдал часов. Иннндхия... Фантасмагория. Дядя Фред смотрел на все сквозь пахучий дым из своей трубки - дворцы из розовой молассы, мраморные фонтаны... Августа тоже слышала речи и гул голосов, словно сквозь какую-то пелену. Отпив чая, она пошевелила пальцами на скатерти, ногой под столом.

Тощая нога неестественно изгибалась, и на плюсне, прикрытой большой квадратной пряжкой, явственно проступали жилки. Стальная пряжка с зеркальными пирамидальными гранями, доходившая до подъема ноги, спускалась к союзке туфли-лодочки из красновато-коричневой кожи с бронзово-пурпурным отливом. Пятка выгибалась с неожиданной чрезмерностью, после чего переходила в прямую линию и становилась вогнутой - как у туфелек рококо, а затем, словно раскаявшись и внезапно опомнившись, искривлялась назад, касаясь пола и напоминая в профиль вопросительный знак. Поднимаясь вдоль хрупкой, худосочной, как у ребенка, а потому волнующей лодыжки, взгляд вскоре натыкался на двойную ниспадавшую юбку из шифона табачного цвета, сквозь который просвечивало персиковое шелковое белье - так первые заморозки приглушают яркость лепестков. Далее - прослойка камчатной скатерти, пара перчаток на краю стола, свесивших языки над полом, и, наконец, запястья, овеянные дыханием того же табачного шифона, загадочное четырехугольное декольте и повернутая голова.

Проходя под балюстрадой, лейтенант Генри Ловелл Уильям Кларк из Индийской медицинской службы замедлил шаг, чтобы получше рассмотреть ступню, лодыжку, юбку и неожиданно повернувшееся к нему компактное круглое личико в тени огромной полупрозрачной шляпы, украшенной шелковыми розовыми розами.

— Какое сегодня число? - рассеянно спросил слуга боя, расставлявшего чашки на подносе.

— Тринадцатый лунный день, - ответил тот.

Небесное чудище сначала пожирало луну, а затем мало-помалу ее изрыгало, после чего преследовало дальше, чтобы снова сожрать. Оно уже проглотило зимнюю, летнюю и муссонную луны. Всю ночь по крыше с металлическим грохотом барабанил дождь, сплетавший завесу из толстых канатов и журчавший в оврагах. К утру зловоние сточных вод стало нестерпимым и, достигнув апогея, мгновенно рассеялось, словно сыграв свою роль до конца.

Августа проснулась, чиркнула спичкой и, взглянув на часы, поняла, что пора вставать. Она вспомнила сон, который видела еще в Лондоне: теперь он приснился ей вновь, пусть и с некоторыми отличиями. Августа вошла в большую комнату с множеством смятых постелей. Постели были старинные: отчетливо виднелись пологи, балдахины, перевернутые подушки и даже стенные обои над изголовьями кроватей. На обоях изображалась растительность, которая вскоре развернулась лиственным пейзажем, а каждая из кроватей оказалась фигурой, лежавшей на перроне вокзала - распростертой мраморной скульптурой под балдахином с могольской башенкой. Августе захотелось убежать, но, повинуясь загадочному устройству комнаты, усыпальница закрылась деревянной дверью, чья защелка чуть не впилась Августе в запястье, и в сумраке засаженного деревьями вокзала угадывались тайком подстерегавшие силуэты. Она заметила, что дверь заперта на очень древние, огромные засовы типично индийской формы. Августа отодвинула эти запоры, которые скользнули в железных скобах, и собралась наконец выйти наружу, но кто-то демонстративно задвинул засовы обратно - она заметила только руку. Внезапно проснувшись в холодном поту, Августа задумалась над тем, что же означали эти видения и не ошибалась ли Глэдис Гамильтон, считая их бессмысленными миражами?

Выйдя в сад, Августа Фулхэм увидела, что мир преобразился: небосвод высоко поднялся над деревьями, а чистый свежий воздух предвещал осень. Скоро прибудут рождественские каталоги. Скоро все заполонят мириады невесть откуда взявшихся зеленых мух - упертых, взбудораженных, садящихся везде и всюду. Скоро домá затянет дымным шлейфом от костров. И скоро Августа внесет последний платеж за пряжку.

Осенний ветер быстро высушил дороги и тропинки, леса приобрели сиреневый оттенок. Августа возобновила прогулки верхом на слоне, и поскольку она никогда не звала с собой других мемсахиб, те постоянно шушукались с понимающим видом. За ней следили, но ничего не обнаруживали - разве что очередной приступ нервного возбуждения.

Слон размахивал хоботом, обрывал на ходу листву и переходил вброд наллы[232], забрызгивая наездницу грязью.

— Что там наверху? - спросила Августа.

— Храм Шилы-Деви[233], мемсахиб, - ответил махут и неопределенно махнул рукой, словно предупреждая об опасности.

Августа еще не знала, кто такая эта Шила-Деви, величаемая также Мумба-Деви, Кали-Мата, Кали-Дурга: имен у нее было столько же, сколько рук, и ей ежедневно приносили в жертву черную козу.

Обычно Августа сторонилась храмов из-за непристойных изображений и воришек-обезьян, но в этот раз ей вздумалось осмотреть небольшое святилище, выдолбленное в скале на середине крутого подъема. За скользкой от затхлой воды и растоптанных цветов площадкой находился порог - символическая межа, отделявшая внешний мир от сакрального. Перистиль двора украшали фрески с изображением богини - с десятью головами, двадцатью руками и ногами, синими лицами, ожерельями из человеческих голов, испепеляющими взорами. Решетка отделяла распростершихся верующих от святая святых - слабо освещенного грота, напоминавшего декорацию для восковых фигурок. В глубине почти невидимая большая кукла поблескивала в свете лампы металлическими глазами. Монотонные песнопения возносились вместе с парами ладана, сгущаясь в ожидании жертвоприношения. Само по себе присутствие Августы было кощунственным и возмутительным, дело пахло скандалом: обнаженный садху с выцветшими волосами направился к огромному глиняному кувшину, а зазвонивший пару минут назад серебряный колокол мало-помалу затих. Перед алтарем бесшумно рассыпали лепестки, и тогда Августа вышла из храма - без спешки, но и без промедления.

— Мемсахиб, - воскликнул махут, - наконец-то вы вернулись...

Пройдя полпути, он сказал:

— Шила-Деви любит человеческие жертвоприношения... Еще двадцать лет назад...

Августа побледнела. Двадцать лет... «Но что такое семьдесят лет для Индии, дорогая миссис Фулхэм! По нашим представлениям - не больше часа...»

— С меня довольно!.. Вечно ворчишь, ноешь, и вдобавок такая скупая, что кормишь в час по чайной ложке. Да еще и ужасной бурдой...

— А сколько ты мне выделяешь на хозяйство? Где мне, по-твоему, брать деньги?

— Замолчи!

— Все деньги уходят на твоих баб, а я... я... я... это с меня довольно каждые полтора месяца новая на примете строишь из себя сердцееда донжуана великого обольстителя а эти приглашения на обеды загородные прогулки все тратишь на свои наряды сапоги помаду а я покупаю уцененный рис и ругаю прислугу а они требуют рупии они воруют а мне самой-то где брать деньги?

— Замолчи, я сказал!

Он замахнулся, чтобы влепить ей пощечину, но жена была выше, и над ним нависла ее голова с прической «бриошь» и злобным взглядом за овальными линзами пенсне.

— Адха сир[234]!

Пощечина все-таки прогремела, миссис Джойс Кларк пронзительно вскрикнула, пенсне взвилось в воздух, после чего разбилось вдребезги на полу.

Генри Кларк выбежал из комнаты, и решетчатые створки навесных дверей еще долго качались ему вдогонку. Он снял с рогов антилопы тропический шлем, сел на велосипед и покатил в сторону больницы. Сегодня он опять опоздает.

Генри Кларк, среднего роста и красивого телосложения, выглядел моложе своих сорока четырех лет. Его слегка матовая кожа была лишь слегка грубее средиземноморской, а неправильность черт искупали ослепительная улыбка и живой горящий взгляд. Он познакомился с Джойс - санитаркой из больницы Калькуттского медицинского колледжа - еще студентом, и плодом их двадцатидвухлетнего брака стали трое детей и полнейшее взаимное отвращение. Миссис Кларк изливала душу каждому встречному. Стремясь забыть о семейных неурядицах, лейтенант Кларк коллекционировал любовниц, но его коллекция была передвижной и напоминала, скорее, временную выставку. Что же касается детей Гарри, Уолтера и Мод, всем им было в районе двадцати, и они открыто поддерживали мать. Поначалу Генри Кларк от этого страдал, но затем, постепенно свыкшись с их желчной неприязнью, всегда первым упоминал о ней с напускным безразличием. «Мало того, что дети меня терпеть не могут, так еще и строят против меня козни», - обычно говорил он, пожимая плечами. Описание бедственной супружеской жизни вызывало сочувствие, и он широко этим пользовался в личных целях.

Статус евразийца, вкупе с заурядными способностями, помешал ему добиться высокого положения, и потому он работал ассистентом хирурга в Индийской медицинской службе. В гарнизонном госпитале Мирута лейтенанта Кларка ценили за нерадивость, идеально гармонировавшую с небрежностью коллег и подчиненных. Хотя некоторые врачи и относились к своей работе серьезно, они вовсе не собирались устраивать дворцовый переворот, а всего-навсего старались сгладить последствия чужой халатности.

Генри Ловелл Уильям Кларк был чрезвычайно обидчив: его недреманное тщеславие могло сравниться только с его гордыней. Несмотря на отсутствие ироничной дистанции, с которой мы обычно наблюдаем за собой, он был приятен в обхождении, что объяснялось желанием нравиться. Способность нравиться придавала ему вес в собственных глазах, служила гарантией и неопровержимым доказательством его высоких достоинств. Но она была еще и важным стимулом для любовных похождений, обусловленных тягой к разнообразию, новизне, переменам, беспрестанными попытками самоутверждения, а, возможно, и стремлением к реваншу у человека, для которого навсегда закрыты двери британских офицерских клубов. Англоиндийский клуб, конечно, поуютнее, да и члены его относятся к чистокровным индийцам с беспощадным расизмом, но положения это не меняло, и, что гораздо хуже, оно не становилось от этого менее двусмысленным. «Только для европейцев» или «Только для индийцев» - гласили большие дощечки над скамьями и на стенах приемных. А как же англоиндийцы с их обидным прозвищем «двенадцать ан в рупии»?..[235]

***

Как далеки те времена, когда от Х. веяло лихорадочным риском, хотя, в отличие от Хемлок, X. ненавидит приключения и решается на них неохотно, с поразительным мужеством. Теперь же их помыслами владеет страх. Хемлок боится быть связанной по рукам и ногам. X. ужасается при мысли об опасностях, которым случайно подвергнется Хемлок. Неожиданно встреченный в индийских джунглях тигр брызжет слюной и рычит в каких-нибудь трех метрах. Она чудом спасается от эбеновых разбойников на развалинах голландского форта Уджунг-Панданг. При купании в Скранге ее чуть не уносит течением. Безумные мотоциклетные гонки на безымянных дорогах суматранских возвышенностей. Авантюризму Хемлок в крови, она пропитана им до мозга костей. С этим ничего не поделаешь. X. в растерянности: если когда-нибудь она исчезнет навсегда, как отреагируют люди, ухаживающие в ее отсутствие?.. Разумеется, она составила завещание, но суть не в этом: знать, что она не вернется - все равно что заранее осиротеть или слепым заблудиться в лесной чаще. X. дрожит и пускает слюну. А что делать Хемлок, если она однажды окажется в таком же состоянии, как я?

— Снова отправляться в путь - в высшей степени безответственно, это чистой воды эгоизм, это просто неслыханно, - резким, решительным фальцетом говорит один из волнующихся за X. Вздохи. Чьи-то физиономии на углу. Многозначительные взгляды. Нравоучения. Разумеется, за спиной у Хемлок. Но, будучи наиболее заинтересованным лицом, X. никогда не читает нравоучений. Точь-в-точь как Хемлок, X. терпеть не может проповедников, миссионеров, святош, благонамеренных консерваторов и любит повторять, что без изрядной доли цинизма жизнь была бы невыносимой.

Однако нельзя отрицать, что X. роковым образом приближается к затянувшейся развязке. Они вспоминают начало болезни, сравнивают этапы ее развития. Поначалу - странные симптомы, ненормальные жесты, вывернутая наизнанку одежда, мучительные гримасы, провалы в памяти. Они думали, что это возрастное. Но все оказалось не так просто, и Хемлок помнит первые жуткие часы, когда болезнь проявилась открыто. Хемлок снова видит, как X. подскакивает и обреченно выгибается на кровати, выбрасывает ноги к потолку, невнятно вскрикивает, бьет себя кулаком в грудь (да-да, точно так же, как Гэван Кэхир О'Бирнс) - в гулкую, полую, жалкую грудную клетку. Час за часом - необузданные, отчаянные движения, пока прописанные лекарства не приносят, наконец, покой - точнее, мрачное оцепенение, унылое блуждание во мгле. Но света вполне хватает, чтобы друг друга видеть, хватает сознания, чтобы еще изредка разговаривать, - словом, хватает сил для страданий. Хемлок вновь переживает собственное горе, тоску-да, именно душащую тоску, ощущение катастрофы, сопровождавшее приступ, который случился как назло в гостинице. Затем долгое и запутанное обследование, больничные коридоры, лица специалистов, томография, при которой Хемлок видела мозг X. на экране компьютера, а врач показывал пальцем пораженные участки, которые мало-помалу рассасывались и с неумолимым ходом времени должны были исчезнуть бесследно.

Лекарства - розовые пилюли, зеленые драже, двухцветные капсулы во всевозможных цветовых сочетаниях (были даже полосатые и со спиралями) - более или менее помогали X. в течение двух лет. Медикаментов все больше, дозы все сильнее, результаты все незначительнее. Что-то вроде беспрерывного крещендо. Каждодневная эскалация. Уныние прибывало, как вода в реке - медленный, но сильный поток уносил старые воспоминания и приносил новые страхи.

Так как Х. проявляет огромную силу воли и все вокруг пытаются помочь, Хемлок сдерживает данное маркизу слово и в самом деле разрабатывает систему, которую, правда, приходится без конца совершенствовать и улучшать, но теперь болезнь развивается столь стремительно, что уже чувствуется неминуемое поражение: скоро все рухнет. Не люби Хемлок X., было бы гораздо легче. Возможно, было бы легче, если бы Х... Но — увы...

Кто не отверг вас, сопряженных вместе,

Порожний череп и застывший смех?[236]

***

— Мисс Кэтлин кашляет, - грустно сказала айя, — ее лихорадит.

Августа почувствовала раздражение. Если Кэтлин заболела, скажут, о ней плохо заботилась мать. Но зачем же тогда нанимать айю?

Она склонилась над кроваткой, где лежал апатичный ребенок с нездоровым блеском в глазах: по пепельно-бледной коже текли ручейки пота, оставляя улиточьи следы.

— Хамида, отправь Гур Бакша за доктором Монро.

— Доктора Монро нет на месте, мемсахиб, он поехал за город на охоту.

— Тогда за врачом из гарнизонного госпиталя.

Хоть Августа и заметила его тогда под террасой, но не запомнила, а уж он-то узнал ее в первую же секунду и, ненадолго задержав взгляд на лице, перевел его на ноги Августы, в то утро обутые в простеганные ботинки из белого шевро. Завязанные бантиком широкие шнурки не закрывали костлявую стопу полностью, и под ними виднелись несколько миллиметров запыленного язычка. Больше всего на свете Генри Кларк любил худые женские ножки в европейской обуви.

Августа показалась ему необычайно милой - ему приглянулись отливавшие синевой волосы, горящий взор и мягкий приятный голос. Он снова пришел на следующий день и потом еще через день. Без труда подыскивая предлог, Кларк приходил даже после того, как Кэтлин выздоровела.

— Кларк - превосходный врач, а хорошие врачи на вес золота, - говорил Эдвард Фулхэм. - Пусть он евразиец, зато отличный доктор... Говорят, они с женой живут, как кошка с собакой, но какое нам до этого дело?

Занимая промежуточное положение между средним классом и высшими слоями подчиненных, Фулхэмы могли позволить себе свободу, недоступную ни тем, ни другим. Конформизм Эдварда, проистекавший, главным образом, из страха перед новшествами и осложнениями, не способствовал развитию расистских предрассудков, поэтому он любезно согласился сыграть с Генри Кларком в шахматы и не отклонил приглашения в клуб унтер-офицеров и вспомогательного состава, где были представлены все оттенки кожи.

Клуб располагался в длинном красном здании с верандой на самом краю, и над нею была надстроена огромная внутренняя лестница. Большую гостиную украшали знамена, спортивные трофеи и ветви. Столы были заставлены цветочными композициями, разноцветными рисовыми скульптурными изображениями зверей, памятников и даже людей, которые сверкали крошечными свечами, а переполненные глянцевитыми лакомствами корзины из просвечивающего сахара поблескивали драгоценностями в неярком свете маленьких индийских ламп. Игра света превращала банальное клубное веселье в неземную феерию, потустороннее волшебство. Эти многокрасочные засахаренные фрукты, эти розовые и голубые торты - вычурные и потрясающие, словно гопурам[237], где хотелось отыскать все тридцать три миллиона триста тридцать три тысячи триста тридцать три божества вместе с их шакти, сплетающихся в запутанных объятьях, залитых желе и украшенных фруктовой массой; эти ослепительные сладости, перемигивавшиеся с изумрудной пряжкой Августы; наконец, эти сооружения, которые казались вовсе несъедобными, - вот она, истинная суть праздника, его причина и цель. Неслышно размыкая круг повседневности, они воплощали в себе невозможное и непредвиденное.

В этой половинчатой среде столь строгие в Индии правила старшинства отходили на задний план, а после обязательного тоста за здоровье ее величества свойственное незнакомым людям смущение совершало неожиданный пируэт.

Сюда никто не приходил в штатском: мундиры цвета хаки резко выделялись среди букетов из платьев палой листвой. Даже зимой жесткие воротники размягчались уже после нескольких танцев: их тайком переодевали в темном, точно склеп, гардеробе, где старый дворецкий предлагал картонную коробку с целым ассортиментом запонок, клипсов и английских булавок.

Миссис Кларк почти не танцевала - кавалерам не охота было выступать в роли носильщиков. А миссис Фулхэм, напротив, танцевала хорошо, и ее без конца приглашали. Она пообещала все вальсы доктору Кларку и чувствовала себя счастливой в своей телесной оболочке, в камчатном пастельно-розовом платье и юбке, обшитой бахромой из бежевой синели: пришитое к кайме кольцо позволяло во время танца придерживать мизинцем шлейф. Веер из розовых страусовых перьев напоминал небо Бамни-Дадара, а кремовый шарф наполовину прикрывал худые плечи, от которых она словно жаждала избавиться. Августа собрала волосы в пучок на греческий манер, скрепив их пастельными лентами, подчеркивавшими золотисто-каштановый цвет. Летом кожа лоснилась от пота, но в остальное время Августа казалась слишком сильно напудренной, покрытой бархатным пушком - будто персик или восхитительное лакомство, хотя слой и выглядел толстоватым.

Оркестр заиграл вальс «Веселая вдова», и танцплощадка заполнилась людьми.

Нас пленяет,

Опьяняет

Дивный миг...

Августу унесло порывом ветра, закружило в вихре - для нее существовали только движение, музыка и Генри Кларк.

Чуда упоенье

И безумья страсть...

Розовый восторг: розовая-прерозовая - пастельно-розовая музыка, чайная роза, розоватый персик, обожаемый служанками слащавый цвет - цвет счастья, который всегда так любила Августа. Душевный, райский оттенок: ярко-розовый, эйфорический, линялый, пошлый, идиотский, китчевый, дешево-претенциозный, семейносентиментальный - цвет, которым подкрашивают на афишах солдатские щеки, цвет младенца Иисуса, розовый-прерозовый...

Дивный миг и впрямь опьянил Августу: пошатываясь, она побрела к стулу, а к концу вечера вышла одна на веранду. Огромные звезды, точь-в-точь как в рассказах дядюшки Фреда, напоминали фрукты в саду. Унылый хор шакалов то монотонно нарастал, то затихал. Вокруг сновали слуги с подносами и лампами. Доносились приглушенные, словно окутанные облаками, обрывки мелодий. Ночь была холодная, и Августу пробил озноб. Внезапно откуда ни возьмись появился Генри Кларк. В темноте блестели только его глаза и зубы.

— По ночам ветер дует с севера, - сказал он, положив на плечи молодой женщины чрезвычайно горячую руку.

Тошнотворный, бредовый страх, порой засыпавший, а затем вдруг опять пробуждавшийся с новой силой, похоже, отступил навсегда. Мимолетный, вполне объяснимый испуг, вызванный огромными насекомыми за глиняными кувшинами в ванной или ползущими по веранде змеями, обладал совсем иной природой. У него были конкретные причины, его можно было описать, сопротивляться ему или даже с ним жить, если не хватит сил одолеть. Но другой страх, глубокий и смутный, который рыскал Джеком-Потрошителем или отбрасывал тень на брайд-лейнской лестнице, обитал в вагонных проходах, в храме Кали, пронизывал вымачивавшиеся в воде бараньи почки и иллюстрации анатомического атласа, - этот подлинный ужас исчез, улетучился. Его полностью вытеснило вожделение, и в душе Августы больше не осталось места для чего-либо еще.

Поначалу она пыталась бороться с этой одержимостью - из порядочности по отношению к Эдварду, вызывавшему сострадание, но прежде всего потому, что она знала о репутации Генри Кларка и его бесчисленных романах. Августу не терзала совесть из-за миссис Кларк, хоть ее и шокировали издевательства, которым та, по слухам, подвергалась. Августа пыталась подавить страсть, но вместе с тем даже не думала от нее отказываться, надеялась обрести спокойствие, пережить приключение и беспрерывно плакала.

Она заказала в Дели новые книги, а тем временем перечитывала старые, открывала наугад и вскоре со вздохом захлопывала. Ей попался под руку Дюма-отец:

«Сент-Круа обладал счастливым складом ума: открытый всему, что могло принести радость, он нередко радовался чужому счастью, в нравственных же вопросах проявлял такую гибкость, что готов был пойти даже на убийство. Обидчивый, влюбчивый и бешено ревнивый, сам он вовсе не стремился соблюдать верность...»

