Александра Егорушкина

Настоящая принцесса и Наследство Колдуна

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

…Давным-давно, когда на свете все было устроено совсем не так, как сейчас, существовало множество миров, в которых водилась магия. Там жили волшебники и всякие удивительные существа — сильфы, гномы, драконы, да мало ли кто еще. В те времена почти из каждого мира можно было попасть в соседний, а то и не в один — сразу в несколько, и это было по силу даже обычному человеку, не обязательно волшебнику. А еще во многих мирах обитали Хранители городов — они следили за тем, чтобы в оберегаемые ими города не могли проникнуть злые силы. Если Хранитель нуждался в помощи, он всегда мог позвать на выручку другого Хранителя. Надо сказать, что волшебники не всегда знали о том, есть ли в их мире Хранитель, но частенько догадывались и поддерживали его в трудную минуту.

Но мало кто бывал в самой сердцевине всех миров и мало кто знал, что все мироздание держится на маленькой укромной долине среди гор. Через эту долину катила свои воды Река, которая протекала и через все остальные миры, только в каждом мире она носила свое название. В долине круглый год царило лето и щедро плодоносил Сад, где росли волшебные яблоки, что излечивают от любой болезни. В Саду всегда жили Садовник с женой. Состарившись, они выбирали себе на смену другую супружескую пару, молодую, которой тоже предстояло весь век прожить в Саду, потому что, пока есть кому возделывать Сад, во всех мирах будет царить равновесие. А злу путь в Сад был заказан, потому что долина охраняла себя сама, да так надежно, что никаким крепостным стенам не под силу.

Коротая свой век в долине, Садовник с женой вовсе не скучали. Дело в том, что из Сада открывался проход во вторую половинку этого мира — Библиотеку, где собраны все книги на свете, в том числе и волшебные. Так что Садовник был еще и Библиотекарем, и дел у него, сами понимаете, было по горло. Время от времени он пускал в бескрайнюю Библиотеку любопытствующих волшебников, но выносить из нее книги строго запрещалось. А вот попасть в Сад мог только тот из Хранителей или волшебников, кто оказался в беде или кому грозила ужасная опасность. И тогда вход в цветущий Сад открывался в самых неожиданных местах — в лесу во время бурана или прямо посреди бушующего моря.

Что касается волшебных книг, то они водились не только в Библиотеке. Как-то раз один могучий маг — от скуки, а может, из любопытства — создал Белую Книгу, исполняющую любые желания. На ее чистых страницах проступали любые заклинания, какие только пожелаешь. Маг этот — а имя его история не сохранила — вовсе не был злым, просто не подумал, что в руках злодея Белая Книга способна натворить много бед. Правда, на всякий случай маг устроил так, чтобы открыть Книгу мог только обладатель чистой совести. Но злодеи, которые, прослышав о Белой Книге, стремились ее заполучить, легко находили себе подручных и добивались помощи или посулами, или угрозами. Вскоре выяснилось, что страшнейшие чары, которые по силам Книге, — это превратить обычного мага в доппельгангера, то есть в бессмертного колдуна, способного менять обличье, да еще наделенного огромным могуществом.

Многие честолюбивые маги пытались добраться до Книги и превратиться в доппельгангеров. Кому-то это удавалось, но крайне редко и лишь наполовину — бессмертия не добился никто. Чаще злодеям не хватало сил, и Книга сама их уничтожала. Но вот наконец нашелся маг, который подчинил себе Белую Книгу. Был этот Алоис Притценау не просто магом, а талантливым скрипачом и композитором с мировой известностью. Однако и славы, и почестей ему показалось мало, — он пожелал власти над миром. Немощный и старый, скрипач жаждал еще и бессмертия: обидно было умирать, не сочинив всей задуманной музыки.

Затея удалась: скрипач нашел того, кто с чистой совестью открыл ему Книгу. Новоявленный колдун-доппельгангер назвал себя Мутабором и, поскольку после превращения дневной свет стал для него непереносим, укрылся под землей. Там, во тьме, подобно пауку, плетущему паутину, Мутабор выстроил себе Черный Замок — продолжение самого себя, свое убежище. Замок обладал способностью перемещаться из одного мира в другой по воле хозяина. Для начала Мутабор рассчитывал захватить власть в каком-нибудь мире, где скопилось больше всего магии, и надеялся, что Черный Замок пустит там корни. Заманчивых миров было два. Но первый, королевство Зеенландия, где в столичном Амберхавенском университете имелся Магический факультет, — этот мир для коварных замыслов Мутабора не подходил. Белая Книга хранилась именно там, в кунсткамере, да и сам скрипач когда-то преподавал в том университете, благодаря чему сумел добраться до Книги, однако местные маги держались настороже и, появись в Амберхавене доппельгангер с Черным замком, ему было бы несдобровать. А во втором мире, королевстве Радинглен, магии хотя и было предостаточно, но волшебники и все местное население отличались удивительной беспечностью — так спокойно и благополучно текла там жизнь. К тому же Мутабор давно затаил злобу на тамошнего придворного мага Филина, некогда учившегося в Амберхавене. Филин тоже был скрипачом, и однажды его пригласили сыграть волшебную музыку перед королем Зеенландии, а Мутабора не позвали — тогда он уже был стар и болен. С тех пор Мутабор возненавидел Филина и поклялся извести и его, и всех, кто ему дорог.

Долго Мутабор копил силы и даже обзавелся приспешниками, потому что многие коварные намерения легче было воплощать чужими руками, оставаясь в тени. А потом напал на Радинглен, и из города в одночасье исчезли все по-настоящему сильные волшебники, а королевский дракон Конрад струсил и даже не попытался защитить королевство. Но Мутабор встретил достойных противников — даже не волшебников, а молодых короля и королеву, Инго Третьего и Уну Молчаливую. Вдвоем они умудрились увести Мутабора и его приспешников подальше от дворца и из города, в горы, и там, в разгар сражения, помощники Мутабора оказались запечатаны в магический кристалл, которым колдун воспользовался как оружием. Злодей рассчитывал, что, устранив возможных соперников, будет единолично править захваченным Радингленом, но не тут-то было. Уна и Инго после этого сражения бесследно исчезли, и в королевстве их сочли погибшими. Однако и Мутабор был настолько обессилен битвой, что ему пришлось долго еще отсиживаться в Черном замке, пробравшемся в пещеры под самым Радингленом, и постепенно, исподволь, наводить на королевство и его жителей морок. Злые чары уменьшили некогда обширное государство, превратив его в маленький город-королевство, а жители, которые искренне горевали по погибшей королевской чете, начали верить всему, что говорил им ставленник Мутабора — министр двора Гранфаллон. И вскоре опутанные злыми чарами радингленцы уже смотрели на волшебника Филина и королеву Таль, мать пропавшего короля, как на злейших врагов. Но если бы Гранфаллон просто оболгал их, это бы еще полбеды! С помощью колдовских чар Мутабор похитил пятилетнего принца Инго, а Гранфаллон натравил горожан на королеву и волшебника, представив дело так, будто бы это они убили короля и его жену, затем принца, а теперь подбираются и к крошке-принцессе. И тогда Филин с Таль вынуждены были бежать из Радинглена, взяв с собой маленькую принцессу Лиллибет. Они были уверены, что король, королева и принц погибли.

… Завладев Радингленом, Мутабор сразу же попытался найти и дорогу в Сад. Мутабор знал, что, если в долине вместо скромного домика садовника воздвигнется Черный замок, он, колдун, сразу станет властелином всех существующих миров и даже маги Амберхавена будут против него бессильны. К счастью, волшебная долина Мутабору не открылась, но с тех самых пор дорогу в Сад не мог найти уже никто — ни маг, ни простой смертный. И такова была сила мутаборской магии, что даже Хранители стали считать, будто никакого Сада нет и он всего-навсего легенда. От Сада откололась его вторая половина, Библиотека, и превратилась в часть Черного замка. Мутабору удалось пошатнуть основы мироздания: теперь границы между многими мирами закрылись, из Радинглена было никуда не попасть, и даже магам Амберхавена становилось все труднее выбираться за пределы своего мира. А кое-где люди и вовсе позабыли, что такое волшебство… Колдун торжествовал победу: он был уверен, что захват власти над остальными мирами — дело времени.

Но и на этот раз расчеты Мутабора не оправдались. Двенадцать лет продержал он принца Инго в заточении, в Черном замке, без единого лучика дневного света, но так и не сумел сломить волю мальчика и сделать его своим учеником и наследником. А где-то в Петербурге в это время подрастала сестренка Инго, Лиза-Лиллибет, которая тоже, как и принц, была наделена магическим даром. Вместе с волшебником Филином и друзьями она выручила брата из плена, и Инго стал радингленским королем. Прошел год, и Мутабор сделал очередную попытку забрать власть в свои руки. Но новая личина, под которой он явился в Петербург, не обманула Инго с Лизой. Они все-таки победили колдуна, и Мутабор, утратив бессмертие, умер. Но от зловещего паука осталась его пустая паутина — Черный Замок, который стал искать себе место, чтобы пустить корни, а самое главное — искать нового хозяина. Он появлялся то в одном, то в другом мире, вынюхивая, где бы устроиться получше, и везде, где бы ни появлялся Черный Замок, он сеял разрушения…

А самое главное — хотя Замок и был лишен собственного разума, он каким-то образом знал и помнил, кого именно Мутабор хотел видеть своим учеником и наследником.

Пролог, в котором принцессе Радингленской негде поплакать

Лиза со всех ног мчалась по главной дворцовой галерее, глотая подступавшие слезы и ничего не видя вокруг. Бабушка объявила, что после Нового года ложится в больницу!

Лиза задрала нос повыше, чтобы слезы не капали — проверенный способ. Ну куда же все-таки спрятаться?

Подобрав пышные юбки, она пронеслась мимо знакомых мраморных статуй — бородатого старца с агатовым шаром в руках и длинноволосой девы, по плечам которой прыгали белки, тоже мраморные. И встала как вкопанная.

Королевская гардеробная! Как же ей раньше в голову не пришло?

В этот ранний час туда никто не зайдет. И вообще туда никто не ходит, кроме нее, Инго и Бабушки.

Инго в Амберхавене, сдает экстерном выпускные экзамены, а Бабушка… Бабушка у себя. Еще вечером велела Лизе зайти утром перед школой. И объявила, что вставать сегодня не будет.

Она в последнее время то и дело говорит, что устала. Что пойдет полежит. Даже в разгар приготовлений к Новому году. Даже посреди королевских уроков с нудными задачками по экономике и вопросами по истории. Теперь понятно, почему!

Но о том, что она вообще не собирается вставать с постели, Бабушка сказала в первый раз.

Лиза огляделась по сторонам. Вроде бы никто не наблюдает — да и кто может оказаться в коридоре в такую рань, кроме очень уж трудолюбивых домовых? Она приоткрыла тяжелую резную дверь и шмыгнула внутрь, в полутьму.

Правда, в гардеробной обитает переодевальное Зеркало, но можно спрятаться за ним, чтобы не приставало с разговорами.

Именно это Лиза и сделала: умостилась в тесном промежутке между Зеркалом и стеной. Здесь Лева памятной зимой, два года назад, прятал рюкзаки и школьную форму.

Уф.

Лиза шумно выдохнула. Слезы только того и ждали — полились ручьем. Плакать она на всякий случай старалась потише, но все равно сразу стало немножко легче. Правда, мысли по-прежнему путались, как нечесаные волосы.

Что же теперь будет?

С кем поговорить?

Бежать к Филину? Звонить Инго? Зачем? Инго наверняка все прекрасно знает. А приехать не может и вообще не надо его дергать — человек последний экзамен сдает, чуть ли не самый главный, по словесной магии! А если Инго знает, почему ей, Лизе, не сказал раньше? Чтобы не пугать?

Вечно они с ней как с маленькой… Забывают, что ей уже четырнадцать! Они — как с маленькой, а Бабушка — совсем наоборот! Спятить можно!

А Филин?

Бабушка велела — вообще никому ни слова. Сказала — она сама поговорит с кем надо. И потом… при Филине она всегда чудесным образом оказывалась свежа, бодра и в парадном платье. Значит, она очень хочет, чтобы Андрей Петрович ни о чем не догадался.

Значит… значит, все совсем серьезно?

Бабушка, правда, сделала вид, будто ничего особенно страшного не происходит, небрежно бросила что-то про то, что вчера врач назначил ей непонятное «обследование» сразу после нового года. Но у Лизы хватило сообразительности на секунду включить волшебный слух. И то, что она услышала, ее ужасно напугало.

Какой-то тихий-тихий шорох, будто сугроб незаметно оседает на солнце.

Бабушка стремительно слабела. Она даже дышала не так, как раньше. У нее и сердце билось устало, вяло, точно часы, у которых кончается завод. И сама она это чувствовала, но старалась обмануть внучку.

Лиза всхлипнула и уткнулась носом в колени, поцарапав его о жесткую парчу.

Вот и пойми теперь, польза от волшебного слуха или вред. Иногда, конечно, полезно слышать то, чего другие не слышат. Но сейчас, может, лучше было ничего не знать… Ой нет, тогда было бы еще страшнее!

Бабушка сказала, что пробудет в больнице не все каникулы, а два-три дня. А потом вернется в Радинглен, потому что «дел много».

Теперь-то все понятно: и то, почему Бабушка все время наводит во дворце порядок и всеми недовольна, и почему на Инго сердита, и даже на Филина. И «королевские уроки» эти, которые Лизе уже поперек горла стояли, — Бабушка их завела неспроста, вон, даже сказала, чтобы Лиза не смела отлынивать, мол, занимайся самостоятельно или с Гарамондом, пока я в больнице.

— А я-то еще не понимала, зачем они нужны! — шептала Лиза, слизывая с губ слезы.

Да Бабушка просто-напросто готовит ее в королевы! Потому что считает Инго… как это? Отрезанным ломтем, вот. Она сама сегодня так сказала. Мол, в магическом Университете Инго интереснее, чем на троне. И добавила: «Наверно, он скоро отречется от престола». У Лизы было на этот счет другое мнение — если человек собирается отрекаться от престола, то и учится себе преспокойно, никуда не спешит, а не сдает каждый день по два экзамена, чтобы пройти полный курс за полтора года, поскорее получить диплом и заняться государственными делами. Но теперь ясно, почему Бабушка на каждом уроке корила Лизу за бестолковость и твердила «ты уже взрослая, тебе уже четырнадцать, пора разбираться в таких вещах». А Инго действительно говорил, что маг на троне — это не дело… Лиза ни на секунду не могла допустить и мысли о том, что Инго вот так возьмет и все свалит на нее, но Бабушка, видимо, считала иначе. Бабушка часто считала иначе.

Ох, как бы Лизе хотелось сейчас быть именно Лизой Кудрявцевой, а не принцессой Лиллибет! Что бы только она ни отдала, чтобы очутиться дома, на Петроградской, где нет ни кудахчущих фрейлин, ни суетливых слуг, ни вездесущих домовых. Там, кстати, и плакать можно сколько угодно, если есть повод, в ванной, например, а тут просто деваться некуда. Даже здесь, в полутьме гардеробной, пахнущей сухой лавандой, и то никак не забудешь, что ты принцесса. Последнее время Лизе принцессой нравилось быть все меньше, а поводов поплакать становилось все больше, причем с каждым днем. То и дело выяснялось, что настоящие принцессы мало на что имеют право, зато очень много чего должны — двору, подданным, королевству, самим себе… Бабушка только об этом и говорила. Но раньше это было еще терпимо, — и дворцовые церемонии, и тяжелые наряды с кринолинами, и даже несчастные задачки про подушную подать, озимые и яровые. Вот сегодня Бабушка даже похвалила Лизу — впервые за все время, — так и сказала, что Лиза делает успехи и вполне может, например, рассчитать бюджет небольшого королевства на следующий финансовый год. Самый настоящий, с этими, как их, балансом и профицитом. А потом — как будто между делом — сообщила про больницу.

Бабушка знает, что умирает!

И хочет оставить королевство на внуков… Вернее, на внучку — принцессу Лиллибет, Лизу.

Лиза попыталась себе представить жизнь без Бабушки, но у нее ничего не получилось: это все равно что вообразить себе, что с неба исчезнет солнце. Стало так страшно, что она зарыдала в голос, бормоча какую-то невнятицу. Остановиться не получалось.

Внезапно по гардеробной разлилось теплое сияние. Ну вот, Зеркало услышало! Из темноты проступили резные дубовые панели и дверцы многочисленных шкафов (по причине преклонных лет Зеркало не любило дневного света и предпочитало, чтобы окна были закрыты ставнями).

— Кто это тут слезы льет? — надтреснутым старческим голосом поинтересовалось Зеркало. — Никак, апельсинчик мой, Лиллибет? Ну-ка встань, покажись, деточка, уж я тебя утешу!

Знаем ваши утешения, подумала Лиза. Опять предложит новое платье. Не с кринолином, так со шлейфом. Или вообще черное с корсетом и модной шнуровкой — из тех журналов в ярких обложках, которые смеха ради притащила Зеркалу Маргарита (которая, между прочим, с каждым новым визитом во дворец все заметнее держалась как у себя дома). Все это оно делает, конечно, из лучших побуждений, потому что больше никак утешать не умеет, но все равно — глупо! И так эти платья уже девать некуда. Впрочем, прятаться тоже было глупо — ведь здесь и у Зеркала есть уши, ну, или, по крайней мере, слух. Лиза встала, чуть не запутавшись в юбках, и, вытирая слезы, выбралась из-за Зеркала.

— А я-то думаю, кто так жалобно плачет? — продолжало Зеркало. — Лапочка моя, Ваше Высочество, а платочек-то где, что ж вы слезки по личику развозите?

Лиза хлюпнула носом, высморкалась в носовой платок, услужливо выплывший к ней в золотистой дымке из глубин Зеркала, которое спросонья путалось и обращалось к принцессе то на «вы», то на «ты».

— Вот так-то лучше, — удовлетворенно пропело Зеркало, — а то глазки покраснеют. Чем мне тебя, золотце мое, порадовать? Как-никак, новый год на носу, пора гардероб обновлять! Может, новое бальное пла…

— Ой, пожалуйста, ничего не надо! — невежливо перебила Лиза. — Я просто посижу тут немножко… отдышусь и пойду. Мне в школу пора.

— Да? Что ж, дело твое, мандаринчик мой. — Зеркало обиженно вздохнуло, свет его потускнел и задумчиво замерцал.

Лиза топталась посреди комнаты, ища глазами пуфик и не решаясь сесть на пол — а то будет новая лекция о хороших манерах.

— Охо-хо, сколько на свете живу, первый раз молоденькая барышня от нарядов отказывается… — приглушенно забормотало Зеркало. — Или нет, второй… Та еще поноровистее вас была… Прибежала, плюх прямо на пол и ну кулаками по паркету колотить! Аж косы расплелись!

Рот у Лизы приоткрылся сам собой.

— А уж рыдала как! — сокрушалось Зеркало. — Слезы в три ручья, а сама все твердит: «Вот уйду, тогда пожалеете! Прямо сейчас возьму и уйду обратно! Там меня никто не обидит! Я им понравилась, они звали меня остаться!»

— Кто твердил? — осторожно спросила Лиза, от неожиданности перестав плакать. — Когда это было?

— Да почитай уже чуть не тридцать лет назад, лапочка моя… — отозвалось Зеркало. — Она тогда младше вас была. Колотит кулаками да причитает… Я уж стараюсь, стараюсь, одно ей платье, другое, все в кружевах, а она и не замечает… Сил-то у меня тогда поболе было, мастер меня только сладил…

— Кто плакал?! — Лиза тоже чуть не стукнула кулаком — по стене.

— Матушка ваша, королева Уна Молчаливая… — От такого неподобающего тона Зеркало оторопело, а потом пояснило: — Само собой, тогда она еще в воспитанницах ходила, в приемышах, а Молчаливой ее уж потом прозвали. Отплакалась, видать, тогда подле меня, и замолчала, редко-редко когда слово выронит. Ума не приложу, кто это ее обидел! Только, рыжик, ты уж об этом молчок! Мало ли, я лишнее болтаю? Придут еще с молотками по мою душу…

— Нет! Что вы! Совсем не лишнее! — горячо возразила Лиза. Почему-то эта история про плачущую маму ее так потрясла, что она на секундочку едва не забыла про Бабушку. А когда подумала, что надо бы Бабушку расспросить, то сразу вспомнила, почему прибежала к Зеркалу. И мгновенно сникла.

— Спасибо за платок! — упавшим голосом поблагодарила Лиза. — Я пойду, а платья потом…

— Ну пудру хотя бы! Пудру! — взмолилось Зеркало. — Чтобы носик не блестел!

— Ладно, — скрепя сердце согласилась Лиза. — Пудру. Чтоб не блестел.

Из зазеркалья немедленно выплыла пудреница — фарфоровая, расписная.

— Так вы уж меня не выдавайте, Ваше Высочество! — попросило вдогонку Зеркало и стало гаснуть.

Глава 1, в которой полыхает огонь и слышится плач младенца

… Выли пожарные сирены и змеились шланги брандспойтов и шипели, извергая пену, огнетушители — но огонь над городом вздымался все выше и жадно пожирал свою лакомую добычу. Горел один из красивейших соборов в стиле модерн, рушились хрупкие витые колонны, плавились радужные причудливые витражи, превращался в пепел резной алтарь четырнадцатого века… И никто ничего не мог поделать — пожарные команды не справлялись, огонь непостижимым образом не поддавался и выгибал пламенный хребет вновь и вновь. Всю ночь над тонкими шпилями и черепичными крышами этого прекрасного европейского города клубился удушливый дым, и могло показаться, что из него, словно корабль, выплывает какое-то другое здание, — огромное, уродливое черное строение, чьи башни напоминали не то ядовитые грибы, не то гибкие щупальца…

Но некому было всматриваться — пожарные спешили делать свое дело, да и дым был слишком густой, а журналисты, которые отпечатали свои снимки наутро, когда не было уже ни стройной церкви с ее витражами и колоннами, ни загадочного здания, безмерно удивились: ведь они своими глазами видели таинственные черные башни, а на фотографиях был только горящий храм, пламя и черный непроглядный дым.

* * *

Лиза вышла из гардеробной и плотно закрыла за собой дверь.

«Соберись! — велела она себе. — Возьми себя в руки! Получается, что от тебя сейчас многое зависит, почти все, а значит — хватит нюни распускать!»

Лиза фамильным Бабушкиным жестом сжала ладонями виски, развернулась на пятках и побежала к родительскому портрету. Она в последнее время часто бегала посмотреть на него, чтобы в очередной раз подумать о том, какой, наверное, хорошей королевой была мама Уна. Она, наверное, всегда точно знала, что ей делать и как быть. И рассчитать бюджет ей было проще простого. Или это, скорее всего, делал папа. И плакала Уна только в детстве, а в детстве с кем не бывает. В детстве случается и из-за пустяковой обиды реветь в три ручья — это Лиза по себе знала.

Она смотрела на портрет, теребя кончик косы, и понемногу успокаивалась. На нем было столько всего, что чуть ли не каждый раз Лиза находила новые подробности — тщательно прорисованные стежки у мамы на платье, завитки оконного переплета, легкий оттенок желтизны на деревьях дворцового парка вдали — и правда, портрет писали, когда была осень.

А еще Лиза любила слушать, что происходит на картине. Там мерно накатывали на берег далекие морские волны в гавани, шелестели под окном деревья дворцового парка, иногда перекликались чайки. Шуршало мамино зеленое платье, позвякивали бисеринки вышитой на груди розы, шуршали, перешептывались страницами книги на полках… Человеческих голосов, правда, не доносилось, как Лиза ни вслушивалась. Лиза точно знала, что ничего она не выдумывает, картина действительно звучит. Как, впрочем, и многие другие картины. В Эрмитаже, например — она сколько раз слышала, хотела даже Маргаритиному папе сказать, когда он их компанией по музею водил, да побоялась — не поверит. (Илья Ильич вообще после прошлогодних событий просил ему ни о каком волшебстве не напоминать — мол, он и так старается все это забыть как страшный сон).

Родительский портрет, впрочем, звучал все время по-разному — но, может быть, и другие картины по-разному звучат, если слушать их каждый день. Иногда Лиза подумывала, не рассказать ли об этом Маргарите или лучше сразу Илье Ильичу, но каждый раз смущалась и помалкивала. Если уж про эрмитажные смолчала…

А еще Инго как-то — уже давно — говорил, что ему однажды показалось, будто на портрете что-то изменилось, какие-то мелкие детали. Но, наверное, действительно показалось. Не может же портрет меняться. Ей, правда, иногда и самой чудилось, что тени лежат иначе или цвет стал чуточку другой, — но ведь и освещение здесь, в галерее, все время разное…

И тут Лиза застыла на месте.

Розы на мамином зеленом корсаже — вышитой, алой, — не было!

Лиза ойкнула.

Зато роза появилась у мамы в руке. Кованая, металлическая, на стебле — длиной с едва начатый карандаш. Мама держала ее в тонких пальцах, у самого ворота. Странная какая-то роза… для брошки слишком крупная…

Лизе стало жарко. Она внимательно вгляделась в картину — как, оказывается, трудно вглядываться, когда привык слушать! А потом подхватила юбки и со всех ног кинулась обратно к Бабушке. Срочно рассказать ей, она удивится и обрадуется, ей полезно радоваться…

Бежать по галерее и тем более подниматься по лестнице в платье, которое по радингленским понятиям считалось повседневным, было неудобно, и на бегу Лиза мысленно шипела от досады — в джинсах и безо всяких оборок она бы добралась до Бабушкиных покоев в два раза быстрее.

— Лиллибет! — ахнула королева Таль, когда принцесса вихрем влетела в ее спальню. — Ты же у меня только что была! В школу опоздаешь!

— Бабуля, там картина меняется! — выпалила Лиза, присела на край Бабушкиной постели и выложила все на одном дыхании.

Потом посмотрела на Бабушку и оторопела.

Лицо у той стало совсем траурное.

— Бедная девочка, — проронила Бабушка, и Лиза не сразу поняла, к кому это относится — к ней или к маме. — Не надо придавать этому значения. Уна вполне могла как-то заколдовать картину, вот она и меняется. Поверь, это ничего не значит.

— Как — заколдовать?! Мама что, была волшебница?

— Твоя мама была… ведьма, — словно через силу, выговорила Бабушка и тотчас поправилась, — волшебница. Не пугайся, Бетси, я не вкладываю в слово «ведьма» ничего дурного, просто однажды в детстве я поймала ее на колдовстве и запретила впредь этим заниматься. Раз и навсегда. Она, конечно, обиделась, даже не разговаривала со мной несколько дней, но потом смирилась. И я считаю, что поступила правильно. — Бабушка строго посмотрела Лизе прямо в глаза. — Да, до сих пор так считаю. От волшебства одни беды, ты же сама видишь.

— А… — Лиза, которая ничего такого не видела, от ошеломления не сразу подобрала слова. — А Филин что считает?

— Андрей Петрович был тогда в отъезде, — медленно проговорила Бабушка каким-то непонятным тоном, глядя поверх Лизиной рыжей головы. — Я не сочла нужным ничего ему рассказывать, и тебе не советую, это ни к чему. Но я понимаю: Уна могла что-то сделать непреднамеренно, как любой волшебник-недоучка. Я не специалист в магии, но думаю, что во дворце найдется достаточно следов… ее неосмотрительного поведения. Ты наткнулась на один из них — эту картину, вот и все. А теперь ступай.

— Бабуля! — взмолилась Лиза. — Как это от волшебства одни беды? А как же я? Как же Инго?

— Видишь ли, моя бы воля да немного другие обстоятельства — и вы оба никогда и не узнали бы о своих талантах, — ровным голосом произнесла Бабушка. — Просто жизнь сложилась так, что их не удалось скрыть. А так, честно говоря, я бы предпочла с малых лет спокойно готовить тебя в королевы. Тогда из тебя, может быть, вышел бы прок.

Лизу как будто по лицу ударили. А так, значит, из нее прока не вышло?! И волшебница-скрипачка — это чушь собачья? Всего-навсего источник бед? Вот, оказывается, какого мнения Бабушка!

— … Еще неизвестно, кто больше виноват в том, что жизнь так повернулась! — продолжала Бабушка. — Какие там дела нагородил Конрад и так ли уж Уна была ни при чем, когда город захватили… может быть, она была с ними заодно… Вот что, иди-ка, Лиллибет, тебе пора!

— Полвосьмого утра, — упрямо возразила Лиза и даже вцепилась в край постели, будто ее собирались спихнуть. — До школы еще море времени. — Она посмотрела Бабушке прямо в глаза и требовательно спросила: — При чем тут Конрад и мама?

— Я устала, — твердо сказала Бабушка. — Я плохо себя чувствую. Дай мне отдохнуть. И не забывай, что мама тебе мама, а Конрад — отец твоего друга. Незачем тебе знать лишнее. Потом зайдешь и скажешь, что там у тебя по химии.

Лиза с достоинством поднялась:

— Бабушка, раз ты плохо себя чувствуешь, я никого на Новый год к нам звать не буду.

— Еще чего не хватало! — возмутилась Бабушка. — Обязательно позови Льва и младшего Конрада! Ты что, уже и хоронить меня собралась?!