Она задумалась, вдруг вспомнив прочитанную когда-то фразу: «Она умерла так же решительно, как и жила...» Но кто умер и почему?.. Августа забыла. Она подошла к зеркалу, сжала губы, дерзко взглянула себе в лицо. Нужно просто захотеть. Но чего?.. Для начала следует хотя бы понять, чего хочешь...

На следующий день, чуть только Эдвард ушел в контору, в аллее заскрипел песок, а потом затрещали деревянные ступени веранды. В тот же вечер, округлив глаза от нескрываемого веселья, старый доктор Монро спросил жену:

— Знаешь, что я сегодня видел?

— Нет, дорогой.

— Тотчас после ухода мистера Фулхэма явился лейтенант Кларк, а ушел он только перед самым возвращением хозяина. Добавлю, что миссис Фулхэм и лейтенант Кларк не остались сидеть на веранде, а вошли в дом. Понимаешь, что это значит?

— Конечно, дорогой.

Августа пыталась опомниться и, вступив в обстоятельную переписку, доказывала, что отношения следует разорвать. «Необъяснимое опьянение нашими безумными желаниями... Мимолетное помрачение...» Она обязана выполнять свой долг, а Кларк - свой. Он ответил, что волноваться не о чем - скоро путь расчистится. Не понимая, что он имеет в виду, Августа настаивала на необходимости расстаться, чего добилась бы намного успешнее, если бы просто перестала отвечать на письма. Но было уже слишком поздно, и чем упорнее она возражала, тем безнадежнее подпадала под власть Кларка. Тогда, желая успокоить собственную совесть, Августа объяснила все гипнотическим влиянием, оказываемым на нее и даже на Эдварда, хотя и сама толком не понимала, что имеет в виду. Все страшно запуталось: их троица увязла в викторианском болоте, в стоячих водах, в трясине зловонных разлагавшихся запретов.

Воскресным утром Кларк явился без предупреждения, когда Фулхэмы завтракали на веранде. Похоже, его удивило и даже поразило, что он застал Эдварда.

— Вы еще здесь?.. У вас в конторе полно работы...

Фулхэм поднял брови, хотел было что-то возразить, но промолчал.

— Сегодня же воскресенье, - сказала Кэтлин.

— Вероятно, вы правы, - промямлил Эдвард.

Кларк молча смотрел на него, Августа молча смотрела на Генри Кларка.

— Но сегодня же воскресенье, - повторила Кэтлин.

Эдвард размешал сахар в чашке. Вопреки настояниям Кларка, он твердо решил не брать его сыновей на службу и будет стоять на своем. Хотя бы в этом вопросе...

— У меня столько работы, что лучше пойти и закончить ее...

Августа не проронила ни слова, грузно встала и направилась в гардероб. Казалось, у нее на затылке выросли глаза.

Генри Кларк уселся на место Эдварда и отодвинул недопитую чашку. Кэтлин не отводила от него взгляд.

Положение менялось - изменился и тон писем, с тех пор как Августа признала безоговорочную победу страсти. Однако Августа не оставляла надежды выковать прочную цепь и уговорить Генри расстаться с Джойс, уехать из Индии и начать новую жизнь в курортном городке на берегах Ламанша. Она мысленно рисовала идиллические картины, напоминавшие пейзажи с картонных коробок. Пляж с плетеными нишами и полосатые силуэты купальщиков. Проходящие под террасой прокатчики биноклей и утопающие в гортензиях балконы. Отличный кабинет врача в Брайтоне или Истборне, солидная клиентура, сладкая жизнь.

— Сладкая жизнь в Дели - ну, кто бы сомневался, - сказала миссис Кларк, открывая на столике для бриджа коробку карт с брайтонским видом. Ее гостьи подобострастно закивали, фыркая от удовольствия.

Перевод был намечен на конец года, но Генри Кларк пообещал Августе, что будет часто ее навещать: расстояние в тридцать восемь миль не станет помехой для свиданий. Они ежедневно обменивались банальными, но вместе с тем необычными письмами, в которых сентиментальная восторженность Августы, выражавшаяся в избитых фразах типа «твоя до гроба» и т.п., счастливо уживалась с непременной заключительной просьбой порвать письмо. Однако Генри ничего не рвал: он решил соблюдать осторожность и, однажды пойманный в ловушку самой Джойс, не хотел, чтобы это когда-нибудь повторилось. Если Августа готовит какие-либо неприятности, письма смогут его обезопасить, и потому они бережно хранились в конвертах, на которых Генри надписывал дату собственного ответа, после чего раскладывал их по пачкам на дне металлического ящика. В то же время Августа сжигала письма любовника, приговаривая: «Так-то лучше». Правда, и она не удержалась от того, чтобы сохранить одно на память.

Августа опасалась, что стажировка в Дели, вероятно, была лишь временной и что скоро Кларка отправят куда-нибудь еще. Августа воображала Бенгалию или Ориссу, смутно предвидя конец их романа и предвидя, что не хватит сил продолжать его на расстоянии. Хоть Августа и знала, что Генри на каждом шагу ее обманывает (сам он охотно сравнивал себя с мотыльком, порхающим с одного цветка на другой), ей хотелось верить его любовным признаниям. Тем не менее, оставался еще Эдвард.

Пусть даже он особо их не стеснял, с ним так или иначе приходилось считаться. Правда, в случае болезни Эдвард мог провести некоторое время в госпитале. Но это так, к слову... Просто была такая вероятность. Это вовсе не означало, что нечто подобное обязательно произойдет. Впрочем, кто знает... Августа не помнила, кому пришла в голову эта мысль - ей или Генри. Она пришла Генри.

Поступательное движение, плавное вступление на преступный путь, самоочевидность, но Августа, несмотря ни на что, нервно вздрагивала. В этот самый момент Кларку и сообщили, что пора готовиться к отъезду в Агру.

«Тонизирующий порошок», как она иносказательно его называла, регулярно прибывал в запечатанных пакетиках.

«Любимый, я подсыпаю его при каждой удобной возможности, но все напрасно: кажется, это даже идет Эдварду на пользу...»

В другом письме:

«Такими темпами это растянется на сотню лет... Ты не думаешь, что нам нужно как-нибудь ускорить исход дела?»

Накануне перевода в Агру Генри и впрямь должен был подыскать что-нибудь другое.

— Триста шестьдесят рупий в месяц, - воскликнула Джойс. — Будем надеяться, и на хозяйство чуть-чуть перепадет!

Кларк закружился в вихре кипучей деятельности. Он мечтал убрать с дороги не только Эдварда, но и Джойс, эту безмозглую истуканшу с тремя прихвостнями по бокам - живыми символами осуждения и вражды.

Наклонив зеленый абажур, он отыскал в обтянутом полотном блокноте нужное имя: «Лаборатория доктора Боуза, Калькутта, Амхерст-стрит, 43...» а затем написал своим мелким врачебным почерком заказ на алкалоиды, мышьяк, гельземина гидрохлорид и превосходный химикат с торговым наименованием «навала». Целый арсенал! Там будет видно. Он рассмеялся и закурил биди[238] (Кларк делал это только наедине с собой). Слышалась возня в соседних комнатах, где складывали вещи. Перевод все усложнит, расстояние до Мирута увеличится в пять раз, и отныне каждый приезд станет настоящим путешествием.

— Вот только переберемся в Агру, и жизнь сразу наладится, - успокаивала Мод Кларк, обнимая мать.

Агра была гарнизоном первого класса, с хорошими гостиницами, приличными клубами, комфортабельными бунгало. Там можно даже полюбоваться волшебным мавзолеем: говорят, весьма впечатляет в лунном свете.

Кларки прибыли в конце февраля, когда уже чувствовалось приближение лета, и поселились в шумном неспокойном городе, который некогда основал на берегах Джемны прибывший из центрально-азиатских степей воин Бабур[239].

Повар Бибу только что отсыпал специи, которыми собирался приправить тандури из цыпленка, уже разрезал на четыре части лук и покрошил имбирь, когда бой сообщил, что с ним хочет поговорить сахиб.

— Сахиб?.. Со мной?..

С каких это пор господин сам отдает распоряжения повару? Наспех вытерев руки, Бибу направился в комнату Генри Кларка.

— Если кому-нибудь проболтаешься о том, что я сейчас скажу, ты покойник. Уяснил?

— Да, сахиб.

— Вот два пакетика. Первый высыпь в чай мемсахиб, а второй высыплешь завтра.

— Что это, сахиб?

— Обычное слабительное... Просто мемсахиб отказывается его принимать... Ты только не подумай невесть что... Не получится в чай - подсыпь куда-нибудь еще... Но только обязательно мемсахиб... Если все пройдет успешно, дам тебе пятьдесят рупий, но если проболтаешься... Понял?..

— Да, сахиб.

Бибу понял даже слишком хорошо и сразу после ухода лейтенанта отправился прямиком к мемсахиб, все рассказал, передал пакетики и, решив уволиться в тот же день, немедленно потребовал расчет.

Белый порошок слегка заискрился на ладони Джойс.

— Мама, нужно отдать его для анализа доктору Линтону, - предложил Уолтер Кларк.

— Надо хорошо вымыть руки, - сказала Мод. — Спаси и сохрани...

Они умолкли и призадумались, вспомнив, что матери частенько нездоровилось и при этом ее сильно рвало.

— Вот и остались мы без хансамы! - воскликнула миссис Кларк. - А ведь Бибу так виртуозно готовил тандури из цыпленка!.. Господи, как досадно!..

Генри прислал Августе фиалковые атласные туфли с острыми носками: плиссированный вырез с черной фаевой оборкой выгибался драконьим хребтом до самого подъема стопы. Это была вовсе не обувь для порядочной женщины, а украшение гулей, которые с костями и корзинами на головах разгоняют своими воланами кладбищенский смрад; туфли, подходившие для Пляски смерти; лодочки беспощадной Локусты, оплакивавшей собственных жертв.

Августа попыталась предаться тем же грезам, что и дядюшка Фред, но ей подсунули базарное зелье - сырой, недоваренный в грязной воде и, конечно же, непроцеженный алкалоид, от которого ей стало очень скверно. Какие-то грезы ее все же посетили, но от засевших глубоко внутри отвращения и страха на поверхность поднимались только мучительные образы. «Я погибла, - порой твердила про себя Августа, - погибла безвозвратно». А еще она писала письма:

«22 мая. Ты не думаешь, что наша переписка будет представлять опасность, если нас разоблачат?..

23 мая. Для тебя есть новости. Вчера я подсыпала полную дозу, но он велел унести чай обратно, сказав, что у него подозрительный привкус. Значит, ялапин легко выявить. Любимый Генри, неужели судьба ополчилась против нас и все наши старания тщетны?.. Я так расстроилась! Не столько за себя, сколько за тебя. Как, по-твоему, следует поступать впредь? Уверена, что любовь непременно подскажет выход...

26 мая. Твое предложение смешать кротоновое масло с касторовым меня не привлекает. Может, найдешь что-нибудь другое? Средство без вкуса и запаха?..»

Ялапин, кротоновое масло, касторка: Кларк решил спровоцировать смертельную диарею? На самом же деле горе-медик стряпал снадобья наобум.

«27 мая. Ты уверяешь, что жребий брошен и ты твердо решил добиться меня любой ценой, а я помогу тебе довести дело до конца, во что бы то ни стало...

17 июня. После обеда Эдди четыре раза вырвало. Всю ночь он страдал симптомами холеры... Говорит, мол, от чая и ланча страшная изжога. Лишь мы с тобой знаем причину... Ах, дорогой бачха, я не в силах смотреть на его мучения...

18 июня. Он очень ослаб, весь день пролежал в постели, жалуется на боли в желудке, сильную мигрень, приливы крови к голове...»

Приливы крови к голове. Приливы крови. К голове. Стоял летний месяц ашадха, пора инсультов. Аккурат на прошлой неделе скончался от кровоизлияния в мозг их сосед - сержант Максвелл. Инсульт. Инсульт. Инсульт... Августа вспомнила, как при переходе через Красное море умер кок.

«3 июля. Думаешь, после возвращения с гор я смогу вызвать у него те же симптомы?..»

В кои-то веки Эдвард изъявил желание провести три недели в горах, Августа предложила поехать в Шимлу, но там располагась дача вице-короля и жизнь была слишком дорогой для Фулхэмов, поэтому они ограничились Массури. Сразу по прибытии к прочим недугам Эдварда добавилось воспаление глаз. Он часами сидел на одном месте в темных очках, и непонятно было, спит он или молча подглядывает. Застывшая Августа наблюдала за ним, не говоря ни слова. Они напоминали двух рептилий. Тем временем их знакомый, лейтенант Браунинг, скончался от кровоизлияния в мозг во время путешествия на поезде. Инсульт. Инсульт...

«Когда мы уедем из Массури, дорогой Генри...» Она заметила недоверие Эдварда, который вдруг перестал брать еду у нее из рук и питался исключительно какао, которое умел готовить сам. Подсыпать порошки и подливать жидкости становилось все труднее.

— Эти туфли на тебе... Ты что, считаешь меня слепым или слабоумным?.. Если это не прекратится (ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду), так вот, если это не прекратится, я пущу тебе пулю в лоб, а потом застрелюсь сам.

— Глупости...

После возвращения в Мирут она написала:

«18 июля. Право, не понимаю, как с ним до сих пор не случился инсульт, ведь созданы все условия: глаза наливаются кровью, лицо багровеет...»

Одновременно Августа пыталась выяснить, испытывают ли боль при кровоизлиянии? «Я не хочу, чтобы он сильно страдал, Генри-бачха, только не это!..»

Из Агры доставляли гельземин - крайне редко используемый в медицине депрессант, который в специально рассчитанных дозах замедляет сердечную деятельность, затрудняет дыхание, вызывает крайнюю слабость и частичный паралич. Именно эти симптомы проявились у Эдварда Фэрфилда Фулхэма, осмотренного после возвращения в Мирут капитаном Кином - главным врачом военного госпиталя, а затем срочно доставленного в гарнизон №1 для лечения инсульта. Капитан Кин судил обо всем предельно просто, но его коллега капитан Уэстон по мере возможности старался применять дедуктивный метод Конан Дойля (кстати, тоже врача, да еще и спирита). Уэстона трижды вызывали к Эдварду Фулхэму, он внимательно выслушал жалобы на чай и все блюда без исключения, записал общую картину болезни, догадался об опасениях пациента и как бы мимоходом подытожил:

— Будь у вас враги, я бы подумал, что вас травят мышьяком... Но, помилуйте, с какой стати?..

«Генри-бачха, с четырех часов его уже вырвало восемь раз, еще раз в девять, а потом двенадцать раз между десятью и одиннадцатью. Сейчас он заснул...»

Шамкавшего, угрюмого Эдварда еще летом выписали из госпиталя, но предостерегли от рецидива, ведь жара пока что не спадала. Доктор Монро видел, как с наступлением темноты сосед гулял по саду, подрезал растения, наблюдал за китайским голубями, поворачивался лицом к облакам - с пристальным вниманием и какой-то собачьей грацией, которой никогда у него прежде не замечали, словно преобразилась сама его глубинная сущность. Доктор Монро также видел, как, отбрасывая куцую тень на садовый песок, приходил лейтенант Кларк, как Августа встречала его у крыльца веранды со светской улыбкой, но с трагической вестью во взоре: широко открытые глаза под нахмуренными бровями, раздутые кобыльи ноздри и безмолвно шевелившиеся уста. «Ну и ну», - доктор Монро качал головой, перебирая в уме догадки и подозрения.

«...чтобы сымитировать симптомы инсульта, вызванного жарой. Я подсыпаю в маллигатони - он отлично перебивает вкус...»

Не прошло и недели после возвращения, как Эдварда забрали обратно в госпиталь. Состояние его даже ухудшилось: в перерывах между приступами рвоты он бредил, стучал себя кулаком в безобразно раздувшийся живот и смутно намекал на врагов, якобы желавших его смерти. Нередко Эдвард лежал в прострации с закрытыми глазами, а затем, вдруг резко выйдя из оцепенения, пытался сесть и, как безумный, оглядывался вокруг, при этом его парализованные ноги нервно тряслись.

— Далее - алкоголизм, - говорил капитан Уэстон. — Далее - врожденный дефект левой руки. Далее... разумеется, неизвестные нам факторы... В последнем случае делать выводы сложно...

Майор Палмер задумался.

— Почем знать?.. Нервная система - головной мозг и так далее -полностью разрушена... Но это может растянуться еще надолго.

— Он получил разрешение на переезд в Великобританию, с оплатой всех расходов для него самого и его семьи?

— Так точно. Но слух об увольнении по причине общего паралича ложный. Официально его отправили в отставку из-за «непригодности к службе по причине общей слабости».

Пару недель тому Эдвард сделал все возможное, чтобы вернуться в Великобританию, но теперь, в беспокойном тумане собственных мыслей, внезапно спохватился. Захлебываясь ячменным супом, которым пытался его накормить санитар, и потоками собственной слюны, Фулхэм изрыгал обвинения: он отказывался возвращаться в Англию, где лорд Дерби, королева Мэри с приспешниками из Адмиралтейства поклялись уничтожить его и уже готовили для этого свои яды. «Зрачки и впрямь странно расширены, - размышлял санитар, - хотя, конечно, ни королева Мэри, ни приспешники из Адмиралтейства...»

В ту пору Эдвард стремительно менял решения: делал вид, будто уезжает, затем неожиданно передумывал, а немного спустя опять воодушевлялся. Едва на чем-либо остановившись, он тут же раскаивался, но, дав задний ход, вскоре снова совершал прежний шаг.

«Ах, дорогой Генри, если б я только предвидела все эти неудачи, все эти проволочки, я бы никогда не стала покушаться на его несчастную жизнь... И боюсь, что нам с тобой придется безропотно смириться с судьбой - так, будто мы никогда и не встречались...»

Чувствуя, что на этом свете свободы уже не видать, Августа вновь заговорила о необходимости расстаться. Но когда Генри Кларк получал письма, в которых приводились эти сомнения, его страсть разгоралась еще сильнее. Он представлял себе замшевые ботики цвета шампанского с головокружительными каблуками, длинные голенища, обшитые таким же черным, как союзка, блестящим кожаным кантом, и шелковые шнурки с обтрепанными кончиками. Кларк написал об этом без обиняков, и Августа размякла, оттаяла, потеряла от желания голову. Сам же Генри решил ускорить события: Фулхэмы должны переехать в Агру, где он подыскал им подходящее жилье. В письме от 5 октября 1911 года (единственном, что Августа забыла уничтожить), он изложил свой план и призвал на помощь Господа - инстанцию, к которой часто обращалась и она сама.

Джойс застыла на пороге комнаты, как вкопанная, не в силах оторвать взгляд от Генри. Она смотрела на мужа в упор: тот был в дезабилье, с обнаженным безволосым, слегка матовым торсом - отливавшие синевой волосы растрепались, когда он сбрасывал рубашку, валявшуюся теперь на полу. Джойс видела босые ступни и смуглые ноги, на которые спускались плиссированные оборки ба-

тистовых панталон с завязанной бантиком светло-розовой шелковой лентой. Ткань слегка раздувалась над коленом - на худосочных бедрах Генри Кларка, томно очерчивая бедра Августы, - сминалась и комкалась в промежности, пропитанная его и ее испариной. Они соприкасались второй кожей, покрывавшей первую, пропитанной тонким слоем пота и выделений.

— Вон отсюда!

Без единого слова Джойс захлопнула дверь. Подобного она даже вообразить не могла.

В тот же день Кэтлин случайно заметила в руках матери незнакомое нательное белье. Она лишь увидела, как исказилось лицо Августы - странное, пугающее выражение, с которым девочка никогда прежде не сталкивалась. Кэтлин бесшумно удалилась: она очень рано наловчилась оставаться незамеченной, хотя ее никто этому не учил, и хотя никто ей этого не говорил, поняла, что мелькнувший предмет мог принадлежать только лейтенанту Кларку.

Эдвард Фулхэм лихорадочно суетился и постоянно твердил (впрочем, каждый знал о его привычке повторять все по несколько раз), что его отвезут в Агру, чтобы добить там окончательно. Проведывая мужа, миссис Фулхэм действительно говорила об Агре и заверяла, что переезд пойдет ему на пользу.

— Агра меня погубит, - вздыхал бедняга, вцепившись в руки санитара.

— Да нет же, - убеждал лейтенант Кларк, порой приходивший его навестить.

По правде говоря, обстряпать дельце в Агре было гораздо сподручнее: Фулхэмов там никто не знал, так что скоропостижная смерть Эдварда не породила бы досадных слухов и не привлекла бы внимания властей. Почти смирившийся с судьбой Эдвард сильно ослаб, и санитарам пришлось нести его до машины на руках. Пока ждали на вокзале ночного поезда, Эдвард еще раз повторил, что не хочет уезжать из Мирута, но, когда его втаскивали в купе, оставался внешне спокойным.

Прибыли на рассвете. Опять вокзал - пожизненная обитель индийских бедняков, место на краю света, где факиры изрыгали десятки бильярдных шаров, влезали по подброшенной в воздух веревке, заклинали манговое дерево, протыкали стержнем себе язык. Путешественники побрели по красно-белому, точно туша в мясной лавке, городу с терзавшими зрачок колоннадами, башенками в могольских шлемах, реальными поверхностями и воображаемыми пространствами, где линии перспективы соединялись в подвижные геометрические фигуры, которые непрерывно дробились на закручивавшиеся кривые, похожие на молодой цветок хлопчатника, строение хромосомы или траекторию океанских течений. Невероятный город, зыбкий и бесплотный, точно хрупкая раковина, которую, казалось, можно пройти насквозь, был при этом жестоким, и в его атмосфере витало что-то подозрительное, пугающее.

Кларк снял для Фулхэмов бунгало на Меткаф-роуд, 9. Оно принадлежало профессору Сафдару Нахару, жившему на противоположной стороне улицы с двенадцатью детьми: самого младшего слуги всегда носили на руках, у него было только одно ухо, а вместо второго - лишь отверстие без ушной раковины. Этот изъян необъяснимым образом зачаровывал, и когда младенец устремлял на гостя непроницаемый взор обсидиановых глаз, приходилось подгибать воротник, чтобы тот не закрывал обнаженное жерло у виска.

Бунгало было ничем непримечательным, за исключением того, что сюда часто наведывались привидения. Это казалось его неотъемлемым свойством, и профессор Сафдар Нахар, изо всех сил старавшийся прослыть человеком порядочным, учитывал эту местную особенность при определении размера арендной платы. Солнце заливало ослепительной белизной мечевидные листья дерева ашока и неутомимых пальмовых белок, но сад не был таким уж засушливым, пусть там и тянулись длинными рядами растения в горшках и перевешивались через забор судорожно горбившиеся акации.

Все комнаты сообщались между собой и просматривались из конца в конец, но были при этом большими и довольно темными. Ванная из серого бетона - не такая деревенская, как в Мируте, - непосредственно примыкала к жилому крылу и напоминала казарменный нужник. В столовую с извращенной старательностью снесли все предметы роскоши - обитые малиновым плюшем продавленные стулья плесневели вокруг огромного поддельного чиппен-дейловского стола, над которым от дуновений панкхи взметалась пыль. Единственной архитектурной достопримечательностью бунгало был прямоугольный закуток, расположенный в северном углу веранды и захватывавший холл, от которого его отделяли лишь четыре колонны из красного дерева, увешанные зеркалами. Древесина поблекла, а на позеленевшей амальгаме выросли темные папоротники сырости. Плетеные кресла с подушками в цветочек, тиковые столы, латунные подносы с чеканкой, коллекция местного оружия на стене дышали ветхостью и унынием. С первого же дня прямоугольный закуток стал излюбленным местом Августы.

***

Доктор Нал Нахар часто приходит пить чай с жилицей и любит вспоминать, как в ночь после приезда Фулхэмов его отцу приснился зловещий, пророческий сон. Однако в ту самую минуту, когда Хемлок ждет интересных подробностей, он всегда прерывает свой рассказ, словно опасаясь, что придется сдать дом с привидениями еще дешевле. Конечно, его отец именно так и поступал, но времена-то изменились. Словом, доктор внезапно умолкает и откусывает печенье, а Хемлок устремляет испуганно-зачарованный взор на темную дыру без ушной раковины, зияющую между прядями.

Хемлок знает, что теперь доктор Лал Нахар охотно перейдет к конкретным фактам, достоверным сведениям и преподнесет образ Августы, какой ее видел из сада напротив старый профессор, когда она сидела на том самом месте, которое теперь занимает Хемлок.

— Она садилась там, в закутке веранды - всегда на одном и том же месте, надевая огромные шляпы, похожие на люстры, окутанные газом. Либо одна, либо с девочкой, но они никогда не разговаривали. Казалось, миссис Фулхэм терпеливо чего-то дожидается... А потом у нее начались проблемы с деньгами. Так, она рассталась с изумрудной брошкой, приобретенной, кстати, в Индии... Словом, мой отец купил ее по весьма приличной цене, и позже это украшение вошло в приданое моей сестры Шушмы... Миссис Фулхэм сидела неподвижно целыми днями - так ее и застал инспектор Смит, когда в сопровождении констебля Хусейна и двух сержантов пришел с обыском. Отец был в саду и видел, как она встала - белая, точно смерть, и вошла вслед за полицейскими в бунгало... Ну и, конечно же, письма... Разразился ужасный скандал - об этом продолжали судачить, даже когда я стал юношей.

Ничего не отвечая, Хемлок старательно чистит шику-уродливый фрукт, похожий на сваренную и замороженную картошку, - и размышляет: что если это не Августа, а Эдвард неясно маячит в ночных зеркалах и скрипит половицами? Ведь именно здесь его настигла смерть. Хемлок даже знает, в какой комнате - в той, ко-торой она избегает, выбрав спальню Кэтлин. С кровати действительно хорошо просматриваются бывшая комната Фулхэмов и часть столовой, какими их видела девочка.

Доктор Лал Нахар ждет, пока Хемлок подаст голос.

— Если долго сидеть без движения, прилетят галки - проверить, не умер ли ты и можно ли чем-нибудь поживиться, - наконец произносит она.

***

Было еще очень жарко, но уже появились зеленые зимние мухи.

— Какая духота, я задыхаюсь, - стонал Эдвард. — Ты наверняка перепутала лекарства, Августа... Смилуйся, Господи!.. Лучше бы я остался в госпитале...

Отныне его жизнь висела на волоске, 10 октября 1911 года, в половине восьмого, миссис Фулхэм принесла мужу еду, он пожелал остаться в саду один, и она ушла ужинать вместе с Кларком и Кэтлин. Керосиновая люстра отбрасывала на стол круг света, оставляя столовую в темноте. Кэтлин тоже было жарко - под перкалевым платьем ее бросало в пот после каждой ложки горячего супа. Девочка заметила, что мать с Кларком почти не едят.

— Отнесу ему десерт, - сказала Августа.

— Хочешь, я отнесу?

— Не стоит, я сама.

Оставшись наедине с Кларком, Кэтлин поглядывала на него украдкой. Его глаза провалились в темные ямы - ей даже вспомнились изображения черепов. Августа вернулась и села.

— Еще компота, Кэтлин?

На столе валялись крошки, а на скатерти появилось большое пятно от карри - заметив его, Августа поставила сверху тарелку.

— Кажется, сегодня ему совсем худо.

Вестминстерские колокола сначала откашлялись, а затем прозвонили.

— Восемь часов, - произнес Кларк.

— Да, уже восемь...

После ужина Эдварду стало еще хуже - началась сильная рвота, которая продолжалась больше часа. «Так и есть, - твердил он про себя, - так и есть...» Но что же это?.. Как там говорил капитан Уэстон? «Будь у вас враги, я бы подумал, что вас травят мышьяком... Но, помилуйте, с какой стати?..» Тсс!.. Что значит, с какой стати? Чтобы освободить помещение!.. Сволочи, они хотят от меня избавиться!.. Стало быть, скоро свадьба?..

Кэтлин вернулась в свою комнату, откуда хорошо видела лежавшего отца. Он что-то крикнул, но она не разобрала слов, и тут же к нему зашел Генри Кларк. Девочка слышала, как отца еще раз вырвало: лейтенант по-прежнему находился подле больного. Затем Кларк вернулся в столовую и шепотом побеседовал с Августой. Кэтлин давно уже не верила в Ногоеда, а потому бесшумно встала и отправилась к отцу.

Эдвард сказал, что умирает, велел слушаться и как бы между прочим спросил, где мать, но когда Кэтлин вызвалась сходить за ней, стал заклинать не делать этого.

— Не зови ее... Не надо... Ей-богу...

Снова улегшись в постель, девочка заметила, что Кларк выдвинул ящик стола, достал красную коробку, вынул оттуда шприц для подкожных инъекций и пакетик с белым порошком. Высыпав порошок в стакан, налил туда воды и набрал раствор в шприц, который затем отнес в комнату Эдварда. Кэтлин четко видела, как Генри трижды воткнул иглу - в руку, в плечо и в область сердца. Вдруг на пороге вырос отцовский слуга Букш.

— Не след этого делать, сахиб!.. Не след!

— Замолчи!.. Ты ничего в этом не смыслишь... Нужно разогреть тело, а то он весь закоченел...

Кларк ушел к Августе, а девочка, услыхав странные звуки, возвратилась к отцу. Хрипы вскоре прекратились, и слышались только ритмичный скрип панкхи, львиная зевота развалившегося на полу панкхавалы, невнятный уличный шум и проходивший мимо духовой оркестр (флейты, ситары, барабаны), который на время заглушил коровье мычание. Кэтлин вернулась в спальню.

Кларк отправил Букша с запиской к доктору, жившему рядом с клубом, однако не уточнил адрес, и не знавший города слуга долго в растерянности блуждал.

Со своей кровати Кэтлин видела, как лейтенант пощупал руку покойника:

— Преставился, - только и сказал Кларк, вернувшись в столовую к Августе.

Она же не проронила ни слова - даже не вскрикнула. Кларк вышел и сел на велосипед, но вскоре остановился, заметив Букша, который в замешательстве бродил вдоль фасадов.

— Ты отнес записку, которую я тебе дал?

— Как бы я это сделал, сахиб?

— Иди домой: сахиб Фулхэм умер.

Через десять минут после прихода слуги лейтенант вернулся вместе с капитаном Данном и, сделав вид, будто не знает о смерти Эдварда, заявил, что просто зашел его «проведать».

Замерев у стены, Букш смотрел и слушал. Съежившись в постели под противомоскитной сеткой, бледная Кэтлин тоже смотрела и слушала.

Капитан Данн из Медицинской службы Королевской армии рвал и метал. Он ужинал в клубе, когда вошел Кларк и уговорил сходить к больному другу. Как будто нет других врачей, и как будто сам он не врач!.. Данн подошел к кровати, где лежал мужчина, которого он никогда прежде не встречал. Тело еще даже не остыло.

Кларк не стал объяснять, от какой болезни умер Фулхэм, и лишь попросил капитана подписать свидетельство о смерти, которое сам же только что и составил.

«Удостоверяю, что мистер Э.Ф. Фулхэм, три месяца тому разбитый общим параличом, перенес рецидив и скончался от остановки сердца в 9:20 утра, го октября 1911 года.

Г.У.Л. Кларк Г.Г. Данн, МСКА».

Все оказалось легко и просто, но Августа в соседней комнате обгрызла ногти до крови.

Кэтлин дрожала. Она позвала мать и, не дождавшись отклика, пошла ее искать. В туалетной комнате горела лампа, отбрасывая яркие отблески на Августу и Генри: они были в белом - цвет невинности и мышьяка. Неподвижные, словно манекены, они стояли друг против друга, с подсвеченными снизу лицами.

— Вернись в постель, Кэтлин.

— Мне страшно, мама...

Кларк грубо схватил ее за плечо:

— Мы сейчас пойдем туда, где по-настоящему страшно...

Она поняла, что он говорит о смерти, и с вызывающим видом вскинула подбородок:

— Я пойду с вами. Я не боюсь...

Она действительно пошла вслед за ними в комнату, где по обе стороны от кровати Эдварда стояли две свободные. Кларк улегся на одну прямо в одежде, Августа с дочкой наспех разделись и нырнули в другую постель. Простыни отсырели. Кэтлин видела профиль отца, закрытые глаза, широко распахнутый рот, запавший скошенный подбородок - черепашья морда. Глядя на него, она и уснула.

На следующий вечер Эдварда Фулхэма похоронили на Лагерном кладбище. Ни летом, ни зимой с этим здесь не мешкали, ведь в Индии все наступает внезапно - и сумерки, и смерть.

Она выбрала надгробие из розового песчаника с неоготическим фронтоном - дороговатое, но мраморщик его очень нахваливал. «Я еще никогда не была такой счастливой, - писала она Генри, - никогда не знала подобного счастья...»

Оставалось лишь терпеливо дождаться смерти Джойс Кларк. Разве Генри не обещал «расчистить путь»? Он каждый вечер приходил к Августе, проявлял нежность и ревность, не в силах вынести даже присутствия Кэтлин. Говорил, что не хочет делить Августу ни с кем, и ей это льстило, несмотря на слухи о его давней связи с некой мисс Виде.

Ждать - значит, не шевелиться, спрятавшись в закутке веранды, чтобы тем самым заслужить подарок судьбы. Едва Кэтлин уходила в школу мисс Роксаны и мисс Вивьен Нэш, Августа устраивалась на плетеном диванчике и начинала прислушиваться к нервной дрожи, от которой с недавних пор замирало сердце, или устало наблюдала, как слуги расстилали на солнце рис и муку, прогоняя личинок. Она больше не читала, а лишь наугад пролистывала хорошо знакомые книги:

«Тело положили в костер, и когда оно сгорело, а прах развеялся, народ стал собирать обугленные кости. Те, что не смогли подобраться к эшафоту, видели над головой преступницы ореол и впоследствии называли ее святой. Аббат Пиро твердил об этом каждому встречному...»

Августе казалось, что слуги и особенно Букш как-то странно смотрят, будто им не терпится задать какой-то вопрос. Но никто ничего не спрашивал - все прошло на удивление гладко. Оставалось только ждать. Нужно доверять Генри, пусть даже в металлическом ящике с письмами Августы хранились и письма других женщин. Ведь именно ей отвез он этот сундук, перстень с печаткой и часы.

Августа Фулхэм отличалась поразительным простодушием. Она ни на секунду не усомнилась, что хранение ящика - лишь временная мера предосторожности. Как только Джойс будет ликвидирована, а все возможные подозрения окончательно отведены, Генри обязательно заберет письма обратно. Он объяснил, что к нему уже проникал грабитель, и потому хотелось быть уверенным, что переписка спрятана в надежном месте.

Ждать... Августа с радостью уехала бы из бунгало, где по ночам скрипели половицы. Изредка, с лампой в руке или сгрудив ладонь над пламенем свечи, она останавливалась перед зеркалами, в которых по вечерам часто отражались незнакомые взгляды - лазоревые, темно-винные, желтые глаза... Затем мало-помалу обрисовывалось ее собственное лицо - как всегда, круглое и компактное: узкий веснушчатый лоб в тисках золотисто-каштановой шевелюры, толстоватый нос и большеватый рот. Внезапно Августа вздрагивала от неотвратимого звона вестминстерских колоколов, предваряемого старческим скрежетом. В декабре после захода солнца тотчас наступал ледяной холод. После захода солнца уже не сыскать боев, которые разбегались от темноты, шагов, скрипов, шорохов. Зеленоватые зеркала ловили Августу, а затем резко отпускали, бросая на милость деревянных панелей. Слава Богу, скоро пробьют часы, и из школы приведут Кэтлин.

— Ты думаешь, дорогая Роксана, она понимает всю серьезность своих заявлений?

— Убеждена, ведь она очень умная девочка.

— Боже мой!.. Что же делать?..

— Абсолютно ничего, если хочешь знать мое мнение... Незачем поднимать шум, раз ничего нельзя изменить. Не говоря уж о том, что пострадает репутация школы.

Мисс Вивьен Нэш кивнула: с давних пор она беспрекословно подчинялась сестре. Мисс Вивьен протянула руку к чайнику, чтобы наполнить чашки из голубого фарфора.

Миссис Джойс Кларк протянула руку к чайнику, чтобы наполнить чашки из голубого фарфора.

— Очень вам благодарна за предостережение, мисс Виле. Право, я уже и сама догадывалась о подобной выходке, ведь мистер Кларк - отпетый негодяй. Избавиться от меня - как вам это нравится?.. Да уж, надо быть начеку.

Мисс Виле нервно поправила завитки желтой пакли, выбившейся из-под тока с торчащей эгреткой.

— Возможно, вам также известно, что они с братом собираются продать дом, доставшийся по наследству от отца-индийца, и хотят выручить за него не менее шести тысяч рупий...

— Да что вы говорите?.. Не может быть!.. Нет, не известно... И что же мистер Кларк намерен делать со всеми этими деньгами?

Мисс Виле пожала плечами. Их роман с Кларком как раз подошел к концу, и она горевала после разрыва.

— Не думаю, что вы или ваши дети увидят из них хотя бы рупию, миссис Кларк. Право же, это очень маловероятно.

— Значит, все достанется потаскухе Фулхэм! Он уже уволок к ней драгоценности и полный ящик писем... Нет, он не знает, что я об этом знаю... Как же мне опротивел этот брак! Неясно только, удерут ли они вдвоем или, возможно, она рассчитывает остаться в Агре?.. Хотя, наверное, я сама уеду вместе с детьми, ведь моя жизнь в опасности... В любом случае спасибо, что предупредили... Нет-нет-нет, не за что - право же, это я должна вас благодарить...

Обе одновременно встали, при этом у мисс Виле обнажились идеальные тонкие ноги и прелестные маленькие стопы в лодочках из малинового крепа, с украшенной фальшивыми аметистами округлой пряжкой и замысловатым бантом в виде крыльев голубки.

Лейтенант Кларк трепался налево и направо о том, что хочет убрать с дороги Джойс, и этот секрет полишинеля открыто обсуждался в клубах: «Его безумное бахвальство... Помните, когда я завел речь о терапевтических свойствах мышьяка, он сказал, что все зависит от дозы... Его жена приучена к ядам, ведь она съела их такое количество, которое убило бы десятерых мужчин... В мае... Мол, в печенках уже сидит... После отставки Бальфура...[240] Явился ко мне и так прямо и сказал: сидит в печенках... Как раз на праздник ее величества в Дели... Дескать, в печенках уже сидит, и при первой же удобной возможности... Много раз пробовал, но безуспешно... Перед отъездом в Индор я написал миссис Кларк и попросил о встрече - хотел предупредить, но в последний момент струсил, да у меня ведь и не было доказательств... Пойдет бить окна, как суфражистки... Если вы внимательно меня слушали, он никогда и не утверждал, что намерен жениться на миссис Фулхэм, а говорил только, что влюблен в нее... По уши... Но китайское мороженое-фри... Сейчас ведь строятся Ворота Индии... Инннндхия...»

Абдул Латиф радовался тому, что спереди еще осталось два зуба - синий и каштановый. Ему бы ни за что не прокормить девятерых детей и кривую жену, не работай он хитмагаром[241] и не приноси домой объедки из больничной столовой. Там-то лейтенант Кларк его и завербовал - прислуживать на кухне и подавать на стол за шесть рупий в месяц, которые миссис Кларк платила из своего кармана. Желая, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, а также зная о сомнительной репутации лейтенанта, Абдул Латиф не стал увольняться из госпиталя, где заручился поддержкой безвестного заместителя.

Абдул проработал у Кларков чуть больше трех месяцев, когда его вызвала к себе миссис Фулхэм. Она сидела с лейтенантом, но обратилась к Абдулу сама. Давний разговор с Бибу повторился слово в слово - с точностью до жестов.

— Я дам тебе пятьдесят рупий...

— Нет, мемсахиб... Не хочу.

— Кретин!.. Тебе нечего бояться... Вот и лейтенант-сахиб полностью согласен...

— Все равно... Не хочу...

Он ушел, посасывая бурый и синий зубы, забеспокоился и с тех пор больше не мог прислуживать миссис Кларк. Абдул сослался на то, что в госпитале слишком много работы, однако хозяйка настояла, и, в конце концов, он остался.

Абдул размышлял, лежа на койке, вдоль которой стояла этажерка, заставленная аптечными пузырьками, красными свечами, пакетами с пряностями, спичками, религиозным фигурками и латунными мисками. На глинобитных стенах висели корзины, белье на гвоздях, мотки троса и набор железных колокольчиков, так что трудно было рассмотреть отдельные части грубо намалеванного охрой бога Ганеши и стилизованный узор с Искандером верхом на павлине[242]. На земляном полу кучей-малой резвилась детвора, а мать варила в котелке чечевицу, сидя на корточках перед очагом.

Абдул Латиф всеми силами пытался сосредоточиться. Он не знал, как поступить, и не смел ни у кого спросить совета. Как-то вечером, когда он готовил в больничной ламповой светильники для ужина, пришел лейтенант и передал ему пакетик с порошком.

— Я растер его вчера ламповым стеклом. Подсыпь миссис Кларк.

Абдул Латиф согласился, а мемсахиб после этого захворала, хотя и не слишком сильно.

— Получишь пятьдесят рупий, если миссис Кларк серьезно заболеет. Повторяю: се-рьез-но.

Теперь это был крупный, тяжелый и блестящий, как сахар, порошок. Абдул Латиф испугался, и тогда лейтенант рассердился не на шутку:

— Не хочешь?.. Ну, ладно...

В это время Общественное медицинское управление как раз решило уволить негодных к воинской службе младших больничных сотрудников, и на следующий день имя Абдула Латифа попало в черный список. В отчаянии он рассказал миссис Кларк, что лейтенант пытается разжаловать его после восемнадцати лет службы. Миссис Кларк была женщиной отзывчивой, пусть иногда и поднимала крик по малейшим пустякам. Она обещала поговорить с сахибом, но, главное, убедила Абдул Латифа обратиться к майору Бьюкенену из ОМУ и даже дала денег на писаря. Когда майор ответил, что Абдул Латиф может остаться в госпитале, тот ушел от миссис Кларк, испугавшись дьявольского искушения.

Абдул рассчитывал, что его наконец оставят в покое, но как-то вечером его вызвала миссис Фулхэм: лейтенант Кларк был с нею и на этот раз.

— Я дам тебе не пятьдесят, а сто рупий... Что скажешь?

Слуга нерешительно переминался. Сто рупий - большие деньги.

— Мне нужно подумать...

И вот теперь он думал - в первую очередь, о сотне рупий, которые постепенно материализовались перед глазами, словно для того, чтобы он ими завладел, они должны были сначала завладеть им. С наступлением темноты Абдул вышел из дому и отправился на базар Лалкурти.

Лабиринт Лалкурти разительно отличался от ярко освещенных базаров, где туристы покупали медные чеканки, изготовленные в Бирмингеме, или самаркандские ковры, прибывшие прямиком с Петтикоут-лейн. Путаница заваленных отбросами темных пещер и смрадных дворов, словно высеченных из глыб тухлятины, тупики и ловушки с множеством углов и закоулков, логова из отрепья и трухлявых досок, облезлые картонки и несмываемая грязь - вся эта чудовищная архитектура, кишевшая насекомыми и сизыми крысами. Там, посреди усеянной мухами мясной шквары, гниющих кожевенных отходов, извлеченных из мусорных куч остатков и кусков, составлялись заговоры и замышлялись убийства. Здесь умели расшифровывать послания по взаимному расположению чапатти[243]; продавали толченое стекло и бамбуковую пыль, вызывавшие кишечное кровотечение и смерть; держали в корзинах свернутых кольцами кобр и загнанных с помощью колдовства в бутылки демонов; и здесь же предлагали свои услуги наемные убийцы - пестрая когорта презренных негодяев, готовых на любые злодейства. Таких, как Сукха.