Лиза выскочила за дверь и перевела дух.

День еще не успел начаться, а на нее уже свалилось столько, что на пару месяцев хватит выше головы.

Но надо взять себя в руки. Обо всем услышанном я еще успею подумать. Будет время. А пока надо разбираться с делами на сегодня.

Итак, дела на сегодня. Умыться и привести себя в приличный вид. (Ох, как бы улизнуть от горничной, при ней неловко…) Что-нибудь съесть (хорошо бы Циннамон не стал разводить церемонии с кормлением ее высочества!) Переодеться в школьную форму. В школе… Ах да. В школе сегодня последний день перед каникулами — и то счастье. Объявят, правда, оценки за полугодие… по химии последний шанс переписать контрольную, хорошо бы натянуть четверку, остальное неважно. После уроков дискотека для старших классов — бррр… сбежать. Только надо пригласить Левку на Новый год к нам на Петроградскую. Ну и Костю, конечно, тоже. Что бы там про Конрада ни говорили, Костя ей друг, и точка. А ведь старшего Конрада действительно в Радинглене давно не видели… Ладно, об этом сейчас думать не надо. Потом обратно сюда… А вдруг сегодня Инго приедет? Ну вдруг? Вряд ли, конечно, до Нового года еще несколько дней, он, наверное, в последний момент объявится, у него же экзамены. Хотя какая разница? Инго ведь как приедет, так сразу помчится Маргариту встречать, а потом его Филин утащит разговоры разговаривать, а потом праздники начнутся, а в парадной обстановке толком не побеседуешь…

Нет, придется полагаться только на себя. После школы — сделать Бабушкины задания, показать ей, если она будет прилично себя чувствовать. В последнее время Лиза все чаще натыкалась у порога королевской опочивальни на одну из суровых Бабушкиных камеристок и подолгу ждала, когда же Бабушка будет в силах с ней поговорить.

Лизе было страшно.

И еще ей очень хотелось знать, как все было на самом деле. Почему мама плакала у Зеркала, кажется, понятно: именно тогда Бабушка запретила ей колдовать. Но кто такие «они», на которых намекала Бабушка? И куда хотела сбежать Уна? И зачем?! Лиза, конечно, знала, что Уна была подкидышем, но ведь королева Таль воспитывала ее как родную дочь…

* * *

— Господи Боже, Филин, ну почему от тебя всегда какие-то сюрпризы? — простонала королева Таль, хватаясь за виски. — Скажи, ты когда-нибудь уймешься, а?

Волшебник мрачно молчал. Ему совершенно не хотелось выслушивать от своей повелительницы отвлеченные рассуждения. Не время.

На столе между ними стояла корзинка, а из нее свешивались белые кружева.

— Где ты ее взял? Ты полагаешь, раз я королева, то сразу придумаю, куда ее деть? — возмущалась Таль.

— Деть — хорошее слово, — подал голос Филин, — особенно применительно к живому человеку.

Таль покраснела и отвернулась.

— Так где ты ее… нашел? — повторила она, не оборачиваясь.

— Это важно? Хорошо, я нашел ее на крыше Звездочетовой башни примерно десять минут назад. Она спала и замерзнуть, по-моему, не успела.

— Нос теплый, — неохотно согласилась Таль, склоняясь над корзинкой. — Ой, проснулась! Глаза черные, посмотри!

Глаза были действительно черные, с синеватым отливом, как мытые сливы. Плавающий младенческий взгляд скользнул по потолку королевского будуара, расписанного под кроны деревьев, смыкающиеся над головой. А вот волосы, вернее, легкий пушок на голове…

— А волосы рыжие, — как бы между прочим заметил Филин. — Как раз в королевскую масть — очень подойдет.

Таль нахмурилась.

— Нарочно по цвету подбирал? — колко осведомилась королева. — Девочке недели две, не больше. Откуда же она там взялась?

Филин пожал плечами.

— А ты-то что там делал?

— Облетал дворец, крылья разминал, — отозвался волшебник. — Слушай, Таль, давай лучше подумаем, чем ее кормить? Она же сейчас завопит, знаю я этих маленьких…

— Нет, мне все-таки интересно, кто ее нам подкинул, — пробормотала Таль. — Смотри-ка, а она очень даже ничего, вон какие ресницы…

— Та-аль, — позвал Филин, — чем кормить ее будем?

Безымянная девочка, немного подумав, и впрямь решила попросить есть.

— А, — сказала она грозно. — А, а, а!

— Вот, — кивнул Филин. — Таль, думай, быстро!

— Тавиной дочке полгода, — вспомнила Таль. — Пошлю-ка я за Тави, вот что.

Филин взял младенца на руки и стал ходить кругами по будуару королевы. Младенец громко изъявлял нетерпение. Таль уселась на край козетки и наморщила лоб.

— На верхушке Звездочетовой башни? Это сколько же туда подниматься?!

— Семьсот тридцать девять ступеней, — напомнил Филин. — Детка, не пищи так, сейчас придет добрая тетя, молочка принесет…

— Погоди ты с доброй тетей! — возмутилась Таль. — Какие там добрые тети! Скандал, Глаукс!

— Филин я, — терпеливо напомнил волшебник.

— Глаукс, — отрезала Таль. — Говорю тебе, скандал! У нас в Радинглене никогда такого не было! Сироты, конечно, случаются, но брошенных или подкидышей — нет! Что мне сказать широкой публике?! Так и так, мне, королеве, подкинули неведомо чью девочку? Или выдать за свою, благо рыженькая?

— Таль, солнце мое, — увещевал королеву Филин, приплясывая со свертком на руках, — ноябрь на дворе, она бы там замерзла, ей, вообще говоря, повезло, что я летаю. Таль, сокровище, я тоже детей не люблю, один ор от них, правда, детка?

Сверток от изумления умолк.

— А как я все это объясню Инго? — понизила голос королева.

— Таль, ты уже большая, сама придумывай, — Филин пожал плечами. — О, решили поспать до прихода доброй тети, славно, славно…

— Сел бы ты, раз она спит, — попросила Таль, — а то голова кружится от твоих хождений. Скажи-ка, Глаукс, откуда она там взялась, а?

Филин поморщился. Если уж Таль решила всегда называть его по-старому, ее не переубедишь. А Глауксом она называла его в те давние времена, когда еще не была королевой, и оба они учились в Амберхавенском университете — только Филин на мага, а Таль на историка.

— Так откуда?

— Знаешь, я и сам голову ломаю, — ответил Филин шепотом. — Кто-то не поленился столько топать наверх, да еще и с корзинкой… и лестница узкая, винтовая. Я и вниз-то умаялся…

— Вот и я о том же, — Таль зловеще понизила голос. — Минуточку-минуточку! Глаукс, помнится, вход в Звездочетову башню заговорен для всех, кроме тебя…

— А, да, — согласился Филин, покачивая зашевелившегося найденыша. — Я сам его и заговорил. Кстати, там перила на галерее так и не починили.

— Мейстер Глаукс, — грозно провозгласила королева, — младенца подкинули вы!

— Что?! — Филин чуть не выронил малышку.

— Именно-именно, Глаукс. Кроме тебя, больше некому. И ты наверняка знаешь, кто его родители! — Таль резко выхватила у Филина из рук сверток и добавила: — Попался! Нет, ну надо же так себя выдать…

— Ну вы и детектив, Ваше Величество — прямо мисс Марпл. — Ошеломленно ответил Филин. — Да если бы я нашел младенца, зачем бы я стал его подкидывать?

— Филин, — настойчиво повторила Таль. — Еще раз спрашиваю: откуда ты взял этого ребенка? Похитил? Зачем?

— Снова-здорово, — вздохнул Филин. — Нашел на вершине Звездочетовой башни двадцать минут назад.

— И сам же туда и принес корзинку двадцать две минуты назад!

— Ну трам же тарарам! — с горечью всплеснул руками Филин. — Двадцать пять минут назад мы с тобой и наследником расстались в классной комнате. Если ты помнишь. Я пожелал вам спокойной ночи. Я бы просто не успел… И вообще, Таль, что за глупости!

— Увиливаешь! Подлетел с корзинкой в когтях, — разоблачила его Таль. — А потом — бегом вниз по ступенькам, с корзинкой уже в руках. И теперь нам не до спокойной ночи.

— Как у тебя все красиво сошлось! — возмутился Филин, — Таль, у филинов не та грузоподъемность! Ни в когтях, ни в клюве мне такое не поднять!

— Пф! — повела плечами Таль.

Девочка запищала.

— Я придумал, как ее назвать, — сказал Филин. — Это Уна.

— А почему это ты будешь решать? — изумилась Таль.

— Потому что я ее нашел. Кое-что в этой жизни стоит принимать как данность, — сказал Филин в пространство.

— Пф! — повторила Таль. — Подкидышей, например? Неизвестно какого роду-племени?

Уна запищала громче.

— Что происходит? — удивился король Ларс, входя к супруге в будуар без стука. — У нас опять младенец? — Он посмотрел на придворного волшебника сверху вниз, благо рост позволял. Недаром король носил прозвание Могучего. Потом король заглянул в корзинку, увидел головенку в рыжем пуху и растерянно воззрился на венценосную супругу. Та кивнула на волшебника.

— Филин, это твои фокусы? — громыхнул король.

— Таль тотчас приложила палец к губам и сказала «чш-ш-ш»!

— Охо-хо… — вздохнул Филин, вставая. — Опять я во всем виноват… Надеюсь, Тави скоро придет.

— Куда? — остановила его Таль. — А объясниться?

— Сама справишься, — отмахнулся Филин и вышел.

По темным дворцовым коридорам бесшумно пронеслась огромная рябая птица. (Когда волшебник летел, даже глуповатый министр двора, господин Гранфаллон, понимал, что отвлекать его не стоит). Минуту спустя невысокий человек в темном свитере немилосердно забарабанил в дверь покоев Конрада, королевского дракона.

— Входите, Филин, — прозвучал из-за двери бархатный, с переливами, баритон. — Ничего, что я курю?

— Это-то ничего, — сказал Филин, входя. — Конрад, из этой истории с подкидышем торчат твои уши! А также хвост и крылья!

— А как вы догадались? — лениво поинтересовался Конрад и выпустил дымное колечко. Отсветы камина золотились на его парчовом халате и багряных ковровых туфлях, бросали отблески на невозмутимое лицо и янтарный чубук трубки. Вокруг седеющей головы Конрада плавали сизые клубы слоистого дыма. Что и говорить, картина эта подавила бы своим великолепием кого угодно, но только не рассерженного Филина, который привык к королевскому дракону и его манере рисоваться. Волшебник лишь скривился и помахал перед лицом рукой, разгоняя дым — он в очередной раз бросил курить.

— За дурака меня держишь? — со вздохом сказал Филин. — Дверь в башню была заговорена и заперта изнутри, так что сам понимаешь…

— Не подумал, не подумал, — благодушно покивал Конрад, довольный тем, что затея его удалась. — Что же вы стоите? Располагайтесь, в ногах правды нет… — он кивнул на кресло и потянулся.

— Конрад, а Конрад, — спросил Филин, — откуда девочка? Твоя?

— Мы, драконы, потомство на произвол судьбы не бросаем! — возмущенно замахал дымящейся трубкой Конрад, ведать не ведавший, что пройдет время — и он опровергнет собственные слова. — Уверяю вас, Глаукс, я к этому младенцу не имею ни малейшего отношения, — просто нашел и все — так в силу роковой случайности сложились обстоятельства.

— Подробней, — велел Филин.

Конрад помолчал и вдруг так посерьезнел, что в комнате словно сделалось темнее.

— Не буду ничего рассказывать, — нахмурился он. — Никакой романтики, Филин, ни малейшей, право слово, чудовищная история. Мать ребенка погибла у меня на глазах, а отец неизвестен. Здесь, у нас, малышке будет лучше. Там бы она пропала ни за грош или очутилась в приюте, а вы же знаете, что это за ад — приюты. Рассчитал я все правильно — как раз успел перед вашей вечерней прогулкой.

— Молодец, ловко провернул! — Филин саркастически поаплодировал. — Не свою же репутацию тебе портить, в самом деле. А отдуваться пришлось мне. Ты бы слышал, в чем меня винила Таль! Я у нее чуть ли не похититель младенцев! Не говоря о прочих версиях!

— Вам не впервой отвечать, а ее величество вас легко прощает, — пожал Конрад широченными плечами. Халат зашуршал. — И я по опыту знаю, вы легко найдете объяснение для чего угодно. Словом, по моему глубокому убеждению, это не предмет для спора.

— Спасибочки, — вздохнул Филин, по опыту зная, что дракон всегда бросает «это не предмет для спора», когда хочет увильнуть от ответственности.

— Пройдет время, и Таль остынет, — пообещал Конрад, — а поскольку все женщины обожают детей, она еще будет вам благодарна. — (На это Филин недоверчиво хмыкнул). — Кроме того, вы через неделю уезжаете, а я остаюсь…

Филин впервые улыбнулся.

Мысль о скором отъезде подействовала на него, как теплая ванна. В самом деле, вот сбежать от этих дворцовых интриг, и пусть сами разбираются, как хотят, и пусть думают о нем что заблагорассудится. И посмотрим, удастся ли Таль дрессировать нового придворного волшебника! Нет, право же, она злоупотребляет давностью их знакомства…

В глубине души Филин прекрасно знал, что уедет ненадолго и, конечно же, вернется. Он не мог бросить Радинглен… и его обитателей.

— Какие вы славные, драконы, — пробормотал Филин. — Добрые и заботливые.

— Я бы попросил вас обойтись без иронии, Филин. Согласитесь, главное — что теперь ребенок пристроен в хорошие руки, — проникновенно отозвался Конрад. — Не желаете ли угоститься трубочкой? Ах, бросили? Жаль, у меня такой табачок… А как назвали малютку?

— Уна.

— Звучно. Запоминается. Да и с королевским титулом сочетаться будет неплохо…

— Ты, я смотрю, еще и будущее прорицаешь? — съязвил Филин. — Ладно, пойду я. Спокойной ночи, Конрад.

— И вам приятнейших сновидений! — В низком голосе королевского дракона звучало нескрываемое торжество.

А в это время в королевском будуаре шестилетний наследник престола рассматривал крошечную девочку, тонувшую в белых кружевах.

— Ой, какая она красивая, — сказал принц Инго, — и рыжая, как мы… Мама, это моя сестренка, да?

— Не совсем, — обреченно ответила Таль, — но она будет теперь жить с нами.

— Всегда? — с надеждой спросил Инго и от волнения взъерошил собственную огненную шевелюру.

— Да, — ответила Таль и тяжело вздохнула.

* * *

После уроков Лиза догнала Леву на беломраморной школьной лестнице и заговорщически прошептала:

— Ну что, тридцать первого часиков в шесть — а?

Лева ответил не сразу, и у Лизы тотчас испортилось настроение — по его молчанию она поняла, что паж ее высочества откажется. И точно.

— Понимаешь, к родителям приезжает старый друг из Штатов, дядя Кирилл. А у него семейная дача где-то на Карельском перешейке. Там, папа говорит, даже мобильник не берет. Родители хотели, чтобы я с ними поехал, — произнес Лева после тяжелой, как гранитная глыба, паузы.

— Угу, — понурилась Лиза. — Ясно.

— Миледи, — Лева укоризненно покосился на нее. — Не обижайтесь, уже первого я буду у ваших ног.

— Чего?! — оторопела Лиза.

— Первого января приеду и сразу к тебе! — пообещал Лева. — А если не с утра, так после обеда точно. Или, может, второго…

— Ну-ну, — сквозь зубы сказала Лиза, совсем растерявшись от неожиданно нахлынувшей обиды. — Или третьего. Или седьмого. Ты же, кажется, не любитель свежего воздуха?

Лева хотел было что-то сказать и даже приоткрыл рот, но промолчал и насупился. Потом засунул пальцы за широкий ремень с узорчатой пряжкой — подарок гномских сородичей, — и глубоко вздохнул, явно решив вытерпеть все, что ему скажут. Молчал Лева, как только он один умел, гранитным гномским молчанием, и сам был как из камня высеченный. И Лизе вдруг бросилось в глаза, какой Лева стал широкоплечий и совсем не толстый, а просто крепко сбитый. А еще это молчание было очень взрослым, и Лиза сразу почувствовала себя вздорной малявкой.

— Чемодан книжек возьмешь? — продолжала Лиза, сама не понимая, откуда у нее такие запасы язвительности. — При керосинке читать?

— Посмотрим, — неопределенно сказал Лева, — мало ли какие там занятия найдутся…

Лиза так обиделась, что у нее даже в глазах потемнело. Неужели мы ему надоели?

— А кстати, чего это ты вообще в Радинглене не появляешься? — тоненьким от злости голосом спросила она.

— Как это не появляюсь, вчера вот был, — преспокойно возразил Лева.

— Почему я тебя не видела? — обвиняющим тоном вопросила Лиза.

— Потому, твое высочество, что я к тебе и не заходил, — без тени смущения объяснил Лева. — Я только забежал к Гарамонду, взял… — он вдруг замялся… — Одну… в общем, одну важную штуку. А потом домой.

Вот, значит, как! Гарамонд, важные штуки всякие… серьезные взрослые дела, не иначе как хранительские… Ну да, разве тут до нас? Лиза почувствовала, как в носу у нее защипало от обиды.

— Слушай, — задрав нос, чтобы слезы не закапали, спросила Лиза, — А может, тебя из пажей вообще разжаловать? А? Если тебе так некогда…

— Лиз, ты чего? — удивился Лева.

— Ни-че-го! — отчеканила Лиза.

— Ты домой? — подчеркнуто мирно спросил Лева.

— Не-а. Через Мостик.

Лиза махнула рукой и побежала в гардероб, не оглядываясь. Обижаться не было никакого смысла — но что с собой поделаешь, если уже обиделась? Конечно, Новый год — семейный праздник, и если Лева решил встречать его с родителями, это хорошо и правильно. И первого он будет в Радинглене, так что вообще непонятно, что за вожжа ей, Лизе, попала под мантию.

Лева посмотрел Лизе вслед и тяжело вздохнул.

С тех пор, как в прошлом году Лева стал Хранителем Петербурга, у него и вправду появилось множество своих секретов, потому что хранительские ритуалы разглашению не подлежат и обсуждать их нельзя даже с самыми близкими людьми. Родители вот восприняли это спокойно. А Лиза ужасно обижается и, кажется, ревнует. Даже когда догадывается, в чем дело — она ведь знает, что Лева теперь хранитель. А переубеждать обиженную девочку — это не всякому по силам. Лева, конечно, частенько отделывался расплывчатой формулировкой «хранительские тайны», но нынешнее поручение было таким важным, что он не имел права даже намекнуть Лизе, почему так обрадовался кстати подвернувшейся поездке в лесную глушь.

И ему, и радингленскому Хранителю, летописцу Гарамонду, пришло из Амберхавена, от Гильдии Хранителей, по письму. В письмах говорилось, что Черный замок, оставшийся без хозяина, начал рыскать по всем мирам в поисках пристанища, поэтому границы миров колеблются и даже магическая почта еле работает. Стоит Замку укорениться в каком-нибудь городе, и тот начнет стремительно разрушаться под воздействием темных чар. Амберхавенские маги уже постарались закрыть свой мир от вторжения Замка. А Хранители остальных городов в новогоднюю ночь должны одновременно исполнить особый ритуал — схоронить в земле или в воде подальше от города так называемую «отманку», то есть некий заколдованный предмет, изображающий город в миниатюре. Лева уже запасся пестрой сувенирной магниткой с Исаакием и Петропавловкой, а Гарамонд — маленькой гравюрой с видом Радинглена. Вчера Хранители посовещались и пожелали друг другу удачи. А еще в письме было строго-настрого указано никому тайны не открывать…

Врать Лева не умел, поэтому пришлось ему отделываться недомолвками. «Я, конечно, потом могу и извиниться, если Лизавете от этого станет легче, — подумал Лева. — Только зря она так кипятится…»

… Между тем Лиза мчалась, ничего не видя перед собой от застилавших глаза слез, поэтому поскользнулась на слякотном мраморном полу — и удержалась на ногах только благодаря железной руке Конрада-младшего. Ух и сильный же он стал, подумала Лиза, потирая локоть. А вслух сказала:

— Спасибо… Слушай, Костик, мы тебя ждем тридцать первого.

— Не, Лизка, я первого приду. Ну, может, еще до нового года забегу, только не к тебе, а во дворец. — Дракончик почему-то потупился. — Папа с мамой дома отмечают, им же Вичку не оставить, так что я с ними.

— Ага, — сказала Лиза, глядя на долговязого дракончика снизу вверх, но очень сердито. — По-нят-но.

— А первого я буду! Официально! Без меня же никак! — заверил Костик. — Я же это, должен над площадью парить.

Ну да. Новый год — семейный праздник. Вот и Лиза его будет встречать с семьей — разве нет? Будет. С Бабушкой, с Инго, с Филином. Который тоже семья. И еще Марго приедет из Кенигсберга, и ее папа Илья Ильич придет, — чего ей, Лизе, еще надо, спрашивается?

На улице уже смеркалось, и снег лежал грязный — коричневатый и крапчатый от грязи. Лиза по привычке свернула было направо, к Дворцовой площади, на троллейбус, но вспомнила, что домой ей не нужно. Пусто дома, никто ее не ждет. Надо торопиться в Радинглен, а там — садиться за учебники по королевской экономике. Ну что за жизнь, а? У всех нормальных людей учеба кончилась еще сегодня днем. А ты сиди как пришитая, пока все подарки покупают, елки наряжают… вообще — радуются. Даже Лева с Костей.

Лиза сердито поправила рюкзак и зашлепала по Английской набережной. Это хорошо, что уже сумерки — никто не заметит, как она вызывает Мостик. Вот и замечательно — Лиза нырнула в туманный сумрак над Мостиком и выскочила из него уже у ворот дворцового парка.

Глава 2, в которой игра в фанты приводит к удивительным последствиям

Снегопад кончился, в темнеющем воздухе над площадью кое-где кружили последние крупные снежинки. Тучи разошлись, и показалось небо — ясное, усыпанное колючими отчетливыми звездами. Над площадью, медленно помигивая, загорались рождественские гирлянды, а посреди маячили разноцветные огни фонариков и слышались веселые, хотя и усталые голоса.

Студенты-выпускники отмечали сдачу экзамена по теории словесной магии — последнего перед вручением дипломов. С разноцветными фонариками в руках (внутри каждого была свечка — студенческие традиции не признавали новшеств) они уже прошли пешком по замерзшей речке Глиттернтин, описав круг. (Комплекс Магического факультета с самого основания университета королевским указом был помещен на остров, от греха подальше). Слазали на колокольню собора святого Ульфа, а теперь толпились у подножия памятника доктору Арно Каспару — большая компания, человек в двадцать, под предводительством того самого Богдановича, бессменного бармена и знатока студенческих ритуалов, — высокого, худощавого, с неизменной усмешкой и желтоватыми глазами. Часы на здании кунсткамеры пробили восемь часов вечера. По площади и примыкающим к ней узким улочкам сновали туда-сюда закутанные студенты и преподаватели, но на компанию, возглавляемую Богдановичем, они не обращали никакого внимания. Не потому, что не видели, а потому, что местная амберхавенская вежливость требовала не пялиться, даже если кто-то колдует прямо под открытым небом.

— Пора, — уронил Богданович. — Сейчас сыграем в фанты. Фонарики ставьте на землю.

Спорить никто не стал. Богданович знал, как лучше. Он всегда предводительствовал студенческими гуляниями.

Бармен заложил руки за спину и встал лицом к памятнику, будто советуясь с ним.

— Подходите по одному, — пригласил он студентов, не оглядываясь. — Потом объясню.

Заскрипел снег — кто-то решился первым.

— Хикори-дикори-док, мышь на будильник — скок! — произнес Богданович.

Ленни Хиршхорн смотрел на свою ладонь, в которой лежал круглый перламутровый циферблат от наручных часов — без стрелок, но с цифрами.

— Следующий! — скомандовал Богданович и, не оборачиваясь, продолжил: — Тонкая девчонка, белая юбчонка, красный нос, чем длиннее ночи, тем она короче от горючих слез.

… Инго, король Радингленский, который учился на Магическом факультете под маскировочной фамилией Ларсен, терпеливо ждал своей очереди. Он догадывался, что происходит: наверно, именно так Филин в свое время получил калейдоскоп в мизинец длиной. А может, фарфорового совенка? В отличие от остальных, Инго даже не притопывал от холода, — почему-то не мерз. Через некоторое время Инго перестал вслушиваться в считалки, лимерики и загадки, и вглядываться, кто что получает. Король думал о своем, о радингленском, но тоже смотрел на памятник: на бронзовом блестящем цилиндре доктора лежала пушистая снежная ермолка.

Студенты приглушенно переговаривались, показывали, кому что выпало. Девушки хихикали и ахали. Выигрыши попадались весьма неожиданные, и самое интересное, что со словами очередного заклинания они порой никак не соотносились, — все эти витые морские ракушки, стеклянные шарики, елочные сосульки, батистовые платочки и прочее и прочее. Или соотносились, но как-то очень причудливо. Но последнее обстоятельство студентов не удивляло.

Очередь постепенно подходила к концу. Богданович слегка осип. Инго перевел взгляд на витражные окна кунсткамеры, которая закрывалась рано: там горел одинокий огонек. Лампа дежурного мага. Когда-то запирали защитными чарами, но лет тридцать назад, после неприятной истории с Белой Книгой, добавили сигнализацию и охрану. Так надежнее.

— Жил на свете человек, скрюченные ножки, и гулял он целый век по скрюченной дорожке…

Глазастая красавица Мэри Глейд сосредоточенно разглядывала старинную серебряную скрепку для бумаг, выполненную в виде змейки.

Все выпускники теперь смотрели на Инго: оставался только он. Интересно, что выпадет этому вундеркинду: мало того что моложе всех, еще и университетский курс окончил за два года вместо пяти. И выше остальных на голову…

Богданович, не оборачиваясь, сказал:

— Колечко-колечко, выйди на крылечко.

Инго протянул в снежную пустоту руку, сделал шаг вперед и… исчез.

Кто-то из девушек ойкнул.

На площади стало очень тихо.

Даже прохожие, забыв о неписаном магическом этикете, останавливались и тянули шеи, пытаясь понять, что стряслось.

Богданович резко развернулся.

— Вот как. — Он поднял брови. Студенты загудели. — Спокойно! Ничего страшного, необычно, но иногда бывает, — беззастенчиво соврал он.

— Что бывает, мейстер? — журчащим испуганным голоском спросила Мэри.

— Вот это самое. — Богданович кивнул на то место, где только что стоял рыжий студент в белой теплой куртке. — На всякий случай берем фонарики и встаем в круг. Больше ничего не делаем. Не волнуемся и в обморок не падаем.

Прохожие наблюдали издалека, но ближе не подходили — знали, что бармен справится своими силами, и все же держались наготове.

Про круг никто спрашивать не стал — все-таки на последнем, пятом курсе магического факультета уже понятно, что круг нужен не только для пляжного волейбола. Студенты, перешептываясь, послушались. Говорить громко почему-то никто не решался.

— Пока суд да дело, объясняю, — невозмутимо заговорил Богданович. — То, что каждый из вас получил, — это талисман. Возможно, особой ценности он не имеет…

Ленни и еще несколько человек, ставшие обладателями камушков, карандашей и прочего, закивали.

— … и магической силы тоже, но все равно советую вам его беречь — хотя бы до конца года. А еще лучше — вообще в обозримом будущем.

— Обозримое будущее — это сколько? — не без ехидства поинтересовалась белокурая Люцинда Тиккель, засовывая в карман свечной огарок.

— Кому как повезет, — пожал плечами Богданович. Потом прислушался. — Тихо!

Никто не успел понять, что произошло: даже и воздух не шелохнулся, а Инго уже снова стоял там, где только что падали снежинки. На белой теплой куртке и рыжих волосах студента Ларсена почему-то оседала роса, мгновенно превращаясь в ледяные бусины. А в руке Инго держал большое яблоко — металлическое, искусно расписанное эмалью: зеленоватые разводы, пятнышки и даже потемневший бочок. Яблоко прямо-таки светилось в зимней мгле.

— Ничего себе! — тихо сказал кто-то из свежеиспеченных обладателей талисманов. Но расспросов не последовало. Студент Ларсен не отличался разговорчивостью.

— Прекрасно, — нарочито будничным тоном сказал Богданович. — Теперь вам осталось только дипломы получить — пятого числа в полдень. Поздравляю, желаю и пойдемте пить глинтвейн.

Свои подозрения бармен оставил при себе. Захочет, сам расскажет, подумал Богданович, и не ошибся.