Сукха, человечек в грязном дхоти, с табачного цвета кожей, один из миллионов себе подобных, родился в этом же лабиринте и всегда находил здесь пропитание. Прячась, как за шторой, за висящим тряпьем, Сукха выслушал рассказ Абдула Латифа и пообещал ответить на следующий день. Ответ его был четким и ясным:

— За сто рупий не могу - маловато...

Абдул Латиф повел Сукху к миссис Фулхэм, но она как раз вышла с лейтенантом. Сидя на корточках в саду, двое мужчин подстерегали парочку, а затем терпеливо дождались, пока Августа и Генри поужинали. Кларк жестом показал, что можно будет поговорить, как только уляжется прислуга, и пригласил обоих соучастников в столовую уже почти в десять часов.

— Деньги вперед, сахиб, и я все сделаю.

— Нет, ты получишь их только после того, как выполнишь задание.

— Нет, так не пойдет...

— Я подожду тебя здесь и тут же заплачу, когда закончишь.

— Вы могли бы сразу отдать деньги Абдулу Латифу...

— Ни в коем случае, - вмешалась Августа. — Абдул Латиф с тобой не справится, если ты вздумаешь отнять деньги силой.

Так они спорили до самого рассвета и никак не могли прийти к согласию. Когда Августа просила говорить потише, они перешептывались с присвистом, шипя друг на друга в полутьме, точно змеиный выводок.

***

Август. Точнее, его конец, когда были зачаты X. и Хемлок. Meсяц избытка, зенита, безумного опьянения ароматом канталупы и запахом молодой подмышки, который источает базилик, но уже и месяц конца, предвестник всевозможных изъянов. Лето пожирает себя - катоблепас[244] нашей жизни занят самоедством. Природа еще ликует, но гшин ее уже перерастает в похоронное карканье. В августе содрогнулась в кратере лава, которая затем погребла под собой Кракатау, в августе забурлил вулканический ил, затопивший Помпеи, а с омраченных красноватым дымом небес низринулись горящие заживо птицы и раскаленные лапилли[245]. Августовские катаклизмы. Яростный бред Беатриче Ченчи. Конец. Содрогания.

Душевные содрогания, содрогания всех душ в пору августовских гроз. Душевные содрогания X. Хемлок пообещала не уезжать слишком далеко. Нужно съесть вместе еще немного соли - так надо.

«А тень груши под окнами все шире и гуще. Что за остинато[246] сопровождает пение всей нашей жизни?..»

— Ты много об этом думаешь... Эти слова написаны тобой, X., но ведь тогда тебе думалось об этом иначе?..

— Мы всегда думаем об этом слишком мало...

— Верно... Но что бы ни таилось на дне в миг нашего зачатия - кервель или цикута, все сводится к одному... Как писал Ли Бо: «Смерть грустна, но грустна и жизнь».

***

«Меня отравили», - стукнуло ей в голову на рассвете, после того как рвало всю ночь. Наверное, Джойс... Или кто?.. Она упрекнула себя, что на долю секунды заподозрила Генри, и даже дошла в своем раскаянии до истерики. Как она только могла!.. Чем загладить теперь это минутное недоверие?.. Пару дней спустя Августа заметила в себе какие-то перемены, снова вспомнилось некогда пережитое, а после забытое. На скулах появились коричневые пятна - как в ту пору, когда она ждала Кэтлин. От неожиданности даже захватило дух. Августа не готовилась к этому, но, поставленная перед фактом, смирилась: еще одно связующее звено с Генри, в любом случае - козырь, способный ускорить ход событий. А Кларк, пусть и не показывал свои чувства открыто, по крайней мере, сохранял самообладание. Всегда есть время подумать.

Абдул Латиф снова сходил к Сукхе и посоветовал взять деньги у лейтенанта Кларка сразу, как только выполнит работу, поскольку сам он хотел уехать в Дели. Сукха заявил, что ничего не станет делать, пока ему не заплатят вперед. В тот же вечер, услышав от Абдула Латифа об отъезде, Кларк запретил ему покидать город:

— Ты еще ничего не сделал...

Августа настаивала по-своему:

— У меня больше нет сил ждать, Генри-бачха, - обнимая его, часто говорила она.

Однажды он заметил щербинку в зубе, пошутил насчет брачного венца и на следующий день договорился о новой встрече в бунгало на Меткаф-роуд.

— Слушай внимательно, Сукха. Сегодня после десяти вечера я пойду в госпиталь и передам Абдулу Латифу деньги. Понимаешь, что это означает? Это означает, что все нужно сделать сегодня ночью.

Сукха кивнул и пообещал привести подручного - некого Мохана, наторелого в подобных делах.

В приоткрытую дверь Кэтлин очень хорошо увидела его жест. Она уже легла и сама не понимала, во сне все происходит или наяву. Снова этот страх...

— Ваша братия без конца требует деньги, - угрюмо сказал Кларк.

— Это был последний раз, сахиб. Ладно, все будет сделано сегодня ночью...

Августа посмотрела на него исподлобья:

— А что мне сказать дочке, если завтра утром она спросит, кто ты?..

— Ну... Скажите, что я дарзи...

Кэтлин не знала этого человека, но узнала голос невидимого Абдула Латифа, который часто приносил записки от Кларка. Когда вошла Августа, девочка притворилась спящей и, прищурившись, следила за тем, как мать выдвигает ящик стола и берет оттуда деньги. Индийцы вышли в сад и по акациям перелезли через стену. После их ухода лейтенант спросил Августу:

— В какую дверь постучать?

— В главную.

— А где будут спать слуги?

— Где обычно.

Они ушли из столовой, и Кэтлин вскоре заснула.

Выйдя из госпиталя, Кларк и Абдул Латиф заметили Сукху, который ждал их, опираясь на велосипед. Прежде чем уйти, Кларк показал ему шесть соверенов и десять рупий.

— Ну, теперь-то вы дадите мне деньги, сахиб? - спросил Абдул Латиф.

— Нет, а то другие отберут... Я улажу все позже... Знаешь, когда они будут у меня?

— Когда зайдет луна, сахиб.

Генри Кларк направился на вокзал, сообщив, что вернется к двум часам утра.

Ночной вокзал был безлюден, если не считать закутанных в лохмотья бездомных, спавших на платформах. Сидя в крохотном черно-желтом кабинете, заместитель начальника вокзала Митчелл подрёзал фитиль коптившей лампы. Тотчас стало светлее, а за стеклянной дверью блеснул белый мундир. Яркое освещение кабинета контрастировало с тусклыми ветрозащитными лампами, которые, покачиваясь над перроном, отбрасывали на лицо мужчины беспокойные тени. Митчелл увидел, что он тоже евразиец.

— Я пришел встретиться с другом, который должен проезжать здесь на делийском экспрессе.

— Делийский экспресс прибывает в двенадцать пятьдесят.

— Я знаю... Еще только десять минут одиннадцатого, верно?.. Взгляните на часы: десять часов десять минут... Видите?

— Хотите войти и присесть?

— С удовольствием, спасибо...

Он с порога представился - лейтенант Генри Кларк из Мед службы, затем сел, вступил в разговор и с самого начала повел себя так, словно пришел в гости. Обрадовавшись возможности пообщаться, Митчелл вскипятил на спиртовке воду для чая.

— Возможно, вы знаете моего друга хотя бы по фамилии? -спросил Кларк. - Мистер Мензис - знаменитый чемпион мира по шахматам... Нет?..

— К сожалению, нет... Еще чаю?..

Ситуация казалась Митчеллу странноватой. Почему мистер Кларк пришел с таким огромным запасом времени? Почему он болтает без умолку?

— Мистер Мензис - замечательный человек... По пути из Бомбея в Каунпур... На делийском экспрессе... В двенадцать пятьдесят, говорите?..

Митчелл встал и показал расписание, напечатанное на пожелтевшей, засиженной мухами бумаге. Неожиданно время замедлилось, в воздухе повис пресный запах стирки. Пламя лампы вновь задрожало, и Митчелл успокоился: можно заняться подрезкой фитиля - утешительной рутиной, позволившей снять неловкость. Негромко засвистел чайник.

— Скоро полночь, - сказал Кларк.

Наконец, хрипло пыхтя, выдыхая пар из ноздрей и прожигая огненно-красным взором темноту, прибыло железное чудище, и весь вокзал наполнился едким запахом нагретого металла и раскаленного угля. Опаловый луч света пересек толстую дымную струю, которой паровоз окатил балласт. Большинство лежавших вскочили и побежали вдоль пути, предлагая бетель, сигареты, различные отбросы, гороскопы, свежие и перезрелые фрукты, напитки в бидонах. Несколько пассажиров сошли с поезда - их тут же проглотила ночь. Митчелл помахал флажками, подудел в жестяную трубу. Он потерял лейтенанта Кларка из виду, но в целом не было причин сомневаться, что тот действительно встретился со своим другом мистером Мензисом - чемпионом мира по шахматам, направлявшимся на делийском экспрессе из Бомбея в Каунпур.

Жюли была желтой и флегматичной: ей не разрешали выходить из сада, опасаясь нападения или домогательств бродячих псов. В ту ночь она проснулась от шагов Абдула Латифа, и теперь, запертая в заброшенном курятнике в глубине сада, изумлялась своему новому положению. Жюли вздохнула и негромко прорычала, после чего забилась в угол и смиренно уснула.

— Отец еще не вернулся, - сказала Мод, одевая ночную рубашку.

Джойс как раз заплетала косы. Наконец она взглянула на большую серебряную луковицу в изголовье: пол-одиннадцатого... Обычно Генри Кларк возвращался к десяти после ужина у миссис Фулхэм. Джойс Кларк равнодушно пожала плечами и легла в постель.

Мод с матерью занимали длинную комнату в конце веранды, с двумя выходившими в холл окнами, между которыми стояли рядышком две кровати. Как правило, Кларк входил в холл через веранду (ее дверь никогда не запиралась на ключ) и направлялся в свою комнату, где в изножье кровати спала Жюли.

Мод внезапно разбудил чей-то вопль. Она вскочила и при свете повернутой вполоборота ветрозащитной лампы увидела туземца, стоявшего подле кровати с оружием в руке. Затем крик повторился, но вылетел он уже из ее собственного горла, порвав слизистые и заполнив собой весь мир. В тусклом свете Мод успела разглядеть, как взломщик убежал вместе с темнолицым человеком в светлом тюрбане.

Снова раздался ее вопль, и в полумраке эхом откликнулись какие-то другие хрипы, крики, призывы. Дрожа, как лист, Мод насилу зажгла свет. Джойс Кларк полусидела на подушках: череп расколот надвое, лобная кость отстала, и в щель виднеется краешек мозга, брызжут потоки крови.

— Не оставляй меня... Не оставляй, - захлебывалась несчастная.

Мод закричала, сжимая в руках лампу и уставившись на вскрытый череп. Ноги стали, точно в кошмаре, свинцовыми, и, точно в

кошмаре, чья-то рука затрясла дверь, задрожала щеколда: кто-то пытался войти! Внезапно Мод поняла, что это отец, насилу сдвинулась с места, добралась до двери веранды и открыла ее, даже не удивившись тому, что она заперта.

— Папа... Грабители... Они убили маму...

Кларк подошел к кровати и склонился над умирающей:

— Джойс!.. Кто это был?.. Ты кого-нибудь узнала?.. Кого?..

Но она уже впала в кому, и Генри Кларк с облегчением распрямился. Циферблат серебряной луковицы показывал ровно два часа. На стекло брызнула капля крови.

Еще до трех Кларк прибыл в отель «Лорис», где проживал майор Бьюкенен из ОМУ, который тотчас спустился, весь взъерошенный и расхристанный.

— Бандиты только что убили мою жену.

Глаза майора превратились в два чужеродных тела, с превеликим трудом удерживавшихся в орбитах. Ошеломил его не столько сам факт (в Иннндхии подобные казусы не редкость), сколько форма изложения.

Забрав по пути констебля Хусейна, двое мужчин еще застали вызванного Мод ассистента хирурга, который оказывал миссис Кларк первую помощь. Слуги молча наблюдали, а Жюли вдруг затянула заунывную песню, которую помнит каждая собака.

Когда поутру прибыл инспектор Смит, на обагренных подушках еще лежал левый мизинец, аккуратно отрезанный между первой и второй фалангой. Не предпринималось никаких действенных мер. Люди топтались в лужах крови и наследили по всему бунгало. На пару секунд миссис Кларк, похоже, очнулась, попыталась что-то сказать, но фраза потонула в зловещем урчании. К одиннадцати часам утра Джойс Кларк скончалась.

Около одиннадцати часов утра Кэтлин сидела у крыльца веранды, выкладывая розетки из гальки. Ночью она слышала, как в дверь постучали, мать встала и открыла. Девочка тотчас узнала голос лейтенанта Кларка, говорившего, правда, странным тоном: мол, к ним ворвались бандиты и напали на его жену.

— Как она сейчас? - спросила мама.

— Ничего... Череп расколот... Мозги видно... У тебя нет чего-нибудь выпить?

Кэтлин услышала звон стекла, а затем лейтенант ушел.

Рано утром явился туземец, которого она уже видела как-то вечером в столовой.

— Это портной, - сказала мама и пошла за чем-то в свою комнату.

Кэтлин приблизилась к мужчине:

— Это неправда, ты не дарзи... Я отлично знаю, кто ты...

Промолчав, тот прикрыл свою ненависть двойным пологом смуглых век. Потом Кэтлин увидела, как мать вручила человеку пачку банкнот:

— Исчезни... Тебя уже разыскивают...

В это же время Мод Кларк писала одному из своих дядьев:

«Она умерла насильственной смертью - ее убили двое туземцев, ворвавшихся в ночь на воскресенье... Они ничего не взяли... Дорогой дядюшка, если бы ты был здесь, я рассказала бы тебе, как все произошло... Боюсь, добром это не кончится...»

Она постоянно думала о том, что сказал отец, когда она приводила подробности для рапорта полиции:

— Ты не должна ничего говорить, Мод... Я изложу собственную версию событий.

Мод запомнила все странности: дверь была заперта на засов, Жюли исчезла и даже не залаяла, а потом вдруг случайно оказалась в переполненной людьми комнате. Конечно, все это очень подозрительно.

Произвели вскрытие. По мнению судебно-медицинских экспертов, человек, нанесший удары саблей, совершил умышленное убийство и действовал с уверенностью профессионала. На допросе двое сыновей Кларка упомянули о нескольких попытках отравления, а также назвали имя так и не найденного Абдула Латифа. Тучи сгущались. Словно пытаясь их разогнать, толпами повалили свидетели, рассказывавшие все, что знали или случайно подсмотрели. В госпитале и в клубе вспоминали, с каким нескрываемым отвращением лейтенант Кларк говорил о своей жене. Всем было известно о его любовных похождениях - в первую очередь, о романе с миссис Фулхэм, к которой он ходил каждый день, и об их переписке. На допросе мисс Виле изъяснялась пространно, с явной горечью в голосе. Доктор Линтон открыто заявил, что порошок, который дети Кларка принесли ему для экспертизы, оказался чистейшим мышьяком. А инспектор Смит, решив разыскать мистера Мензиса, очень скоро выяснил, что знаменитый шахматист еще пять лет назад скончался в Великобритании.

Шевелюра инспектора Смита напоминала низко вьющиеся волосы на коровьем лбу, большие голубые глаза и тяжелые красные щеки придавали ему совершенно дурацкий вид, и под покровом этой мимикрии, не привлекая к себе внимания, он предавался изучению фактов, кропотливо приводимых в запутанную систему, наподобие сообщающихся сот. Довольный своей идиотской внешностью, инспектор старательно запинался при разговоре, то и дело поглядывая на собственные башмаки. Смит обладал интеллектом с тройным или даже четверным дном, и, будь он католиком, из него бы вышел неплохой иезуит. Женившись, к несчастью, на девушке с четкой дикцией и засушливой промежностью, инспектор находил утешение в своей профессии, которая целиком и полностью его удовлетворяла, и отдавал ей всю свою энергию, с огромным интересом натыкаясь на бесконечные сюрпризы.

Служивший в силах резерва инспектор Смит не спеша направился к лейтенанту Кларку - расспросить о взломщиках.

— А где вы находились в ночь с 17-го на 18 ноября, мистер Кларк?

— По обыкновению ужинал у подруги - миссис Фулхэм. А затем отправился на вокзал, где должен был встретить своего старого знакомого мистера Мензиса...

Уткнувшись носом в блокнот, Смит старательно записал.

— А куда следовал мистер Мензис, проезжая через Агру?

— Из Бомбея в Каунпур: он проезжал через Агру на делийском экспрессе... Без десяти час... Сам я пришел слишком рано, и до прибытия поезда мы беседовали с помощником начальника вокзала, который может это подтвердить.

— Ясно... Не показался ли вам мистер Мензис встревоженным или подавленным?

— Нисколько. Да и с какой стати?

— Да, разумеется... Удалось ли вам опознать похищенные грабителями предметы?

— Пока нет... Точнее... Пропала только простыня с моей кровати. Но, кажется, прислуга нашла ее в углу - свернутую в комок.

— Гм... В котором часу вы вернулись домой?

— В два.

— А... Вы посмотрели на часы?

— Да... Совершенно случайно.

— Можете рассказать, как все произошло?

— Меня удивило, что дверь заперта на ключ. Я крикнул, и мне открыла дочь. Она была вся в слезах и сказала, что в дом проникли грабители и напали на мою жену. Она полусидела в кровати, с проломленным черепом... Кошмар...

— Когда вы вернулись, собака была дома?

— Конечно... Как всегда... Жюли обычно такая бдительная -ума не приложу, почему именно в этот раз...

— К тому же вы звали?

— Не помню... Я был так потрясен... Затем пошел в отель «Лорис» за майором Бьюкененом.

— Гм... Как вы думаете, у миссис Кларк были враги?

— Не знаю... Но должен признаться, у моей жены был трудный, придирчивый характер... Она без конца осыпала упреками прислугу, распекала за каждую мелочь...

— Дело житейское, - сконфуженно вздохнул инспектор Смит, прежде чем попрощаться.

В тот же день он сел в поезд до Мирута и наведался в госпиталь, хотя заранее был уверен, что не найдет там искомого. В самом деле, все бюллетени Эдварда Фулхэма словно испарились - инспектор обнаружил лишь карточку с расплывчатыми диетическими предписаниями. Это не явилось для него неожиданностью, к тому же его агенты недавно разыскали Абдула Латифа, прятавшегося в одной из окрестных деревень.

Отчаянно скучавший профессор Сафдар Нахар смачно облизался и поправил очки, чтобы лучше видеть, что происходит на другой стороне улицы. Отбрасывая короткие тени (уже было начало двенадцатого) по аллее прошагали инспектор Смит в костюме цвета хаки, констебль Хусейн и два сержанта. Пожалев, что нет подзорной трубы, профессор все же сумел рассмотреть бледную, как полотно, миссис Фулхэм, следившую за их приближением. Затем они кратко переговорили и все вместе вошли внутрь.

Августа знала, что все уже решено, но по-прежнему отказывалась в это верить и, не в силах что-либо придумать, задыхалась от собственного бессилия. Она всегда черпала мужество лишь в отчаянной смелости слабых.

— Гм... Миссис Фулхэм... Не хочу причинять вам беспокойство. .. но... гм... У меня ордер на обыск... Если позволите...

Его помощники тотчас засуетились, стали открывать стенные шкафы, рыться в ящиках стола, листать бумаги. Смит рассеянно наблюдал большими голубыми глазами, словно это не имело ровным счетом никакого значения. Они вошли в комнату Августы, где сквозь закрытые жалюзи просачивался сине-зеленый свет, и, приподняв белое пикейное покрывало, Смит сам наклонился и заглянул под кровать.

— Что это там, миссис Фулхэм?..

— А, пустяки... Просто сундучок, к тому же он не мой.

— Чей же?

— Мистера Кларка.

— Ясно... Что ж... гм... Придется его открыть.

— Нет!... Ни в коем случае... Он заперт на ключ!

— Сейчас посмотрим.

— Нет, нет!... Не трогайте его до завтра... Пока не сходят за ключом к мистеру Кларку...

— В этом нет нужды. Мистер Кларк арестован... Сержант, взломайте замок.

Перед глазами повисла черная пелена, ноги подкосились, но Августа успела добраться до диванчика и грузно рухнула на него. Инспектор взглянул на связки писем, и ему показалось, что конверты подписаны одной рукой.

— Нам придется все это отнести суперинтенданту полиции, миссис Фулхэм, и я попрошу вас пойти вместе с нами... Хотя бы для того, чтобы проследить за соблюдением законности, хорошо?

Она с трудом встала и машинально последовала за ним.

— Не забудьте свой шлем, миссис Фулхэм, - напомнил Смит, едва они дошли до двери.

«Я поймал ее в ловушку, - подумал инспектор, - но с какой досадной легкостью! Надеюсь, судьи примерно ее накажут, дабы другим женам было неповадно... Ведь почем знать... Каждый муж должен внимательно следить за тем, чем его кормят».

Их уже поджидала машина, а соседи подглядывали в просветы между пластинками жалюзи.

— Я догадывался: у меня было видение, - заявил профессор Сафдар Нахар, посадив на колени младшего сына - того самого, без ушной раковины.

Вся британская община ликовала, но вместе с тем скорбела: увы, увы, увы. Нечасто можно получить столько пищи для перессудов. Один лишь мраморщик, считавший весь мир обустроенным кладбищем, недоумевал: выходит, ему никто не заплатит за неоготическое надгробие из розового песчаника?

— Упакуй вещи мисс Кэтлин, - сказал слуга Букш айе, - я отвезу ее к учительницам.

— Может, не надо?.. Что скажет мемсахиб, когда вернется?

— Мемсахиб вернется еще не скоро, уж поверь мне... Делай, как я сказал.

Кэтлин смотрела на них, прислонившись к зеркальной колонне из красного дерева. Новую опору своей независимости она обретет в любви, в которой ей так долго отказывали.

— Делай, как сказал Букш, айя. И не забудь положить в мой чемодан почтовой бумаги.

Из бильярдной доносился приглушенный стук шаров, в отдалении чей-то голос монотонно рассказывал историю, а поблизости шуршала скрипучая панкха.

Товарищ прокурора Ормрод взболтнул виски на дне бокала, после чего повернулся к майору Бьюкенену, сидевшему на углу стойки.