* * *

Во дворце вовсю бурлила жизнь. Вот уже несколько дней в Радинглене царила предновогодняя суета, и в каждом углу кто-то что-то обязательно натирал, мыл, чистил и перетрясал. Особенно старались домовые, которые когда-то были мелкими гоблинами, выведшимися из тараканов — таково оказалось побочное действие мутаборского морока, напущенного на Радинглен. Но после коронации Инго гоблины в одночасье преобразились, и теперь исполнительные и аккуратные домовые терли и чистили с таким же рвением, с каким в бытность свою гоблинами пачкали и пакостили. Главное было — вовремя остановить, чтобы до дыр не протерли, поскольку кое-что от их усердия уже пострадало…

Домовые сновали повсюду, а под потолком порхали насупленные сильфы, вооруженные тряпками. А там, где мыть было уже нечего, понемногу появлялись новогодние украшения. Лизе то и дело приходилось переходить на степенный шаг в ответ на очередное «Добрый день, Ваше Высочество!». Но помогало это плохо. Комок все равно подступал к горлу. Бегают! Убирают! Красоту наводят… Знали бы они…

Лиза хотела было отправиться к Филину — конечно, не изливать свои горькие обиды на пажа и дракона, а посоветоваться насчет картины, — и даже приготовилась преодолеть все семьсот тридцать девять ступенек волшебниковой башни, которую он снова занял, когда Инго уехал учиться, однако не успела прошмыгнуть мимо своих покоев, потому что перед ней, как из воздуха, бесшумно возникла горничная. Ее к Лизе приставили совсем недавно, для солидности, но Лиза ее стеснялась, потому что, невзирая на кокетливое имя, Фифи было за семьдесят и она отличалась крайней строгостью по части приличий и этикета. Вот и сейчас Фифи подробно оглядела Лизин короткий серый пуховичок и грязные ботинки и следы на узорчатом ковре с павлинами, но ничего не сказала — а лучше бы сказала, чем так смотреть и губы поджимать.

— Господин придворный волшебник просил передать Вашему Высочеству записку, — с церемонным реверансом сообщила Фифи.

Лиза торопливо развернула листок, исписанный знакомым почерком, и почему-то вспомнила ту, самую первую, Филинскую записку, которую ей принесла Жар-Птица. Сердце у Лизы неприятно екнуло. Вдруг и на этот раз тоже что-то стряслось?

«Лизавета, я поехал встречать фриккен Бубендорф в Пулково, когда вернусь, не знаю».

Фриккен Амалия из Амберхавена! Что это ей снова в Питере понадобилось? Или в Радинглене? Или ее Инго на Новый год позвал? Правда, когда Амалия помогала распутывать Питер и Радинглен, Лизе она очень понравилась, несмотря на строгость, но… теперешний визит получался очень некстати. Она ведь недавно совсем приезжала, осенью — просто так, в гости! А теперь вдруг опять! А ведь Инго еще, наверно, и Марго пригласил, как в прошлом году. Правда, Бабушка велела всех собрать и вообще бодрится и хорохорится, но неизвестно, что будет завтра… А если Инго Амалию поэтому и пригласил? От этой мысли Лиза несколько приободрилась и постаралась убедить себя, что так оно и есть. Уж волшебники-врачи из Амберхавена наверняка сумеют вылечить Бабушку! Иначе почему бы Амалия прилетела так неожиданно?

Но ни успокоиться, ни собраться с мыслями Лизе не дали. Фифи настояла, чтобы принцесса переоделась в платье, застегнула у нее на спине штук двадцать крючков, а потом к ее высочеству косяком повалили посетители. По традиции в Радинглене в новогоднюю ночь все сидели по домам, а вот в Первый День начинался настоящий праздник. А праздник, как известно, нужно организовать. Оказывается, королева Таль, пока Лиза честно переписывала контрошку по химии, объявила, что за подготовку к Первому Дню Года отвечает ее высочество. А сама велела не беспокоить.

Сначала ворвался охваченный паникой главный домовой, чье имя Лиза, конечно же, не помнила, потом прислали записку от Гильдии Фонарщиков, потом церемониальный, на пергаменте с тремя печатями, запрос от гномов… и завертелось. Через какой-нибудь час Лиза совершенно одурела и запуталась. Какое угощение приготовить для приглашенных во дворец? И чем угостить гуляющих горожан? И сколько всего должно быть, чтобы на всех хватило и не слишком много осталось? Сколько фонариков и где развешивать в Верхнем Городе? Подключать ли к этому делу сильфов, которые и королевского указа слушаются неохотно? А если нет, из каких средств доплачивать фонарщикам за дополнительную работу? Из каких средств это вообще принято делать?! И так далее, и тому подобное, и за все она, Лиза, была в ответе, и все посетители ждали ее решений, точно сами ничего сообразить не могли! Хорошо еще, подоспевший Циннамон почуял ее растерянность и немножко помог — деликатно подсказывал, что как делалось в старые времена.

А когда поток посетителей иссяк, Циннамон с Фифи насели на Лизу насчет новогодних нарядов, потому что в Первый День года принцессе надлежало постоянно переодеваться, — двенадцать раз, по числу месяцев в году, то есть примерно раз в час. Знаменуя собой изобилие и процветание и при этом сияя жизнерадостной улыбкой.

«Какое из меня изобилие? — мрачно думала Лиза, пока Фифи почтительно рассматривала ее со всех сторон и жаловалась Циннамону на дряхлость и подслеповатость гардеробного Зеркала. — С моей фигурой только изобилие и изображать! И улыбаться по заказу я не умею, у меня от этого щеки болят!»

Напоследок Циннамон заикнулся про праздничное меню. Поскольку министр двора был еще и главным кондитером, разговор грозил затянуться. Лиза промямлила «жареного мяса побольше и маринованных огурчиков», а в животе у нее предательски заурчало от голода. Циннамон сжалился, ретировался и прислал Лизе прямо в покои целое блюдо горячих пирожков с разными начинками, а к ним — горячего чаю. К счастью, на этот раз Циннамон благополучно забыл про волшебство, так что пирожки и чай были обыкновенные, без фокусов — радужного сияния не источали, музыку не играли и бабочки из них не вылетали. Лиза робко отослала престарелую Фифи и впилась зубами в ближайший пирожок, не заботясь ни о каких церемониях.

Спятить можно от этих королевских дел!

Радингленские праздники еще не утратили для Лизы своей прелести, но они неизбежно сводились к дворцовым церемониям, а те наводили тоску. Какое, спрашивается, удовольствие от подарков, если вручение растягивается на долгие часы и приходится сидеть зашнурованной в корсет, милостиво кивать и бояться ляпнуть не то? Тут даже гномским украшениям не обрадуешься. Ох уж эти обязанности перед народом… Головой Лиза понимала, что народ состоит из отдельных, хорошо и не очень знакомых лиц — например, Мелиссы, Гарамонда, гномов, сильфов, рыночных торговцев, мастеров, кумушек, старичков, стражников, мальчишек… но когда все эти люди собираются в толпу и ты им что-то должна и смотришь на них с балкона, уже никакого праздника не получается и любить их всех сразу — тоже не получается.

Как, интересно, с этим управлялись папа и мама? И как Бабушка управляется?

В дверь бесшумно вплыла Фифи с кувшином горячей воды в руках (водопровод в Радинглене пока еще существовал только в виде чертежей мастера Амальгамссена).

— Как себя чувствует Ее Величество? — поспешно спросила Лиза.

Бумс!

Бульк-бульк-бульк!

По ковру разлетелись белые черепки в синий цветочек и растеклась темная лужа. Фифи огорченно охнула и всплеснула сухонькими ручками.

Лиза вскочила. Еще не хватало, чтобы пожилой человек при ней становился на четвереньки! Фифи слабо запротестовала, но Лиза усадила ее в кресло и ринулась наводить порядок.

— Ваше Высочество, кликните домовых! — посоветовала умудренная дворцовой жизнью Фифи, которая не могла допустить, чтобы наследная принцесса скатывала ковер и сметала осколки.

Домовые набежали сразу же, — стоило Лизе позвонить в колокольчик, который ей подсунула Фифи. Когда рьяные уборщики удалились, в наступившей тишине Лиза услышала отчетливые всхлипывание.

Фифи утирала слезы, норовившие закатиться в каждую морщинку. Лиза тут же перестала бояться старушку и неуклюже попыталась ее утешить, — мол, с кем не бывает.

— Первый раз я так оскандалилась! — горестно посетовала Фифи, промокнув глаза накрахмаленным платочком. — А я во дворце восьмой десяток служу, с шестнадцати лет! — старушка стиснула сухонькие ручки и выпрямилась, судорожно глотая и пытаясь совладать с собой. — Извините, извините… От расстройства это…

Лиза налила Фифи попить из графина, приговаривая «сидите-сидите».

— Ведь ее величество… ваша бабушка… никогда раньше ничем не болела! Наоборот — ежели кто захворал, ночь напролет у постели сама сидеть будет… Вот, помню, когда ее высочество Уна еще совсем малюткой слегла с жаром и бредила, так королева Таль всех нас, камеристок, прочь услала и сама с ней нянчилась, слезы ей утирала.

Лиза мгновенно насторожилась.

— Бредила?

— О каком-то домике в саду, о какой-то калитке и ключе… Захворала она сразу после того, как они потерялись, — пояснила Фифи.

Сердце у Лизы заколотилось. Она подалась вперед.

— Ее величество не рассказывала вам эту историю? — Фифи явно смутилась. — Тогда мне и подавно не следует… — Она снова рванулась встать.

— Нет уж, — твердо возразила Лиза. — Говорите. Я… повелеваю.

Слово «повелеваю» на старенькую Фифи подействовало, и она послушно продолжала рассказ:

— Их высочества однажды отправились на прогулку. Его высочеству Инго-старшему было лет тринадцать. Они ушли рано утром, а вернулись лишь к вечеру, и ее величество Таль очень беспокоилась. Поговорив с детьми, она сочла, что виноватой была Уна, и наказала ее. После этого Уна и заболела. Королева Таль воспитывала детей в строгости, — добавила Фифи с явным одобрением.

— Почему же Таль решила, что виновата именно Уна? — спросила Лиза, не надеясь на ответ: просто ей стало обидно за маму.

— Не знаю, — ответила Фифи. — Но после этого ее величество Таль велела мне строго следить за тем, чтобы ее высочество… не пользовалась магией.

— Почему?

Фифи снова замялась.

— Это ведь было давно, теперь можно и рассказать, — Лиза постаралась придать голосу побольше убедительности.

— Мне кажется, Уна что-то принесла с этой прогулки и спрятала, возможно, с помощью волшебства. А до этого за ней волшебных способностей не замечалось. Так вот, ее величество велела мне искать в покоях принцессы какой-то ключ… вроде золотой… или серебряный? Или с драгоценными камнями? Запамятовала, уж простите… Так я его тогда и не сыскала.

— А… а мама после этого когда-нибудь колдовала?

— Нет-нет! Я ни разу не замечала, а ведь меня к ее высочеству Уне с тех пор камеристкой приставили. Даже если она и умела колдовать, но все равно была послушной девочкой, — назидательно добавила Фифи.

Лиза почему-то ей не поверила. Гораздо охотнее верилось в то, что мама всегда поступала по-своему, даже когда была маленькой, просто умудрялась скрыть это от взрослых…

— Идите прилягте, Фифи, — стараясь, чтобы голос звучал похоже на Бабушкин, сказала Лиза. — Вы мне пока не понадобитесь.

* * *

Сгущались сумерки, тонко и сильно пахло сиренью и жасмином, уже выпала роса, и трава была мокрой, так что семилетняя Уна промочила не только ноги в легких туфельках, но и подол платья. Тринадцатилетний Инго, которому в крепких сапогах никакая роса была не страшна, предлагал понести названую сестренку на руках — отказалась. Всю дорогу от реки она сосредоточенно смотрела перед собой, тихонько сопела конопатым носом и напряженно о чем-то думала. Принцу тоже было о чем подумать, поэтому шли молча.

Королевская воспитанница и наследный принц карабкались в гору по отвесной тропке, которая выводила прямиком к неприметной калитке в один из самых глухих уголков дворцового сада.

— Погоди-ка! — Принц замер и вслушался. — Никак, сторожа перекликаются? — Он приподнялся на цыпочки, вытянул шею. — И фонарики мелькают. И в городе то же самое было, хорошо еще, что мы огородами пробрались.

Уна не ответила.

— Наверно, нас ищут, — упавшим голосом сказал Инго. — Шуму будет! Пойдем быстрее!

— Ой! — Уна остановилась на бегу, как вкопанная. Но вовсе не потому, что испугалась. Она ничего не боялась, зато, если ей что-то приходило в голову, она, как все маленькие дети, сразу жаждала об этом поговорить. — А зачем нам этот ключ, а, Инго? Почему Садовник нам его дал? Он ведь говорил, всегда впущу, ждать буду…

— Про ключ я тебе потом все объясню! Не стой, пойдем! — Инго даже дернул ее за руку. — Мы же неизвестно сколько там пробыли, мама, наверное, с ума сходит! — На ходу он заглянул Уне в лицо и настойчиво сказал: — И давай договоримся, про Сад — держи рот на замке! Поняла? Я придумаю, как не рассказать про него маме.

— А это не получится вранье? — малышка напряженно наморщила лоб.

— Нет! Садовник ведь взял с нас слово до поры до времени молчать… Ты быстрее не можешь? — Инго заметно нервничал, а когда он нервничал, то всегда забывал, что он старше Уны на шесть лет и выше на две головы.

— Не могу! — обиделась Уна. Она-то совсем не нервничала. — Я устала! А тебя вон ноги какие дли-и-инные!

— Потерпи, мы уже почти пришли. — Инго распахнул калитку. Голоса впереди зазвучали громче. По всему парку и впрямь бегала дворцовая челядь с фонарями, перекрикиваясь охрипшими голосами, заглядывая в гроты, в беседки, в закоулки зеленого лабиринта. Особенно усердные смотрели даже под кустами и в чашечках цветов.

— Вон, смотри, мама! — тихо сказал принц. — Ты запомнила? Про Сад — ни звука!

Королева Таль, шумя пышными юбками, неслась прямо на них, как корабль на всех парусах.

— Где вы были? — надломленным голосом крикнула она.

Инго в ужасе увидел, что у нее слезы на глазах. А королева Таль никогда не плакала и другим говорила «побереги свои слезы для более серьезного случая». Видимо, сегодня был серьезный случай.

— Я с ног сбилась! Уже скоро стемнеет, а вас с утра нет!

Она схватила детей и судорожно притиснула к себе. От нее вкусно пахло. И было слышно, как сильно колотится у нее сердце. Инго украдкой вздохнул с облегчением. Он боялся, что их не было несколько дней. А если только с утра, так, может, и ничего.

— Мы заблудились, — приглушенно сказала Уна в теплый атласный бок. — Мы гуляли по берегу и заблудились.

— Так. — Таль отстранилась, выпрямилась и сверкнула глазами. — Инго, где вы были?

— Уна же сказала…

— Инго! Тебе уже тринадцать лет! Где тут заблудиться можно, я тебя спрашиваю? Что за чушь?!

— Мы заблудились, — повторила Уна.

— Мама, это правда, я… — Инго вдруг понял, что такую правду он не смог бы объяснить не только маме, но и Филину. И все равно очень жалко, что Филин уехал. Но про лодку сказать придется. — … Я тебе все объясню. Мы на лодке…

— Объяснишь-объяснишь, — кивнула Таль. — Уна, что это у тебя? Дай сюда!

Девочка потупилась и неохотно протянула королеве длинный ключ, выкованный в виде розы. Всю дорогу Уна не выпускала его из рук.

— Мне подари-или, — протянула она, округлив и без того большие глаза.

— Кто подарил? Дети, что вы натворили?! — Таль рассматривала розу — серебряный бутон на латунном граненом стебле. В серебряных лепестках посверкивали бриллиантовые росинки.

— Уна, кто тебе это дал? Это же настоящая драгоценность! — Она с упреком посмотрела на сына — мол, как же ты недоглядел? А потом в упор взглянула на девочку. — Уна, малышка, так нельзя! — И добавила, уже тише и мягче: — Я понимаю, розочка очень красивая, но такие подарки принимать не годится. Ты должна ее вернуть. Расскажи мне, кто тебе это подарил, и мы с тобой завтра обязательно вернем… — Она вдруг умолкла, а потом резко спросила: — Уна, а тебе вообще разрешили это взять?

— Отдай ключ. Пожалуйста, — насупившись, попросила, нет, потребовала у Таль малышка.

— Потом, — отрезала Таль, и Уна вдруг, сама не понимая как, услышала, что королева говорит неправду. Не отдаст она ключ, заберет насовсем.

Узкое веснушчатое лицо королевской воспитанницы вдруг побелело. Тонкие пальчики переплелись на пояске платья.

Она что-то коротко шепнула, вытянув губы трубочкой, как для свиста.

И ключ исчез из рук Таль. Не полетел по воздуху, не растаял, — просто пропал, будто его и не было.

— Уна! — сдавленно ахнул Инго.

Таль сжала виски ладонями.

— Какой кошмар… — проговорила она. — Какой кошмар… Уна, иди в свою комнату. Ужин я велю тебе принести, ты, наверное, проголодалась. До завтра я с тобой не разговариваю. Инго, проводи сестру и приходи ко мне, да постарайся побыстрее, я жду. Ах, Филина на вас нет! — Она развернулась, взметнув юбками песок на дорожке, и, не оглядываясь, зашагала к дворцу.

— Уна, что ты натворила? — набросился Инго на девочку. — Зачем ты так с мамой? Она волновалась, а ты…

— Она же решила, что я украла ключ, — всхлипнула Уна. — А я не украла, нам Садовник сам его подарил! А мама мне не поверит! — Она всхлипнула еще раз, уже громче, и вытерла нос рукавом. — А ты… ты не вступился даже!

— Ты не понимаешь, если бы я вступился, пришлось бы и про Сад рассказать. — Инго присел перед Уной на корточки, взял ее за вздрагивающие плечики. — Я сейчас пойду к маме и по дороге придумаю, как нам быть. Только скажи, куда ты дела ключ? Как у тебя получилось?

Уна вырвалась и затопала ногами, так что песок полетел.

— Я его спрятала! Спрятала! Я слова такие знаю, вот! И мама не найдет! Мой ключ, и мама не найдет, и ты не найдешь! И ничего вы знать не будете, ни-че-го-шень-ки! Иди к маме, иди, я сама в свою комнату пойду! — Рыжие косички на плечах Уны обиженно подпрыгивали.

— Слова знаешь? — поразился Инго и встал.

Уна сверкнула глазами — получилось у нее не хуже, чем у Таль:

— Еще и не такие знаю!

— Уна, успокойся, — оторопел Инго. Он набрал побольше воздуху, крепко взял ее за руку и повел к дворцу. — Извинись перед мамой завтра, вот что.

Он нагнулся и посмотрел приемной сестре в глаза.

— Ты хоть мне скажи, куда ты дела ключ? Ведь нам его на двоих дали, верно?

— Не скажу! Ты маме проболтаешься! — упрямо повторила Уна и горько разрыдалась.

— Не буду, — пообещал Инго. — Сказал же, значит, не буду.

Уна выдернула у него руку, гордо выпрямила вздрагивающую худенькую спину и побежала вперед. Инго вслед за ней прошел по парадной галерее и увидел, как девочка, всхлипывая, шмыгнула в дворцовую гардеробную — отсидеться в сумраке и поплакать. Он потоптался на месте. Пойти утешать? Нет, Уна хоть и маленькая, но страшно гордая, и не захочет, чтобы он, Инго, видел, как она плачет.

Инго тяжело вздохнул и поплелся к маме Таль. Он нарочно шел как можно медленнее, чтобы подумать. Мимо него проплывали знакомые створчатые двери, гобелены, картины, статуи, но Инго их точно и не видел — ему все казалось, что мимо плывут те зеленые берега, которые они с Уной миновали утром на лодке.

Лодку они взяли без спросу, и нарочно поплыли по самому тихому их трех рукавов реки Глен — тому, над которым склонялись плакучие ивы, где не было ни рыбаков, ни пастухов по берегам, только птицы, звонко щебетавшие в ветвях, да мерно жужжавшие насекомые. Инго греб, гордясь тем, что ничуть не устал, а Уна сидела на корме и смотрела в воду, где мелькали рыбки.

А потом над лодкой ни с того ни с сего соткался густой туман и она резво двинулась против течения — как принц ни старался ее развернуть веслами, ничего не получилось, — и, вместо того, чтобы вернуться мимо мельничной запруды в город, почему-то приплыла совсем непонятно куда.

В яблоневый сад посреди зеленой долины, окруженной заснеженными горами. В сад за кованой оградой, увитой металлическими розами.

И калитка сама отворилась.

А под цветущими яблонями детей встретили хозяева — загорелый, яркоглазый Садовник и его уютная, румяная жена. Встретили не как незваных пришельцев, а как долгожданных гостей и давних знакомых. Накормили, напоили, расспросили, откуда явились мальчик и девочка, как попали в уединенную долину. И вот что растолковали Садовник с женой своим гостям. Обычному человеку попасть в потаенную долину не под силу. И раз Уну с Инго сюда принесло по воде, по той Реке, которая течет через все миры, но везде носит свои имена, — значит, это не случайно. Не хотят ли они со временем сменить Садовников? Конечно, при условии, что, когда вырастут, согласятся на всю оставшуюся жизнь поселиться в Саду, заботиться о нем и о Библиотеке, следить за магическим равновесием на свете. Библиотеку детям тоже показали, и Инго с Уной просто ахнули, когда увидели бесконечные ряды книжных полок, уходящих вдаль, и тысячи книжных корешков, на которых танцевали солнечные зайчики. Принц не успел задуматься о том, что же поняла из объяснений Садовников маленькая Уна, но ключ она приняла охотно и горячо пообещала, что обязательно вернется в Сад…

…Наследный принц ускорил шаг и в покои Таль влетел неподобающей рысцой. Уж если будут ругать, так пусть все это поскорее начнется и поскорее кончится.

Первое, что он увидел, было побледневшее лицо мамы — растерянное, но уже не сердитое. Королева Таль сидела, уронив руки в перстнях на колени, смотрела прямо перед собой, и сына заметила не сразу. А когда заметила, то встряхнулась, словно отбрасывая какие-то воспоминания, и твердо сказала:

— Прежде всего, дай мне честное королевское слово, что эта история останется между нами. Никому ни слова, особенно Филину.

Инго понял, что сейчас будет нелегкий разговор. И надо как-то исхитриться, чтобы не врать маме, но и не выдать тайну. А хитрить Инго терпеть не мог.

Но почему, почему мама так огорчилась, что Уна, оказывается, умеет колдовать? Ведь в Радинглене столько волшебников! И Филин мог бы распрекрасно Уну учить!

Не поймешь этих взрослых.

* * *

Как только Фифи ушла, Лиза со всех ног помчалась проверить, не приехал ли Филин. О счастье, Андрей Петрович как раз вернулся. Лиза пробыла у волшебника ровно три минуты, побеседовала с ним наедине и вышла от него обескураженная.

Во-первых, в кои-то веки Филин ничего не знал — ни о маминых способностях, ни о том, как Уна с Инго пропадали, ни о том, как Уна потом болела и бредила садами и яблоками, ни о загадочном ключе. А когда выслушал Лизу, ужасно из-за этого расстроился, даже скрыть не пытался, и хотел сразу же идти к Бабушке все выяснять, так что Лиза с трудом его отговорила.

Ведь Бабушка просила ее не беспокоить.

А во-вторых, фриккен Бубендорф Филин не привез. Ее рейс задержался где-то на пересадке в Норвегии.

И неизвестно было, доставит ли она для Бабушки лекарство от амберхавенских волшебников или нет.

Оставалось только ждать. А это самое тяжелое, особенно когда ничего не можешь сделать.

* * *

…Пробило половину десятого. Выпускники, которых Богданович напоил глинтвейном, давно уже разошлись — они бы посидели и дольше, но слишком устали после церемониала посвящения. Тем не менее публики в «Жабах» все еще хватало. Коротал в углу вечерок ушастый профессор с очередной хорошенькой аспиранткой, преданно заглядывавшей ему в глаза. Изысканная дама в черном, изогнув руку, будто шею умирающего лебедя, мерно подносила ко рту крошечную чашечку кофе. Небольшая компания старшекурсников устроилась в уголке и вполголоса спорила, отпихивая друг друга от толстой потрепанной тетради. Иногда парок над их чашками вдруг начинал складываться в причудливые трехмерные схемы, но не более того: эти студенты уже прекрасно знали, что разбазаривать магию попусту — отменная глупость. Пришла немолодая солидная пара, обвешанная какими-то амулетами поверх мантий, испещренных рунами и знаками Зодиака. Пара заняла лучший столик и, вытаращив глаза, завертела головами — не иначе, с трепетом ожидая, пока кто-нибудь кого-нибудь разразит громом или превратит сидящую в аквариуме жабу в хризантему. Туристы, с неприметным вздохом понял бармен, — не будет же настоящий маг изображать из себя новогоднюю елку. Богданович подавал кофе, глинтвейн, шоколад, протирал бокалы, но что-то не давало ему покоя. Он прислушался, вернулся к двери и выглянул в ближайшее окошко, занесенное снегом.

Высокая фигура в белой куртке ходила под дверью взад-вперед. На плечах куртки и на капюшоне лежал снег, который Инго не стряхивал. «Это что же получается, — прикинул бармен, — сколько он так ходит? Целый час! И о чем он раздумывает? Ему ведь все равно нужно у меня кое-что забрать…» Богданович прислонился к стене и стал ждать. Наконец в дверь постучали.

— Входите, открыто, — буркнул бармен.

— Извините, Богданович, я ненадолго, — Инго пригнулся, чтобы не задеть головой притолоку. В руке он рассеянно подбрасывал эмалевое яблоко.

Посетители «Жаб» не обратили на рыжего студента никакого внимания, даже туристы, которые были слишком зачарованы призрачными схемами, клубившимися над чашками старшекурсников.

— Ты за Мэри-Энн? — Богданович вынул из-под стойки сумку с говорящим ноутбуком — амберхавенским изделием, при отличных мозгах отличавшимся сварливостью и неуемным аппетитом. Перед началом церемониала Инго оставил ноутбук в «Жабах» и поручил заботам бармена. — Забирай, я ее накормил до отвала, она еще и плитку шоколада на десерт умяла, будет просить добавки — не давай. И вот тебе, как договаривались, — Богданович вручил королю небольшой пакет. Инго заглянул внутрь: даже сквозь темно-зеленое стекло склянки было видно, как внутри что-то мелко вспыхивает.

Инго удивленно поднял брови.

— Да светляки же! — напомнил Богданович, и король хлопнул себя по лбу. Инго решил в качестве новогоднего подарка позаботиться о радингленских гномах, которые исправно снабжали королевство всем, чем были богаты, и по просьбе Инго в Амберхавене вывели особых крупных светляков — они быстро размножались в подземельях и совсем не жужжали. Теперь Инго предстояло отвезти домой два десятка этих редкостных насекомых, чтобы гномам было поменьше возни с факелами и масляными светильниками.

Инго поблагодарил и сунул склянку за пазуху.

Богданович подвинул к нему эмалевое яблоко, которое король положил было на стойку.

— Смотри, не забудь.

— Такое, пожалуй, забудешь! — Инго покачал головой. — Я так и не понял, что это было и куда меня заносило. Туман как вата, в трех шагах ни зги не видно, какие-то мокрые деревья… кажется, какой-то сад… И яблоко сначала было живое, а как я сюда вышел, оно вдруг превратилось в неживое.

— Может, тебе примерещилось. Я вот уже ничему не удивляюсь, во время посвящения и не такое бывает, не принимай всерьез, — бармен отмахнулся, да так равнодушно, что Инго это неприятно поразило. И очень ему не понравилось, какие пустые глаза на миг стали у Богдановича.

Именно так выглядели жители замороченного Радинглена, которым мутаборская магия мешала вспомнить нечто очень важное.

— Спроси фриккен Бубендорф, она тебе точно растолкует. — посоветовал Богданович. — Кто у нас главный знаток пространственных аномалий? Она. Кто вам Петербург с Радингленом в прошлом году распутал? Она.

Инго кивнул.

— Без Амалии мы бы пропали, — согласился он.

— Она оставила тебе вот это — сама уже улетела в Петербург, но сказала, что ты тоже туда собираешься, причем срочно, так вот тебе в помощь. — Богданович положил на стойку зеркальный кружок не больше монетки, оправленный в потемневшее серебро.

— Добраться отсюда до соседнего мира я и сам могу, — взъерошился Инго. — Не первокурсник.

— Не скажи, — покачал головой Богданович. — Самолеты не летают совсем, Амалия улетела спецрейсом — два пилота, одна волшебница, а без нее самолет и в воздух бы не поднялся. Поэтому не отказывайся.

— Хорошо, не буду. — Инго повертел в пальцах зеркальный пятачок, и Богданович заметил, что пальцы у короля слегка подрагивают.

— Отчего ты такой взвинченный? — Богданович вопросительно поднял брови.

— Видите ли, кое-кто в университете предлагал посадить меня под замок, решив, будто я сбегаю от ответственности.

— Странно, что тебя вообще отпустили, — как бы между прочим заметил бармен.

— Меня никто и не отпускал, но я ведь не обязан ни у кого отпрашиваться, как школьник на уроке в туалет, верно? — холодно ответил Инго.

— Так что они от тебя хотят? — Богданович отмерил в турку кофе и теперь мерно возил ее по раскаленному песку в поддоне.

— У здешней профессуры это называется «убрать за собой», — объяснил Инго. — В сущности они правы. Я действительно виноват и про свои долги все знаю. Ведь свистопляска с границами миров — это не только последствия мутаборской магии, она усилилась после того, как я в прошлом году применил заклятие «время, назад», чтобы остановить Мутабора. У меня не было другого выхода! А последствия оказались даже серьезнее, чем все ожидали. И еще местные маги считают, будто именно я и никто другой должен разобраться с Черным замком, и это тоже правильно.

— Как они удобно устроились! Мир дал трещину, но наши светила и пальцем не шевельнут, а вывозить все на своих плечах должен ты, — скривился Богданович. Он хорошо знал амберхавенских магов, и ему было прекрасно известно, что среди них попадаются, увы, самые разные люди, в том числе бессовестные, трусливые и жадные. Если бы все волшебники в мире были сплошь добрыми и порядочными, мир был бы устроен совсем иначе.

— По-моему, все вполне справедливо, — вымолвил Инго. — Только тот, кто запутал, может распутать — второй закон Стоуэна. По их мнению, я ходячий уникум — провел столько лет в замке и был лично близко знаком с Мутабором, и кому как не мне понять, как себя поведет Черный замок, чего хочет, к чему стремится. Ведь после смерти Мутабора эта магическая махина осталась без присмотра и разгуливает на свободе.

Богданович наклонился к Инго:

— Тогда я тебе кое-чем помогу. Ты, возможно, не слышал, но замок показывается то в одном мире, то в другом. Хранители городов не знают, что и делать. В Праге замок видели в ночь пожара, когда сгорела церковь святого Томаша, а это невосполнимая потеря. В Дельфте пострадал дом-музей Вермеера, в Манчестере — детская больница, которую только что отстроили, но еще не открыли… К счастью, жертв не было, но это пока… Говорят, есть гипотеза, что замок ищет себе нового хозяина, но никто не может предугадать, где он появится в следующий раз.

— Я могу, и даже не предугадать, а точно сказать, — тихо произнес Инго. — Потому что ищет Черный замок меня и в хозяева себе хочет меня. Я и магам сообщил — ведь я видел его осенью в Венеции, не стану же я отмалчиваться! Понимаете, в чем штука: получается, что я его и притягиваю, и отпугиваю. Он же ко мне привык… наверно, Мутабор каким-то образом внушил ему, что я его наследник, будущий хозяин замка. — Инго нахмурился. — Ну, Мутабор-то напрасно питал такие надежды, но Черный замок их запомнил. Знаете, как он себя вел? Покажется, будто подманивает, а стоит подойти — ускользает прочь! Потому что помнит еще и то, кто уничтожил его хозяина, — и боится.

— И ты все это выложил нашим профессорам? — поразился Богданович. — Смело.

— Это ведь чистая правда, — Инго невесело улыбнулся и потеребил рыжеватую бородку. — А профессора после моих слов чуть не передрались — из-за замка.

— Почему? — в недоумении спросил Богданович.

— Одни требовали, чтобы я его срочно уничтожил, — Инго рассказывал все это будничным тоном, глядя в чашку с кофе, которую поставил перед ним бармен. — А другие… Нашлись умники, которые потребовали укротить Черный замок и привести им, как корабль в гавань, желательно вместе с несметными сокровищами, которые, по слухам, скопились в замке. Так и так, редкое пространственное образование, хотелось бы изучить поближе, бесценная жемчужина в нашу университетскую коллекцию… к тому же ведь к ней и золото прилагается. Неймется кое-кому заполучить это золото, не брезгают, не боятся, даром что оно грязное, ядовитое и его бы уничтожить вместе с замком… Этих неугомонных я отговаривал как мог, но они обиделись: легко вам, ваше величество, отмахиваться от чужих сокровищ, раз у вас своих полно.

— Вот жадюги. Лучше бы следили за своими магическими запасами и ловили контрабандистов! — Богданович сверкнул глазами, как рассерженный кот. — Да, да, об этом студентам не сообщают, и это уже не первый случай, но недавно из Амберхавена опять вывезли крупную контрабандную партию заклятий. Говорят, что среди них и уникальное старинное заклятие, которое наводит на врага забывчивость — так называемые «ширмы». Оно вообще существовало в одном экземпляре, и восстановить его невозможно! А контрабандисты сбудут его какому-нибудь негодяю, и все!

— Спасибо, что предупредили, — серьезно сказал Инго. — Если столкнусь с чем-то подобным, по крайней мере, пойму, что дело нечисто.

— В том-то и загвоздка, что не поймешь, потому что забудешь… Разве что увидишь того, кто его применил, лицом к лицу, тогда оно должно развеяться. — Богданович оглянулся через плечо на часы. — Без четверти одиннадцать. Тебе пора, — сказал он. — Возьми зеркальце и отправляйся. Фриккен Бубендорф предупредила, что после полуночи чары ослабеют.

Он раскрыл перед Инго толстую потертую телефонную книгу в кожаном переплете и кивнул на маленькую, исцарапанную от времени грифельную доску над стойкой, где обычно писал меню на день.

— Вот тут, внизу, напиши код страны и города, — Богданович протянул Инго кусочек мела.

Инго перекинул ремень сумки через плечо, сжал в ладони зеркальце и старательно вывел на доске несколько цифр.

Миг — и мел завис в воздухе, который задрожал, будто марево над костром. Там, где только что стоял рыжий юноша в белой куртке, никого не было. Бармен ловко поймал мел в подставленную ладонь и аккуратно стер с доски надпись.

Обвешанные сувенирными амулетами туристы ахнули и торжествующе переглянулись. Они получили свой аттракцион.

Глава 3, в которой принцесса теряет тапки в сугробе

Пробило одиннадцать.

Лиза вскинула голову от тетрадки с задачками по королевской экономике и насторожилась.

Приближение брата она теперь почему-то чувствовала заранее — каждый раз, как Инго приезжал из Амберхавена, отыскивал в Петербурге Бродячий мостик и переходил по нему в Радинглен. Как так получалось, она и сама не знала. Безо всякого волшебного слуха. Впрочем, включив волшебный слух, Лиза поняла, что не обманулась: где-то внизу, под окном ее башни, в заснеженном дворцовом парке, заскрипели по снегу знакомые шаги. Лиза захлопнула тетрадку, сунула ее в ящик палисандрового секретера на гнутых ножках, потом поспешно набросила на плечи верный пуховичок и со всех ног кинулась по винтовой лестнице, которая вела до самого подножия башни и прямо в сад — очень удобно. И только выскочив на дорожку, заметенную снегом, принцесса Радингленская обнаружила, что на ногах у нее комнатные туфли с пышными помпончиками. Подумаешь! Главное — Инго приехал!

Лиза повертела головой, потянула носом холодный воздух.

Снег сыпал густо, неспешно, и каждый куст, каждое дерево уже надели белую попону. Башни дворца смутно вырисовывались в сумерках, и, стоило спуститься с высокого крыльца, уже расплывались за пеленой падающего снега. Впереди, на аллее, между двух вечнозеленых деревьев, стриженых шарами, снежная завеса раздернулась, как театральный занавес, и в темный проем шагнула высокая, чуть сутуловатая фигура в белой куртке с откинутым капюшоном. Над капюшоном даже в полумгле пламенела припорошенная снегом рыжая шевелюра. Инго, как всегда, прибыл налегке — с сумкой через плечо и еще с каким-то небольшим пакетом.

— Привет, лисенок! — Он поставил поклажу на снег.

Лиза радостно ойкнула и, высоко задирая ноги в спадающих туфлях, помчалась навстречу брату. С разбегу повисла у Инго на шее. С каждым разом допрыгнуть было труднее — Инго делался все выше и выше и собирался ли останавливаться, непонятно. И вообще каждый раз Лизе требовалась секунда-другая, чтобы его лицо опять стало знакомым и привычным. Вот и теперь, пока Инго, подхватив ее под мышки, кружил над сугробами, Лиза, смаргивая снег, смотрела на него и удивлялась. Надо же, бородку решил отращивать! А ему идет… Только хмурый какой-то. Наверно, устал. Ох, не хочется на человека сразу вываливать все новости, но как же быть? К кому еще пойти, к кому обратиться?

— Ой, нет, погоди! — воспротивилась Лиза, потому что Инго примерился было опустить ее на землю, и тут обнаружилось, что туфли с помпонами потерялись в снегу.

Она быстро свистнула — по-особому, длинно и переливчато, как ее научил Филин, — и промокшие туфли послушно выпрыгнули из сугроба.

— Здорово, — похвалил Инго и поставил Лизу на дорожку. — Лисенок, а что это ты без ботинок выскочила?

— Да? А ты сам чего без шапки ходишь? — тут же нашлась Лиза.

— А меня Мостик сегодня недалеко высадил — вывел из Питера прямо к калитке парка. Он, кажется, уже выучил, что я предпочитаю непарадный ход. Ты почему так запыхалась?

— Я торопилась! — объяснила Лиза. — Разговор есть. Понимаешь… — Она попыталась собраться с мыслями, сразу вспомнила все, и растерялась, а к горлу подступили слезы. — У меня… у нас тут такое…

— Погоди, скажи сначала, как Бабушка. Она вчера у врача была?

По голосу брата Лиза мгновенно поняла: что все это ему давно известно, просто он не хотел ее, Лизу, волновать раньше времени. Поняла — и обиделась. Спрашивают, как со взрослой, а скрывают, как от маленькой! Выбрали бы что-нибудь одно!

— Была! И говорит, что в больницу ляжет! Сразу после нового года! А зачем — молчит! Обследование какое-то! — от собственного плаксивого голоса Лизе стало тошно.

Инго вскинул на плечо сумку, взял пакет и пошел рядом с Лизой, приноравливая свои длинные шаги к ее маленьким.

— Инго, а Филин тоже знает, что Бабушка болеет? — подозрительно спросила Лиза. — Она хочет, чтобы все считали, будто она переутомилась, а вы, оказывается…

— А мы, оказывается, думаем, чем еще можно ей помочь, — объяснил Инго, почувствовав Лизину обиду. — Поэтому, Лизкин, я сейчас прямиком к Бабушке, а потом к Филину и Амалии, ты уж не обессудь. Проводи меня немножко, расскажешь, как и что.

— Амалия твоя еще не прилетела! — сообщила Лиза. — Рейс в Норвегии задержали! Вы потом будете совещаться, меня возьмите! Я вам еще пригожусь! — сказала она, совсем как Серый Волк Ивану Царевичу.

— Ты нам и так помогаешь, — если делаешь то, о чем Бабушка тебя просила, — думая о другом, отозвался Инго, которого вести об Амалии явно расстроили.

— А-а-а, уроки учить, да? — безнадежно протянула Лиза и шмыгнула носом. — У меня скоро голова от них лопнет! Бабушка велела, чтобы я немедленно входила во все королевские дела!

— И входишь? — сочувственно спросил Инго.

— Как могу! — буркнула Лиза. Не жаловаться же на тетрадку с балансом и профицитом или на предновогодний наплыв подданных.

Брат с сестрой поднялись по заснеженным ступенькам к боковому входу во дворец, Инго приоткрыл перед Лизой резную низенькую дверку и вслед за ней шагнул в полутемный безлюдный коридор. И в самом деле, непарадный ход, подумалось Лизе. Инго тоже не любит помпу, церемонии и троекратные «ура» и «виват», и тоже старается не показывать этого радингленцам…

— Вот ты приехал — объяснишь все, что я не поняла! Договорились? — спросила она, поспешая за братом по запутанным дворцовым переходам, в которых до сих пор опасалась заблудиться.

— Ой, Лизкин, вряд ли, мне сейчас будет не до того, — сказал Инго, не оборачиваясь и ускоряя шаг. — Честно предупреждаю.

— Да? — Лиза нагнала Инго, вцепилась ему в рукав и развернула к себе. — А у меня, между прочим, школа еще! Чуть по химии тройку не влепили в полугодии, спасибо, Лева дал на контрольной реакцию списать! И Филин… тоже, как ты! Говорит — заниматься надо больше, часа по четыре в день, и нового преподавателя мне нашел, дяденьку какого-то из Консерватории… а волшебные задания никуда не отменил! Он считает — мне надо доучиться до совсем профессионального музыканта! А я так не могу — не могу я и музыкантом и королевой и волшебницей, и еще в школе успевать, ты понимаешь?! — она выпалила все это полушепотом, потому что совсем не хотела, чтобы все придворные слышали, как принцесса чуть не плачет навзрыд. — Ты им скажи, что у меня двадцать четыре часа в сутках! Пусть хоть с чем-нибудь отстанут!

— Спокойно, не шуми, разберемся. — Инго потрепал Лизу по голове. — Вот приедет барин, барин нас рассудит.

Лиза посмотрела на него с надеждой. Может, Инго и правда отвоюет ее хотя бы от волшебных уроков? Раз они оба одинаково относятся к дворцовым обязанностям, должен же он ее понимать и в остальном!

— Ты только попроси Филина отменить какие-нибудь уроки… если не забудешь… и я тебе больше мешать не буду и ныть тоже, — неуверенно пообещала она.

— А ты и не ноешь, просто тебе худо и ты устала. Я постараюсь что-нибудь предпринять, — с пониманием отозвался Инго. — Пойдем.

Они свернули в просторный зал с мозаичным полом — тут начиналась парадная часть дворца и, несмотря на поздний час, короля в любой миг могли громогласно встретить придворные или прислуга.

«Я же ему еще самого главного не сказала!» — спохватилась Лиза и торопливо спросила:

— Вот скажи лучше, ты знаешь, что наша мама была волшебница?

— Нет, — Инго приостановился и удивленно посмотрел на сестру.

— И Филин тоже не знает! А Бабушка еще и похлеще выражается: говорит — она была ведьма! — поделилась Лиза. — За что так?

Инго помолчал, потер щеку.

— Лизкин, давай потом обсудим, мне надо это переварить.

«Потом» Лизе совсем не понравилось.

— Это не все! Я тебе сейчас еще кое-что… — начала она и умолкла, растеряв все заготовленные слова, потому что никаких слов не хватило бы описать чудеса с картиной. Надо просто показать ее Инго, и немедленно. Говорят же, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Пусть Инго своими глазами убедится, что картина изменилась, а уж рассказать, как было дело, можно после.

Не сказав больше ни слова, Лиза схватила Инго за руку и потащила направо — туда, где за сводчатой аркой начиналась галерея.

Но Инго неожиданно высвободился.

— Лизкин, все остальное завтра. Я хочу успеть зайти к Бабушке, пока она еще не спит, — негромко, но непреклонно произнес он тем самым голосом, ослушаться которого было невозможно.

— Инго! Погоди хоть минутку! — взмолилась Лиза. — Я картину тебе хотела показать! Мамин с папой портрет! Там… там что-то появляется и исчезает! Ты же сам говорил — там и раньше менялись какие-то детали! — сбивчиво лепетала она. — Вдруг это важно? Вдруг это послание от них?!

Инго сжал губы и ничего не сказал.

— Думаешь, я вру? — робко спросила Лиза.

— Ну что ты, нет, конечно! — воскликнул Инго. — Я даже думаю, что это очень хорошие вести. Просто сейчас, сегодня есть дела поважнее. Меня Бабушка ждет. Вот завтра прилетит Амалия, и мы с ней и с Филином все обсудим. И про картину я у них тоже спрошу, заодно, я ведь сам в таких вещах не очень-то разбираюсь.

Лиза хотела было предупредить, что Бабушка ей не поверила и чтобы Инго не заикался Бабушке о картине. Может, и Филин тоже ничего слушать не станет… Но Инго глянул поверх Лизиной головы на большие настенные часы с маятником, поудобнее перехватил сумку и зашагал налево — к лестнице, ведущей в покои королевы. На ходу обернулся и, что-то вспомнив, бросил:

— Спокойной ночи, и не сиди долго с уроками, лучше утром доделаешь.

Лиза осталась одна посреди гулкого пустого зала. В тишине было слышно, как отчетливо и важно тикают часы. Она понуро опустила голову и увидела на разноцветной мозаике, изображавшей цветущий луг, свои маленькие мокрые следы.

Инго, конечно, заботился о ней, когда сказал насчет уроков. Может, он даже имел в виду, что завтра она, Лиза, нужна со свежей головой, что ее допустят к разговору о картине наравне со взрослыми…

Лиза очень старалась убедить себя во всем этом, но от жгучей обиды в горле у нее возник ком, а плечи поникли. Да, Инго ее пожалел, но всего лишь на минуточку. Что-то подсказывало ей, что назавтра никто не станет расспрашивать о картине, и взрослые будут заниматься своими делами — важными, кто бы спорил, ведь они думают, чем помочь Бабушке… Но ее, Лизу, опять шуганут в сторону. Учить уроки.

Она поплелась к себе — кружным путем, в обход галереи, через безмолвные парадные залы. Лучше лишних три раза спуститься и подняться по лестницам, чем смотреть сейчас на портрет родителей — сейчас, когда Инго отказался на него даже взглянуть.

У Лизы появилось ощущение, будто ее отделяет от взрослых стеклянная стена. Прозрачная, но очень прочная: стучи — не достучишься.

Глава 4, в которой совершается некая сделка, а король прощается со старым годом

Известная телеведущая Алина Никитична Литаврина сидела посреди своей белоснежной гостиной, уронив руки, и дрожала, как студень. В квартире удушливо пахло гарью, и немудрено: часть белоснежной стены, на которой еще недавно красовалась коллекция фарфоровых тарелок, превратилась в нечто закопченное и черное от сажи.

Дверь квартиры стояла нараспашку, с лестницы тянуло зимним сквозняком, но у хозяйки даже не было сил встать и захлопнуть дверь, — ноги подгибались от пережитого ужаса.

Какой-нибудь час назад в квартиру ворвался высокий седеющий незнакомец. Как он открыл железную дверь, оставалось неизвестным — хозяйка услышала лишь тихий металлический скрип и почуяла запах раскаленного металла. Незваный посетитель с порога заорал на хозяйку таким громовым голосом, что она в испуге выронила мобильник, за который схватилась было — звонить в милицию. Мобильник посетитель пинком отшвырнул под диван.

Перепуганная Алина Никитична никак не могла взять в толк, чего же добивается от нее незнакомец, и не понимала, бандит он, шантажист или просто сумасшедший. Уж очень странно он выражался. Хозяйка отчаянно косилась на дверь, надеясь убежать, но взгляд страшного посетителя буквально приковал ее к месту.

Незнакомец с ходу обвинил хозяйку в том, что она будто бы сломала ему жизнь, потребовал перестать притворяться, пойти повиниться в какой-то дворец и рассказать всю правду.

— Моих друзей вы ловко обманули, но меня вам не провести! — рычал он так, что в серванте отчаянно брякала посуда, а вечернего городского гула за окном было просто не слышно.

— Но я не знаю ни вас, ни ваших друзей! — снова и снова лепетала хозяйка, вжавшись в стену. — И как вам не стыдно разговаривать с женщиной в таком тоне?!

Гость зловеще расхохотался — театрально, раскатисто, в басовой октаве.

— Это вы-то — женщина? Вы вообще недостойны именоваться человеком! — рявкнул он и грозно воздел указующий перст. — Вы чудовище! С какой стати мне отвечать за ваши злодеяния?! — Гость затопал так, что оконные стекла задребезжали, будто в старом трамвае. — Да, признаю, оступился — один-единственный раз, когда вы же меня и запугали. Но я все искупил — как мог!

О чем это он? Она заставила себя внимательно всмотреться в искаженное лицо посетителя. Встречала она его раньше или нет? Алине Никитичне смутно помнилось, что два года назад она, кажется, влипла в какую-то некрасивую историю с конкурсом музыкальных вундеркиндов… кто-то ее на что-то уговорил… или заставил… гипнозом, что ли? И она, кажется, не соглашалась? Подробности упрямо не желали всплывать. Еще полгода назад, испугавшись таких провалов в памяти, Алина Никитична предприняла кое-какие изыскания, но оказалось, что она, тогда ведущая передачи «Все свои», вообще не имела отношения к конкурсу, который прошел благополучно, без сучка, без задоринки, и завершился раздачей призов. Алина Никитична честно просмотрела все репортажи о конкурсе и выяснила, что даже не брала интервью ни у кого из жюри или спонсоров, а уж с самими вундеркиндами, в том числе и победителями, вообще не встречалась, хотя одна фамилия — некоей Маргариты Смуровой — почему-то показалась ей знакомой.

— Пощадите! — взмолилась она. — У меня больные нервы, я вам справку от врача…

Но тут в устремленных на нее глазах под кустистыми бровями заплясали красные огоньки, и Алина Никитична от ужаса утратила способность соображать. Ощущение было жуткое и слишком напоминало тот утробный темный ужас, который заставлял ее цепенеть, когда вместо знакомых зданий на улицах Петроградской стороны Алине Никитичне мерещились черные башни, блестящие, будто скользкие от слизи… башни, больше похожие на щупальца, воздетые к небу… нет, только не это, не надо об этом думать…

— Да вы представляете себе, в какое положение я попал по вашей милости? — Громовой голос посетителя вернул бедную хозяйку к яви. — Со мной родной сын и тот не соизволяет разговаривать. Это настоящая опала, меня во дворец не пускают, меня даже мостик не признает! Понимаете — даже эта разнесчастная деревяшка! Так жить невозможно!

— Простите, но чем же я могу вам помочь? — пересохшими от страха губами пролепетала Алина Никитична, не понимая, при чем тут какой-то дворец и мостик. Конечно, дворцов и мостиков в Петербурге немало, но тут речь явно шла о каких-то особенных…

— Как это — чем помочь? — Гость даже опешил. — Вы пойдете со мной и честно во всем признаетесь! А там уж они пусть сами решают вашу участь, пусть сами разбираются.

От многообещающего слова «разбираются» у хозяйки душа окончательно ушла в пятки.

И тут в кармане у гостя запиликал его собственный мобильник.

— Да! — нервно гаркнул он в трубку и вдруг как будто стал меньше ростом. — Что? Разве я пропал? Решительно ничего подобного, душенька… Да, разумеется, уяснил, персики. А может быть, апельсины? — Голос у него становился все тише и покорнее. — Незамедлительно, уже выхожу. Умоляю, только не волнуйся.

Гость торопливо глянул на часы.

— Придется отложить дальнейшую беседу до другого случая, — с сожалением объявил он. — И уж я постараюсь, чтобы мы с вами еще увиделись! Должен предупредить: не вздумайте никому проболтаться — не поверят. Сбежать тоже не вздумайте, из-под земли достану.

Сумасшедший внезапно разинул рот, словно собирался проглотить Алину Никитичну, и вдруг из ноздрей у него повалил сизый дым, а из горла ударила ослепительная струя пламени — прямо в белоснежную стену, к которой привалилась хозяйка. Алина Никитична завизжала и шарахнулась в сторону — и вовремя. Пламя оставило от декоративных настенных тарелок спекшиеся комья, а потом мгновенно погасло — будто его выключили.

— Это вам на долгую память, — просипел страшный гость. — Я еще приду. Я еще выведу вас на чистую воду, сударыня!

Взметнул багряным шарфом, как огненным хвостом, и вышел.

… Алина Никитична неподвижно сидела на стуле. Из дальних уголков квартиры постепенно стекались попрятавшиеся от шума коты, которых у телеведущей было семеро. Коты неодобрительно тянули носами воздух.

«Что же теперь делать?!» — в ужасе спросила себя Алина Никитична. В чем обвиняют, непонятно, чего хотят — тоже. Ясно одно — спасти ее от этого сумасшедшего фокусника может только чудо.

Фокусник…

Чудо…

Волшебство…

Магия…

Алина Никитична хлопнула в ладоши и вскочила.

Полгода назад, для последнего выпуска программы «Все свои», она собрала в телестудии ударный состав — иллюзиониста, целителя и психиатра. Разговор шел о чудесах и невероятных явлениях. А когда выпуск был отснят, целитель принялся всячески задабривать ведущую — ему нестерпимо хотелось попасть в телевизор еще разок. В знак благодарности он открыл Алине Никитичне тайну. Оказалось, настоящие чары — заклятия, амулеты, колдовские книги, даже волшебное оружие — в наши дни можно приобрести только в Праге, потому что, по слухам, туда их привозят из какого-то научного городка где-то в Скандинавии, а в городке этом есть целая засекреченная лаборатория, разрабатывающая такие штуки. Алина Никитична выудила из целителя уйму подробностей насчет того, где и как купить в Праге настоящие чары. Тогда она подумывала написать на основе этой истории сценарий для детективного сериала.

И вот теперь подробности пригодились!

Она спасена!

За этот вечер Алина Никитична развила бурную деятельность и успела очень много. Вызвала слесаря починить дверь. Договорилась с ассистенткой Танечкой, что та поживет в квартире и покормит котов. За баснословные деньги купила билет в Прагу — прямо на завтра. Собрала чемодан.

Напоследок она завесила обожженную стену расписным шелковым платком размером с ковер и со вздохом решила, что маляра пригласит потом, когда вернется из Праги.

* * *

…Под Новый год погода в Праге выдалась на редкость неудачная — с мелкой моросью и серой мглой, сквозь которую с трудом пробивались праздничные огни. Алина Никитична под бордовым зонтиком в одиночестве петляла по узким улочкам, ждала урочного часа, о котором предупредил ее целитель, и так волновалась, что не могла даже усидеть в кафе. Наконец пробило шесть часов вечера. Алина Никитична, перейдя Карлов мост, пересекла площадь и свернула в какой-то неприметный и плохо освещенный проулок. Невнимательному наблюдателю могло бы показаться, будто проулок заканчивается тупиком — стеной, которую не видно под сплошной лиственной завесой дикого винограда. Однако Алина Никитична знала, куда держит путь. Подойдя вплотную к стене, она воровато оглянулась, сунула в шуршащие заросли руку и нащупала кованый дверной молоток — львиную морду, держащую в зубах тяжелое кольцо. Стукнула три раза, и дверь подалась. Алина Никитична нырнула в лиственный занавес и очутилась в полутемном крытом дворике на задах какого-то ресторана или, может быть, туристического магазинчика. Здесь горел одинокий фонарь и на земле, прикрытая мешковиной, лежала разная старинная рухлядь.

Откуда-то из полутьмы навстречу Алине Никитичне выскользнула траурная дама с пергаментным лицом и смоляной прилизанной прической. Лет ей было не то пятьдесят, не то все восемьдесят.

Алина Никитична, не веря своему счастью, подошла поближе.

Целитель не солгал!

— Вы отыскали нас — значит, вам очень надо, — вкрадчивым гнусавым голосом сказала дама, и Алина Никитична ее поняла, хотя и не сообразила, на каком языке к ней обращаются. — Мандрагоры? Папоротникова цвета?

— Я… и сама не знаю, что мне в точности требуется. Наверно… для начала совет, — оробев, начала Алина Никитична и снова огляделась. — Боюсь, это долгий разговор. — Она поежилась от сырости, втайне надеясь, что ее пригласят пройти под крышу, но и опасаясь приглашения: мало ли в какой притон завело ее желание приобрести контрабандные чары?

Дама извлекла из складок своего бесформенного одеяния обыкновенную морскую ракушку-рапан и протянула Алине Никитичне.

— Рассказывайте все сюда, — приказала она и тотчас добавила тоном, не допускающим возражений: — Так надо.

Алина Никитична послушно приложила холодную ракушку к губам и тихо-тихо зашептала в нее. Подождав, пока она закончит, дама отобрала ракушку и поднесла к уху. Выслушала шелесты и шорохи, донесшиеся из розоватого нутра ракушки, по-старчески пожевала губами и изрекла:

— Вам нужны ширмы! Это редкостные чары, которые заставят всех ваших врагов забыть о вас.

— Навсегда? — с надеждой спросила Алина Никитична.

— Считайте, что да. Чтобы взломать это заклятие, нужно узнать его название, а это, уверяю вас, мало кому под силу, разве что у нас…

— … у вас в лаборатории? — подхватила Алина Никитична.

Дама загадочно усмехнулась.

— Ждите, — велела она, ушла в темноту и через несколько минут вернулась, неся перед собой в вытянутой руке узкогорлый зеленый флакончик с пульверизатором, к горлышку которого была прикручена бумажная трубочка.

— Сколько с меня причитается? — пересохшими губами спросила Алина Никитична и порылась в сумочке.

— Деньги меня не интересуют, — с неприятной веселостью в голосе заявила дама. — Вы отдадите мне первого, кто вас встретит дома.

Алина Никитична ахнула, вспомнив про ассистентку Танечку и про котов, залепетала про любые деньги, но дама повернулась, чтобы уйти, и тогда телеведущая, покрывшись испариной, все-таки кивнула.

Дама с усмешкой вручила ей флакончик.

— Инструкция, — коротко сообщила она, показав на бумажку. — Сегодня в полночь она рассыплется в прах, поэтому прочитайте и заучите наизусть.

Алина Никитична отогнула краешек бумажки, буквы заплясали у нее перед глазами, и очнулась она уже по ту сторону занавеса из виноградных листьев. А когда вновь протянула руку, то нащупала под ними глухую стену. Дверь и замок с львиной мордой пропали.

Через три дня Алина Никитична вошла в свою квартиру. Ассистентка Танечка оставила записку, что была утром и котов накормила. Едва поставив чемодан на пол, хозяйка вытащила из него пражский флакончик, направила пульверизатор на обгорелую стену и трижды пшикнула, что-то бормоча себе под нос.