— Судя по ходу расследования, нас ожидает показательный процесс. Все уже в сущности доказано, не считая нескольких чисто психологических загадок. Правда, отдельные мне представляются неразрешимыми... Наивность Кларка просто непостижима!.. Как он мог впутать в свою затею столько народу?.. И главное: как мог забыть, что туземцы из низших каст обычно практикуют шантаж?.. Такое чувство, что он намеренно отсек любые шансы на успех.

— Смит говорит, что отрывки, отмеченные в некоторых книгах лейтенанта, весьма красноречивы с правовой точки зрения.

— Ну еще бы!.. В «Основах судебной медицины» и «Медицинской юриспруденции» старательно подчеркнуто все, что касается хронического отравления мышьяком и действия гельсемина, не говоря уж о выписках, относящихся к симптомам инсульта и их искусственной стимуляции. Недурно, правда?.. Уверяю вас, суд примет это во внимание, особенно после эксгумации Фулхэма. Кстати, как продвигается работа майора О’Мира?

— Тело Эдварда Фулхэма опознано, и произведено вскрытие. Внутренние органы, особенно кишечник и сердце, на удивление хорошо сохранились, что, видимо, говорит в пользу мышьяка. Симптомы, от которых страдал Фулхэм в последние месяцы жизни, полностью совпадают с симптомами интоксикации, учитывая, что мышьяк давали маленькими дозами и в течение длительного времени. Но следует дождаться результатов химического анализа, поскольку эти симптомы могут быть также вызваны алкалоидами Belladonna, stramonium, hyoscyamus - словом, каким-нибудь растением рода дурман, если вы понимаете, о чем я...[247]

— А как же цикута? Неужели она уже вышла из моды?.. Давненько о ней не слыхать.

— Не волнуйтесь... В каких-нибудь отдаленных деревнях...

Бьюкенен негромко гоготнул и отпил виски.

— Но она ведь тоже изрядная дура, верно?.. Только вообразите: хранить у себя дома уличающие письма и даже не уничтожить их!.. Но при этом непрестанно просить любовника их сжечь!

— Да, но ключ-то от сундучка был у него.

— Она прекрасно знала, что внутри.

— Несомненно.

— Так в чем же дело?.. Невероятно...

— Но, не дай он ей ключа...

— В любом случае, теперь, когда арестованы все соучастники убийства миссис Кларк, в воздухе запахло виселицей. Особенно после обнаружения у лейтенанта Кларка жидкостей и порошков... Ах, да... Кой-хай!.[248] Неси уж всю бутылку.

В тот вечер суперинтендант полиции Уильямсон вернулся домой поздно. Целый день он разбирал письма из металлического сундучка, и у него разболелись глаза. Но еще сильнее ныли душа и сердце. С ужасом и одновременно с завистью заглянул он в те бездны, куда сам не бросился бы ни за что. Он спрашивал себя, не загубил ли собственную жизнь - не ту, обыденную, связанную с карьерой и семьей, а другую - настоящую, животную и даже растительную, жизнь клеточек и соков, струящихся внутри нас темными реками? Не принес ли он ее в жертву Короне, некогда внушенному идеалу и Дженнифер, беспрестанно твердившей о школе, детях, бережливости? Если ничем не рисковать, то никогда не познаешь и величественного падения в преисподнюю. Уильямсон формулировал эту мысль несколько иначе, сам до конца не осознавая, но, тем не менее, ощущая ее - уставшими глазами и надломленной душой.

— Какая гадость, Смит, какая гадость, - только и сказал он инспектору, когда тот повесил новый замок на сундучок. Но, вернувшись домой, Уильямсон почему-то грубо оттолкнул от себя детей, накричал на жену. Терзаемый образом Августы Фулхэм, он не смыкал глаз всю ночь и без конца ворочался с боку на бок.

— Поместите ее не в самое гадкое место, сержант... Не самое гадкое, но надежно охраняемое, ясно? - приказал инспектор Смит.

— Да, сэр, но для мемсахиб ничего не предусмотрено...

Этот случай всех застал врасплох, хотя в старой красной крепости с разукрашенными дверьми было полно тюремных камер. Та, в которую привели Августу, была ледяной: высокое и узкое, словно бойница, окно без ставен, куда не могла пролезть даже кошка, впускало зимний холод. Совершенно пустая комната. В отвращении от сального пола, Августа сначала решила все время оставаться на ногах. За ней ведь обязательно придут и переведут в не столь отталкивающее место... После того как она простояла два часа, ноги распухли, бедра заныли, а в поясницу словно вогнали железный лом - наконец Августа сползла на пол и прислонилась спиной к стене. Вдруг захотелось помочиться, и, когда не нашлось никакой посудины, ее охватила паника. Августа принялась стучать в дверь, молотила кулаком по огромной обитой гвоздями створке, плакала и звала, а затем смиренно присела на корточки в самом темном углу, еще не зная, что по наклонному полу вся моча стекает в огромную лужу посредине. Августа вспыхнула от стыда, но едва камера погрузилась во тьму, отчаяние сменилось страхом. Захотелось сдохнуть, и чтобы одновременно сдох ребенок Генри. Она со всей силы била себя в живот, пока, наконец, не уснула - продрогшая и сломленная.

Утром охранник впустил туземку, которая принесла кувшин воды и солдатский котелок риса, залитого красным и липким, словно кровь, соусом. Августа выпила почти всю воду (от этого еще больше захотелось мочиться), но побрезговала рисом, тем более что она не умела есть по-индийски - пальцами. Часы Августа оставила дома и теперь тщетно пыталась определить время. Ориентироваться помогал свет, но дневные и ночные охранники вышагивали по дозорным путям совершенно одинаково и так же одинаково откашливались перед харканьем.

Прокурор Элстон и товарищ прокурора Ормрод ожидали Августу Фулхэм в кабинете со спертым воздухом и рядами папок вдоль стен. Ее ввели два жандарма - уже грязную, осунувшуюся, неузнаваемую. Она сразу попросила принести чемодан с бельем, одеждой, туалетными принадлежностями, и они смущенно удовлетворили просьбу. Затем Августа сама, не дожидаясь вопросов, начала давать показания:

— Я познакомилась с мистером Кларком четыре года назад в Мируте, где он часто приходил к нам в бунгало на Уорвик-Роу, 33. Он влюбился в меня и отвлек на себя внимание, которое я должна была оказывать мужу. По-моему, мистер Кларк обладает гипнотическими способностями, так как вскоре я стала игрушкой в его руках. Мистер Кларк ненавидел моего мужа за то, что он отказался принять его сыновей на службу в воинскую бухгалтерию, а в прошлом году предложил довести его до болезни - лишь бы вынудить уехать из страны и оставить меня в покое. Думаю, таково и было подлинное намерение этого человека... Я знаю только то, что писала в письмах, и убеждена, что действовала под гипнозом, поскольку у меня не было никаких причин вредить мужу... К тому же он сам попросил Кларка отвезти его в Агру - это была прихоть мужа...

Товарищ прокурора слушал, попутно читая про себя фразы, исключавшие любую возможность гипноза:

«Я твердо решила подлить жидкость в маллигатони - чтобы перебить вкус - за ужином 27 числа. Ведь вторник - наилучший день для завершения этой страшной затеи. Пришли жидкость, а в остальном положись на меня...»

Но Августа уже описывала судьям, как умирающий Эдвард подозвал к своему изголовью Кларка:

— Мистер Кларк поднял настольную лампу, а я склонилась над мужем, чтобы не пропустить его последние слова. «Позаботьтесь о

моей жене... о моей дочери...» Язык у него заплетался, говорил он едва слышно, но достаточно отчетливо, что доказывает, какое доверие мой муж питал к мистеру Кларку...

Ей пришлось рассказать и про убийство Джойс: версия Августы оказалась, по меньшей мере, неожиданной. Кларк все устроил сам и заплатил душегубам.

— У меня не было ни малейшей возможности предотвратить убийство, но, даже предупреди я миссис Кларк, она бы ни за что не поверила, поскольку, к сожалению, была резко против меня настроена. Да, я знала, что мистер Кларк запрет собаку и в дом ворвутся люди, а также знала, что Абдул Латиф укажет злодеям на миссис Кларк. Лейтенант Кларк приказал задушить ее, чтобы не осталось отпечатков крови, а затем перевернуть все вверх дном, создав впечатление кражи со взломом, но, как выяснилось, его сообщники предпочли действовать по-своему... К несчастью, я не смогла этому помешать.

— Очень хорошо, миссис Фулхэм, - сказал прокурор, - но в таком случае как вы объясните следующий отрывок из вашего письма от 27 апреля 1911 года? Вот, послушайте:

«Ты ревностно заботишься о том, чтобы мне всегда хватало порошка, и твоя посылка пришла как раз в тот момент, когда я уже собралась попросить еще один пакет. Но, мне кажется, все эти снадобья действуют очень слабо. А ты как думаешь? Ты утверждаешь, что их следует давать регулярно, но признаешься, что не можешь подсыпать их миссис К. так часто и регулярно, как это необходимо. Тогда к чему все это, любимый? Твоей жене нужно что-нибудь другое, более действенное. Скажи мне прямо, что ты задумал?..»

— Я уже сказала, что писала под влиянием лейтенанта Кларка, я была просто игрушкой в его руках. Теперь я хорошо понимаю, что все его признания в любви были лживыми и притворными. Взываю к вашему милосердию и повторяю, что была совершенно не в состоянии помешать многочисленным злодействам мистера Кларка. Это все, что я могу сказать. И да простит меня Господь, как я прощаю мистера Кларка...

Августа говорила почти пять часов кряду, после чего ее отвели обратно в карцер - постаревшую лет на двадцать, изможденную, с застывшим безумным взглядом.

— Мне срочно нужно глотнуть рома, - сказал товарищ прокурора Ормрод, складывая документы, - впервые в жизни так ужасно тянет блевать.

9 декабря 1912 года мистер Дж.Б. Ормрод открыл процесс: лейтенант Кларк, миссис Фулхэм и Абдул Латиф обвинялись в убийстве миссис Кларк. Обвинение поддерживал сэр Чарльз Росс Элстон, защиту Кларка и миссис Фулхэм обеспечивал мистер Джордж Уиггинс, Абдул Латиф остался без адвоката. Первые двое обвиняемых потребовали, чтобы их судили как британских подданных, каковое требование не вызвало возражений. Несколько дней спустя эту пару также обвинили в убийстве Эдварда Фэрфилда Фулхэма, и судьи первого процесса приступили к параллельному разбирательству.

Зал суда был набит битком, тишина стояла сплошной стеной. Обвиняемых с первых же секунд захлестнуло волной ненависти, но подлинное негодование вызвали письма Августы. Публику возмутила не столько двуличность автора, сколько мольбы к всевышнему о помощи в преступлениях. Отвращение к богохульствам еще больше усилила растерянность суперинтенданта Уильямсона, читавшего эти письма, в которых пошлость соседствовала с роковой страстью.

Но эта будившая тайные желания страсть не могла сравниться ни с пламенным бунтом Беатриче Ченчи, ни с тигриной похотью, обуревавшей маркизу де Бренвилье. Неведомо для себя Августа оказалась в положении, которое долгие годы неосознанно подготавливала: задыхаясь в собственной оболочке, от внутренней замкнутости и скованности, вслепую барахтаясь в тесном коконе, она попыталась отрастить крылья, но слишком скудная материя подвела ее и бросила на произвол судьбы. Стремясь воплотить свой идеал, Августа сумела лишь околдовать холодное, слабое сердечко, заставив его биться сильнее. В преступлении она обрела чрезмерность, которая поначалу, казалось, позволила ей вознестись над собой, но теперь уже роль подходила к концу, и последний акт трагедии сопровождали ужасы тюремного заточения.

По крайней мере, миссис Фулхэм хватило вкуса, для того чтобы избежать слишком уж театрального выхода на сцену. Она села на скамью подсудимых в обычной одежде - конечно, изменившаяся и подурневшая, но с огромными сотами табачной вуали и розовыми

шелковыми розами на голове. Августа отводила взгляд от Кларка, пока тот твердым голосом давал показания:

— Я хотел немедля вызвать врача, но дочь умоляла не оставлять ее одну, и пришлось для начала ее успокоить. Поэтому примерно без четверти два я пришел в отель «Лорис» за майором Бьюкененом, который спросил, сообщил ли я о случившемся полиции. Я ответил, что не сообщил, так как обязан был первым делом известить его как своего непосредственного начальника. Мы вместе направились в участок, где с моих слов был составлен протокол, после чего мы в сопровождении констебля вернулись ко мне домой. Когда вошел майор, вызванный моей дочерью ассистент хирурга оказывал моей жене первую помощь. Я спросил майора, не следует ли перевезти жену в больницу, но он ответил отрицательно. Поскольку жену тошнило, я предложил дать ей противоядие, но майор заверил, что лучше оставить ее в покое. После ухода майора я написал рапорт в полицию, в точности совпадающий с показаниями моей дочери. Она говорит неправду, утверждая перед судом, что я запретил ей делать признания. Моя дочь также говорит неправду, уверяя, будто собаки в ту ночь не было в доме, поскольку, войдя в холл, я первым делом увидел нашу сучку Жюли. Я спросил дочь, лаяла ли собака, и дочь ответила, что нет. Я забыл уточнить, что вместе с дочерью мы обошли все комнаты бунгало, пытаясь выяснить, каким образом проникли грабители, и я обнаружил, что дверь, ведущая из чулана на веранду, была открыта. Я заметил, что моя постель перевернута вверх дном, а простыня исчезла. Позже ее нашли в чулане. Накануне вечером, передавая жене ежемесячную сумму на хозяйство, я призвал ее к осторожности, напомнив, что в окрестностях Агры орудуют разбойники. Я никого не нанимал для убийства своей жены. Грабители убили ее и завладели деньгами, которые я передал. Известно, что долгие годы моих детей настраивали против меня, но я невиновен в том, в чем они меня обвиняют.

Он утверждал, что Абдул Латиф тоже лжет - из простой злопамятности, ведь Кларк сурово обходился с ним на службе в госпитале. Что же касается показаний миссис Фулхэм о смерти ее мужа, они тоже лживы, так как были даны от любовной досады.

Настал черед Абдула Латифа. Он изъяснялся пространно и очень тихо, постоянно запинаясь и глухо кашляя.

— Мемсахиб Кларк была убита присутствующим здесь Моханом - мясником по профессии, которого специально нанял Сукха. Мохан взял с собой саблю с коротким клинком, которую хорошо наточил на камне, а затем погладил и поцеловал, как женщину. Сначала мы спрятались в строящемся доме, и Мохан с Сукхой потребовали денег, пригрозив меня убить: я пообещал, что им обязательно заплатят завтра, но сам испугался. Около часа мы добрались до бунгало мистера Кларка. Я дожидался под верандой, пока эти двое обошли дом с тыла. Внезапно залаяла Жюли, но в ту же минуту подъехал мистер Кларк на велосипеде. Сукха попросил убрать сучку, сахиб вошел, взял Жюли за ошейник и отвел в старый курятник. Потом мистер Кларк ушел, и мы проникли в дом. Мохан спросил меня, кто из двух женщин миссис Кларк, и я показал сквозь стеклянную дверь. В комнате мистера Кларка стояла лампа, и Сукха взял ее, чтобы посветить Мохану. Они хотели, чтобы я тоже вошел в комнату, но я испугался, что меня узнают. Тогда Мохан взял простыню и накинул мне на голову. Но я опять-таки остался в холле, хотя и видел все в дверной проем: Сукха держал лампу, а Мохан ударил мемсахиб саблей. Мемсахиб вскрикнула, и тогда он ударил еще раз. Мисс-сахиб тоже закричала, а мы убежали по неосвещенной дороге. Эти двое снова потребовали деньги, но я сказал, чтобы они не волновались: им заплатят завтра. На следующий день они ждали у госпиталя, но сахиб Кларк так и не появился, поэтому Сукха пошел к миссис Фулхэм...

Свидетели сменяли друг друга у барьера, и каждый выливал целые ушаты желчи и помоев. Мод Кларк была вся в белом, с презрительно искривленным ртом. Ее братья тоже обвиняли отца и вдохновенно описывали горестную жизнь Джойс Кларк. Потупив взор, Букш поведал о виденном и слышанном. Кэтлин Фулхэм - девочка с пепельным лицом в тени огромной шляпы. На миг Августе даже померещилась одна из тех брайтонских проказниц: плетеная будочка, черные чулки с приставшим песком, тяжелые белые платья и голени... А затем вдруг - безжизненные голени куклы в украшенных красным войлоком молескиновых ботинках, которые все качались и качались; вывернутые внутрь ступни, грубо остриженные ножницами волосы. Кукла висела на корсетном шнурке. Висела она высоко, а шнурок был коротким.

***

— Мой отец тоже сидел в зале и не пропустил ни одного заседания. Он говорил, что это было весьма драматично, хотя все знали, что сюрпризов, скорее всего, не будет. Вина казалась столь явной!.. Но заметьте, без писем миссис Фулхэм доказать ее было почти невозможно. Ну, или скажем так, трудно.

— А показания свидетелей?

— Разумеется. Мой отец всегда говорил, что самыми ужасными были показания малышки Фулхэм. Судья вначале спросил, хорошо ли она понимает, какие тяжелые последствия может повлечь за собой преднамеренная ложь, и настойчиво повторил свой вопрос. Но, описывая ту ночь, в которую умер ее отец, девочка не лгала... На вопрос о том, почему она сначала рассказала все мисс Роксане и мисс Вивиане, малышка дала вполне правдопобный ответ: едва зашла речь о смерти отца, она тут же заявила, что мать лжет - отец вовсе не просил Кларка позаботиться о его родных. Тогда две пожилые учительницы расспросили малышку подробнее. Все было очень логично.

— А ее саму?.. Миссис Фулхэм... Вы ее не помните?

— Нет, что вы, я был слишком маленьким. ..Нов описаниях отца она всегда представала как... живая... Она сидела там же, где и вы... Всегда на одном месте, в огромных шляпах с розово-табачной вуалью... Платья тоже были табачно-розовые...

— А пряжка с изумрудом?.. Она по-прежнему в вашей семье?

Лицо доктора помрачнело.

— Я вам не рассказывал?.. Моя сестра, ее муж и трое детей погибли во время восстания 1946 года...[249] Их дом разграбили...

— Простите. ..Яне знала...

— Ничего страшного...

Затем они переводят разговор на другие темы - как, например, Европа, куда скоро возвращается Хемлок.

***

— Почему ты не ешь, Эдвард?

Инспектор Эдвард Смит рассеянно вертел ложкой в тарелке с маллигатони.

— Суп сегодня очень вкусный, - холодно заявила миссис Смит, не сводя с мужа глаз.

— Гм... Аппетита нет... Жара...

Супруга презрительно и слегка раздраженно щелкнула языком. Смит вздохнул. «Маллигатони такой острый, что перебивает любой вкус... Недаром миссис Фулхэм говорила... С этими женщинами всегда держи ухо востро... Моя уж точно добротой не отличается... Какая гадость... Маллигатони, священная индийская стряпня, очень острая, да уж... Проглотишь что угодно, и не заметишь...»

— Дело передали в Верховный суд Аллахабада, - сказал он.

— Да ты что?.. Жаль... Жаль, что не сможем ходить на заседания. Как бы то ни было, она меняется не по дням, а по часам.

И это была правда. Сначала волосы выпадали понемногу, но вскоре начали лезть целыми пучками. Августа попросила, чтобы их остригли, но в ответ услышала лишь неопределенное согласие. Без ножниц она не могла сделать это сама, и каждый день, целыми днями, на плечи, колени и пол осыпались длинные каштановые пряди. Августа плакала и подбирала их, но все спутывалось и покрывалось пылью. Она решила больше не расчесываться, но от этого стало еще хуже: волосы сбивались в колтуны, похожие на гнезда, слипались в комья, напоминавшие огромных коричневатых пауков. Зёркала ей не давали, но, беспрерывно, с маниакальным упорством ощупывая череп, Августа убеждалась, что жестокое облысение прогрессирует.

Терзаемая ненасытным голодом, она жадно глотала жуткую тюремную баланду. Толстел не только живот, где порой шевелился зародыш, но и все тело - так раздувается от воды губка.

Аллахабадская тюрьма сильно отличалась от агрской, хотя обе и были крепостями. По запутанным коридорам, вестибюлям, залам, галереям, проходам и террасам, внезапно приводившим к башням, в которых взмывали ввысь винтообразные ступени с загадочными лабиринтами в глубине, вы попадали на каменную площадку с маленькой лестницей на крышу. Эта лестница напомнила Августе чердак, хотя взбираться было гораздо труднее, поскольку высота ступеней превышала их ширину, а проход был чересчур узким. Дверь обита гвоздями величиной с орех, в виде цветочных венчиков, площадь камеры - всего лишь несколько квадратных футов, но в забранное толстенной решеткой отверстие лился свет, причудливо отражаясь белеными стенами цвета розового шанкра со следами от раздавленных паразитов. Красная стена перерезала безудержный небесный ультрамарин и рассекала надвое беседку справа: Августа могла рассмотреть лишь одну ее колонночку. В окно проникал ночной холод, и порой слышалось уханье совы, приманиваемой светом из караульных помещений. Опорожняемый времени от времени thunder-box, соломенный тюфяк да тонкое одеяльце - вот и вся обстановка, на которую могла рассчитывать британская подданная.

Согласно правилам приличия, миссис Фулхэм должны были охранять не солдаты, а специально назначенная тюремщица. Миссис Флоренс Грей была евразийкой. Почти карлица, со смугловатой кожей, в странной, не то церковной, не то военной униформе, она размахивала связкой огромных ключей, казавшейся утрированным цирковым реквизитом - наподобие клоунских приспособлений. Миссис Грей весьма оживленно жестикулировала и отличалась говорливостью. Августу отвлекала ее болтовня, хотя выбор тем был весьма ограничен и сводился к выпадению прямой кишки, которым страдал супруг миссис Грей - тоже метис, а по профессии таможенник. Пару раз она тайком проносила фрукты - это одолжение, вероятно, повлекло за собой неприятности, так как в один прекрасный день миссис Грей окончательно заменили на миссис Джэксон - англичанку с незапоминающейся внешностью, если не считать ее стоп, толстых и громоздких, слово утюги. Англиканский священник с ароматом кофе изо рта пришел побеседовать с Августой о Боге, но, отказавшись от роли невинной жертвы, она шокировала преподобного отца такими речами:

— И все из-за какой-то горстки мышьяка... Столько шума из-за капельки яда... Из-за горсточки мышьяка... Взгляните: у меня выпали волосы... Словно я сама приняла мышьяк...