Стена вновь стала безупречно-белой. На пшиканье из соседней комнаты вышел главный кот — престарелый сибиряк Семен, огромный и пушистый. Он слегка подволакивал задние лапки, чего за ним раньше не водилось. А к вечеру кот заболел, и Алина Никитична уже не вспоминала о том, что зачем-то ездила в Прагу. О сделке с траурной дамой она забыла начисто — уж конечно, торговка контрабандными заклятиями, крадеными из Амберхавена, постаралась, чтобы покупательница ее не вспомнила. Но заклятие «ширм» подействовало. Те, кого боялась Алина Никитична, тоже о ней забыли.

Назавтра, ранним утром, Лиза, принцесса Радингленская, забежала домой на Гатчинскую улицу — полить цветы и забрать кое-какие ноты для урока у преподавателя из Консерватории. Лиза включила телевизор, чтобы быстренько проверить, сколько градусов на улице — она вообще использовала его только в качестве термометра, а заоконному градуснику не доверяла, поскольку тот норовил приврать и носил у них с Бабушкой прозвище «оптимист». На экране необъятная телеведущая звучным контральто нахваливала красоты немецких городков. «Знакомое лицо… — рассеянно удивилась Лиза. — И почему мне кажется, что я ее уже где-то встречала? Странно…» Вишневая шаль, брякающие массивные украшения, монументальная осанка… Но тут на плите отчаянно засвистел чайник, Лиза отвлеклась, а тем временем программа «Галопом по Европам» закончилась, и Лиза, наспех выпив чаю, умчалась в Радинглен. Ее куда больше волновало то, что отказаться от уроков у Леонида Марковича из Консерватории Филин строго-настрого запретил.

Забыл Алину Никитичну и разгневанный огнедышащий гость, наделенный абсолютной памятью, и его сын, смотревший телевизор много и охотно, а также все друзья и знакомые удивительного посетителя. У всех у них при виде Литавриной возникало странное ощущение, будто какой-то уголок памяти в голове отгородили ширмой, и ширма эта оказалась крепче каменной стены. Нет, конечно, если бы они включили телевизор, то сразу же узнали бы известную ведущую. Но ни за что не вспомнили бы, что когда-то встречались с ней в далекой Ажурии, при очень мрачных обстоятельствах, когда Алину Никитичну звали совсем, совсем иначе — герцогиней Паулиной, имевшей обличье гарпии с железным оперением. Да и не до телевизора им было, если честно… И даже не до Нового года.

* * *

Не до Нового года было в эти дни и жителям Венеции. Обычное по осеннему времени наводнение затянулось до зимы, и подъем воды сопровождался странными, необъяснимыми явлениями. Вода в каналах не просто поднималась, она то и дело начинала бурлить и бить ключом, точно кипяток в котелке, подвешенном над огнем, да так, что знаменитые венецианские гондолы, похожие на узкие туфли, танцевали на волнах и чуть не опрокидывались. По ночам венецианцы и немногочисленные зимние туристы просыпались от странного подземного гула — словно под городом прокатывался глухой гром. А однажды утром жители некоего фотогеничного закоулка, знаменитого своим горбатым мостиком и маленьким палаццо, проснулись, распахнули ставни и обнаружили, что мостик на месте, а вот изящный мраморный дворец исчез. Не разрушился, не ушел под воду, а просто пропал, и на его месте колыхалась темная вода, в которой кружились какие-то жалкие щепки, обломки и клочки. К счастью, в палаццо никто не жил. Однако в нем хранилась хотя и небольшая, но ценная коллекция картин и утвари, и все это было безвозвратно утрачено. Сторож, охранявший дворец, чудом уцелел, но тронулся рассудком: он твердил, будто глухой ночью из глубины вод поднялась какая-то черная скользкая тварь и начала оплетать палаццо своими щупальцами, а потом, кроша стены, будто хрупкие вафли, раздавила и утянула на дно. Удивительно, но грохота и треска никто не слышал. По словам сторожа выходило, будто тварь эта была и не живая, и не мертвая, и чешуя у нее была не то каменная, не то железная…

* * *

Тридцать первого декабря король и придворный волшебник оставались во дворце до последнего. Отчасти причиной было то, что они ожидали фриккен Бубендорф, а она задержалась и прибыла только теперь. Принцессу и королеву Таль они отправили в Петербург заранее — сопровождавшая Лизу и Бабушку фриккен Амалия клятвенно заверила, что перенесет всех из будуара королевы прямиком на Гатчинскую улицу. К величайшей своей досаде Инго не успел толком поговорить с Амалией и показать ей загадочное металлическое яблоко — не позволили дворцовые обязанности. Обычай предписывал королю вечером принародно проститься со Старым годом — выйти на Круглую площадь и зажечь костер, в который горожане кидали бумажки с перечнем обид и неприятностей уходящего года, а еще — мелкие монетки и сладости, чтобы тот не сердился. От этого костра потом зажигали факелы и торжественно расходились по домам, праздновать в кругу семьи.

Подождав, пока костер догорит, Инго с Филином отправились пешком. На улицах кипела суета. По традиции, в последний день надлежало не только проститься со Старым годом, не только развесить фонарики и гирлянды, приготовить подарки друг другу и под королевскую лиственницу (елок в Радинглене не росло), не только закончить всю уборку, намыть-начистить весь дом снаружи и изнутри, выколотить все ковры и починить все непочиненное, но и выбросить за порог ненужный хлам. Поэтому горожане старались вовсю, а идти по петляющим радингленским улицам приходилось с крайней осторожностью: из окон и дверей то и дело вылетали отслужившие свое вещи, а расторопные старьевщики, у которых этот день был самый урожайный в году, караулили наготове.

Радингленцы твердо знали, что в Первый день года, когда его величество и вся высочайшая фамилия будут махать с балкона, а потом объедут город праздничным кортежем, у них, местных жителей, все должно быть в идеальном порядке — от черепиц до погребов и от макушки до пят. Им даже в голову не приходило усомниться, что король будет встречать Новый год во дворце. Поэтому Инго и Филина никто не замечал.

Осторожно обходя кучи хлама, увертываясь от старьевщиков с тележками, ликующе грохотавшими по булыжнику, Инго и Филин только переглядывались, а побеседовать толком не могли — такой на радингленских улицах стоял шум и гам. Однако оба понимали, что отсрочить разговор до бесконечности не удастся. Бродячий Мостик король позвал, только когда они с Филином добрались до Нижнего города и, миновав Рыночную площадь, вышли по Сырной улице к Кольцевому рву.

А заговорили они лишь на заснеженных улицах Петроградской стороны. Здесь тоже сверкали и мигали гирлянды праздничных огней, и даже светофоры сейчас выглядели как елочные украшения. Вокруг все спешили, тащили яркие пакеты, сумки со снедью; кое-где уже постреливали петарды. Филин и Инго были, пожалуй, единственными, кто шел с пустыми руками и не торопясь. Да и выражение лица у обоих было, прямо скажем, непраздничное.

О главном оба молчали.

Никакого волшебного лекарства фриккен Бубендорф из Амберхавена не привезла.

Тамошние медики оказались бессильны перед болезнью Бабушки. Оставалось надеяться только на себя. На то, что удастся совершить чудо — и очень серьезное чудо, которое не по силам снадобьям радингленской аптекарши Мелиссы. Итак, в распоряжении Инго была словесная магия, Амалия разбиралась в пространственной, а Филин — во всем понемножку и еще в волшебной музыке. Правда, была еще Лиза…

— Филин, — хрипловатым после долгого молчания голосом начал Инго, — может быть, не стоит так загружать Лизавету уроками? Она устала, замучилась, жалуется… даже плакала.

— Ничего, работа отвлекает. — Филин ответил сразу, будто был готов к такому разговору. — Меня бы кто сейчас отвлек, я бы ему век был благодарен, — он махнул рукой. — Пусть уж Лизавета будет занята по уши, чем опять полезет в самое пекло. Хватит с нас того, как наши предприимчивые детки сначала зайцами проникли на корабль к Зильберу, а потом — самовольно отправились воевать Мутабора и вызволять заложников. Хорошо еще, что все кончилось благополучно.

Инго кивнул — возразить тут было нечего.

— Она обижается. Ей кажется, будто мы незаслуженно оттираем ее от дела, — пояснил он.

— Пусть обижается, раз не понимает, что ее берегут, — со вздохом отозвался Филин. — Ну какое ей найти дело? Сидеть при Таль — только разволнуются обе. Насчет лекарства голову ломать? Не дай Бог, с Черным замком разбираться?

— С замком я как-нибудь сам управлюсь, — сказал Инго. — Куда я денусь? Как-никак, наследство-то мое…

— Не ты управишься, а мы, — с нажимом сказал Филин. — Эх, как некстати сейчас этот замок, другим делом надо заниматься. Таль… — он не договорил и осекся. — Ну, раз Амалия наконец прибыла, вместе что-нибудь придумаем. Хорошо хоть про картину ты ей успел сказать. Она правильно посоветовала — спросить Смурова. Пусть специалист разбирается, а то мне во все это верится с трудом…

— Только про картину и успел, — Инго, по обыкновению, дернул плечом. — Мы ведь проговорили всего пять минут.

О том, что он не показал Амалии таинственное металлическое яблоко и не расспросил о непонятном происшествии, которое случилось с ним во время амберхавенского посвящения, король умолчал. Он был уверен, что яблоко — дело десятое и что выздоровление Бабушки, Черный замок и загадка картины важнее. Причем именно в таком порядке. Пока что у него самого насчет этого яблока были лишь смутные догадки и понапрасну обнадеживать Андрея Петровича, да и себя самого, не хотелось.

— Ладно, пойдем, Лизавета там, наверно, уже волнуется, да и замерз я. — Филин глянул на часы. — Ого! Бегом, не то опоздаем!

Глава 5, в которой Лиза пугается летающих тарелок, а драконы ссорятся не на шутку

Такого ужасного Нового года у Лизы в жизни не было еще ни разу. Даже в десять лет, когда она заболела ангиной и провалялась с компрессом на шее не только тридцать первое декабря с первым января, но и половину каникул. Сейчас Лизе хотелось только одного — чтобы эта несчастная новогодняя ночь поскорее кончилась. Ничего себе, праздничное настроение…

Украдкой покосившись на часы, Лиза вздохнула и завернулась в свитер, наброшенный поверх неудобного бального платья, которое второпях наколдовал для нее Инго. Еще рано, взрослые пока и не думают расходиться. Наверно, до утра просидят. Инго, правда, уже раза три шепотом предлагал ей пойти спать, но Лиза твердо знала, что хозяйке дома так поступать неприлично. Тем более, Бабушка извинилась и ушла к себе часа полтора назад — и была уже белая, как скатерть.

Вся комната была заставлена свечами, они мигали, оплывая, радужная елочная гирлянда тоже мигала, и от этого знакомые лица казались какими-то чужими, с какими-то лишними тенями и углами. Перед глазами у Лизы все плыло. Поджав под себя ноги, она сидела в кресле и, чтобы не задремать, вяло жевала мандарин и методично растравляла душевные раны, подсчитывая обиды последних суток. Обид накопилось порядочно.

Начать с того, что Лева так-таки и укатил в деревню с родителями. А Костя, уже после суеты вокруг картины, ни с того ни с сего позвонил, обещал придти — и не пришел. Но это выяснилось уже когда они добрались до дома, а добирались, во-первых, с приключениями, а во-вторых, порознь. Новый год решено было встречать на Гатчинской, а не в Радинглене, и вот Филин с Инго заявили, что прогуляются пешком, через Бродячий мостик. Секретные разговоры, сообразила Лиза. Амалия тоже, похоже, сообразила, но ничего на это не сказала, только губы почему-то сжала. А вскоре Лиза поняла, почему: Амалия вызвалась перебросить Лизу с Бабушкой домой, как она выразилась, «почти мгновенно». Но…

Сначала они с Амалией и Бабушкой очутились на Васильевском острове, потом Амалия сделала еще одну попытку, и они оказались в заснеженном запертом саду на набережной Фонтанки, где деревья были обмотаны призрачно-синими лампочками. Бабушка выразительно посмотрела на Амалию и задумчиво сказала в пространство:

— Интересно, далеко ли до метро?

Хотя прекрасно знала, что очень даже близко.

— Я сейчас все исправлю, — пообещала Амалия, но голос у нее был скорее раздраженный, чем извиняющийся. — Видите ли, я теоретик, а не практик.

Странно, мелькнуло в голове у Лизы, а прошлой осенью Амалия самым что ни на есть практическим образом распутала слепившиеся в одно целое Радинглен и Петербург. Правда, тогда она всеми руководила, но все равно фриккен что-то или путает, или нарочно темнит. И еще фриккен за это время успела здорово подучить русский — изъяснялась легко и совсем без акцента.

— Обычно я работаю в паре с другим магом. Глауксу должно бы это помнить, — оправдалась Амалия, не выдержав Бабушкиного взгляда.

— Да? — светски спросила Бабушка, в голубоватом свете фонарей казавшаяся особенно усталой. — Ах, конечно, вы же так давно знакомы. Но Филин забывчив. Особенно по части долгов.

Ссорятся, определила Лиза. Или вот-вот поссорятся. Взрослые как-то так умеют — вроде бы ничего особенного не говорят, с виду не скажешь, что назревает ссора, а на самом деле… И зачем им Андрея Петровича делить? Кому от этого лучше?

— Фриккен, может, второй маг буду я? — на свою беду предложила Лиза и тут же почувствовала, что Бабушка дернула ее за рукав — мол, не суйся.

— Спасибо, ваше высочество, — без тени насмешки отозвалась Амалия, — но я постараюсь справиться. Вы не могли бы пока подержать мою сумку?

Лизе ничего не оставалось, как взять увесистую гобеленовую торбу. Амалия откашлялась и взмахнула руками так резко, что с ближайшего куста, сверкая, посыпался снег.

Через мгновение они втроем стояли на Гатчинской улице, и Бабушка тотчас спросила у Лизы:

— Бетан, ключи при тебе?

Лиза приготовилась вздохнуть с облегчением, но не тут-то было.

— Пойду прилягу, — объявила Бабушка, — а ты тут хозяйничай.

«Одна?!» — чуть не вырвалось у Лизы, когда Бабушка удалилась в свою комнату и мягко прикрыла дверь.

До нового года всего ничего! Что делать? За что хвататься? Лиза впала в панику. Не то чтобы она не умела хозяйничать, но наготовить на целую компанию… еще ведь Маргарита пожалует вместе с папой Смуровым! И еще фриккен Бубендорф тут! Ее, наверно, развлекать полагается, а салатики нарезать не попросишь. Да и какие салатики, из чего?! Лиза метнулась на кухню и застыла перед распахнутым холодильником. Пусто.

У Лизы подогнулись коленки.

— Позвольте, я помогу? — голосом мягким, но исключающим всякие возражения, спросила Амалия.

И принялась помогать, да так, что следующий час Лизе оставалось только указывать, куда что ставить, наливать, вешать и раскладывать. Впрочем, нет: поначалу раскладывала она сама, путаясь в парадных тарелках и салатницах — гостью приспосабливать к делу было неудобно, а Бабушку беспокоить — немыслимо. Потом махнула на приличия рукой, и они с Амалией стали накрывать на стол вдвоем, и, конечно, с магией Амалия управлялась в сто раз быстрее и ловчее Лизы. И опять, несмотря на суету и усталость, Лизе в душу на секунду закралось сомнение: как-то странно, что колдовство у Амалии то получается, то нет. Может, потому, что тарелки и пироги перемещать проще, чем людей?

Новогоднее угощение Амалия перенесла из Радинглена: Циннамон еще с утра наготовил на целый пир. Лиза крутилась волчком, по кухне гуляли одуряющие ароматы, но… все равно праздника не чувствовалось. Потому что не пахло Бабушкиной шарлоткой, а ее никакие шедевры Циннамона не заменят. Да и елку Лиза с Бабушкой всегда наряжали вдвоем — а в последнее время втроем с Инго. Новогодние игрушки Амалия поманила пальцем с антресолей, и все три коробки плавно спланировали на пол. Елка — настоящая, пахучая — влетела в окно, которое для этой цели пришлось открыть. А с елкой фриккен Бубендорф перестаралась — разлапистое дерево подпирало потолок и игрушек не хватило. Правда, развесила их Амалия за три секунды, но не в том порядке, в каком надо — все любимые Лизины фигурки оказались спрятаны в нижних ветвях, а на самом виду висели какие-то не очень интересные матовые шары.

Подоспевшие Филин с Инго изумленно ахнули, тотчас включились в гонку… и тоже перестарались. Свечей они наколдовали столько, что впору было Церемониальному залу, вместо перегоревшей гирлянды тут же сочинили какое-то небывалое чудо с радужным отливом, а к нему — еще гору новых игрушек, на фоне которых старенькие стеклянные совершенно потерялись, потому что новые мигали глазами, шевелили крыльями и вообще только что не летали вокруг елки.

Лиза смотрела, как взрослые суетятся, и что-то ей в этом не нравилось. Уж больно лихорадочно они метались. Может, чувствуют себя виноватыми, что задержались, и поэтому так стараются? Впрочем, сама она металась не меньше. А еще шарахалась от беспечно порхающих по воздуху чашек и тарелок, вздрагивала, когда в форточку врывались блюда с тортами, пугалась гигантских свечей, которые, как грибы после дождя, возникали во всех углах, а потом еще и загорались сами по себе… но остановить брата, Андрея Петровича и фриккен Бубендорф не смела. Ведь они хотели как лучше. Только почему-то от этих улучшений и украшений в доме становилось все неуютнее — уж слишком все походило то ли на какой-то фильм, то ли на разворот в глянцевом журнале. И еще Лиза боялась, что Бабушка новшества не одобрит. Особенно то, что Амалия извлекла из буфета заветный чайный сервиз в нежно-голубых цветах, всегда стоявший там как в музее — даже в Новый год. Лиза не пила из него чаю вообще никогда, ни разу в жизни.

Потом Амалия спохватилась и убежала в Лизину комнату переодеваться. Инго внезапно спросил:

— Лизкин, что же ты еще не переоделась?

Лиза растерялась. Оглядела виноватым взглядом перепачканную в муке футболку и старые джинсы.

— Заказывай — что ты хочешь? Чего у тебя нет? Что-нибудь… модное? — настойчиво предлагал Инго.

Соблазн был слишком велик. Когда еще выпадет такой случай?

— Хочу платье… взрослое, черное, короткое и с блестками! — решилась Лиза. — И чтобы где-то немножко просвечивало. Вот.

Инго исполнил заказ в точности, но Лиза тут же пожалела о своей просьбе. Просвечивало платье так, что она стеснялась, в вырез на спине немилосердно дуло, на плече была тряпичная черная роза величиной с кулак, и из нее до пояса свисали витые ленточки, а блестки, вернее, чешуйки, нашитые на платье, противно царапались, особенно подмышками. И прошлогодние парадные туфли, как выяснилось, жали. Однако, поскольку Инго неуверенно сказал «очень красиво», пришлось смириться, чтобы его не обижать. Может, и есть такие мальчики, кто понимает в платьях, но Лизе они ни разу не попадались.

— А оно в полночь не превратится в сухие листья? — неловко спросила Лиза.

Инго не успел отшутиться, потому что в дверь затрезвонили и появилась Марго, а за ней Илья Ильич — бывший петербургский Хранитель. Илья Ильич, ничуть не похожий на Деда Мороза, нес, однако, битком набитую сумку. Стоило Марго сбросить куртку, как Лиза сразу почувствовала себя нелепой и неуклюжей, даже в сто раз нелепее и неуклюжее, чем обычно. Марго сияла, Марго заглядывала в глаза Инго, Марго даже привставала на цыпочки. Видно было, что она старалась нарядиться в радингленском стиле — сплошные шнуровки, вышивка и кружевные манжеты, но с ее короткой мальчиковой стрижкой все это не вязалось. А когда в комнату вплыла Амалия, приуныла уже не только Лиза — Марго тоже неожиданно стушевалась.

На Амалии было строгое бирюзовое платье. В пол, без блесток и шнуровок, открытое — но в меру, и нигде не просвечивало. В этом не было никакой необходимости. Просто в этом наряде стало видно, что фриккен Бубендорф — редкостная красавица. И что сейчас, на празднике, это в ней главное.

«Буду учиться», — решила Лиза, хотя и не знала, как.

Потом пришлось всем объяснять, что нет, Левы не будет. После чего немедленно выяснилось, что и Конрадов не будет. Об этом преувеличенно твердым голосом сообщил Филин, а Инго покосился на него и с явным усилием смолчал. Очень сложная у взрослых жизнь.

Потом все наконец расселись и стали нахваливать угощение, но Бабушка почти ничего не ела, и Лиза огорчилась. Когда рядом не едят, самой кусок в горло не лезет и стыдно становится наворачивать за обе щеки (а Лиза за время приготовлений успела проголодаться).

Потом пробило полночь, но Лева даже не позвонил, а Костик прислал Лизе на мобильник сообщение, которое дошло лишь после часу ночи и не читалось — одни сплошные закорючки.

Потом была раздача подарков, и атмосфера накалилась окончательно и даже как будто стала потрескивать.

Месяц назад Инго вызвался помочь Лизе решить вопрос новогодних подарков одним махом, сходил с ней в крошечный магазинчик на Заневском, и там они накупили целую гору елочных игрушек в виде разнообразных ангелочков — тряпичных, стеклянных, керамических, каждый со своим характером. Инго еще тогда сказал, что подарок на Новый год должен быть бесполезным, немножко дурацким, приятным и недорогим. И до сих пор Лизе казалось, что он абсолютно прав и что она замечательно вышла из положения.

Но тут выяснилось, что все остальные подошли к делу куда основательнее — и Лизе стало от этого так неловко, что даже в краску бросило. Поразительно, но Амалия запаслась подарками для всех, даже для Маргариты, с которой была едва знакома, и для ее папы. Бабушке она, например, привезла старинный чугунный утюжок для кружев — в пол-Лизиной ладошки длиной и весь ажурный. Смурову был презентован толстенный каталог Амберхавенской Национальной галереи, в который он тут же и уткнулся, забыв обо всем на свете. Упомянутой Маргарите достался тонкий браслет из зеленоватого амберхавенского янтаря (Марго заахала — такого даже в Кенигсберге не водилось). А самой Лизе — скажите пожалуйста! — фарфоровая кукла в зеенландском национальном костюме. Кукла была очень хорошенькая, в беленьких кудряшках, деревянных башмачках, плоеном чепце и расшитой жилетке, но Лиза немного растерялась. Что с ней делать? Глазами смотреть и руками трогать? Играть? Старовата Лиза уже в куклы играть…

После куклы на Лизу обрушился целый водопад подарков — совсем не тех, каких она ждала, поэтому через час у нее от фальшивой улыбки заболели щеки. Все хотели как лучше, все хотели ее порадовать. Поэтому Филин подарил ей кучу записей классической музыки в хорошем исполнении. А Бабушка — фланелевую ночную рубашку с оборками и рюшами. А Маргарита — маленький альбом Рафаэля. А Инго — стопку дисков с полнометражными мультиками, после чего вручил еще и печального плюшевого белька — детеныша нерпы. «Это тебе от принцессы Биргит Зеенландской, — заявил он. — У них в гербе нерпа».

А Лиза сидела и думала: хоть кто-нибудь догадается, что она уже не маленькая девочка? Хоть кто-нибудь поймет, что ей уже пора дарить… что там дарят взрослым девушкам? Ну да, украшения и косметику. Не то чтобы косметика была Лизе так уж нужна, а украшения — тем более. Но она уже не младенец, которого нужно всячески образовывать и развлекать игрушками!

К тому же Лиза прекрасно понимала, что сравнивать свои подарки с чужими нельзя, некрасиво, но не могла не обратить внимания на то, что дарят Маргарите. Маргарите ведь дарили подарки для взрослой девушки. Филин, например, подарил ей красивую шкатулку, а Инго вообще отмочил невесть что.

Уже в самом конце церемонии раздачи он неловко полез в карман и вручил Марго мобильник. Вернее, не совсем мобильник — он был гораздо больше и увесистее обычного телефона, да еще с дисплеем десять на десять сантиметров, в серебристо-голубом корпусе, с какими-то синими и белыми камушками.

Маргарита даже рот приоткрыла.

— Он чего только не умеет, — смущенно объяснил Инго. — Специальный, для музыкантов.

— Как это? — пролепетала Маргарита.

— Например, у него есть такая функция — вводишь ноты, а прибор выдает тебе мелодию. Кроме того, встроенный синтезатор. За качество звучания мне ручались, что весьма приличное… — Инго потер нос. — Подарок от нас с Ильей Ильичом. Кстати, потом над этой штукой еще Амальгамссен потрудился. Словом, вот тебе инструкция, а если чего-то не поймешь, то мастер объяснит, когда ты у нас будешь. — И выдал Маргарите том размером с роман Диккенса.

Смуров окинул блестящие камушки — следы Амальгамссеновских трудов — взглядом знатока и слегка побледнел, из чего Лиза заключила, что это не стекляшки. Она уже сталкивалась с амальгамссеновской механической магией и знала, что многие изобретения мастера работают на изумрудах, рубинах и сапфирах. Иногда еще на бриллиантах.

Марго онемела и растерянно держала смартфон на ладони, как птичку. Бабушка прошептала «Мот и транжира», — чуть громче, чем следовало. А Лиза подумала — что же брат не сообразил вручить эту штуковину без свидетелей?

И тут Инго — как будто этого мало! — достал из кармана сверкающий синий кулон на тонкой серебряной цепочке и уже без лишних слов повесил его Марго на шею. Марго прижала кулон ладошкой, заалелась и потупилась, трепеща ресницами. Было видно, что ей неловко поднять глаза — а особенно на Бабушку.

Подарки, приготовленные самой Маргаритой, тоже поразили Лизино воображение. Маргарита не просто вязала — ее подарки оказались не какими-нибудь трогательно-корявыми и бесполезными штучками, что обычно получаются у вяжущих девочек, — нет, полновесными произведениями вязального искусства. Кружевной воротничок для Амалии, огромная сложносочиненная шаль для Бабушки («Подлизывается», — сердито подумала Лиза и прочитала именно это самое на Бабушкином лице), по свитеру для Филина и Смурова — волшебнику голубой, папе-музейщику — сдержанно-кофейный. Лизе достались развеселые полосатые гетры в радужную полоску («Что я — клоун?!» — мысленно возмутилась Лиза, хотя сама Маргарита, гуляя по Питеру, бесстрашно носила такие же гетры, и на ней они выглядели ничуть не по-клоунски).

Под конец Марго вручила Инго длиннейший шарф, в котором сочетались всевозможные оттенки зеленого.

— По всем правилам куртуазности, — негромко и отчетливо произнесла Бабушка, отчего Маргарита опять бурно покраснела и поспешно объявила, что для Левы и Кости у нее тоже кое-что заготовлено, но это кое-что она подарит им лично.

Лиза раздарила всем своих ангелков, теперь казавшихся ей жалкими и убогими, взрослые вежливо поахали, и Лизе захотелось провалиться сквозь паркет — прямо как есть, в куцем платье с тряпочной розой.

Потом взрослые некоторое время горячо спорили о политике — наверно, они без этого не могут. Смуров, с трудом оторвавшись от каталога, сначала чуть не повздорил с Амалией, но потом они объединенным фронтом выступили против Филина, а затем произошли еще какие-то рекогносцировки, но Лиза этих тонкостей не уловила. Самое обидное было то, что Марго вставляла в разговор какие-то дельные замечания, и ее слушали, а Лиза чувствовала себя маленькой и глупой и даже ушла в ванную поплакать и заодно посидеть без туфель, но ее отсутствия никто не заметил.

Когда она вернулась, то увидела, что Бабушка уже совсем обессилела и сидит над полной тарелкой, ни к чему так и не притронувшись, однако старается быть вежливой, поэтому улыбка у нее как приклеенная. Амалия на минутку перестала кокетничать с Филином, которого упорно называла Глауксом, и в сотый раз спросила, чем помочь. Лиза буркнула «ничем» и по лицу Филина поняла, что, во-первых, ведет себя неподобающе (ну и пожалуйста!), а во-вторых, что Филину тоже не до праздника. А Маргарита с обожанием смотрит на Инго, а Смуров недовольно на Маргариту и временами на Инго, а Инго, в свою очередь, не только на Маргариту, но и на Амалию, а Бабушка, когда поднимает веки, переводит суровый взгляд с Инго на Маргариту и с Амалии на Филина и обратно… ну их с этой путаницей!

Наконец, Бабушка сдалась на тихие уговоры Инго и пошла прилечь. Все почему-то оживились — неужели они ее боялись? — и затеяли игру в буриме, и тут Лизу постиг еще один ужасный позор, потому что слова ее никогда особенно не слушались, а уж чтобы стихи написать… да еще на рифмы, которые тебе кто-то сует под нос… да еще за считанные минуты! Инго с Маргаритой одновременно шепотом предложили Лизе сочинять строчки за нее, и это было еще обиднее, поэтому она вторично ушла в ванную и еще немножко там поплакала и надела на надоевшее платье свитер и переобулась в тапочки, а когда вернулась, этого опять никто не заметил, и Лиза устроилась в кресле, с нетерпением глядя на часы.