Августа часами лежала неподвижно, свернувшись клубочком на тюфяке и, хмуря брови, пыталась разгадать загадку. Она старалась вспомнить все, что могло накликать беду: взгляд Кали-Дурги, зеленый отблеск изумруда, а самое главное, неотвязное прозвище «Джимова дочка»... Хотя нет, скорее уж, вальс (ведь когда-то давно в Хаммерсмите миссис Гамильтон научила ее танцевать) - «нас пленяет, опьяняет дивный миг»: Генри Кларк - вот кто накликал беду. Счастье и горе казались абсолютными величинами, вторгающимися в человеческую жизнь по капризным велениям судьбы. С помощью хитростей и чар можно притянуть первое и отогнать второе, но эти приемы еще нужно знать. Августа их не знала и теперь устремлялась в пучину бедствий, самым жестоким из которых были показания Кэтлин. Августа, конечно, замечала, как дочь ревновала ее к Кларку, но даже предположить не могла, что в девочке вспыхнет подобная ненависть. Именно ненависть, ведь Кэтлин прекрасно понимала, о чем говорит, и вполне могла бы промолчать. Маленькая гнида... Точь-в-точь как тогда в Брайтоне...

Верховный суд заседал в зале с тридцатифутовым потолком, тонувшем в бескрайней темноте, откуда фестончатыми шторами, покрытыми вековечной пылью гобеленами ниспадала паутина. Целый мир - затейливая галактика с произвольно пересекавшимися путями и растянувшимися бархатистыми завесами, где пауки с физиономиями инопланетян свысока взирали на человеческую суету. Эти грозные паруса слабо колыхала издыхавшая панкха, помавая своим большим крылом, ее шнурок без конца выписывал одну и ту же траекторию. Судьи восседали за столом, покрытым зеленой скатертью - явно из бильярдного сукна, придававшего ему пошлый, даже непристойный вид. Расставили в ряд графины и стаканы: уже наступил февраль, и неожиданно могло потеплеть. Извращенное воображение ремесленников украсило скамью подсудимых в ложноренессансном стиле - веселыми и кривляющимися рожами, угрюмыми химерами, страдающими гарпиями, не говоря уж о зарослях цветной капусты посреди листьев сельдерея и скачущих фавнах, плавно переходивших в акантовую вязь.

Миссис Джэксон усадила за этим игривым фасадом Августу в саржевой юбке табачного цвета, ставшей отвратительно узкой, и в высоко застегивавшейся блузке. Лысую голову покрывал тропический шлем, завешенный золотисто-розовым газом и затенявший лицо. Кларк сидел рядом - весь в черном.

Председатель, сэр Генри Ричардс, с надменными розовыми глазами, открыл судебное разбирательство: корону представляли мистер Райвс, сэр Чарльз Росс Элстон и мистер Малкольмсон, Кларка защищали мистер Говард и мистер Чин, Августу - мистер Пирсон и мистер Сорабджи.

Весь первый день заняло чтение показаний, и суд удалился еще до его окончания. На следующий день прокурор сообщил присяжным о намерении перейти непосредственно к фактам, минуя предварительные замечания. Он призвал сосредоточиться на ценных свидетельствах и уликах, большую часть которых составляли отрывки из писем миссис Фулхэм к Кларку. Эту переписку - предмет скандала, камень преткновения - еще раз зачитали и обсудили, пояснили и разжевали каждую фразу, хотя этот тщательный анализ был пока лишь подготовкой.

«Я и не думала, что буду так сильно тосковать по мужу», - написала Августа незадолго до того, как предложила найти новое средство его уморить. Присяжные даже не пытались постичь психологию, ответственную за подобное противоречие, ибо это выходило за рамки их компетенции. Никто не задавался вопросом: раз миссис Фулхэм убила своего мужа, возможно, это был единственный способ спастись от равнодушия? Вместо того чтобы погубить супруга путем преступного бездействия, она предпочла навсегда забальзамировать его в благоуханной подземной гробнице убийства: «Yet each man kills the thing he loves...»

Разбирательство забуксовало, когда суд попытался добиться хронологических свидетельств от туземцев, которые смотрели на часы, точно в окуляр телескопа: как и у дядюшки Фреда, их жизнь протекала совсем в ином темпе, нежели у британских судей.

Тогда инспектор Смит доложил о проведенном у миссис Фулхэм обыске, а суперинтендант Уильямсон подтвердил свои первоначальные показания. Судебно-медицинский эксперт рассказал о результатах химической экспертизы. Исследовав внутренние органы на предмет наличия различных алкалоидов, например, стрихнина, атропина или гельсемина, он ничего подобного не обнаружил. Исследование же костей, напротив, выявило большое количество мышьяка, и вполне возможно, что его содержание было еще большим, до тех пор пока яд частично не разложился. Обвинение разобрало по косточкам противоречия в показаниях свидетелей и подсудимых, особо подчеркнув мнимый диагноз Кларка в связи с кончиной Эдварда Фулхэма. После чего вдруг поднялся огромный шум, все эксперты заговорили одновременно, при этом каждый старался перетянуть внимание на себя. Как только восстановилась тишина, сэр Генри Ричардс обратился к Августе:

— Миссис Фулхэм, вы услышали свидетельства, касающиеся предполагаемого убийства вашего мужа. Хотите ли вы что-нибудь сказать?

— А что я могу сказать?

— В большинстве своих писем вы сожалеете, что «тонизирующие порошки», как вы их называете, действуют недостаточно эффективно, и просите у мистера Кларка каких-либо средств для ускорения криза. Как вы это объясните?

— Тонизирующие порошки принесли мистеру Фулхэму немало пользы.

— Тем не менее, в своих письмах вы об этом сожалеете. В таком случае как вы можете объяснить свои жалобы по поводу лекарства, улучшающего его здоровье?

— Я хотела сделать так, чтобы ему просто слегка нездоровилось.

— В своих письмах вы предлагаете устранить и миссис Кларк. Можете ли вы дать этому объяснение?

— Нет.

— В одном из своих писем вы убеждаете Кларка не избавляться от миссис Кларк, пока не пройдет некоторое время, чтобы это не показалось подозрительным. Можете ли вы это объяснить?

— Конечно. Я не хотела, чтобы мистер Кларк навредил своей жене - как в этом, так и во многих других случаях.

— По свидетельству вашей маленькой дочери, ваш муж перенес тяжелый рецидив, сопровождавшийся рвотой, сразу после того, как вы накормили его ужином.

— В еде не содержалось ничего вредного, но перед ужином мистер Кларк дал моему мужу какое-то лекарство.

— Вы признаете, что видели, как в тот вечер Кларк сделал вашему мужу подкожную инъекцию. Можете ли вы дать объяснение?

— Я видела, как мистер Кларк сделал укол: он даже показал мне пузырек.

— Желаете ли вы сделать заявление или что-либо сказать по поводу услышанных свидетельств?

— Нет.

Сэр Генри Ричардс вздохнул и призадумался: слушание дела уже стоило немалых трудов - а сколько хлопот еще предстоит в будущем!

Сэр Чарльз Росс Элстон тоже вздохнул: ах, как невовремя приключился этот аллахабадский процесс - из-за него придется пропустить в этом году Кадирский кубок Мирута, а ведь он один из лучших игроков в pig-sticking!

Панкха лениво развеивала запах пыльной паутины, жара усиливалась, а присяжные прели под париками. Накануне Августа попросила разрешения выступить свидетелем обвинения, но ее просьба была отклонена. Как только суд удалился на обед, к Августе подошел сэр Чарльз Росс Элстон:

— Миссис Фулхэм, если я правильно понял, вы не желаете выходить замуж за мистера Кларка?

— Нет, - отрезала она.

***

Хемлок хорошо знает магазин и даже порой туда заглядывает. Привычка замыливает глаз, к тому же когда Хемлок приходит средь бела дня, освещение там совсем другое. Но вечером все преображается - вспыхивает сцена. По-грангиньолевски сменяются декорации. Витрина сияет и торжествует в темноте улицы, существует сама по себе, ради себя самой - все прочее отброшено в небытие. Ужас рядится в огни. Сверкающие под неоном металл и стекло отражают каучук с его непоправимой матовостью, лишая прекрасного блеска красной либо черной краски. Такого рода предметы следует выставлять напоказ, дабы покупатель знал: о нем бепрестанно пекутся, знакомы со всеми его потребностями. Инвалидное кресло с «поднимающимся на зубчатых рейках туалетом», как гласит табличка. Рейка, подними скорей-ка! Непромокаемые подгузники для взрослых, 60x20 см. Костыли со специально рассчитанным углом наклона.

Хемлок застывает перед витриной - остолбеневшая, раздавленная.

***

Члены суда изворачивались всеми способами, и разбирательство грозило затянуться до бесконечности, как вдруг Кларк сообщил, что желает дать новые показания. Судья допросил его, и лейтенант признался, что отвечал на письма миссис Фулхэм.

— Эти письма доказывают, - сказал сэр Генри Ричардс, - что, в соответствии с вашими указаниями, миссис Фулхэм систематично давала своему мужу токсичные вещества, начиная с 20 апреля 1911 года вплоть до его второго пребывания в госпитале. Можете ли вы объяснить эти факты?

— Конечно, и хочу заявить, что вина лежит полностью и исключительно на мне. Обладая более сильной волей, я подчинил миссис Фулхэм своей власти. Она действовала не по собственному почину, а всего лишь выполняла мои приказания.

— Вы отправляли ей яды?

— Я посылал ей снадобья, которые затем пускались в дело. Миссис Фулхэм действовала под моим влиянием и не несет ответственности за свои поступки. Все совершал я один.

Генри Кларк также признался, что сам предложил перевезти Эдварда Фулхэма в Агру.

— Из ваших признаний, свидетельств маленькой девочки и слуги Букша явствует, что вы ввели Фулхэму какое-то лекарственное средство, когда после ужина ему стало плохо. Письма доказывают, что вы сами и миссис Фулхэм всячески желали мистеру Фулхэму смерти. Поэтому крайне маловероятно, что вы делали ему уколы с целью спасения жизни. Есть ли у вас какое-либо объяснение на этот счет?

— Вначале я просто хотел ослабить его здоровье, чтобы он получил увольнение и надолго уехал из Мирута. Я давал небольшие дозы токсических веществ, но в июле ему стало гораздо хуже, и ко времени приезда в Агру он пребывал в плачевном состоянии - превратился в развалину и вызывал жалость. Тогда я решил избавить его от страданий и дал за ужином четыре драхмы антипирина: это

его и добило. Что касается сделанных мною инъекций дигиталина и стрихнина, их дозы были слишком малы и не могли нейтрализовать воздействие антипирина на сердце.

— Вы хотите сказать, что внезапно решили спасти ему жизнь из жалости?

— Вовсе нет. Уколы должны были просто создать видимость, что я предпринимал какие-то меры. Я знал, что в таком состоянии уже ничем не помочь. Но убили его не уколы...

— Если я правильно понимаю, вы совершили в ту ночь преднамеренное убийство?

— Я знал, что Фулхэм уже не поправится, и решил избавить его от мук. Сжалился над ним... Я признаю себя виновным во всем.

— Вы больше ничего не хотите сказать?

— Нет, больше ничего.

Кларк набил себе цену, придумав собственную легенду и выставив себя героем: он, конечно, злодей, но зато джентльмен - все, кто отказывал «полукнигам» в благородстве, оказались посрамлены. Он был очень доволен собой.

Обвинительное заключение составили без малейшего труда - защитительная речь в пользу Кларка была заранее обречена на провал. Адвокаты Августы пытались хоть как-то выстроить ее защиту, но в итоге ограничились неубедительной теорией чужого влияния. Мистер Сорабджи без конца возвращался к намерению разорвать отношения, которое миссис Фулхэм неоднократно высказывала. По его словам, подсудимая виновна не в убийстве, а только в покушении, так как давала мужу лишь слабые дозы препаратов, не зная, насколько они вредны.

Защитительной речи мистера Сорабджи недоставало воодушевленное™, томительно скрипела панкха, и потные лбы чесались под париками. Судебный процесс по делу об убийстве Эдварда Фулхэма подошел к концу, Генри Кларк и Августа Фулхэм были изобличены в предумышленном убийстве. Пару дней спустя Верховный суд Аллахабада вынес свой вердикт и относительно убийства Джойс Кларк. Двое любовников, обвиненных в подстрекательстве к убийству, признали свою вину. Судья обратился вначале к Кларку:

— Принимая во внимание, что в результате первого судебного процесса присяжные признали вас виновным в убийстве мистера Эдварда Фулхэма, и поскольку свидетельства обвинения исключают возможность любого другого вердикта, суд приговаривает вас к казни через повешение вплоть до наступления смерти. Принимая во внимание, что во время нынешнего судебного процесса по делу об убийстве вашей супруги вы сами признали себя виновным, вы уличаетесь в подстрекательстве к убийству, и суд приговаривает вас к казни через повешение вплоть до наступления смерти.

Кларк спокойно выслушал приговор. Затем встала Августа, и судья обратил к ней надменные розовые глаза:

— Миссис Фулхэм, вслед за мистером Кларком вы также признаетесь виновной в убийстве вашего супруга. Суд приговаривает вас к казни через повешение вплоть до наступления смерти. По данному же делу, учитывая, что вы сами признали себя виновной, вы уличаетесь в подстрекательстве к убийству, и суд приговаривает вас к казни через повешение вплоть до наступления смерти.

Августа заревела навзрыд и рухнула на скамью. Мистер Пирсон попросил вызвать доктора Сирнса, ассистента гражданского хирурга. Этот высоченный человек смущенно засвидетельствовал перед судом, что миссис Фулхэм беременна. Затем мистер Пирсон привлек внимание суда к пункту 382 Уголовно-процессуального кодекса, и сэр Генри Ричардс вновь обратился к Августе, лукаво поглядывая розовыми глазами из-под низко нависшего парика:

— Миссис Фулхэм, как выяснилось, вы ждете ребенка. Таким образом, вовсе не по причине каких-либо смягчающих обстоятельств, касающихся обоих убийств, а учитывая ваше состояние и лишь только по этой причине, я заменяю смертную казнь за убийство вашего мужа на пожизненное тюремное заключение. А по второму делу об убийстве миссис Кларк - исключительно по тем же причинам - я также заменяю смертную казнь на пожизненное тюремное заключение.

Взор Августы навеки застыл, пожизненно прикованный к рукам сэра Генри Ричардса. Она тотчас их узнала, особенно правую: в том давнем сне она демонстративно запирала засовы, которые Августа пыталась отпереть. Образ прочно засел в памяти: огромные старинные запоры на двери, типично индийской формы, скользившие в кольцах (а теперь - в скобах) задвижки. Когда Августа наконец вышла на свободу, эта отделенная от тела рука, неизвестно кому принадлежавшая, вырвалась из небытия и вновь заперла дверь. Пожизненно - значит, на веки вечные. Глэдис Гамильтон ошибалась, полагая, что сны лишены всякого смысла.

Когда осужденные покинули зал, начался суд над убийцами Джойс Кларк. Все трое не признавали свою вину, и разбирательство длилось четыре дня, после чего Сукха и Мохан были единодушно признаны виновными в убийстве и приговорены к повешению.

Абдула Латифа оправдали как свидетеля обвинения, но спустя две недели его изуродованное тело было найдено на куче мусора. Там уже пировали галки.

***

«Не хотелось бы мне оказаться на ее месте», - думает Хемлок, рассматривая под лупой выцветшую сепию, откопанную специально для нее доктором Налом Нахаром. Разумеется, доктор может ошибаться, ну или он просто решил порадовать Хемлок случайной старой фотографией. Изображение очень размытое. Хемлок сидит за поддельным чиппендейлом в столовой с продавленными стульями: заплесневелый плюш времен Фулхэмов ныне сменила пластмасса, продырявленная крепежными гвоздями. Панкха исчезла еще в 1935 году - в центре облупившегося потолка теперь висит неподвижный ржавый вентилятор. Люстру тоже заменили на электрическую, но, подобно своей предшественнице, она отбрасывает на середину стола круг скудного света, оставляя в темноте почти всю комнату. В соседней слышны чьи-то шаги: Хемлок поднимает взгляд, прекрасно зная, что никого не увидит.

На обороте снимка фиолетовыми чернилами, наклонным безликим почерком приспособленки надписана дата: «Мирут, ноябрь 1910 года». На фотографии увековечена загородная прогулка - пикник, пирушка после какого-то спортивного состязания либо государственного праздника. На заднем плане видны два слона, справа - обрезанная половина грузовика. На земле сидят англичане в мундирах. Они сняли тропические шлемы и как один причесаны на прямой пробор. Позади стоят несколько мемсахиб: некоторые в дамских костюмах, другие в блузках и юбках - перетянутые поясами клепсидры. Шлемы и задрапированные газом шляпы огромных размеров: в темноте белеют лишь оскалы.

— Вот она, - говорит доктор Лал Нахар, указывая коротко остриженным сиреневым ногтем на одну из фигурок цвета выдохшейся сепии. Правой рукой она опирается на закрытый зонтик, левая невыразительно свисает вдоль юбки. Ничего, по сути, не видно. Бедная, несчастная женщина... Хемлок кладет лупу на стол, встает и выходит на веранду.

Скоро я покину Индию -Иннндхию, не увижу больше улиц с велосипедами и навьюченными сеном верблюдами, тупиков, где сидят на корточках женщины в черных покрывалах - недвижные, точно тумбы, истуканши.

Резкий порыв ветра задирает ветки акаций, которые свисают со стен, корчатся горбунами.

Вчера или завтра, но только не сегодня. Хемлок удивляется, что самолет все-таки взлетает: поразительно, что из Индии можно вырваться живой. Странная уверенность, что в этой стране нужно умереть, а ты вдруг спасаешься в самый последний момент - а very short shave indeed[250]. В других местах опасность - это всего лишь опасность, но в Индии она усиливается неведомыми факторами.

Сколько неведомых факторов, загадок, тайных связей! Ровно через год, день в день, после смерти Августы Фулхэм землетрясение до основания разрушило Петреллу, а грозившая и поучавшая костяным перстом Смерть (ну да, «Venio sicut fur, beatus qui vigilat») низверглась в бездну вкупе со своей нескончаемой Пляской. Впрочем, какая разница - «до» или «после»? На первый взгляд, одно предшествует другому: голый череп Смерти убегает от плешивой Августы либо преследует Беатриче, так хорошо игравшую в мяч. Где же картины, фрески?.. Беатриче - давным-давно в палаццо Барберини (хотя, как известно, это вовсе не Беатриче). Юдифь и Олоферн нашли пристанище в дордонском замке. Пляску смерти угробили, обратили в пыль. Прах Мари-Мадлен - пепел ее портретов и ее останки - за три столетия развеялся по ветру, Августа истлела в красной аллахабадской земле.

Самолет проходит зону турбулентности. Хемлок представляет, как будет грустить после приезда (но ведь X. еще не в таком уж кошмарном состоянии), воображает свое горе и свою радость: она входит в квартиру, спускается в гробницу, где полумертвый цепляется за живого и плачет.

Хемлок вздыхает и откидывается на спинку - Акинов закрывает книгу.

Самолет качается. Для нарушения зрительного равновесия достаточно оконного стекла, листика под дождем. Невесомость упраздняет всякую длительность, всякое развитие, а также всякое вырождение, и за падением немедленно следует подъем. Икар погружается в пучину - словно метеор, обращенный вспять в центральном хаосе, дротик, насквозь пронзивший ядро Земли, он поднимается из морского ила к сине-зеленому блеску, к белым брюхам акул, воскресает в другом полушарии и выпрыгивает из моря навстречу палящему солнцу.

***

Генри Кларк немедленно обратился к вице-королю с просьбой о помиловании и подал апелляцию самому Георгу V[251], но ходатайство было отклонено. Отправленную лично его величеству телеграмму постигла та же участь. 26 марта 1913 года лейтенант Кларк, единственный офицер Индийской армии, когда-либо приговоренный к казни, мужественно встретил смерть и искупил на виселице свои преступления. Все вели себя сдержанно, даже скованно, как и требовала чрезвычайная ситуация. Кларк спасся от позора безымянной могилы и был похоронен на воинском кладбище Агры - в присутствии детей, нескольких друзей и войскового священника.

Кружась в раскаленном добела небе, вороны и грифы донесли это известие до аллахабадской тюрьмы. Проникнув сквозь стены, оно просочилось в канцелярию суда, в коридоры и в ту комнату, где тюремщики пили чай.

— Вот и все, - просто сказала миссис Джэксон, принесшая Августе обеденный котелок.

Та не ответила. На корсетном шнурке качалась кукла с вывернутыми внутрь ступнями. Теперь уже больше ничего не изменить.

Августа тяжело дышала, округлив рот, точно выброшенная на берег рыба. Схватившись за решетку, она сильно обожгла пальцы, и на покрасневшей коже вскочили волдыри. Незачем было подходить к окну, ведь на улице - раскаленное пекло: адская жара начиналась в марте, бушевала весь апрель и достигала яростного пика в июне. Вода в кувшине была горячая и затхлая, отвратнее прокисшего бульона, и в ней плавали козявки. От стульчака исходило неслыханное зловоние.

Всякий раз, входя в камеру, миссис Джэксон замечала, что Августа лежит на тюфяке и тяжело дышит, разбросав руки и ноги, - одутловатая и сальная, с утонувшими в темно-фиолетовых кругах глазами и вздувшимся от «паучьей болезни» бурдюком живота.

— Вам нехорошо? - с неясной тревогой спрашивала тюремщица.

Августа почти не откликалась. Из-за беременности и водянки она перестала влезать в платья и носила теперь выцветшие, редко стиравшиеся рубашки, которые облепляли тело влажными складками. Но временами, с упрямым и таинственным видом, Августа надевала поверх несвежей рубашки уже посеревший от грязи корсаж, которым очень дорожила по одной лишь ей известной причине. То была большая блузка из бледно-розового шелкового муслина, с кружочками из тисненого бархата и множеством ажурных плиссе, окружавших широкий гипюровый ворот. Этот ворот в виде железного ошейника украшали узоры из переплетающихся кораллов. Приглядевшись, можно было заметить, что орнамент состоит из листвы, кервеля, возможно, дудника или даже цикуты. Это и в самом деле было утонченное изображение цикуты: ниспадающие листья с острыми зубчиками игриво перекрывали друг друга, изогнутые крепкие стебли и зонтички на длинных черенках преображались в накиды и швы. Августа гладила корсаж маленькой рукой с обгрызенными ногтями.

Порой она вспоминала ручей в Танбридж-Уэллсе с его холодной пресной водой: меж закругленными листьями кресс-салата скользили покрытые золотыми глазками саламандры. Рогульник в кожаной шапочке, ряска, листья вероники поточной и дрожавшая в синей тени плакун-трава. А посреди облюбованных лягушками камней лопались жемчужные нити. Она вспоминала закат в камышах и птицу под названием «соловей», которой никто никогда не видел. При мысли о пористом мхе, где увязали ноги, и о гладком холоде ядовитой цикуты Августа пускала между зубами слюну, которая пузырилась на губах и, потрескивая, стекала по подбородку. Хотелось дышать свежим воздухом, гулять под дождем. Хотелось смотреть на летящую в сером небе чайку.

Когда наконец настала пора муссонов, Августа, крича от радости, попыталась просунуть руки между прутьями частой решетки, но сумела выставить лишь кончики пальцев. В начале июля пришел доктор Сирнс. Его высокий силуэт склонился над ней, и врач решил, что миссис Фулхэм будет рожать в военной санчасти, где есть бронированные палаты. Туда ее отвели двое жандармов из местных, и появление арестантки в проходах вызвало буйное веселье у «томми» в домашних тапках, с повязками под съехавшими пижамами.

Лежа на столе, Августа пришла в столь сильное возбуждение, что пришлось усыпить ее хлороформом, поэтому роды обернулись мучительным сном в изредка прорезаемой вспышками темноте.

— Ребенок мертв, миссис Фулхэм... Это был мальчик.

***

Ночью X. снится погруженная в полумрак комната, в открытую дверь проникает свет из коридора. X. видит себя в постели и знает, что еще очень рано, часов шесть утра, и это особенный день. Хемлок появляется против света, но явно повернутая к X. Она в тренчкоте, но размеры дорожной сумки позволяют предположить, что отлучится она ненадолго. Она медленно поднимает левую руку и так же медленно несколько раз машет на прощанье рукой, но X. не отвечает. Торжественный жест, который вполне может быть также манком, таинственным зовом. Хемлок и X. обмениваются прощальными знаками по разные стороны разделяющей их границы, подают друг другу знаки с противоположных берегов Стикса - подают знаки, знаки... Затем Хемлок разворачивается и уходит. X. снится, что в замке скрипит ключ, на лестнице затихают шаги, тяжело захлопывается дверь. X. снится, что это не сон.

***

Она вернулась в ту же старую могольскую камеру и повалилась на тюфяк. Старые пятна на стенах, те же лица на покрытой рыжей коркой стене. У Августы очень сильно болели груди, ведь никто не помогал сцеживать молоко. Она упрямо трясла головой при мысли о мертвом младенце: поделом, поделом, как жаль, как жаль - вдвоем было бы веселей! Августа не догадывалась, что накликала Смерть сама и, сплетя эту длинную цепь, опутала себя ею безвозвратно: Эдвард, миссис Кларк, Генри, сообщники, а теперь и ребенок - этот ряд предстояло замкнуть Августе. Без всяких на то оснований она ждала письма от матери или, на худой конец, от тетушки Мёртл. Но уж они-то написали бы ей в самую последнюю очередь. Состарившиеся и придавленные позором женщины жили затворницами в квартире на Брайд-лейн, холя и лелея свое притворное горе, точно комнатное растение.

— Нет ли для меня письма? - каждый день спрашивала Августа, проводя рукой по черепу.

Помешавшись на ожидании корреспонденции, она так и не додумалась написать сама. Как-то раз ей вручили открытку из Лондона с изображением Ладгейт-Серкус, но почерк был неразборчивым, а подпись нечеткой, так что она не смогла установить отправителя. Это странное послание источало зловоние, обеспокоившее миссис Джэксон и замеченное даже Августой: казалось, оно долго пролежало в мертвецкой.

Вопрос белья и одежды встал ребром. Раздувшаяся от водянки, и бледная, точно пещерное животное, Августа сидела в отрепье на корточках, прикрывая блестящую лысину тряпкой. Пыль застревала в пушке на щеках, как когда-то пудра, покрывая их бархатистой плесенью, мышиным мехом. Остановить менструальную кровь было нечем, и от нее все слипалось. Однажды испачкав руку, Августа оставила отпечаток ладони на стене, древнейшим жестом выразив свою индивидуальность на перегородках первобытного логова: я - это я, я - это моя рука, моя рука в моей крови, кровь - моя, это я...

— Что ты наделала, свинья?.. Грязная свинья! - заорала Джэксо-ниха. - Сейчас принесу тебе ведро воды!..

Но четыре месяца спустя месячные полностью прекратились, и Августа начала раздуваться еще быстрее и чудовищнее.

— Нет ли для меня письма?

Порой она приходила в чувство, но чаще пребывала в забытьи, плутая где-то в беспросветных, безвыходных лабиринтах. Всегда угрюмая и молчаливая, Августа грызла ногти, если, конечно, было что грызть.

— Нет ли для меня письма?

Изредка ее охватывало зловещее веселье: напялив корсаж с потрепанными кружевами, она одиноко вальсировала по камере, неуклюже спотыкалась в туфлях со стоптанными задниками и кокетливо задирала рубашку, демонстрируя голени в синих прожилках:

Нас пленяет,

Опьяняет

Дивный миг...

— Что тут поделаешь, - говорила миссис Джэксон, — коли рассказать врачам, только нарвемся на неприятности.

Подув на чай, она продолжала:

— Сама-то я нанималась стажеркой, так что, если ее отправят в психушку, потеряю работу.

Чуда упоенье

И безумья страсть...

В мае 1914 года жара побила все рекорды. 29 числа, в день своего тридцатидевятилетия, когда на небе властвовали Близнецы, а камера превратилась в сущий ад, Августа Фулхэм внезапно увидела молнию и ощутила удар - луч света проник сквозь глаза и выжег мозг дотла. Она рухнула замертво. Тепловой удар, кровоизлияние в мозг, инсульт. Инсульт. За телом никто не пришел.

«Смерть: Моя ирония непревзойденна».

***

Хемлок складывает тренчкот и кладет его рядом с сумкой в багажную сетку. Хемлок усаживается, утренний поезд с шелковым шуршанием покидает вокзал, и вот он уже мчится сквозь осенние туманы. Туман придаст рейнскому вину крепости, и на полуденном солнце поспеют, дозреют, нальются соком гроздья, еще по-летнему горячие под влажными юбками листвы. Акварельный пейзаж с внезапными полустанками, где светятся абсентом неоновые трубки. На перроне монашка с двойным скошенным подбородком толкает инвалидную коляску слабоумного, ковыляет на костылях старуха, женщина (беременная каким еще чудищем?) несет свой готовый лопнуть живот. Мегафоны изрыгают пророчества. Поезд вновь трогается, разминается с другим - тем, на который Хемлок сядет завтра, затем углубляется в непроглядную мглу, молочно-белую ничейную территорию, потусторонний мир, где не различить даже деревьев. Хемлок это кажется символом неучастия, отказом от общения, стиранием всего, что может быть истолковано, плотной завесой из белой шерсти над таинствами храма. Мир бессмыслен и пуст. Хемлок ощущает эту пустоту и в себе. Она чувствует себя угасшей, не в силах думать, плакать - вообще без сил. Пытается читать, сосредоточиться, по три-четыре раза возвращается к одной и той же фразе, но на глазах - словно стеклянный замóк. Она мысленно выбегает навстречу X., навстречу отчаянию X., навстречу одиночеству X.

Хемлок снова силится перечитать фразу, хмурит брови, но так ничего и не выходит. Тогда она закрывает книгу, откидывается на спинку, безучастно смотрит на безучастный пейзаж. Ничего не решено и не определено, возможны любые выводы, любые неожиданности: вневременное, в высшей степени нереальное состояние колебаний вокруг собственной оси - так колышутся на своих стеблях зубчатые листья бледной, хладной цикуты. Поезд вскрикивает. Вскрикивает сердце. Король-лягушонок. Истина - часть речи, обойденная молчанием. Помнишь? Но, что бы ни случилось, X., immer wirst du bei mir sein, immer, immer, immer...

1

Локуста (? - 68 г. н.э.) - знаменитая римская отравительница. Считается, что ее услугами пользовались императоры Калигула и Нерон, а также мать Нерона -Агриппина Младшая. Принимая небольшие дозы яда, сделалась неуязвимой для отравления. - Здесь и далее прим. Пер.

2

Господи, мы знаем, кто мы такие, но не знаем, чем можем стать (англ.). - У. Шекспир, «Гамлет», акт IV, сцена V, слова Офелии.

3

От англ. hemlock - болиголов пятнистый (Conium maculatum).

4

«Гран-Гиньоль» (1897 - 1963) - парижский театр ужасов в квартале Пигаль, один из родоначальников жанра хоррор. Нарицательное обозначение «вульгарноаморального пиршества для глаз».

5

Колумелла, Луций Юний Модерат (4 н.э. - ок. 7 н.э.) - знаменитый древнеримский агроном.

6

Сделал Таддео Дзуккари (лат.).Дзуккари, Таддео (1522 - 1566) - итальянский живописец, один из мастеров второго поколения «маньеристов».

7

Но убивают все любимых (англ.). - О. Уайльд, «Баллада Редингской тюрьмы» (пер. К. Бальмонта).

8

Лачуги (ит.).

9

«Cum nimis absurdum...» - изданная в 1555 г. булла папы Павла IV, в которой он требовал ужесточения указов об иудеях и переселения их в гетто.

Павел IV (в миру Джанпьетро Караффа, 1476 - 1559) - папа римский в 1555 - 1559 гг. С 1536 г. кардинал и председатель Священной канцелярии (Инквизиции).

10

Пий IV (в миру Джованни Анджело Медичи, 1499 - 1565) - папа римский в 1559 -1565 гг.

Пий V (в миру Антонио Микеле Гислиери, 1504 - 1572) - папа римский в 1566 -1572 гг.

Сикст V (в миру Феличе Перетти ди Монтальто, 1521 - 1590) - папа римский в 1585 -1590 гг.

11

Григорий XIII (в миру Уго Бонкомпаньи, 1502 - 1585) - папа римский в 1572 -1585 гг. Ввел во всех католических странах разработанный священником-иезуитом и астрономом Христофором Клавиусом григорианский календарь.

12

«Двурогий» женский головной убор.

13

Дочка (ит.).

14

Миндальное печенье (ит.).

15

Музей Бриньоль-Гальера, или Музей моды в Париже, расположенный во дворце герцогини де Гальера, построенном в 1878 - 94 гг. архитектором Леоном Жиненом.

16

Полководцы (ит.).

17

Григорий VII (в миру Гильдебранд, 1020/25 -1085) - папа римский в 1073 -1085 гг.

18

В последний момент (лат.).

19

Как правильно держать перо (лат.).

20

Пирожки с яйцами и изюмом (ит.).

21

Помни, кто во цвете лет, -

Юн не будешь бесконечно.

Нравится - живи беспечно:

В день грядущий веры нет (ит.).

Лоренцо Медичи, «Вакхическая песня», пер. Е. Солоновича.

22

Овечий сыр (ит.).

23

Джованни Пьерлуиджи да Палестрина (1525 - 1594) - итальянский композитор, глава римской полифонической школы.

«Благословен грядущий во имя Господне» (лат.).

24

Ранообразие приятно (лат.).

25

Паралипсис - риторическая фигура, умышленное опущение того, на что желательно обратить особое внимание.

26

Апостолическое послание папы, направленное по его инициативе без предварительного запроса мнений.

27

Отк. 17, 3-4.

28

Браманте, Донато (1444 -1514) - основоположник и крупнейший представитель архитектуры высокого Возрождения.

29

«Агнец Божий, берущий на себя грехи мира, помилуй нас...» (лат.).

30

Голова молочного барашка (ит.).

31

Себастьяно дель Пьомбо (1485 -1547) - итальянский живописец, представитель венецианской школы.

32

Каноккие - местные ракушки.

Мерингата - венецианское пирожное. - Прим. Авт.

33

Вилларт, Адриан (1490 - 1562) - фламандский композитор, основоположник венецианской музыкальной школы.

34

Тягчайщее преступление (лат.).

35

Климент VIII (в миру Ипполито Альдобрандини, 1536 - 1605) - папа римский в 1592 -1605 гг.

36

Генрих IV Бурбон (Генрих Наваррский, 1553 - 1610) - лидер гугенотов в конце Религиозных войн во Франции, король Наварры с 1572 г. (как Генрих III), король Франции с 1589 г. (фактически с 1594 г.), основатель французской королевской династии Бурбонов. Убит католическим фанатиком Франсуа Равальяком.

37

«Свечные» куртизанки (ит.).

38

Лигоцци, Якопо (1547 - 1627) - итальянский живописец и иллюстратор эпохи Возрождения.

39

Болиголов пятнистый (лат.).

40

Люди в маскарадных костюмах, сшитых из старой, но красивой и хорошо сохранившейся ткани. Куаккуэри обычно носили бархатную или шелковую одежду и парчовые или вышитые куртки, а также толстый накладной живот, маленькую шляпу, парик с причудливыми косами и толстощекую маску с маленькими отверстиями для глаз, закрывавшую все лицо (Конрад Мальт-Брен, «Анналы путешествий, географии и истории», 1813).

41

Разновидность помпонов из лент или шелковых нитей.

42

«Сефер Йецира» (ивр. «Книга Творения») - один из основополагающих текстов в учении каббалы, авторство которого традиционно приписывается Аврааму.

43

Джакомо да Виньола (1507 - 1573) - итальянский архитектор позднего Возрождения.

44

Амурчики (ит.).

45

Поцелуй меня, жизнь моя, пока я еще не умер...

Сделай из своих поцелуев цепочку,

Которая от губ дойдет до моего сердца

и расположи ее на своем языке, душенька сирена... (ит.).

Первая строка встречается в старинном сборнике мадригалов Ипполито Сабино «Symphonia angelica», 1594 (пер. Т. Баскаковой).

46

«Король-лягушонок» (нем.), сказка братьев Гримм.

47

Мадам д’Онуа, Мари-Катрин (1651 - 1705) - французская писательница, одна из авторов классической французской сказки.

48

Битва при Лепанто 1571 г. - крупнейшее сражение между силами Священной Лиги, куда входили Испания, Венецианская республика, войска папы римского, Мальтийского ордена, Генуи, Сицилии, Неаполя, Савойи, Тосканы и Пармы, и противостоящим им флотом Османской империи. Положила конец турецкому могуществу в Средиземноморском бассейне.

49

Благородный этаж (ит.).

50

Ребек - старинный струнный смычковый инструмент.

51

«Се, иду как тать: блажен бодрствующий» (лат.). Отк. 16,15.

52

Алатиэль - персонаж 7-й новеллы 2-го дня «Декамерона» Дж. Боккаччо.

53

Джиральди, Джованни Джанбаттиста, по прозвищу «Чинцио» (1504 - 1573) - итальянский писатель, поэт и драматург. Его новелла «Венецианский мавр» послужила источником шекспировского «Отелло».

54

«Орбекке» (1541) - первая итальянская классицистская трагедия, написанная Ч. Джиральди. Изобилует кровавыми убийствами и извращенной жестокостью.

55

Бродетто - рыбный суп с луком и чесноком, приправленный кислым вином.

Скапече - старинное абруццкое блюдо на основе запеченной рыбы и шафрана.

Поркетта - фаршированный травами и жареный на вертеле молочный поросенок.

56

Дон Хуан Австрийский (1547 - 1578) - испанский полководец, незаконный сын Карла V и Барбары Блуменберг, дочери регенсбургского бюргермейстера. В битве при Лепанто разбил турецкий флот наголову.

57

Али-паша Муэдзинзаде (ум. 1571) - глава турецкого флота в битве при Лепанто.

58

Банделло, Маттео (1485 - 1561) - выдающийся итальянский новеллист. Из его новеллы «Ромео и Джульетта» Шекспир почерпнул сюжет для своей трагедии.

59

«...взором светел,/Но бровь была рассечена рубцом» (ит.). - Данте Алигьери, «Божественная комедия», описание Манфреда (пер. М. Лозинского).

60

Альд Мануций (1449 - 1515) - итальянский гуманист, издатель и типограф, работавший в Венеции.

Тассони, Алессандро (1565 - 1635) - итальянский писатель и поэт.

Марино, Джанбаттиста (1589 - 1625) - знаменитый итальянский поэт, один из крупнейших представителей поэзии барокко.

61

Произведение живописи или рельеф круглой формы.

62

Персидская царевна, упоминаемая Плутархом. Обожала казнить своих любовников мучительной смертью, принося их в жертву темным демонам.

63

Рени, Гвидо (1575 - 1642) - итальянский живописец болонской школы. В XIX в. считался автором «Портрета Беатриче Ченчи» в палаццо Барберини, но в наше время полагается авторство неизвестного художника из круга Рени.

64

Беллмер, Ханс (1902 - 1975) - немецкий график, скульптор, фотохудожник, книжный иллюстратор, писатель. Известен прежде всего эротическими образами деформированных кукол.

65

Бенн Готфрид (1886 - 1956) - крупнейший немецкий поэт-экспрессионист, эссеист и новеллист.

66

«Собственная двойная жизнь всегда была мне весьма приятна - более того, я сознательно культивировал ее всю свою жизнь» (нем.).

67

Рикотта - разновидность творога. - Прим. авт.

68

Скоро, довольно живо (ит.).

69

Бирс, Амброз Гвиннет (1842 -1913) - американский писатель и журналист, автор юмористических и «страшных» рассказов.

70

Для вида (лат.).

71

Укрепленный коридор (ит.).

72

Карточная игра наподобие покера, очень популярная в Европе в XVI-XVII вв.

73

Так называли тех, кто «руководил» общественным мнением, будь то редакторов газет или корреспондентов государева двора. - Прим. авт.

74

Ямауба («горная ведьма») - чудовищное существо из японского демонического пантеона. Выглядит как страшная, уродливая старуха.

75

Челлини, Бенвенуто (1500 -1571) - выдающийся итальянский скульптор, ювелир, Живописец и музыкант эпохи Ренессанса. Автор известных мемуаров. Был заключен в замке Святого Ангела и сумел совершить невозможное - бежал из тюрьмы.

76

«Неистовый Роланд» - рыцарская поэма итальянского поэта и драматурга Лудовико Ариосто (1474 -1533), оказавшая большое влияние на развитие европейской литературы Нового времени.

77

Здесь ко мне приходят, чтобы утешить,

крысы, пауки, (шелковичные) черви, скорпионы -

с таким зловонием, что мне кажется, я разлагаюсь;

клопы, блохи, вши и скорпионы -

еще и они меня окружают:

так что я - в точности как Даниил среди львов (ит.).

Стихи Джакопо Садолето (1477-1547), богослова и поэта, с 1536 г. кардинала, написанные в связи с его посещением императорского двора (пер. Т. Баскаковой).

78

Белец - человек, постоянно живущий в монастыре, но еще не постриженный в монахи (чернецы).

79

Велья - железный треножник в виде пирамиды, наподобие дыбы, на котором ритмично поднимали жертву. Упраздненная Григорием XIII и вновь введенная Павлом V, в реальности велья использовалась непрерывно. - Прим. авт.

80

Камуччини, Винченцо (1771 - 1844) - итальянский живописец и график. Представитель римской школы.

81

«Помилуй нас, Господи» (лат.)

82

Маналья - разновидность гильотины, известная в Италии еще со средневековья. - Прим. авт.

83

Павел V (в миру Камилло Боргезе, 1552 -1621) - папа римский с 1605 -1621 гг.

84

От лечения болезнь только усиливается (лат.).

85

«Мабюз» - прозвище Яна Госсарта (1479 — 1541), нидерландского живописца, графика и резчика по дереву.

86

Лели, Питер (1618 -1680) - английский живописец голландского происхождения, ведущий английский портретист XVII в.

87

Лебрён, Шарль (1619 - 1690) - французский художник и теоретик искусства, глава французской художественной школы эпохи Людовика XIV.

88

Куапель, Ноэль (1628-1707)-французский художник, писавший на исторические темы.

89

Итальянские войны 1494 -1459 гг. - серия военных конфликтов между Францией, Испанией и Священной Римской империей с участием других государств Западной Европы за обладание Италией и гегемонию в Европе.

90

Чакона - старинный медленный танец, известный с конца XVI в.

Бранль - старофранцузский народный круговой танец с быстрыми движениями.

91

Тридцатилетняя война 1618 - 1648 гг. - один из первых общеевропейских военных конфликтов. Война началась как религиозное столкновение между протестантами и католиками Германии, но затем переросла в борьбу против гегемонии Габсбургов в Европе.

92

Герцог де Ла Форс, Жак-Номпар де Комон (1558 -1652) - французский полководец, Маршал и пэр Франции.

93

Диодор Сицилийский (прим. 90 - 30 до н.э.) - древнегреческий историк и Мифограф родом с Сицилии.

94

Калло, Жак (1592 - 1635) - французский гравер и рисовальщик, мастер офорта, работавший в стиле маньеризма.

95

Бюсси-Рабютен (Роже де Рабютен, граф де Бюсси, 1618 - 1693) - французским писатель-мемуарист, родственник и частый корреспондент мадам де Севинье.

96

Плавт, Тит Макций (254 -183 до н.э.) - выдающийся римский комедиограф.

Бэкон, Фрэнсис (1561 - 1626) - английский философ, историк, политический деятель, основоположник эмпиризма.