Она все ждала, что Инго, как и обещал, наконец заговорит про меняющийся портрет, но так и не дождалась. Ну хорошо, при Бабушке он не решался, а теперь-то ему что мешает? Неужели совсем забыл?!

От разочарования и усталости Лиза начала клевать носом и уже прикидывала, как бы так незаметно подремать, — хотя чего там, все равно на нее никто не смотрит, да и темно почти! Елочная гирлянда сонно помигивала, свечи оплывали. Взрослые тоже были какие-то сонные и вялые, разговор то и дело замирал. Инго теребил длинными пальцами мандариновую кожуру, Филин сосредоточенно крутил проволочку от шампанской пробки, а Марго складывала из шоколадного фантика самолетик. Смуров вновь взялся листать амберхавенский каталог и зажег торшер. Только Амалия была свежа, как белая роза. В бирюзовой обертке. Заметив, что Илья Ильич вновь углубился в альбом, она вдруг перемигнулась с Инго.

Лиза поспешно включила волшебный слух и насторожилась: молчание Амалии и Инго было громче любого хлопка в ладоши, громче оклика «внимание!» Оно прозвучало так, будто кто-то позвонил в колокольчик в гулкой пустой комнате.

Амалия подсела к Смурову, а тот поднял голову от альбома. Глаза у него сияли.

— Поразительно! Я полагал, что знаю все варианты этого Ван дер Гроота — «Шоколадницы с семейством»! — Он показал Амалии разворот альбома, потом в сомнении посмотрел на обложку. — Амберхавен — это где-то в Скандинавии? Никогда не слышал.

Теперь переглянулись уже все присутствующие. Словно по негласной договоренности, Илью Ильича щадили и в его присутствии ни о Радинглене, ни об Амберхавене не говорили, да и с чарами постарались управиться до его появления. Смуров вообще с прошлой осени, напугавшись драконов и ходячих статуй, предпочитал делать вид, что ему все это приснилось в страшном сне.

— А скажите, ведь правда, что в Эрмитаже самый известный из вариантов? — спросила Амалия, вкрадчиво мерцая бирюзовыми глазами. По ее голосу Лиза определила: если бы не получилось такого удачного совпадения с подарком, который позволил навести разговор на картины, Амалия исхитрилась бы и все равно переключила гостя на эту тему.

— Именно, именно, — удовлетворенно подтвердил Смуров, который, как только ему подвели любимого конька для оседлания, сразу же оживился. — С этим шоколадным семейством вообще интереснейшая история, прямо анекдот.

— Пап, расскажи, пожалуйста! — попросила Марго.

— Видите, — Смуров показал всем альбом, — одна из женских фигур стоит вполоборота и лица за оборками чепчика не видно? Так вот, когда голландские коллеги привезли к нам на выставку свой вариант, у нас вышел спор о том, на каком художник изобразил свою жену, а на каком — сестру. Одна дама из Амстердама и давай утверждать, будто наши Ван дер Грооты одинаковые…

Лиза приготовилась к длинной лекции — за несколько экскурсий в Эрмитаж она уже убедилась, что Маргошин папа — рассказчик дотошный и даже несколько занудный, но Смуров опроверг ее ожидания.

— … но я ей доказал — слазал в обе картины и проверил. Лица под чепчиками были разные! — с гордостью завершил Смуров.

«Как это — слазал в картину?» — вскинулась Лиза. Остальные тоже насторожились.

— Неужели можно проникнуть внутрь картины? Как интересно! — Амалия сузила глаза и стала похожа на кошку перед прыжком.

— Будьте так добры, можно подробнее? — попросил Инго. — Нам очень нужно.

Ура, ура, мысленно возликовала Лиза, разговор идет в нужном направлении! Инго сдержал слово! И королевская воля опять сработала — Илья Ильич охотно принялся отвечать на расспросы.

— Да на здоровье, — махнул он рукой, — ничего сложного. Многие музейщики умеют проникать внутрь картин. Но не все на это отваживаются, хотя ради доказательств, если возник спор… Да и от картины зависит: соваться в батальные полотна или в Босха — затея рискованная.

— Пап, ты почему никому не рассказывал? — подала голос Маргарита.

— Я как-то не думал, что вам интересны эти цеховые хитрости. Я вот про венецианских стеклодувов такое читал, не поверите… — развел руками Смуров.

Услышав про Венецию, Инго прикусил губу, и от внимания Лизы это не укрылось.

— Да к тому же у вас и своих секретов полно, — бледно усмехнулся Смуров, явно намекая на прошлогоднее.

Значит, так и не решил, приснилось или нет, поняла Лиза. И немножко верит. Да у него в Радинглене глаза разбегутся!

— Не согласитесь ли вы, Илья Ильич, посмотреть одну занятную картину? Там, у нас, — уточнил Инго.

Лиза опять с трудом удержалась, чтобы не подпрыгнуть в кресле от радости. У нее даже перестали болеть натертые туфлями ноги. Дело пошло на лад!

— Там, у вас — это где? Ваше «там» на самом деле есть? — подозрительно спросил Смуров. — Где эти ваши… драконы? Нет уж, увольте, слуга покорный!

— Драконы будут сидеть смирно, — пообещал Инго, а Лиза, представив себе смирного Костика, хихикнула в салфетку.

— А нам без вас никак не разобраться, — нежно пропела Амалия.

Смотреть и слушать, как Инго с Амалией и ничего не подозревающей Марго разворачивают беседу в заданном направлении, точно корабль штурвалом, было захватывающе интересно.

— Будь по-вашему, — со вздохом кивнул Смуров.

— Правда, пап! — вмешалась Марго. — Тебе там будет очень интересно! Там столько всего…

Договорить она не успела.

У кого-то в кармане настойчиво зачирикал мобильник.

Филин захлопал себя по бокам.

Лиза вздрогнула.

Звонок был нехороший. Непраздничный. Отчаянный. Это Лиза определила сразу.

— Да? — сказал волшебник в трубку. — Сонечка? Как вы там? С Новым го… Что?!

Он спросил это таким тоном, что все присутствующие замерли. Смуров даже поперхнулся чаем.

— Когда? Подождите, не волнуйтесь, по порядку. Так. Так. Буран? Так. Все, Соня, я сегодня же буду. — Филин нажал «отбой», потом бережно, как стеклянный, убрал телефон в карман и повернулся к Амалии:

— Аль, праздник кончился, мы с тобой срочно отправляемся в Карелию. Лева пропал.

Наступила такая тишина, что было слышно, как на елке колышется и шуршит мишура.

— Как, опять пропал?

На пороге стояла Бабушка. Все слышала, поняла Лиза, посмотрела на Бабушку и поняла — сна у той ни в одном глазу.

Бабушка опустилась на свободный стул и устало уронила руки на скатерть.

— Этот ребенок только и делает, что теряется! — вздохнула она.

Лиза возмутилась, но сказать ничего не успела, потому что Филин мягко, терпеливо напомнил:

— Таль, дорогая, это не ребенок, а Хранитель!

Инго пристально посмотрел на Бабушку, но ничего не сказал. Остальные вообще сделали вид, будто королева ничего не говорила. Амалия уже была на пороге прихожей — как стойкий оловянный солдатик, собранная и деловитая. На ногах у нее уже были сапожки, на голове шляпка, через локоть перекинута дубленка. Вот это да!

— Глаукс, я готова.

— Я с вами! — вырвалось у Лизы, прежде чем она успела сообразить, что Инго-то молчит.

Но вместо Филина с Амалией ответила опять-таки Бабушка:

— Еще чего не хватало! На проводах Старого года еще можно обойтись только королем, а на Празднике Первого Дня олицетворять изобилие и процветание должна ты! К твоему сведению, сегодня в полдень мы принимаем народные подношения во дворце.

Лиза прикусила губу. Ну да, конечно, радингленские традиции, в первый день нового года народ поздравляет королевское семейство и наоборот…

А Бабушка вдруг развернулась к Инго:

— Тебя это тоже касается.

Да ведь он даже не успел предложить Филину с Амалией свою помощь!

— Спасибо, Ваше Величество, — быстро сказала Амалия Бабушке.

Прямо как сговорились!

— Ну пожалуйста! — взмолилась Лиза. Поняв, что Амалия непреклонна, глянула на Филина. — Андрей Петрович, возьмите меня с собой!

Она сознавала, что ведет себя глупо, но остановиться не могла. Вся обида на Левку куда-то улетучилась, остались только страх и тревога.

— Нет, Лиллибет, — голос у фриккен Бубендорф стал неожиданно жестким. — Нам лучше всего отправиться вдвоем, без лишних. Мне ведь потом всех обратно переносить.

Инго тихонько потянул Лизу за рукав.

— Не надо, лисенок. Музыка не потребуется, а за словесника Филин отлично справится.

Лиза сердито вырвала руку. Уши горели. Она, значит, лишняя, да?! Стала бы она настаивать, если бы не волновалась за Левку! Стала бы унижаться! Еще неизвестно, что у Амалии получится — вон она как за полчаса до Нового года дергалась, когда их с Бабушкой швыряло то на Васильевский, то на Фонтанку…

Лиза поджала губы. Задрала нос. Развернулась на пятках и ушла в свою комнату.

Где плюхнулась на кровать и разревелась уже по-настоящему. Ей было очень страшно и очень одиноко.

Когда через пятнадцать минут она вылезла на разведку, оказалось, что Смуров с Марго уже ушли, у Бабушки потушен свет, а Инго в кухне мрачно моет посуду и против обыкновенного не напевает себе под нос.

— Постарайся немного поспать, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — Нам рано вставать, надо уже с утра быть в Радинглене.

Лиза тихонько юркнула обратно и села в темноте на кровать ждать новостей, поставив на стул у кровати телефон, положив рядом мобильник и обхватив дрожащие коленки.

* * *

Уныло поковыряв салат, Костя Конрад принялся щелкать телевизионным пультом, но по всем каналам в новогоднюю ночь показывали примерно одно и то же: елки, серпантин и знаменитостей. Такое и со звуком смотреть муторно, а без звука — тем более. Звук был отключен, потому что мама Надя намаялась за день с маленькой Викой и выдержала за новогодним столом всего-то час, после чего, распаковав подарки и поахав, рухнула спать. Конрад-старший курил на лестнице.

Костя обозрел почти нетронутое праздничное угощение и сник: в одиночестве кусок в горло определенно не шел. Он представил себе, как сейчас, наверно, весело дома у Лизы, и тяжело вздохнул. Там Филин, Инго, там фриккен Амалия со своими историями и… там Марго. Вот бы пойти… тем более, мама все равно спит. Но папа его к Лизе просто не пустил. Заладил: «Новый год — праздник семейный, сиди дома». Ага, а сам молчит как рыба и мрачный как туча.

Костя выключил телевизор, плюхнулся на диван и в сердцах саданул кулаком неповинную подушку. Не нравилось ему дома, и чем дальше — тем больше.

У мамы теперь своя жизнь, она только и делает, что пляшет вокруг маленькой Вики, а на него, Костю, ноль внимания. Он тут так — подай, принеси, мальчик на побегушках. Из Радинглена вернешься — один вопрос: почему так долго не появлялся, ну-ка бегом за кефиром. Вообще-то маму можно понять, снисходительно подумал Костя, ведь Вичка ничего себе, славная, круглая такая, щекастая… но упертая. И что мама в любой свободный момент бухается спать — тоже неудивительно: Костина сестренка с первых дней жизни проявила настоящий драконский характер, и чем дальше, тем драконистее она делалась. Например, она сразу же принялась доказывать всем и вся, что настоящий дракон может не спать сколько угодно. Мало того: едва появившись на свет, Вика уже пыталась превращаться в дракона и даже изрыгать огонь, а однажды едва не учинила то и другое одновременно, как только в дверь позвонила тетенька детский врач. То-то переполоху было! Особенно когда ковер тушили. Водой из аквариума. А аквариум пришлось потом отдать Левиным родителям, потому что… чтобы уха не получилась. В общем, за Викой нужен глаз да глаз. Конечно, завидно, что она по драконской части явно способнее Кости, но время покажет.

А вот с папой отношения испортились вконец. После того, как снежной осенью выплыла наружу история про сдачу королевства врагу, Костя заставлял себя общаться с папой лишь с величайшим трудом. Папа ведь предал и Радинглен, и Филина, и королеву, и Инго, и Лизку, которой тогда было даже меньше, чем сейчас Вике! Правда, подробностей Костя так и не узнал — ни из Филина, ни из Инго слова не выжмешь. Но все равно, с папой даже разговаривать было противно, и тот это, конечно, чувствовал. Именно поэтому Костик из принципа не пошел к папе с вопросами, когда обнаружил пренеприятное обстоятельство: с него стала сыпаться чешуя, а еще при полете почему-то пахло гарью и шкура чесалась немилосердно. Из-за этого Костик даже старался превращаться в дракона пореже, чтобы конфуза какого не вышло. Теперь ведь это он королевский дракон, а не папа.

Папа Конрад в Радинглен больше не ходил — уже почти год! — и говорил про королевство и всех старых знакомых сквозь зубы. А Косте казалось, что перед королем и остальными провинился не только папа, но и он сам, Костя, и что нужно хоть из кожи вон вылезти, а вину эту искупить. Вопрос только в том — как. Вот если бы хоть от кого-нибудь добиться правды… Из папы ничего не вытянешь, да они и не видятся почти: Костя все свободное время в Радинглене, а папа на работе.

Старший Конрад теперь вместо старых книг торговал антиквариатом, однако свалившееся на семью богатство радовало всех, кроме Кости. Весной Конрады собирались переехать в новую двухэтажную квартиру, состоявшую чуть ли не из десяти комнат, с биллиардной и с бассейном. Но… Косте, к его удивлению, эта новость оказалась глубоко безразлична. Хвастаться барахлом перед одноклассниками неинтересно, да и вообще на фоне Левки все прежние приятели казались какими-то тусклыми. Левка — это сила. И голова. Он чего только не знает: и про путешествия, и про боевые искусства — заслушаешься. А тусоваться… то есть Проводить Время — приличные драконы выражаются культурно, — гораздо приятнее и веселее в Радинглене, с сильфами. Если бы не школа и не семейные обязанности (за кефиром бегать), только бы Костю в Питере и видели. Он тут никому не нужен. А в Радинглене — всем. И это круто. То есть, как научил его говорить вместо «круто» Филин, это замечательно и изумительно. И лихо.

Хлопнула входная дверь. Папа Конрад крадучись прошел по коридору, там что-то стеклянно звякнуло. Костя подождал некоторое время, потом двинулся на кухню.

Старший дракон сгорбился за кухонным столиком наедине с бутылкой коньяка и стаканом. Бутылка была уже наполовину пуста.

— Пап, — неожиданно для себя сказал Костя, — а драконам это не вредно? Ты изнутри не загоришься?

— Годами ты еще не вышел — указывать старшим. Подумать только, ни разу не линял, а гонору… — нетвердо пробурчал Конрад-старший. — Ты почему не в постели?

— В новый год? — возмутился Костя и кивнул на окно. За окном взрывались петарды. Косте очень хотелось высунуться в форточку и прицельно полыхнуть огнем, чтобы сограждане повизжали, но он сдержался. Мутные глаза отца ему не нравились. Такое зрелище он заставал уже не первый раз и понимал, что дело плохо. Просто он так злился на отца, что не хотел с ним разговаривать. А теперь папу вдруг стало жалко. И вообще, как-то это все страшновато.

— Пап, — попробовал он, стараясь говорить мирно, — а чего это ты? Опять…

— Тебе, к счастью, не понять, что такое настоящая душевная боль! — театрально объявил Конрад-старший и приложился к стакану.

— А вот Филин говорит, — радостно вспомнил Костя, — что когда человек курит или пьет, чтобы показать, как ему плохо, то это не круто… то есть не лихо, а глупо. И вредно. И что это, как его… демонстрация. Чтобы внимание привлечь.

Очень гордый тем, что вовремя вспомнил поучительные слова волшебника, Костя сел на табуретку напротив папы и сунул за щеку шоколадную конфету. Запоздало испугавшись, что от шоколада все будет чесаться еще сильнее.

— Филин, Филин, Филин, — пробормотал папа Конрад. — Все время Филин или Инго. Естественно — ведь я для тебя больше не авторитет, где уж мне с ними сравниться. Я разжалован, я в твоих глазах просто ничтожество. Вот и ступай к своему Филину.

Костя, который хотел как лучше, обиделся и чуть не подавился шоколадом.

— Я бы и пошел, — с вызовом сказал он, — да ты не пускаешь. Новый го-о-од, семейный пра-а-аздник, — передразнил он. — Сижу как пришитый.

— И сиди, неблагодарный, а то совсем родителей забыл, — обвинил его папа Конрад, глядя в стакан. — Из Радинглена тебя силком не вытащишь, а позволь спросить, юноша, где у тебя семья? Здесь, в Петебурге, и никоим образом не в королевстве. Подумай над этим как следует, поразмысли на досуге. Если же ты вознамерился убежать и угрызания совести тебя не останавливают — прошу! — дракон размашисто простер руку к дверям. — Счастливого пути.

Костя поморщился. В последнее время папа выражался все выспреннее и велеречивее. То ли восемьсот лет давали о себе знать, то ли Конрад-старший привык красоваться такими замашками перед новыми друзьями, — неизвестно. Так или иначе, он и сейчас изъяснялся все напыщеннее.

— Кто бы о совести говорил… — проворчал Костя себе под нос, так, что старший Конрад не расслышал. Убежать действительно хотелось, а они тут пусть разбираются как хотят. Няню пусть наймут! Никому он тут не нужен, а вот в Радинглене совсем другое дело! Тем более, там Марго бывает…

И тут папино настроение вдруг изменилось так резко, что Костя даже тапки под столом нашарить не успел.

— Дорогое мое дитя! — со слезами в голосе сказал Конрад-старший. — Послушай меня, я прожил восемьсот лет, я умудрен опытом и кое-что знаю об этом мире. Умоляю тебя, живи своей жизнью! Чего тебе недостает для полного счастья? Скажи — и я скуплю для тебя все сокровища на свете! Только сделай милость, не связывайся ты с этим семейством и с их королевством. Мне они не принесли ничего, кроме несчастий, и тебя ждет та же горестная участь!

— То есть как? — ошарашенно спросил Костя и заерзал на табуретке, катая по столу шарик из конфетной фольги. — Я ведь теперь королевский дракон, у меня обязанности — Сокровищницу охранять, город патрулировать. Указ есть, с печатями.

— Указ, указ… — Папа вяло махнул рукой и свесил на грудь седеющую голову. — Что указ — пергамент да сургучная печать, стоит лишь дохнуть огнем, и указ аннулирован. Я веду речь о другом. Ты прикипел к королевской семье всем сердцем, а это, сын мой, опасно. Не доверяй ни королям, ни принцессам, ибо достаточно единожды оступиться, — и они преисполнятся к тебе презрения… — Папа Конрад так расчувствовался, что даже всхлипнул.

— Ты так говоришь, будто тебя из Радинглена выгнали! — Костя чувствовал, что вступил на зыбкую почву. Разгадка тайны была близка. Если расспрашивать осторожно…

— О нет, дракона не изгонишь! Я ушел сам, — трагическим шепотом поведал папа. — И обратно я не вернусь, как бы меня ни призывали и ни молили. Я гордый. А гордость — это врожденное драконье качество, и, поверь, у нас, дугокрылых огнедышащих, есть для нее более чем веские основания. Мы ведь не такие как все, помни об этом. Мы, драконы, бессмертны, и потому все эти коронованные особы в сравнении с нами лишь мошкара, мотыльки-однодневки. Я повидал сотни королей, и помню их, словно это было вчера. И все они умерли, умерли… Сынок, не привязывайся ни к кому из рода людского, все равно они умрут. Живи среди своих.

После этой тирады старший дракон уронил голову на стол и умолк.

Костя тяжело вздохнул и посмотрел на часы. Три ровно. Пойти все-таки к Лизке? Наверно, сообщение не прошло, ответа так и нет. А напрашиваться неудобно — драконью гордость надо блюсти. Костя глянул на папу. Нет, нельзя его так оставлять — пусть посидит, потом растолкаю и на диван уложу. А то мама расстроится. Костя сходил в комнату за пледом, накинул старшему Конраду на плечи, отчего тот сразу приобрел романтичный вид, а сам улегся на ковер под роскошной трехметровой елкой и при мигающем свете разноцветных лампочек стал читать книгу по криптозоологии, про лох-несское чудовище и других необъяснимых существ, — новогодний подарок Левы Аствацатурова. Но ему не читалось, потому что мысли дракончика все время возвращались к бессмертию. Наконец Костя захлопнул книгу, перевернулся на спину и уставился в потолок.

Надо будет обязательно совершить подвиг! Для Инго, для Лизки, для Марго… для всех. Что-нибудь этакое провернуть. Папа может говорить что угодно, но раз драконы такие сильные и к тому же бессмертные, надо помогать людям. Да, подвиг — это дело.

Глава 6, в которой заморская гостья допускает роковой промах

Первого января на опушке леса неподалеку от глухой карельской деревушки прямо из мерцающего снежной пылью воздуха внезапно возникла странная пара: ладный седой мужчина профессорского вида в несерьезной для здешних холодов куртке и дама, у которой из-под дубленки сверкал подол парчового платья до пят.

— Наконец-то, фриккен Амалия! Перенеслись с третьей попытки… — озабоченно сказал седой. — Надо нам было навигатор прихватить, техника волшебству не помеха. Ты что-то не в форме сегодня… и в последнее время.

— А ты сегодня воплощенная тактичность! — оскорбленно парировала амберхавенская волшебница, щурясь от низкого утреннего солнца — еще только рассвело. — Напоминаю — я главным образом теоретик и делаю что могу. В прошлый раз, когда мы распутывали города, то действовали сообща, я только давала вам указания.

— Хорошо, прости, я что-то разволновался, — извинился Филин. — Не будем терять время на препирательства.

— Тем более, что мы и так потеряли время из-за моих недолетов и перелетов. — С ехидцей подхватила Амалия. — Нам туда? — она кивнула на черные ели, убеленные снегом.

— Да, поблизости они уже поискали, видишь, буран был ночью, причем почему-то лишь в лесу. Тропинку от околицы к лесу не замело, Левины следы ведут именно в лес и там обрываются. Филин и Амалия только что поговорили с растерянными родителями Левы и их друзьями. Ни мама Соня, ни папа Тигран, — решительно никто не мог взять в толк, что случилось. Правда, они знали, что у Левы есть тайные Хранительские обязанности, но ведь здесь-то не Петербург! Лева, на равных путешествовавший с гномами под землей, Лева, которого отец через год-два уже обещал взять подручным в геологическую экспедицию, — этот самый Лева в новогоднюю ночь почему-то ушел один в глухой карельский лес. И похоже было, что он нарочно выждал, пока все лягут спать, и ускользнул, хотя накануне взрослые громко толковали о волках, которые в этих краях зимой забегают прямо в деревню. Такой фортель был скорее в духе неугомонного дракончика Конрада, но никак не благоразумного Льва! Впрочем, сколько ему лет, этому Льву? Четырнадцать? Амалия горько усмехнулась. Она-то отлично знала: в четырнадцать лет даже самые благоразумные иногда теряют голову и ввязываются в рискованные авантюры…

Мама Соня, уже знакомая с волшебством, умудрилась объяснить остальным, что Филин с Амалией в помощи и сопровождении не нуждаются, а потому вопросов им не задавали — вручили термос, показали, в какую сторону лес, и обещали ждать, сколько понадобится…

… Филин усадил Амалию на поваленный сосновый комель и сказал, прежде чем перекинуться:

— Я тебя сразу позову, Аль. Ты услышишь.

Миг — и над сверкающими снегами и черным лесом взвилась огромная ушастая птица. Волшебник почти сразу углубился в лес, причем летел он не над деревьями, а ловко лавировал между стволов — все филины и совы в совершенстве владеют этим искусством.

Амалия проводила его взглядом, заслоняя глаза от солнца. И задумалась.

В этой истории что-то не сходилось. Взрослые обнаружили исчезновение Левы еще затемно, тогда же начали поиски и позвонили Филину. Следы Левы замело — судя по сугробам, пурга под утро разыгралась нешуточная, хотя еще часа в три-четыре ночи, когда все водили хоровод перед избой, небо было ясное, звездное, ни облачка. Амалия задумчиво потеребила воротник. Странная пурга. Взялась из ниоткуда, прошла по лесу, почти не тронув деревню, и стихла. Магия? Но откуда здесь магия?

— Уху! — донеслось откуда-то из чащи леса меньше чем через полчаса. — Уху!

Амалия склонила голову набок, прислушалась, что-то прикинула: громкое уханье филинов разносится километра на четыре. Не понравилось ей это «уху»: оно звучало тревожно, а не победно. Фриккен Бубендорф вскочила, но секунду-другую помедлила, словно не решаясь пустить в ход волшебство, которое все чаще ее не слушалось. Потом все-таки начертила перед собой причудливый знак и растворилась в воздухе. Через минуту она уже стояла посреди небольшой поляны в чаще леса.

Филин сидел на вздыбленных корнях вывернутой могучей ели, весь взъерошенный, громогласно ухал и бил крыльями. Вывернутых елей, а также сосен, здесь было немало: поляна явно образовалась буквально вчера, безветренной лунной ночью, когда какая-то неведомая, и оттого особенно страшная сила промчалась по лесу, круша все на своем пути и ломая столетние стволы пополам, как спички. Земля была изрыта глубокими песчаными ямами, больше похожими на воронки от взрывов. А ведь на опушке даже снежинки на ветках лежали одна к одной!

— Глаукс, где он? — Амалия, увязая в снегу, подбежала к Филину.

— Уху! — Филин перелетел на соседний корень, потом на край ямы. Амалия глянула вниз и увидела на дне темный холмик, припорошенный снегом. Филин спикировал прямо в яму и клювом попытался потеребить лежащего Леву. Обратно в человека Филин так и не превратился, но о причинах Амалия не спрашивала: темные чары подобной мощи способны сковать любого оборотня, даже если он вдобавок волшебник. Амалия и сама ощущала присутствие злой магии, но понимала, что теперь ей придется справляться своими силами, даже если их осталось не так уж много. Другого выхода нет.

Осторожно ступая, Амалия подошла к самому краю ямы, бережно вынула из внутреннего кармана дубленки самую обыкновенную на вид пудреницу, раскрыла ее и навела зеркальцем на яму, а потом сделала рукой с пудреницей такое движение, будто забрасывала невидимую удочку. Губы волшебницы едва заметно шевелились. Филин бесшумно вылетел из ямы и сел ждать. Отсчитав до десяти, Амалия развернула зеркальце к себе и напряженно уставилась в него. На лбу у нее выступила испарина.

— Только бы получилось… — пробормотала Амалия. — И чем это он укрыт? — спросила она в пространство, не отводя глаз от зеркальца. — Откуда бы здесь взяться одеялу? Нет, это другое… Ну-ка, ну-ка…

Сначала ничего не происходило, а потом воздух заколебался, как от жары, — и Лева уже лежал не на дне ямы, а на снегу у ног Амалии.

— Пожалуйте. Зеркало Цинциннатуса! — с нескрываемой гордостью сказала Амалия и утерла лоб платочком. — Это тебе не навигатор какой-нибудь, Глаукс.

Она присела на корточки и склонилась над Левой. Мальчик почему-то был укрыт плотным плащом вроде тех, какие носят горные пастухи — шерстяным, с капюшоном. Амалия распутала плащ, — руки у нее тряслись от усталости и от волнения, — проверила у Левы пульс на шее и с облегчением выдохнула.

— Спит, — сказала она Филину, — только очень глубоко, даже чаем не напоишь. Вроде бы теплый, сейчас посмотрю, не обморозился ли. Так, ссадина на щеке, — это пустяки… Глаукс! Ты только погляди на рукавицы! Вот странно!

Грубые холщовые рукавицы явно предназначались для взрослого мужчины и с Левы сваливались. И были они перепачканы в свежей земле, словно в них совсем недавно возились в огороде или в саду, — сырой, черной. «Здесь такой взяться неоткуда», — пробормотала озадаченная Амалия. Когда она стянула рукавицу с левой руки спящего, сжатой в кулак, луч зимнего солнца вдруг поймал на пальце у Левы что-то сверкающее, синее.

— Уху! — Филин метнулся ближе и взволнованно забил пестрыми крыльями.

Это был крупный серебряный перстень с ярким, чистым сапфиром, тоже явно на мужскую руку.

— Ничего не понимаю… — растерянно пробормотала Амалия, тронув самоцвет. — Еще и это! Глаукс, что будем делать с мальчиком — нести его в Петербург?

Филин ожесточенно замотал головой — чуть ли не на триста шестьдесят градусов.

— Ох, и не поговоришь с тобой толком… — Амалия выпрямилась. — Значит, сразу в Радинглен? Обморожения нет, но сон какой-то странный, а там Мелисса, она его быстрее выходит. И с тобой проще будет.

— Уху!

— Вот и я так думаю, — кивнула Амалия. — Только я все-таки на минутку заверну в деревню — предъявлю его маме. — Она подняла руку, выгнув кисть, как на соколиной охоте, и натянула рукав дубленки до самых кончиков пальцев. — Садись, поехали.

Филин послушно взлетел и мягко уселся у нее на руке, стараясь не задеть запястье когтями.

— В этом есть свои плюсы, — утешила Филина волшебница. — Троих везти — не двоих, расчеты менять не придется, да и весишь ты так меньше.

Филин в ответ возмущенно засверкал оранжевыми глазами и резко отвернулся. Не любил он засиживаться в птицах, да еще не по собственной воле.

В последний момент Амалия вдруг выудила из снега какой-то аляповатый плоский предмет.

— Наверно, Лева обронил, — она показала Филину яркий сувенирный магнитик с Петропавловской крепостью и Исаакиевским собором. — Вдруг это что-то важное?

— Уху! — одобрил ее Филин.

— А теперь домой! — сказала фриккен Бубендорф и пропала с крыльца.

* * *

… Когда Лева открыл глаза, над головой у него был расписной потолок радингленского дворца и знакомая люстра из радужных стеклянных висюлек, а под головой — подушка. Из-за плотных штор пробивалось утреннее солнце. Рядом с Левиной кушеткой сидели Амалия и Мелисса — с кружкой травяного отвара наготове. От кружки поднимался душистый парок. Было слышно, как в соседней комнате Инго что-то говорит, обращаясь к сердито ухающему Филину — то ли «потерпите», то ли «подождите». Это Леву сразу насторожило. Почему это Андрею Петровичу не расколдоваться?

Глупых вопросов «где я?» и «что со мной?» Лева не задавал. Голова у него сразу же заработала очень быстро, только вот случившееся вспоминалось какими-то клочьями и ошметками.

— Родители знают? — сипловатым голосом спросил Лева и сел. Болела нога и саднила царапина на щеке. — Фриккен Бубендорф, это вы меня нашли?

— Мы с мейстером Глауксом, — уточнила Амалия. — И родителям тебя предъявили, не беспокойся. Просто они согласились, что Мелисса быстрее поставит тебя на ноги.

— Вот спасибо! А теперь мне надо срочно поговорить с Инго. — Лева попытался вскочить, но болезненно закряхтел и плюхнулся обратно.

— Вы лежите, лежите, доблестный Лео! Ссадину я вам смазала, и вот лекарство, пейте, — захлопотала Мелисса. — Отлеживаться надо, у вас нога растянута. Что за новогодняя ночь такая! Муж вот тоже простыл — все по домам в новый год сидят, а его понесла нелегкая под утро на Вольную набережную, провалился в полынью и промок до нитки! — Она покачала головой.

Лева промолчал. Мелисса в прошлом году вышла замуж за Гарамонда, радингленского Хранителя. А тот в новогоднюю ночь должен был схоронить подальше от города отманку и тем самым перекрыть Черному замку путь в Радинглен. Вдруг сердце у Левы тревожно стукнуло, и он поспешно пошарил у себя в кармане. Магнитика не нашел.

Уф!

Значит, он все-таки успел выполнить задуманное. Теперь Черному замку закрыт путь и в Петербург. Ну, ради этого ногу и сломать не жалко, не то что растянуть!

— Ты легко отделался, Лев, — раздался из-за двери голос Филина. — Могло быть хуже. Судя по всему.

Волшебник стремительно вошел в комнату. Короткими, рублеными фразами он изъяснялся потому, что все не мог разговориться после птичьего обличья. Вслед за Филином появились Инго с Лизой.

— Левушка! — радостно закричала Лиза, забыв на минутку про новогоднюю обиду. — Ну ты нам устроил! Рассказывай, что было! Зачем тебя в лес понесло? — она почувствовала, что Инго тихонько дергает ее за локоть, и смолкла.

— По делу! — веско ответствовал Лева. — Дело у меня было в лесу. Сожалею, что так всех напугал, да еще погнал вас, фриккен Бубендорф и Андрей Петрович, в такую даль, но возникли непредвиденные обстоятельства.

— Ах, совсем забыла, какая же я беспамятная! — Амалия, спохватившись, извлекла из кармана что-то круглое, не больше овсяной печенюшки, и протянула Леве. — Я нашла эту вещицу рядом в снегу, подумала — ваша, потерялась…

Лева сдавленно охнул, как от боли.

«Чего это он?» — не на шутку испугалась Лиза. Ну, пестрый сувенирный магнитик, такие в киосках продают, а на нем — Исаакий и Петропавловка, и изображены так, как они на самом деле стоять не могут. Под небывало синим небом. Обычный питерский сувенир. Или не обычный? Лицо у Левы сделалось такое расстроенное и растерянное, что Лизе стало не по себе, и остальным, кажется, тоже, особенно Амалии.

— Госпожа Мелисса, мне надо срочно встать! — резко сказал Лева.

— Срочно нельзя, — покачала головой радингленская аптекарша. — Я вам ногу антигравитином намажу, он быстро действует, но не раньше, чем через три дня, и то если простуды нет.

Лева глухо зарычал и саданул подушку кулаком. Амалия испуганно прижала руки к груди и боялась дышать. Лева старался на нее не смотреть.

— Пойду поищу что-нибудь получше антигравитина. — Мелисса поспешно встала и вышла, прошуршав платьем.

Воздух в комнате только что не затрещал от напряжения.

«Все ясно! Амалия зря притащила магнитик! — догадалась Лиза. — Наверно, Лева, наоборот, пошел его в лесу прятать или даже терять, и теперь будет на нее злиться. Сам виноват — перемудрил с Хранительскими секретами».

— Лев, давай-ка я к тебе Гарамонда приглашу, а? — нарушил тяжелое молчание Инго. — Это поможет? Вместе разберетесь.

— Да. Спасибо. — Лева с трудом овладел собой. — Только сначала договорим про лес, это важно. Ваше Величество! Филин! Я видел там Черный замок, он меня по всему лесу гонял.

Волшебник нахмурился.

— То-то я расколдоваться никак не мог! — покачал он головой. — Словно заклинило, честное слово… В мутаборской зачарованной клетке было оч-чень похоже.

— От магии на поляне было не продохнуть, — подтвердила притихшая Амалия и зябко передернула плечами. — А что с деревьями сделалось — кошмар! Их разметало как солому ветром!

— Подробнее, пожалуйста, про замок, — тихо попросил король. — С самого начала.

— Хорошо. — Лева глубоко вздохнул. — В лес я пошел… — Он свирепо посмотрел на Амалию и на Лизу и повторил: — … по делу. Ночь была аб-со-лют-но ясная. Но только я углубился в лес, как ни с того ни с сего разыгрался буран! Я потыкался туда-сюда, очки залепило снегом, но направление не терял — у меня даже компас с собой был. Я бы выбрался, если бы не Черный замок! Он стал выпирать из-под земли, — я сначала даже принял его за какой-то гигантский пень… И вокруг него деревья прямо валились, меня чуть не придавило. И песок со снегом так и летели. От замка даже компас свихнулся! — Лева говорил гораздо сбивчивее обычного, но это никого не удивляло. — Но главную подлость замок устраивал такую: двери нараспашку откроет и стоит. Как крокодил пасть разинул. Вот прямо так, посреди леса, двери, а за дверями коридор виден, и плиты эти черные… склизкие… даже мне было видно, как блестели… Я мечусь как дурак, чтобы в него не угодить, а он то пропадет, то появится, то тут, то там, и все заманивает, заманивает!

Лизу затрясло. Да, досталось Левке… Ссадина и растянутая нога — это пустяки по сравнению с тем, что сделал бы с ним замок, если бы изловил. Она хотела было спросить, как Лева узнал, что перед ним именно Черный замок, но прикусила язык. Замок хочешь не хочешь, ни с чем другим не перепутаешь.

— Понимаете, нельзя же было ему попасться! Потом вообще стало ни зги не видно, я куда-то свалился и ничего больше не помню. Нет, помню: успел подумать, что, может, в яме он меня не найдет… Кажется, я уснул, а потом очнулся уже здесь. Все. — Лева виновато развел руками. — Маловато, да?

— Нет, Лев, что ты! — успокоил его Филин. — А теперь скажи нам, пожалуйста, что вот это такое? — он прошел в угол комнаты, где стоял окованный сундук, принес какой-то большой сверток и разложил на опустевшем кресле Мелиссы грубый шерстяной плащ с капюшоном, пару расшитых мужских рукавиц и сверху — крупный перстень. — Мы нашли тебя в этой одежде и с перстнем.

Знакомый какой-то перстень, вдруг поняла Лиза, и, не утерпев, подошла поближе.

— Ой, смотрите, как похоже! — вырвалось у нее, а Лева одновременно воскликнул:

— Не приснилось!

— Что не приснилось? — спросил Инго. — На что похоже? Только давайте по очереди.

Лиза, чтобы не терять времени, подняла руку и показала всем мамино сапфировое колечко на безымянном пальце, которое с прошлой зимы носила, почти не снимая.

Узор колец был похож, да и сапфиры тоже, только Лизино кольцо было тоненькое, легкое, и камень в нем не больше капли, а на плаще лежал массивный перстень с большим ярким самоцветом.

— Филин! — негромко, но отчетливо произнесла с порога Бабушка. — Что это за срочное дело, из-за которого я должна являться на аудиенцию к вам, а не наоборот? Дожили!

Филин вскочил и поспешно придвинул Бабушке кресло. Но она почему-то не садилась — застыла, как статуя, не сводя глаз с синего сверкания сапфира. Не Лизиного, а того, который был в руках у Филина.

— Таль, посмотри, пожалуйста, — мягко спросил волшебник, протягивая ей перстень, — это ведь то, что я думаю? Тебе лучше знать.

Бабушка протянула руку, которая затряслась, точно у древней-предревней старушки. Дотронулась до перстня и отдернулась, словно обожглась.

— Таль? — повторил Филин.

Лиза ойкнула. Вместо ответа Бабушка покачнулась. Глаза у нее стали как будто слепые. А потом она медленно опустилась в кресло. Отмахнулась от кружки с питьем, с которой кинулась к ней Амалия.

— Рассказывай дальше, Лева, — тихо велела Бабушка.

* * *

И вот что поведал Лева.

… Тепло, но спать нельзя. Заснешь — замерзнешь насмерть. Папа так говорил. Заснуть в мороз проще простого, даже приятно, только вот от такого сладкого сна не просыпаются. Не спать, ни в коем случае не спать. Тихо как… И деревья не трещат, и ветер не воет… Но не мог же буран взять и кончиться в одно мгновение! Надо посмотреть, но осторожно. Вдруг Черный замок еще тут — щерит пасть, поджидает, хлюпает своей склизкой утробой? Если выглянуть осторожно, через край ямы… Нет, не встать. Да что там, даже веки не поднять — их точно снегом завалило. Только кажется, что снег теплый. Нельзя спать. Кто это говорит?

— Слышишь? Не спи! Откуда же ты взялся?! Тут четырнадцать лет живой души не было!

Кто-то наклонился надо мной. Папа? Дядя Кирилл? Нет, это какой-то незнакомый голос — густой, встревоженный и удивленный. Пахнет от этого человека дымом, как в у дяди Кирилла в его деревенской избе, а еще шерстяным свитером и немножко то ли конюшней, то ли чем-то похожим. И лесом и снегом уже не пахнет совсем, а воздух теплый и влажный. Странно, что я совсем не чувствую холода.

— Ты, никак, поранился? Ничего, ничего, сейчас вот паутину приложу, заживет — и сильф крылья сменить не успеет.

Крепкие сильные руки ощупывают, проверяют, цел ли, натыкаются на ремень с пряжкой.

— Узор клана Дайн! Да ты из Радинглена! Вот так удача! — ахает этот незнакомый человек. Откуда он знает про Радинглен и про гномские кланы?! Надо посмотреть, кто это, но глаз не открыть… вот, получилось чуть-чуть разожмуриться. Без очков только и вижу, что смутную фигуру. Ого, какой высоченный!

Что-то прохладное, металлическое налезает мне на палец. Этот, высокий, натягивает на меня бездонные холщовые рукавицы.

И вдруг в ушах у меня свистит ветер, и голос незнакомого спасителя доносится будто издалека:

— … стой! Куда! Куда!

Он пытается удержать меня за рукав, но его будто оттаскивает какая-то неимоверная сила. Густой голос удаляется, тает, исчезает, и вот уже нет влажного теплого тумана, и не пахнет травой и землей, а вокруг снова морозный лес, и я не понимаю, где был и откуда вернулся, а главное — почему.

* * *

… В наступившей тишине пальцы Амалии быстро простучали по клавиатуре и поставили точку — амберхавенская волшебница вкратце занесла рассказ Левы в ноутбук.

Общее молчание прервал еле слышный голос Бабушки.

— Да, ошибки быть не может, это перстень Инго… Инго Третьего. Обручальный. — Бабушка перевела дыхание, потому что говорить ей было тяжело. — Не понимаю… Он бы с ним ни за что не расстался. Уна-то свое колечко в последнее время… когда Лиллибет родилась… носить перестала — пальцы отекали.

— Лев, ты точно помнишь, он так и сказал? — спросил Филин. — Про сильфа и клан Дайн?

— Угу, — буркнул Лева. — За это — ручаюсь. — Он приподнялся на локте и блеснул очками.

— Он… отец меня именно так и утешал, когда я наступил на гвоздь, — вставил Инго, сидевший на подлокотнике Бабушкиного кресла и обнимавший ее за плечи. — Это у него было любимое присловье.

— Так что же получается — я видел Инго Третьего?! Он жив? — спросил Лева и приподнялся на локте. — Может, и королева Уна жива?

Лиза, которая на протяжении всего Левиного рассказа ерзала на стуле, сгорая от нетерпения, не выдержала:

— Вот! Я же говорила про картину! Я же говорила, что там неспроста! А все заладили — померещилось, померещилось! — Она покосилась на Бабушку и выпалила: — Мама умела колдовать еще с детства, так, может, она все это время пыталась нам что-то передать — как умела? Картина уже не первый раз меняется, вот Инго видел!

Она с мольбой посмотрела на брата: отчего он не замолвит словечко?

— Да, — кивнул Инго. — Теперь у нас еще больше оснований думать, что родители живы и подают какие-то знаки. Только я не понимаю, откуда. Надо разобраться, где же это побывал Лев… — он сжал пальцами переносицу. — Столько всего сразу…

— Бабушка, почему ты не хочешь поверить? — не унималась Лиза. — Давайте принесем портрет сюда… или Леву туда… и он посмотрит и подтвердит, что видел папу! Это ничего, что Лева был без очков! Ведь разглядел же он высокий рост, а папа тоже высокий, и на портрете это видно!

Бабушка опустила глаза и принялась крутить в пальцах сапфировый перстень.

— Да, Инго Третий был высоким, и что? — тихо-тихо отозвалась она.

— Лев, ты попробуй, может, еще что вспомнишь, — попросил Филин.

— А мы ему поможем, — решительно сказал Инго. — Будем отметать лишнее. Вот про землю на рукавицах непонятно… ладно, начнем с начала. Ответь, Лев: этот человек был полный, бородатый, черноволосый и в очках?

— Да ничего подобного! — сипло возразил Лева. — Никаких очков, борода у него была, это верно, рыжая, то есть соломенно-рыжая, словно выгорела на солнце, и лицо обветренное, я разглядел вблизи, когда он ко мне наклонялся. И никакой он не полный, наоборот — тощий, даже в плаще и то было видно! Он плащ с себя снял и меня укутал.

Выпалив это, Лева осекся и посмотрел на Инго с уважением. А у Лизы даже рот приоткрылся. Вот так фокус! Интересно, такому в Амберхавене учат?

— Убедился? — Инго перегнулся с подлокотника Бабушкиного кресла и потрепал Леву по плечу. — Если копнуть поглубже — ты много чего рассмотрел, даже без очков.

— Я еще вспомнил! — воодушевленный Лева даже подпрыгнул. — Руки у него были мозолистые, я почувствовал, когда он проверял мне пульс. А перстень он не с пальца снял, достал из мешочка на шее, у него под плащом висел такой кожаный мешочек на шнурке.

Инго и Филин переглянулись.

— В таком случае, это был не король, а вор! — презрительно и твердо заявила Бабушка, как приговор подписала.

— А может, он снял перстень, чтобы не мешал работать или чтобы не повредить? — живо предположила Лиза. — Я вот снимаю кольцо, когда играю на скрипке или мою посуду.

— Ага, раз руки мозолистые — может, он плотничал или, скажем, садовничал, — подхватил Лева.

— Настоящие короли свои руки до такого состояния не доводят! — отрезала Бабушка и в изнеможении откинулась на спинку кресла, стараясь сохранять непреклонный вид.

Филин хотел что-то сказать, но Инго мигнул ему, и волшебник смолчал. Надо же, как слушается, поразилась Лиза.

— Давайте не будем отвлекаться на вопросы о монаршем достоинстве и ручном труде, — голосом строгой учительницы произнесла Амалия. Глаза у Бабушки так и полыхнули на мраморно-бледном лице. А фриккен Бубендорф как ни в чем не бывало кивнула на монитор Мэри-Энн. Компьютер против обыкновения помалкивал — Амалия отключила у Мэри-Энн звук, чтобы та не встревала с замечаниями.

— Главное — многое сходится, — хладнокровно продолжала Амалия. — Я даже составила список, вот послушайте: рост, рыжесть, присловье, перстень, то, что этот человек узнал узор гномского клана…

— А за пределами Радинглена эти узоры никому не ведомы, — вставил Инго.

— Андрей Петрович… Инго… Фриккен… — начала Лиза, подавив в себе желание поднять руку, как на уроке — строгость Амалии заставила ее заробеть, — а когда Илья Ильич придет смотреть картину, мы ему ведь скажем про все это? Вдруг оно как-то связано… Бабушка, мы его попросили, Маргаритин папа разбирается в картинах! Ну не может быть столько совпадений! — сбивчиво лепетала она.

— Умница, Лиллибет! — все тем же учительским тоном похвалила ее Амалия. — Проверим, заодно его величество и меня введет в курс дела — мне про вашу загадочную картину еще толком ничего не объяснили. Лев посмотрит — и тоже что-нибудь вспомнит.

— А я и так вспомнил, — вдруг подал голос Лева. — Я уже сказал, что там была не зима, а не то осень, не то лето? И туман? И что у этого человека руки были в мозолях, точно у садовника? Ага, так вот, еще очень сильно пахло яблоками, падалицей, как будто они там были повсюду! Может, там и вправду сад?

— Я знаю, где ты был! — Инго вскочил, метнулся к сумке из-под ноутбука и извлек оттуда расписное эмалевое яблоко.

— Вот, — король поднял яблоко повыше, чтобы все видели, — я собирался вам рассказать, но сомневался, стоит ли. Два дня назад, на церемонии посвящения в Амберхавене, меня унесло с университетской площади. Так же неожиданно, как Леву из леса. И я тоже оказался в тумане, где пахло яблоневым садом и падалицами, только никого там не встретил. Я даже видел сами яблоневые деревья, а вот это яблоко упало мне прямо в руки. Но как только это случилось, я опять очутился на площади и яблоко из живого превратилось в неживое. Я уже тогда заподозрил, что побывал в Саду.

Лиза отчетливо услышала, как Инго произнес это слово, будто написанное с большой буквы.

— Но Сад — легенда! — хором воскликнули Филин с Амалией. — В него никто не верит уже много лет!

— Ну и пусть никто не верит, — упрямо сказал Инго, а Лева убежденно закивал. — Мы со Львом оба там побывали, впечатления сходятся. Я вынес оттуда это яблоко, а Лева — перстень, плащ и рукавицы, и, что самое главное, он видел там человека, который по всем признакам — наш с Лизой отец. Каких вам еще доказательств?

Ошеломленная историей про яблоко, Лиза только и могла, что хлопать глазами. Слова кончились.

Инго подошел к креслу, в котором сидела Бабушка, и положил яблоко ей на колени.

— Почему, ну почему ты все еще сомневаешься? — ласково спросил он.

Лиза затаила дыхание.

Бабушкины пальцы, вертевшие сапфировый перстень, разжались.

— А потому, — едва слышно, но очень отчетливо ответила королева Таль, — что все это, боюсь, были всего лишь иллюзии. А я, Инго, не хочу тешить себя иллюзиями… и надеяться понапрасну.

Бабушка с трудом встала, но не смогла ступить и шага — бессильно осела на руки Инго. Глаза у нее закрылись.

Металлическое яблоко и перстень со стуком упали на пол.

Лиза тоненько вскрикнула.

— Лекаря? — быстро спросил Инго у Филина.

— Скорую, — ответил волшебник. — В Питере. Аль, попробуй! Не бойся, я тебе помогу.

Амалия послушно кивнула и резко взмахнула руками, точно что-то бросая. Филин быстро сказал: «… а с платформы говорят — это город Ленинград». В глазах у Лизы зарябило и поплыло, и она ухватилась за Андрея Петровича. Мгновение — и вместо дворцовых покоев они стояли посреди прихожей на Гатчинской. Бабушка, как была, в радингленском пышном наряде, полулежала в кресле. Филин торопливо набирал «ноль три».

Взгляд Лизы упал на часы. До начала праздника в Радинглене оставалось всего полчаса.

Глава 7, в которой звучит песня о розе, а музейный хранитель надевает музейные шлепанцы

…Всю дорогу до больницы и особенно обратно Лиза горько раскаивалась, что вообще поехала. Это как-то само получилось — в первый день нового года королю положено общаться с народом, и нарушать этот обычай было нельзя, поэтому Инго пришлось остаться, и фриккен Амалия, конечно, правильно сообразила, что не надо переносить его в Петербург, но это Лиза поняла уже потом. Предательская и трусливая мысль о том, что Филин мог бы поехать один, пришла Лизе в голову уже на полпути в больницу — и Лиза сурово обругала себя дурой и трусихой. Впрочем, легче ей от этого не стало.

Валил густой снег, у старенькой Филинской машины барахлила печка, а может быть, ноги у Лизы так отчаянно замерзли просто от нервов. «Скорую помощь» впереди было почти не видно, под колесами образовалась грязная снежная каша, и несколько раз на поворотах Лизе казалось, что Филин еле-еле справляется с рулем. Ехали они невыносимо долго, а когда доехали, Лиза струсила окончательно. Бабушку сразу переложили на каталку, воткнули ей в руку какую-то трубочку с иголкой и быстро-быстро куда-то повезли.

Саму Лизу долго не пускали на вахте, говорили, дети только с двенадцати лет, и не хотели верить ни Лизе, ни Филину, потому что ученического билета у Лизы с собой, конечно, не было. Лизе отчаянно захотелось сбежать, потому что даже перешагнуть порог больницы и то было страшно и… как-то противно. Лиза, конечно, устыдилась этого страха и опять обругала себя самыми ужасными словами, а Филин очень вовремя крепко взял ее за руку и повел за собой.

Андрей Петрович, наоборот, держался так, словно подобные приключения были ему отнюдь не в новинку. Он в два счета очаровал лечащего доктора, немолодую красавицу с русой косой кренделем, и раздобыл номер ее мобильника и разрешение звонить в любое время. Вообще все, похоже, не только решили, что Бабушка актриса (из-за радингленского атласного платья), но и что Андрей Петрович — ее муж. Вот и хорошо. Он подписывал какие-то бумаги, платил какие-то деньги, кому-то улыбался, а Лиза все это время бессмысленно торчала рядом, переминаясь с ноги на ногу, и волновалась. Что происходит, где Бабушка и что с ней делают, никто не объяснял. Единственное, что Лизе кое-как удавалось — это не смотреть по сторонам: она старалась ничего не замечать и не запоминать.

Наконец их пустили к Бабушке в палату. Палата оказалась отдельная, недавно отремонтированная, с картиной на стене и даже телефоном на тумбочке, но все это Лиза вспомнила только потом, а тогда видела только Бабушкино изжелта-бледное лицо на белой подушке и воткнутую Бабушке в руку тонкую трубочку, уже другую, с жидкостью другого цвета, которая медленно-медленно капала по трубочке из пластикового бурдюка на стальной стойке с колесиками. Филин о чем-то пошептался с молоденькой строгой медсестрой и сказал Бабушке:

— Не грусти, Наталья. Подумай, что тебе нужно, составь список, я все привезу вечером.

— Лучше пришли мне сюда Инго — завтра, прямо с утра, — неожиданно твердым голосом велела Бабушка. — А теперь подожди, пожалуйста, в коридоре, мне надо поговорить с Лизаветой.

Филин послушно вышел, а Лиза так же послушно села на краешек койки, пахнущей казенным бельем и дезинфекцией.

Тут началось самое нестерпимое. Бледная Бабушка, отдыхая после каждого слова, начала давать Лизе наставления, от чего сбежать захотелось еще сильнее. Наставления казались бесконечными: и учить королевские уроки, и не забыть про реферат по истории, заданный в школе на каникулы, и обязательно — «слышишь, Бетан, без отговорок!» — ездить к Леониду Марковичу из консерватории, Бабушка с ним уже договорилась, а телефон и адрес у нее в записной книжке, на столе в кабинете, «и, пожалуйста, не пропускай занятия, я скажу Филину, он проследит». Лиза попыталась отмахнуться, Бабушка настаивала, и у Лизы сорвалось с языка грубое «сама разберусь», от чего она тут же обмерла от стыда. Последнее время Лиза то и дело огрызалась, а удержаться не могла. Но, в самом деле, какие тут, гвозди и гоблины, уроки? Неужели непонятно?!

Потом Бабушка вернула Филина из коридора и почему-то начала тихо перечислять ему, на что у Лизы аллергия. От этого Лизе стало еще страшнее. Филин мягко, но решительно пресек этот разговор, на прощание чмокнул Бабушку в щеку, и Лиза тоже взяла себя в руки, подошла и чмокнула Бабушку в щеку. Щека была холодная, вялая и чужая.

Вокруг больницы тускло, едва пробиваясь сквозь густой снегопад, загорались редкие фонари. Значит, уже вечереет. «Это сколько же мы пробыли в больнице? Полдня?» — попыталась сообразить Лиза.

Занесенная снегом Филинская машина не пожелала заводиться — даже волшебство на нее и то не подействовало, и Андрей Петрович махнул рукой.

— Пойдем на маршрутку, — тихо сказал он.

— А машина как же? — спросила Лиза, чтобы что-нибудь спросить, и тут же укорила себя за глупый вопрос.

— Заговоренная, не угонят, — отозвался Филин, думая о своем. — Потом заберу.

Метель разыгралась не на шутку, уже смеркалось, маршрутка подпрыгивала на ухабах. Лиза забилась в угол, сгорбилась, спрятала нос в воротник пуховика. И хорошо, что маршрутка подскакивает, а то все бы увидели, как ее, Лизу, колотит. Но пассажирам было не до нее — кто уткнулся в мобильник, кто смотрел в окно, кто просто дремал.

«Ты меня дикой розой назва-а-ал и к обрыву с собою позва-ал!» — гнусаво заливалось радио у водителя.

Лиза натянула капюшон пуховика на самый кончик носа — и наплевать, как это выглядит. Она глотала слезы — такие горячие, что окно, к которому она отвернулась, запотело.

«Ты такие слова говори-и-ил, ты такие подарки дари-и-ил!» — не унималось радио.

Больше всего на свете Лизе хотелось заткнуть уши и закрыть глаза. Уши горели от стыда, глаза щипало. Вот бы никого не видеть и ничего не слышать! Она крепко зажмурилась, под зажмуренными веками плавали какие-то пятна, но из них все равно возникали длинные больничные коридоры, серо-зеленые, и мертвенные белые лампы, и черные кресла вдоль стен, и страшные железные каталки. Сейчас зубы у Лизы стучали так, что она чуть язык не прикусила. А там, при Бабушке, надо было держаться, делать вид, что все нормально — как прикидывались все окружающие, и посетители, и больные. Разговаривали все они очень тихо. Ходили по коридорам очень медленно. Почему-то многие пациентки носили косынки или шапочки — не только старушки, но и женщины помоложе. А в соседней с Бабушкиной палатой лежала на койке девушка чуть-чуть постарше Инго…

Лизе хотелось затрясти головой, чтобы выбросить из нее все эти больничные подробности. Но не получалось. Фары маршрутки еле-еле выхватывали из мрака косо летящий снег и кусочек дороги впереди — больница была где-то на окраине. Лиза отчаянно боялась, что сейчас они куда-нибудь врежутся. Один раз из мглы прямо перед ними вынырнул гигантский грузовик, и Лиза перепугалась так, что даже захотелось заплакать. Но это была сущая ерунда по сравнению с тем, как молчал сидевший рядом Филин. Он молчал, словно немой, и, кажется, впервые в жизни не замечал Лизу.

Уже в городе, когда замелькали фонари и метель улеглась, Лиза стала напряженно выдумывать какой-нибудь вопрос, но ничего в голову не приходило. Она была уверена, что у ближайшей речки и они с Филином вызовут Мостик. Но вместо этого Филин так же молча повел Лизу в какое-то полупустое кафе на Васильевском острове, и, скупо роняя слова, заказал ей какой-то еды. Себе он взял чашку зеленого чая, но не успел даже отхлебнуть, как у него затренькал мобильник — звонила та самая красавица-доктор. Филин ушел на крыльцо, чтобы Лиза не слышала, и говорил довольно долго. Лиза повозила вилкой по тарелке и все-таки расплакалась, и слезы глупо закапали прямо в соус. Кусок в горло не шел. Перед глазами маячил сиротливый одноразовый стаканчик с водой на больничной тумбочке возле Бабушкиной постели.