97

Д’Юрфе, Оноре (1568 -1625) - французский писатель, автор весьма популярного пасторального романа «Астрея».

Гарнье, Робер (1534 - 1590) - французский драматург, последователь Ронсара и «Плеяды».

98

Хоть ненавижу, люблю. Зачем же? - Пожалуй, ты спросишь.

И не пойму, но, в себе чувствуя это, крушусь (лат.).

Катулл, пер. А. Фета.

99

Мандрагора (лат.)

100

Центивелло, центивелло,

Ты хорошая и красивая,

Даришь мне красивую кожу,

Но из-за этого - и большую печаль (ит.).

Песенка из легенды о Св. Лукано, который был отшельником и умер в 440 г. Однажды он встретил женщину по имени Арацца, которая предпочитала молиться» а не работать, за что ее ругали муж и свекровь. Она отдавала еду нищим, а сама питалась только травкой, которая на местном диалекте называлась «центивелло», - Прим. Т. Баскаковой.

101

Сальпинкс - древнегреческий духовой инструмент наподобие трубы.

102

Канси (1653 - 1722) - маньчжурский император из династии Цин. Эра Канси (1662 -1723) - золотой век имперского Китая.

103

Маскарпоне - итальянский сливочный сыр. - Прим. авт.

104

Готлис («высокая основа») - тип плетения шпалер на ручном ткацком станке с вертикально натянутыми нитями основы.

105

Бурдалу, Луи (1632 -1704) - духовный оратор, член ордена иезуитов.

Пьер де Берюль (1575 - 1629) - католический богослов, кардинал, мистик, основатель французской ветви ораторианцев.

106

Декарт, Рене (1596 - 1650) - французский математик, философ и физик, создатель аналитической геометрии и современной алгебраической символики, автор метода радикального сомнения в философии, механицизма в физике.

Гассенди, Пьер (1592 - 1655) - французский философ, математик, астроном и исследователь древних текстов.

107

«Цинна» (1641), «Полиевкт» (1642), «Смерть Помпея» (1644), «Золотое руно» (1660) - пьесы Пьера Корнеля (1606 - 1684), французского драматурга, «отца Французской трагедии».

108

Буало-Депрео, Никола (1636 - 1711) - французский поэт, критик, теоретик классицизма.

Мадам де Севинье (Мари де Рабютен-Шанталь, 1626 - 1696) - французская писательница, автор «Писем» - самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия.

Мадлен де Скюдери (1607 - 1701) - французская писательница, представительница прециозной литературы.

109

«Король-солнце» - прозвище Людовика XIV Великого (1638 - 1715), короля Франции и Наварры с 1643 г.

110

Людовик XIII Справедливый (1601 -1643) - король Наварры и Франции с 1610 г., из Династии Бурбонов.

111

Супервест - верхнее парадное одеяние.

112

Мадам Акари, или Мария Воплощения (1566 - 1618) - основательница французского ордена кармелитов.

113

В 1631 г. в небольшом монастыре урсулинок в Лудене разразилась эпидемия одержимости бесами.

114

— Генрих, треснула карета!

— Дело, сударь, тут не в этом,

Это обруч с сердца спал,

Что тоской меня сжимал,

Когда вы в колодце жили

Да с лягушками дружили (нем.).

Братья Гримм, «Король-лягушонок, или Железный Генрих», пер. П. Петникова.

115

Сент-Аман (наст. имя Антуан Жерар, 1594 - 1661) - французский придворный поэт.

116

Франсуа ле Метель де Буаробер (1592 -1662) - французский поэт и драматург.

117

Тальман-де-Рео (1619 - 1692) - французский писатель, автор многотомных скабрезных «Историй».

Клод Ле-Пти - поэт-пафлетист, или «поэт из грязи», по прозвищу Ветер, любовник Анжелики. Персонаж второй книги «Путь в Версаль» (1958) многотомного романа А. Голон и С. Голон «Анжелика», а также его экранизации - кинофильма В. Бордери «Анжелика в гневе» (1965).

118

Нем язык. Дрожа бормочу. Под кожей

Тонким огоньком пробегает трепет,

И в ушах звенит, и в глазах темнеет -

Света не вижу (лат.).

Катулл, «К Лесбии», 51, пер. А. Пиотровского.

119

Бобрен, Анри (1603 - 1677) - художник-портретист, служивший при дворе Людовика XIII и Людовика XIV.

120

La Sainte Croix - крест господень (фр.).

121

Вуэ, Симон (1590 -1649) - живописец-монументалист, портретист и декоратор.

122

Люлли, Жан-Батист (Джованни Баттиста Лулли, 1632 - 1687) - французский композитор, скрипач, танцор, дирижер и педагог итальянского происхождения. Создатель французской национальной оперы.

123

Кристина (1626 -1689) - королева Швеции, готов и вендов в 1632 -1654 гг., дочь Густава II Адольфа и Марии Элеоноры Бранденбургской.

124

«Посети недра земли; очищением обретешь сокрытый камень...» (лат.). Первые буквы фразы образуют слово vitriol («купорос»).

125

Василий Валентин - легендарный алхимик, предположительно живший в XIV или XV в. Его трактаты получили широкую известность в XVII в.

126

Ван Гельмонт, Жан Батист (1580 - 1644) - химик, алхимик, физиолог, врач и теософ-мистик фламандского происхождения.

127

Глаубер, Иоганн Рудольф (1604 -1670) - немецкий алхимик, аптекарь и врач.

128

Древо Дианы, или Древо Философов - в алхимии обозначение амальгамы кристаллического серебра.

129

Лемери, Никола (1645 -1715) - французский химик, аптекарь и врач.

130

Нинон де Ланкло (Анна де Ланкло, 1615/23 - 1705) - знаменитая французская куртизанка, писательница и хозяйка литературного салона.

131

Гипокрас - напиток из вина с водой, сахаром и пряностями.

132

Боккадор («красный рот»), прозвище Доменико да Кортона (1465 - 1549) - итальянского архитектора, приглашенного во Францию королем Карлом VIII.

133

Габриэль Никола де ла Рейни (1625 - 1709) - первый шеф французской полиции.

134

Двор чудес - в средние века название нескольких парижских кварталов, заселенных нищими, бродягами, публичными женщинами, монахами-расстригами и поэтами.

135

Прокопио деи Колтелли (Франческо Прокопио Куто, 1651 - 1727) - итальянский Шеф-повар родом с Сицилии. В 1686 г. открыл старейшее кафе «Прокоп», которое стало первой литературной кофейней Парижа.

136

Изабелла, Лоренцо - персонажи «Декамерона» Джованни Боккаччо (IV день, 5-я новелла). Изабелла прячет голову своего возлюбленного Лоренцо, убитого ее братьями, в горшке с базиликом.

137

Мантенья, Андреа (1431 - 1506) - итальянский художник, представитель падуанской школы, писавший в жесткой манере.

Галерея Уффици - дворец во Флоренции, где находится один из самых крупных музеев европейского изобразительного искусства.

138

Камбер, Робер (1628 - 1677) - французский композитор, «отец» французской оперы.

139

В пол-листа (лат.).

140

Изменница - следовательно, отравительница (лат.).

141

«Галантный Меркурий» - литературный журнал, издающийся в Париже с 1672 г. и позднее переименованный в «Меркюр де Франс» («Французский Меркурий»).

142

Салеп - напиток, приготавливаемый из клубней пальчатокоренника, использовался как обволакивающее средство при отравлениях и для питания ослабленных больных.

143

Реставрация Стюартов - восстановление в 1660 г. на территории Англии, Шотландии и Ирландии монархии, упраздненной указом английского парламента от 17 марта 1649 г. Новым королем стал Карл II Стюарт - сын казненного во время Английской революции Карла I.

Протекторат отца и сына Кромвелей (1653-59) - переходный период английской истории между Английской революцией и Реставрацией Стюартов.

Великая Чума (1665 - 1666) - массовая вспышка болезни в Англии, во время которой умерло приблизительно 100 тыс. чел., или 20% населения Лондона.

Великий пожар в Лондоне продолжался 4 дня - с 2 по 5 сентября 1666 г.

144

Тайберн-деревня в графстве Миддлсекс, с 119 6 по 1783 гг. являлась официальным местом проведения казней осужденных города Лондона.

145

Герцог Монмутский (1649 -1685) - побочный сын короля Карла II Стюарта.

146

Накрашенные мужчины (англ.).

147

Собор святого Павла - англиканский собор на Ладгейт-Хилл, самой высокой точке Лондона, резиденция лондонского епископа. Сгорел во время Великого пожара 1666 г. и был построен заново по проекту архитектора Кристофера Рена в 1675 -1708 гг.

148

Уайтхолльский дворец - основная резиденция английских королей в Лондоне с 1530 по 1698 гг., когда он сгорел.

Спринг-Гарденз - небольшой публичный парк на части территории Воксхолл-Гарденз.

Воксхолл-Гарденз - большой развлекательный сад в Лондоне, одно из главных мест общественного отдыха с сер. XVII до сер. XIX вв.

Ламбет - боро Лондона на южном берегу Темзы, напротив Вестминстерского дворца.

149

Сент-Джеймский дворец - один из старейших в Лондоне, после уничтожения в 1698 г. Уайтхолльского дворца - основная резиденция королевского двора.

150

Сан-Микеле - остров Святого Архангела Михаила в Венеции, где находится городское кладбище.

Ворота Индии - базальтовая арка в индо-сарацинском стиле, заложенная на морской набережной Бомбея в честь коронационного визита короля Георга V в 1911 г.

151

С сохранением всех улик (лат.).

152

Судьи с корзинами (англ.).

153

Пезибль, Джеймс (ок. 1656 -1721) - французский барочный композитор, живший в Лондоне.

Гальярда - старинный итальянский танец.

Джон Доуленд (1563 -1626) - английский композитор и лютнист.

154

«О, спасительная жертва» (лат.) - один из евхаристических гимнов, написанных Фомой Аквинским.

155

Кольбер, Жан-Батист (1619 - 1683) - французский государственный деятель, интендант финансов, член Французской академии.

156

Вёрджинел - небольшой столообразный клавишный струнный инструмент, разновидность клавесина.

157

Королевский театр Друри-Лейн - старейший из непрерывно действующих театров Великобритании.

158

Джонсон, Бен (1572/73 -1637) - английский поэт и драматург, теоретик драмы.

159

Убийца выйдет наружу (англ.).

160

Французские сладкие блины, приготовленные из тестяного суфле особого состава.

161

Ньивекерк - церковь в Делфте, усыпальница представителей оранской династии. Первым в ней был погребен Вильгельм I Оранский (1533 -1584) - первый штатгальтер Голландии и Зеландии, один из лидеров Нидерландской буржуазной революции.

162

Angelus Domini (лат., «Ангел Божий») - католическая молитв а, читаемая трижды в день.

163

Баллар, Робер (ок. 1525 -1588) - французский композитор. Куранта - придворный французский танец XVI - XVII вв.

164

Фуке, Никола (1615 - 1680) - суперинтендант финансов, выходец из третьего сословия, в первые годы правления Людовика XIV один из самых могущественных и богатых людей Франции.

165

Салад - разновидность шлема.

166

Консьержери - бывший королевский замок и тюрьма на парижском острове Сите, недалеко от собора Парижской Богоматери.

167

Вероятно, Барбье. - Прим. авт.

168

Святитель Лев I Великий (390 - 461) - папа римский в 440 - 461 гг.

169

Секретные духи, якобы приманивающие рыбу, которыми моряки натирали себе ноги.

170

«Господи, отверзи уста мои» (лат.). Строка из «Miserere», переложения 50-го псалма.

171

«Помилуй меня, Боже...» (лат.).

172

«Ла-Вуазен», прозвище Катрин Монвуазен (1640 - 1680) - французской авантюристки и предполагаемой ведьмы. Ла-Вуазен была сожжена на Гревской площади по обвинению в колдовстве.

173

Манчини - итальянская семья, достигшая большого влияния благодаря свойству с кардиналом Мазарини.

Олимпия Манчини, графиня де Суассон (1637 - 1708) - племянница кардинала Мазарини, известная бурной жизнью при французском дворе.

Генриетта Анна Стюарт (1644 - 1670) - герцогиня Орлеанская, младшая дочь Карла I Стюарта и Генриетты Марии Французской.

Маркиза де Монтеспан, Франсуаза Атенаис де Рошешуар-Монтемар (1641 -1707) - официальная фаворитка Людовика XIV.

Дело о ядах - кампания по охоте на ведьм и отравительниц, будоражившая двор Людовика XIV в 1675 - 1682 гг. Ее подоплекой была закулисная борьба военного министра Лувуа с первым министром Кольбером. Инициатором дела о версальских отравительницах выступил шеф парижской полиции Габриэль Никола де ла Рейни.

174

Люксембург, Франсуа-Анри де Монморанси-Бутвиль (1628 -1695) - один из самых успешных французских полководцев старого режима, маршал Франции (1675).

Месье - титул представителя королевского дома Франции при старом режиме, давался родному брату короля, следующему за ним по старшинству.

175

«Славься, Царица» (лат.). Богородичный антифон - песнопение в честь девы Марии.

176

Трагедия «Ченчи» была написана Перси Биши Шелли в 1819 г.

177

Нянька из местных. - Прим. Автора.

178

«Памела, или Вознагражденная добродетель» (1740) - эпистолярный роман английского писателя Сэмюэла Ричардсона (1689 - 1761), родоначальника сентиментальной литературы.

179

Омнибусы с империалом в стиле «садовые скамьи» (англ.).

180

Теннисон, Альфред (1809 -1892) - знаменитый английский поэт викторианской эпохи, носил почетное звание поэта-лауреата, за свои заслуги получил от королевы Виктории титул барона.

Хант, Уильям Холман (1827 - 1910) - английский живописец, один из основателей Братства прерафаэлитов.

181

«Дживс энд Хоукс» - английское ателье мужской одежды, основанное в 1771 г.

Мейфэр - фешенебельный квартал в лондонском районе Вестминстер.

«Атенеум» - литературный клуб в Лондоне и название одноименного литературного журнала, издававшегося в 1828 -1921 гг.

«Уайте» - лондонский джентльменский клуб, основанный в 1693 г. итальянским иммигрантом Франческо Бьянко («Фрэнсисом Уайтом»).

182

Брук, Джеймс (1803 -1868) - первый «белый раджа» Саравака, один из главных героев авантюрно-исторического романа Г. Витткоп «Белые раджи» (1986).

183

Паггари - тюрбан или шарф, обвязываемый вокруг головного убора.

Дуливала - носильщик дули (вала - человек, парень). - Прим. Авт.

184

Хлопай в ладоши, кроха,/На рынке пекут вкусный хлеб... - Прим. Авт.

185

Первоначально - грум; позднее - шофер. - Прим. Авт.

186

Дасара (другое название - Дурга-пуджа) - самый яркий и дорогостоящий индийский праздник, отмечаемый в месяце ашвини (в конце сентября или в начале октября).

187

Небольшая беседка или паланкин, устанавливаемый на слоновьем седле. - Прим. Авт.

188

Клуазонне - название особой перегородчатой эмали.

189

«Шах-Джахан (1592-1666) - правитель империи Великих Моголов (1627-58), обессмертивший свое имя постройкой мавзолея Тадж-Махал.

190

Королевский павильон в Брайтоне - приморская резиденция королей Великобритании, памятник архитектуры «индо-сарацинского стиля» 1810-х гг.

191

Копченая селедка. - Прим. Авт.

192

Джек-Потрошитель/Украл селедку/И спрятал в отцовской тапке (англ.).

193

Индийская медицинская служба. - Прим. авт.

194

Белая куртка со стоячим воротником (тутуп по-малайски означает «закрытый»). - Прим. Авт.

195

Мохур, или «пламя джунглей» - разновидность пуансетии из рода молочай, с крупными алыми цветами.

196

Гёльдерлин, Иоганн Христиан Фридрих (1770 - 1843) - выдающийся немецкий поэт, автор исповедального романа в письмах «Гиперион, или Отшельник в Греции» (1797,1799). Речь идет о Бад-Хомбурге, где жила Витткоп.

197

Закрепленное на потолке большое опахало, приводимое в движение панюсавалой при помощи шнура. - Прим. авт.

198

Двойное виски (букв, «большое виски»), в отличие от чота пег - одинарного (букв, «маленькое виски»). - Прим. Авт.

199

Восстание сипаев 1857 - 59 гг. - мятеж индийских солдат против жестокой колонизаторской политики англичан, который положил конец власти Британской Ост-Индской компании.

200

«Клетки» - бордели.

Черуты - индийские сигары.

Кубок Кадира - соревнования по пиг-стикингу, весьма жестокому виду спорта, при котором всадник всеми способами изводит кабана, после чего закалывает его копьем. - Прим. Авт.

201

«Рыболовной флотилией» называли молодых барышень, которые ежегодно, обычно под материнским присмотром, приезжали зимовать в Индию - в надежде найти себе мужа. - Прим. авт.

202

Тропический шлем. - Прим.авт.

203

«Пенинсьюлар энд Ориентал» - одна из самых известных британских компаний, обслуживающая азиатские рейсы. - Прим. авт.

204

Индийская гражданская служба, членов которой иронично прозвали «брахманами», или «небожителями». - Прим. Авт.

205

От «мадам сахиб». - Прим. Авт.

206

Задница мира (лат.).

207

Уничижительное обозначение европейских купцов, употребляемое британскими официальными лицами. - Прим. Авт.

208

Тонкая шелковая ткань.

209

Кубин, Альфред (1877 - 1959) - австрийский график, писатель и книжный иллюстратор.

210

Мы рождаемся посреди мочи и экскрементов (лат.). Блаженный Августин.

211

Куртелин, Жорж (1858 - 1928) - французский писатель-юморист, член Гонкуровской академии.

Мирбо, Октав (1848 - 1917) - французский писатель, романист, драматург, публицист и художественный критик, член Гонкуровской академии. Представитель импрессионизма и декаданса.

212

Личный слуга (англ.). - Прим. Авт.

213

Двухколесная повозка с установленными спина к спине сиденьями. - Прим. Авт.

214

Привратник, портье. - Прим. авт..

215

Индра - бог-воитель, громовержец, царь богов.

216

Кусок ткани, которым индусы обвязывают бедра; напоминает штаны с большими складками. - Прим. Авт.

217

Аскеты. - Прим. Авт.

218

Шива - олицетворение разрушительного начала вселенной и трансформации, одно из божеств верховной триады, наряду с творцом Брахмой и поддержателем Вишну.

219

Отдаленная провинция. - Прим. авт.

220

Сожительницы из местного населения. - Прим. авт.

221

Полевичка (англ.).

222

Учитель языков. - прим. авт.

223

Очень пряный овощной суп. - Прим. авт.

224

Хансама - повар.

Барфи - сладкое блюдо из сгущенного молока, орехов и сахара. Пакоры - пирожки с разными начинками.

Пап - разновидность марципанов. - Прим. авт.

225

Джин с лаймовым соком (англ.). - прим. авт.

226

Мелкий канцелярский служащий. - Прим авт.

227

Погонщик слона. - Прим. авт.

228

Но... Но... - Прим. авт.

229

Прачка. - Прим. авт.

230

Красноголовый бородастик (англ.).

231

Тхуги, или душители - средневековые индийские бандиты и разбойники, посвятившие себя служению Кали как богине смерти и разрушения.

232

Реки с сезонными руслами. - Прим. авт.

233

Шила-Деви - знаменитое изображение богини Дурги, размещенное в Амбере.

234

Букв, «полкниги». Одно из уничижительных прозвищ англо-индийских метисов. Существует множество вариантов в зависимости от цвета кожи. Термин «англоиндиец», вначале применявшийся к рожденным в Индии англичанам, официально сохранен с 1900 года за евразийцами, хоть и не потерял при этом изначального значения. В общем, все очень сложно. - Прим. авт.

235

Ана - денежная единица, равная 1/16 рупии.

236

Поль Валери, «Морское кладбище» (пер. Б. Лифшица).

237

Гопурам - надвратная башня в ограде индуистских храмов, отличительная черта индийской средневековой архитектуры.

238

Индийские сигареты. - Прим. авт.

239

Бабур (Захириддин Мухаммад Бабур, 1483 - 1530) - чагатайский и индийский правитель, полководец, основатель государства Великих Моголов в Индии (1526). Также известен как поэт и писатель.

240

Бальфур, Артур Джеймс (1848 - 1930) - британский государственный деятель, премьер-министр Великобритании в 1902 -1905 гг.

241

Официант. - Прим. авт.

242

Ганеша - бог мудрости и благополучия в виде полного человека с головой слона и одним бивнем, один из наиболее известных и почитаемых богов индийского пантеона.

Искандер - Александр Македонский (356 - 323 до н.э.), царь Македонии с 336 г. до н.э., полководец, создатель мировой державы, распавшейся после его смерти.

243

Индийские лепешки. - Прим. авт.

244

Катоблепас (от греч. Καταβλέπω) - «смотреть вниз») - мифическое существо с телом буйвола и головой кабана, впервые описанное Плинием Старшим. Своим взглядом и дыханием катоблепас способен обратить человека в камень или убить.

245

Лапилли - мелкие куски лавы, выброшенные во время извержения вулкана.

246

Остинато (ит. ostinato, от лат. obstinatus - «упорный, упрямый») - прием, основанный на многократном повторении в музыкальном произведении какой-либо мелодической или ритмической фигуры, гармонического оборота, отдельного звука.

247

Atropa belladonna - белладонна, или красавка обыкновенная, вид рода красавка семейства пасленовых, Datura stramonium - дурман обыкновенный, растение рода дурман семейства пасленовых, Hyoscyamus - белена, род семейства пасленовых.

248

Букв.: «Есть кто-нибудь?» Так подзывают (или подзывали) прислугу. - Прим. авт.

249

В 1946 г. произошла серия мятежей в Королевских ВВС, а также в Королевском ВМФ в Бомбее, а затем другие мятежи в Калькутте, Мадрасе и Карачи. В 1947 г. произошел раздел Британской Индии на независимые государства доминион Пакистан и Индийский Союз.

250

На волосок (англ.).

251

Георг V (1865 - 1936) - король Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии с 1910 г.

Content

Витткоп Габриэль Хемлок, или яды