— Спасибо, — промямлила Лиза, когда Филин вернулся. — Очень вкусно, честно. Но я правда не могу…

— Ничего-ничего, — пробормотал Филин, не слыша ее и глядя куда-то перед собой. — Амберхавенцы помочь не взялись — сами справимся…

По голосу его Лиза поняла, что Андрей Петрович уговаривает самого себя и сам себе не верит.

Когда они вышли к Неве, к важным заиндевелым сфинксам у Академии художеств, уже совсем стемнело и похолодало, облака разошлись, и в рыжеватом от городских огней небе повисли колючие холодные звезды.

— Бабушка велела позвонить какому-то преподавателю из Консерватории, про мои уроки, она договорилась, — высморкавшись, неуклюже сказала Лиза, и сразу поняла, что опять ляпнула не то и не тогда.

— Да-да, конечно, вечером позвоним… — отсутствующим голосом ответил Филин.

— Андрей Петрович, — спросила вдруг Лиза, — а почему вы не женились на Бабушке?

Филин повернулся и растерянно посмотрел на нее. И ответил не сразу.

— Она не пошла за меня.

— Но почему? — Лиза понимала, что ведет себя, прямо скажем, неделикатно, но не могла удержаться. Она чувствовала, что именно сегодня, когда Андрея Петровича приняли за Бабушкиного мужа, надо узнать правду.

— Лизавета, все очень просто, — проговорил Филин. — Вот как было дело. Жили на свете юноша и девушка, они любили друг друга, и все у них было замечательно. Потом девушка разлюбила юношу и полюбила другого… и совсем не потому, что он был королем Радинглена. Просто полюбила. Что ж, случается. Твой дедушка Ларс был чудесный человек и мой большой друг. Таль… Таль любит его до сих пор.

— Ясно, — отрывисто откликнулась Лиза. — Извините.

— Хорошо, что ты меня поняла, — ответил на это Филин и двинулся вниз по ступеням к реке.

Вдали в небе хлопнул и распустился огненный цветок фейерверка. Потом чиркнула одинокая ракета, больше похожая на падучую звезду.

Ничего себе, подумала Лиза. Ведь сегодня первое января. Вот так праздник выдался. Выходит, пока «скорая» тряслась на ухабах, Инго как раз приветствовал народ и принимал подарки. Полдня в парадном облачении, у всех на виду, и ему, бедняге, еще нужно было как-то объяснить отсутствие принцессы, а главное — убедительно изображать безмятежное спокойствие… Ох, не позавидуешь.

На самом деле в Радинглен не очень-то хотелось, и, наверно, именно поэтому Мостик долго не появлялся. Лиза зябко переступила с ноги на ногу и тяжело вздохнула.

Раньше вся эта жизнь казалась если не восхитительной, то хотя бы интересной — волшебство, дворец, домовые, придворные, гномы… А теперь как-то приелась. Волшебство слишком часто оказывается мрачным или сложным, во дворце я до сих пор умудряюсь заблудиться, на домового в темноте наступить проще простого, и ему больно, а гонять лакеев и горничных на посылках я стесняюсь, а придворные вечно так и сверлят глазами — не одобряют. За все сразу. А с гномами нужно не тараторить и соблюдать дипломатию. Бабушка это умеет, я — нет.

При мысли о Бабушке Лиза вспомнила свою сегодняшнюю грубость, и внутри у нее все съежилось.

Когда волшебство перестает быть в радость, да еще и Бабушка в больнице, то Бродячего Мостика ждешь безо всякого восторга, как обыкновеннейшую маршрутку…

* * *

Первые, кого Лиза и Филин увидели во дворце, когда уже в темноте добрались до Радинглена, были Маргарита и Смуров — их как раз встречал Инго, освободившийся от торжественных обязанностей, а с ним Амалия и Костя, взмыленный после церемониальных полетов и курбетов над Радингленом. Городской праздник завершился, площадь и дворец опустели. Разукрашенный к празднику город произвел на Илью Ильича сильное впечатление, но не столько убранством — гирлянды и ледяные скульптуры для эрмитажного хранителя были не в диковинку, — сколько местным населением. Его поражало все: и торжественные цеховые шествия, и фейерверк, и разряженные горожане, и важные гномы в парадных колпаках, с бородами, заткнутыми за пояс, и шмыгавшие в воздухе проныры-сильфы, и говорящие коты, и, разумеется, дракон, выписывавший в небе королевские вензеля. Былой страх перед чудесами у Ильи Ильича за этот день почти совершенно исчез. Удивительно, но гость, казалось, нимало не устал, и, несмотря на обилие впечатлений, рвался поскорее посмотреть таинственный портрет. Так что все направились в галерею.

По дороге Марго защебетала было о том, как много они успели повидать за один день, и как правильно Инго поступил, что не пригласил их стоять на балконе и кататься в карете, потому что в толпе гораздо интереснее, но быстро осеклась и тревожно спросила:

— Что стряслось? На вас же лица нет! Лиз, почему вас с Натальей Борисовной не было на празднике? Ей опять нехорошо?

Значит, какое бы объяснение Инго ни придумал для подданных, Маргариту оно ни на миг не обмануло, поняла Лиза. Вот так чуткость! Не слабее волшебного слуха!

Филин помялся, потом махнул рукой:

— А, чего там. Все свои.

И рассказал о случившемся — вкратце, щадя гостей. А потом Инго столь же коротко объяснил и про родителей, в гибель которых они с Лизой не верят, и в то, почему теперь разгадать тайну меняющегося портрета стало еще важнее — особенно после того, как возникло предположение, будто Лева видел Инго Третьего живым, только непонятно где. Только про свою находку — эмалевое яблоко — пока промолчал.

Не успел он договорить, как Илья Ильич возмутился:

— Что же вы, Ваше Величество, сразу не сказали нам с Маргаритой всю правду! Мы бы не развлекались, а сразу пошли во дворец! Я бы мог уже несколько часов как работать с картиной! Может, у меня бы сейчас уже были на руках какие-то факты! Раз Наталье Борисовне худо, время дорого! — хотя Смуров и титуловал Инго по всем правилам, но по его тону было понятно: никакой титул не помешают ему строго отчитать юного поклонника дочери, если он, Илья Ильич, сочтет это нужным. У Марго даже лицо вытянулось, хотя оно и от рассказа Филина уже было вытянутое и огорченное… и еще от чего-то, чего Лиза не поняла.

— Мне вот тоже никто ничего не рассказал… даже про фамильный портрет, — обиженно произнесла она, как бы ни к кому не обращаясь.

— В Новый год у меня есть определенные обязанности, — негромко и удивительно терпеливо возразил Инго Смурову, точно не услышав Маргариту, — и к тому же, не познакомившись с Радингленом, да еще без моих объяснений, вы вряд ли в одиночку разобрались бы с портретом.

У портрета их уже поджидал Лева — ему так хотелось участвовать в происходящем, что он попросил слуг настежь распахнуть двери Цветочной гостиной, выходившей на галерею как раз напротив таинственного портрета, и придвинуть к самым дверям кушетку в вытканных розах. На ней он и лежал, вытянув забинтованную ногу, а рядом с ним светилась монитором предусмотрительно принесенная Мэри-Энн. Узнав, что с Бабушкой — а уклониться от вопросов Лизе и Филину и тут не удалось — Лева серьезно сказал:

— Как хорошо, что вы пришли, Илья Ильич! Сейчас что-нибудь узнаем.

Филин глубоко вздохнул, но промолчал. Сомневается, поняла Лиза, стиснула кулаки и мысленно взмолилась: ну пожалуйста, ну пусть картина опять поменяется у всех на глазах! Между тем на картине за время их отсутствия вроде бы ничего не изменилось, разве что сквозь туман за нарисованными окнами пробивался солнечный свет. Но и только. Этим скептиков ни в чем не убедишь, даже если Инго с Левой ее и поддерживают.

Очутившись у картины, Смуров сразу же оживился — точно и не бродил весь день по шумному и пестрому городу. Глаза у него загорелись, как у кота при виде неосторожной птички, лицо стало сосредоточенное. Казалось, он с большим облегчением переключается на знакомое и понятное. Для начала Илья Ильич осмотрел картину издалека, потом едва не уткнулся носом в холст, неопределенно бормоча что-то себе под нос.

— Впервые с таким сталкиваюсь, — признался он. — Предположим, она действительно меняется сама по себе. Но и без этого очень странное полотно, не находите? Для августейшего портрета. Посмотрите, пожалуйста, на соседние, — Илья Ильич привычным экскурсоводческим жестом обвел рукой галерею. — Все портреты парные, а не двойные. Вон отдельно Наталья Борисовна, Таль, а рядом с ней… э-э-э…

— … портрет Ларса Могучего, — подсказал Инго.

Смуров благодарно кивнул.

— Насколько я понимаю, в вашем королевстве, в соответствии с традицией, было принято писать парные королевские портреты.

— А зачем парный? — всунулась Лиза, твердо решившая всегда спрашивать про непонятное. Пускай считают ее дурой, зато все разжуют и в рот положат.

Но Смуров вопросу не удивился.

— Ну как же, на случай смерти одного из супругов и нового брака, — объяснил он. — Чтобы можно было заменить… э-э-э… устаревший портрет на новый. Почему же в этом случае традиция была нарушена?

«Ничего себе традиция, — возмутилась Лиза, никогда о таком объяснении не слышавшая. — Очень практично и жуть как цинично!»

— Так ведь есть парный портрет! — вспомнил Инго. — Висит у Бабушки в кабинете. Я спрашивал, написан он сразу после коронации, а выглядит обыкновеннее некуда. Но вот этот портрет родители заказали гораздо раньше, как раз после свадьбы, и вон здесь сколько всего — сова, книги, роза…

— Делаем вывод — неспроста, — с нажимом сказал Смуров. — Я бы советовал вам уточнить обстоятельства создания — когда, кому, по какому случаю заказали. Если возможно, побеседовать с художником. На вашем месте я бы просветил картину рентгеном, вдруг там отыщутся какие-то ранние скрытые слои, переделки. Если хотите, похлопочу, доставим сюда переносную лампу… Далее, — Илья Ильич показал на гипсовую сову в центре полотна, — в вашей символике я опять-таки не разбираюсь, она, возможно, отличается от общепринятой, а вот композиция необычная.

— Золотое сечение? — подала голос Марго.

— Умница, — похвалил Смуров дочку. — Выучила.

Лиза напряглась, но и про сечение не вспомнила — ничего-то она не понимает в живописи, вот досада!

— Художник строит композицию так, что взгляд зрителя должно приковывать нечто самое важное. Лицо, символический предмет, геральдическое изображение… — Смуров показал на портрет, точнее, на гипсовую сову. — Не понимаю… Сова — символ мудрости, но портрет ведь призван увековечить супружескую любовь, видите, король и королева держатся за руки, здесь бы золотому сечению и быть, но они как бы сдвинули руки, чтобы поместилась эта подставка с совой. Спрашивается, зачем?

— Сова, в отличие от остальных деталей, намалевана грубовато, — вдруг сказал Инго. — Я заметил это после возвращения из Ажурии. А я с детства помню, что раньше, до… всего, здесь был филин, живой, и не просто птица, а портретный Филин — наш Андрей Петрович. Но я подумал, что мог перепутать — столько лет прошло.

— Как же, как же, — отозвался молчавший все это время Филин. — Я тоже заметил, еще после твоей, Инго, коронации, когда Гранфаллона прогнали из дворца! Но решил, что это гранфаллонские штучки, а на дураков не обижаются. Плюнул и забыл.

Нашел что забывать, подумала Лиза.

— А на остальные детали я и внимания не обращал, поэтому не замечал, что они меняются, — сказал Филин не своим, каким-то сдавленным голосом, не поднимая глаз на картину. — Понимаете, я… старался лишний раз этот портрет не рассматривать, потому что мне все казалось, что их гибель… хорошо, пусть будет исчезновение, — это моя вина, не уберег, не доглядел. А теперь я бы и рад поверить, но данных маловато.

— Хотите, я включу слух, и будут еще данные? — предложила Лиза.

Стоило ей это проделать, как вместо привычного шороха ветра и шума моря с картины до Лизы донесся совсем неожиданный звук. Ей послышалось, как что-то глухо стукнуло и дробно покатилось, будто деревянные кубики рассыпались.

— Там… — выдавила Лиза и ткнула в картину пальцем, хотя настоящие принцессы пальцем никогда не показывают.

Подставка с нелепой совой, которая только что была на картине, исчезла. Вместо нее на полу у кресла возникла большая плетеная корзинка с яблоками. Она покачнулась и опрокинулась, и по всему полотну пошла рябь, — совсем как по воде от сильного ветра. Яблоки раскатились по нарисованному ковру. Только вот дробный стук никто, кроме Лизы, не услышал.

— Опять! — завопила Лиза и повернулась к Филину. — Я про это и говорила! Андрей Петрович, в тот раз похожее было! Но другое! То погода, то какие-то мелочи, было солнце, стал туман! И еще вот эта роза — она раньше была вышитая, а не металлическая! Картина все время меняется, вот Инго подтвердит!

— Да я и сам теперь вижу, — покаянно проронил волшебник. — Прости, Лизавета.

Несмотря на недавние обиды и переживания, в душе у Лизы все запело: ну, раз портрет поменялся у всех на глазах, теперь-то им с Инго точно поверят! И Филин извинился!

— Одно из двух: или сама картина нас слышит и пытается нам что-то передать, или это усилия тех, кто на ней изображен! — Амалия от неожиданной метаморфозы разволновалась не меньше прочих. — Понимаете? Это не от того, что нас тут четверо волшебников, это она сама откликается! И все-таки давайте попробуем сохранять спокойствие и действовать по порядку, как наметили. Лев, скажите, вы узнаете на портрете того человека из Сада?

Лева закивал еще прежде, чем фриккен договорила, а потом сказал:

— Я и перстень узнаю! Только здесь король в парадном облачении, а тогда…

Изображение на холсте заколебалось, точно занавеска на сквозняке. Парадный бархатный плащ на плечах у Инго Третьего забился под порывом невидимого ветра, а когда ветер стих, то плащ был уже не бархатный — шерстяной, со знакомой всем цветастой вышивкой. И вместо лайковых перчаток за поясом у короля были холщовые рукавицы, запачканные землей.

— Откликается! — Лиза не удержалась и протянула руку к холсту. В тот же миг тонко выписанное колечко на руке мамы и массивный сапфир на папином пальце засветились, точно на них заиграл солнечный лучик.

Смуров с Маргаритой давно уже не произносили ни слова — только ахали. Но теперь Илья Ильич заговорил:

— Удивительно! На моей памяти картины никогда себя так не вели… то есть если проникнуть внутрь, то видишь движение, но чтобы наблюдать его, находясь по эту сторону рамы… нет, такого со мной не бывало! И какое полезное умение ваш слух, Лиза!

— А вы звуки внутри картин когда-нибудь слышали, Илья Ильич? — выпалила Лиза.

— Хорошо, что ты спросила! — обрадовался Смуров. — То-то и оно, что нет! Даже если забраться в «Последний день Помпеи», вокруг все будет рушиться совершенно бесшумно! Нет-нет, к вашему полотну нельзя подходить с обычными мерками! Но какая-то логика должна быть… — Илья Ильич возвел глаза к потолку и задумался.

— Очень просто! — вмешался Лева. — Картина нам что-то говорит, надо только понять, что именно, и не только зрительно, но и звуками, а если их слышит только Лиза, то в этом нет ничего удивительного! Раньше перемены были, скажем так, бессмысленными, потому что мы не додумались задавать нужные вопросы. А сейчас додумались. Вот картина уже согласилась, что я видел Инго Третьего, — все согласны?

— Но к чему возникли яблоки — не понимаю! — Смуров развел руками.

— Лиз, а ты послушай еще! — предложила Марго и поднесла палец к губам, призывая всех к молчанию.

Лиза покорно прислушалась. И рот у нее приоткрылся.

— Не совпадает! — пораженно прошептала она. — Раньше море шумело, были слышны голоса, стук колес, еще какие-то звуки из гавани… и дворцовые тоже. На картине ведь вроде как дворцовые покои и за окнами Радинглен. А теперь звуки совсем другие! — она зажмурилась и с закрытыми глазами принялась перечислять то, что слышала. — Деревья шумят… трава на ветру шелестит… и все это не издалека, а как будто совсем близко. Дождь стучит… по черепичной крыше… по земле и палой листве… Ой! — она чуть не подпрыгнула и даже едва не толкнула Амалию.

— Что? — спросил Инго, подавшись к Лизе.

— Яблоко… в траву шлепнулось.

Смуров посмотрел на картину, потом на Лизу, потом опять на картину.

— Что ж это я! — досадливо сказал он. — Совсем вы меня запутали вашими чудесами — элементарные вещи из головы вылетают. Да яблоко и есть символический предмет! У него столько смыслов, все и не перечислишь, взять хотя бы сад Гесперид с молодильными яблоками!

— Молодильные яблоки… — эхом повторила Лиза.

И надежда, которая затеплилась у нее в душе, вдруг полыхнула в полную силу.

— Так ведь это то, что нам нужно! Для Бабушки! Они ведь излечивают любую болезнь! Я читала! И еще вечную молодость дают и бессмертие, но это если трижды откусить, а нам столько не надо, нам бы хоть кусочек раздобыть! — Она повернулась к брату: — Инго, ты про яблоко ничего не сказал! Ты не забыл?

— Самое время. — Инго вытащил из кармана то самое эмалевое яблоко. «Как же он объяснит Илье Ильичу про яблоки и про Сад и про Леву, чтобы было быстро и понятно?» — озадачилась Лиза. Но Инго умудрился уместить все объяснения в несколько сжатых фраз.

Лиза легенду про Сад никогда раньше не слышала — ни от Филина, ни от кого бы то ни было. Наверно, в Сад действительно совсем никто не верил, раз даже предание о нем все позабыли… И все-таки Лева с Инго почему-то умудрились независимо друг от друга на минуточку побывать в этом Саду, а Лева к тому же видел там папу! И тамошние яблоки могут спасти Бабушку!

Напоследок Инго добавил:

— Не знаю, почему это яблоко превратилось у меня из живого в неживое, когда я оттуда выбрался. Но все равно пусть все считают Сад легендой, а мы со Львом теперь уже нет.

— И я! — встрял Костик, пожирая Инго преданным взором и вытягиваясь в струнку — изъявлял вассальную преданность. До этого он робел и только иногда шепотом восклицал «ух ты».

— В легенде говорится, что Хранитель может попасть в Сад, если он в беде… — рассуждал Смуров. — Все правильно, Лев стал Хранителем вместо меня и…

Вот и попробуй сохранить в Радинглене тайну Хранительской Гильдии, пронеслось в голове у Лизы. Особенно когда все настолько свои.

— Лев был в беде и… Нет, не сходится! — всплеснул руками Илья Ильич. — Вы-то ведь не Хранитель, — сказал он Инго, — и студенческое посвящение — никакая не беда. Да и я в свое время тоже ни в какой Сад не попадал, а уж положение было бедственнее некуда, — от одного воспоминания о пережитом столкновении с Мутабором Илья Ильич содрогнулся. — Получается, что рассказов очевидцев, кроме вашего, нет. Почему в Сад удалось попасть именно вам двоим? Все, сдаюсь! — Смуров поднял руки.

— И я не вижу никакой логики, — согласилась Амалия.

Лиза тоже запуталась. Если уж ученые Илья Ильич с Амалией ничего не понимают, то куда уж ей!

— Должна быть! — упрямо сказал Лева.

— Но сдаваться нам никак нельзя. Хорошо, сейчас мы все проверим, — сказала Амалия. — Иногда забытые легенды оказываются забытой правдой. Скажите, найдется кого-нибудь клубочек шерсти? Обычной, для вязания?

«Фриккен собирается вязать?! Нашла время!» — изумилась Лиза.

— У меня есть! — обрадовалась Маргарита, гибко присела на корточки и принялась рыться в рюкзачке. — Я всегда ношу с собой вязание. Вот. — Она подала Амалии клубок пушистой радужной шерсти. — Ничего, что такой пестрый, меланж?

— Неважно. Спасибо! Есть такое особое волшебство… — Амалия покатала и помяла клубочек в ладонях, точно лепила снежок. Потом вручила Инго:

— Попросите его, чтобы он нашел королевскую чету и Сад. Вы словесник, у вас лучше получится.

— Клубочек-клубочек, — растерянно сказал Инго, — где Уна и Инго Третий? Где Сад?

Клубок шустрым котенком выпрыгнул у него из рук, покатился по полу и замер на полу у картины, подвернув ниточку-хвостик.

— Что и требовалось доказать, — разочарованно вздохнул Филин. — Я и не надеялся, уж простите.

— Я неправильно попросил? — Инго обернулся к Амалии. Та кусала губы и ничего не ответила. Наверно, у нее опять что-то не получилось, сообразила Лиза.

Инго подобрал клубочек, взвесил его в одной руке — в другой было металлическое яблоко. Сосредоточенная складка между бровями у него разошлась, и он негромко сказал:

— А если вот так… Яблоко от яблоньки недалеко падает!

Металлическое яблоко соскочило у него с ладони, будто упругий резиновый мячик, оттолкнулось от пола и с легким чмоканием впрыгнуло в картину.

Все так и ахнули.

Теперь Уна с Инго держали в соединенных руках живое наливное яблоко. И под каким углом не посмотри на портрет, именно оно и приковывало взгляд. И казалось, что яблоко светится изнутри.

Инго бросился к картине, дотронулся до холста, что-то пошептал, но яблоко обратно выпрыгивать и не подумала. Лиза никогда еще не видела брата таким расстроенным. Остальные тоже растерялись.

— Что же я натворил! Второй раз упустил! — с горечью воскликнул Инго.

— Погодите горевать, Ваше Вели… Инго, — неожиданно подал голос Илья Ильич. — Я ведь обещал посмотреть на картину не только снаружи! Сейчас слазаю и достану ваше яблоко, а вы потом стукнете по нему волшебной палочкой и расколдуете.

Лиза прислушалась к наигранной бодрости в смуровском голосе и поняла, что Илье Ильичу ужасно хочется верить, будто все именно так и будет.

Инго, Филин и Амалия принялись горячо отговаривать Илью Ильича. Раз картина меняется, забираться внутрь опасно, наперебой твердили они. Однако Смуров так загорелся идеей побывать внутри необычного полотна, что никаких доводов слушать не желал. Но подхлестывал его не только азарт.

— Нет-нет, и не пытайтесь меня запугать! — протестовал Илья Ильич. — О чем вы говорите! Наталья Борисовна больна, чары ваши оказались бессильны, а я единственный, кто тут сейчас может что-то сделать — а вы мне твердите о какой-то там опасности? Да ну вас в самом деле! — раздраженно отмахнулся Смуров, забыв о вежливости. — Нельзя терять ни минуты, а то яблоко там намертво прилипнет. Дайте-ка мне, пожалуйста, портфель, молодой человек! — попросил он Костю.

Дракончик послушался. По нему было видно, что и он рвется в бой и неимоверно огорчен тем, что не умеет проникать в картины.

Смуров открыл портфель и, к немалому удивлению Лизы, извлек оттуда обыкновенные музейные тапочки — безразмерные брезентовые шлепанцы на резинках, какие выдают, например, в Летнем домике Петра Первого, чтобы драгоценный паркет не портился под каблуками.

— Они волшебные? — сгоряча спросила Лиза.

— Вол-шеб-ны-е? — по слогам переспросил Смуров. — Они, Елизавета, для порядка! Пропустите, пожалуйста, — воинственно добавил он всем и зашаркал тапочками к картине. Примерился и шагнул через раму внутрь, точно через низенький заборчик.

Все произошло так быстро и буднично, что Лиза даже моргнуть не успела.

Смуров вошел в картину легко: поверхность изображения заколебалась и расступилась, пропуская его, словно расписной занавес, но, перед тем, как погрузиться, Илья Ильич оглянулся и строго сказал:

— Лиза, держи ушки на макушке!

— Уже! — ответила Лиза, успевшая услышать легкий шорох, с которым картина сомкнулась за спиной у Смурова, — будто он нырнул в густые заросли.

Лиза почему-то надеялась, что, как только Илья Ильич проберется в картину, фигуры родителей оживут. Он заговорит с ними, они ответят… Но ничего подобного не случилось. Смуров, до странности высоко задирая ноги, как журавель на болоте, прошелся туда-сюда, заглянул в лицо неподвижной Уне, словно статуе в музее, растерянно развел руками, обернувшись к тем, кто стоял по другую сторону рамы. Казалось, каждый последующий шаг дается Илье Ильичу все труднее. Ноги у него вязнут, что ли? Лиза прислушалась и поняла: так и есть, даже чмоканье слышно, будто в трясине. Смурову, может, и кажется, что вокруг все настоящее, а на самом деле оно нарисованное и даже пол под ним зыблется и пружинит, как батут.

— Смотрите! Яблоко не дается! — пораженно прошептала Марго.

Илья Ильич попытался взять яблоко из рук Уны и Инго. Но не тут-то было: яблоко сначала не поддавалось, а потом неохотно отлипло, и за ним с клейким хлюпаньем, который слышала только Лиза, потянулись какие-то зеленые нити. Смуров отпустил яблоко, тут же шлепнувшееся обратно, пожал плечами, прошагал к левому окну и выглянул наружу. Лучше бы он этого не делал, пронеслось в голове у Лизы.

Внезапно свет на картине стал меркнуть, будто где-то там, за окнами, стремительно опустилась ночь. Все краски тотчас потускнели. Смуров обеспокоенно заозирался. У Лизы вдруг почему-то закружилась голова, как на карусели, а в следующее мгновение она поняла, почему: комната на картине начала медленно поворачиваться вокруг своей оси — точь-в-точь вращающаяся сцена, Лиза недавно такую видела в театре. Вот проехала мимо зрителей по эту сторону рамы опрокинутая корзинка, а кресло, в котором сидела Уна с прижатой к груди розой, теперь оказалось в глубине картины, и лица родителей были видны в профиль — смутные силуэты, не больше.

Смуров высунулся из-за кресла, пошарил руками, как слепой, пошатнулся и едва не упал. Двигался он так, словно даже сам воздух в нарисованной комнате стал густым, как студень. В то же мгновение изображение на холсте затуманилось, словно отодвинувшись за мутное стекло. Фигуры Уны и Инго, зелень сада, — все это неумолимо уменьшалось, как будто уходило куда-то вдаль, а все пространство картины затопляла хлюпающая, поблескивающая чернота — да, конечно, нарисованная, но очень, очень узнаваемая. Из нее там и сям проступали какие-то темные своды, длинные коридоры, извилистые лестницы.

У Лизы в ушах загудело, да что там в ушах — по всему телу, до кончиков пальцев, прошел нестерпимый низкий гул, от которого делалось и страшно, и тоскливо, и даже больно. И ощущение это было очень знакомым!

— Там, — только и смогла выдавить Лиза, — оттуда… он лезет…

— Черный замок, — сказал Инго, но Лиза не услышала его — прочитала по губам, потому что голову разрывало от гула.

А Инго вдруг весь подобрался, как гончая, которая напала на след, сделал шаг к картине и бесстрашно протянул руку к холсту, на котором двигалась, бугрилась, перетекала тьма.

— Инго, ты что! — тоненько вскрикнула Лиза.

Стоило королю коснуться холста, как тьма замерла. Застыло все — сумрачный зал с черными колоннами, которые матово поблескивали, словно горячий асфальт, вдали — убегающий в бесконечность коридор со сводами как ребра у динозавра, а на переднем плане посреди зала — сутулая фигура Смурова, замершая в какой-то нелепой позе, точно его заморозило на бегу. Лицо Ильи Ильича искажал ужас. Но сам Смуров теперь тоже был нарисованный.

Марго тихо охнула, как от боли, и рванулась было вперед, но Амалия удержала ее за локоть:

— Нельзя!

— Да пустите вы! — дернулась Марго и повернулась к Инго, которого уже теребила Лиза.

— Сделай что-нибудь! — хором потребовали обе.

— Без паники, барышни, — отрывисто велел Филин. — Аль, запри-ка галерею, чтобы никто не сунулся.

Амалия послушно начертила что-то в воздухе, и Лиза услышала, как обе двери, ведущие из галереи, замкнулись наглухо.

— Быстро за дело, — приказал Филин. — Долго в Черном замке сидеть нельзя, опасно, даже если он нарисованный. Будем пробовать по очереди. Сначала мы с Инго.

Они тихо посовещались, потом встали слева и справа от картины и слегка наклонили портрет, держа его за раму — будто пытались выплеснуть содержимое через край. При этом волшебник и король размеренно забормотали на два голоса на совершенно незнакомом Лизе языке — певучем и заунывном. Только голоса их звучали как сквозь ватное одеяло. Лизе показалось, что Черный замок, нагло, по-хозяйски расположившийся на картине, глушит и все звуки, и любую магию.

Лиза оглянулась на Марго: та кусала губы. Костик топтался рядом, преодолевая желание сжать ей локоток для моральной поддержки.

Тьма на картине пошла ленивой рябью, но с места не стронулась.

— Никак, — развел руками Филин, выпуская раму. — Аль, может, ты попробуешь? Пространство, как-никак, твоя стихия.

К изумлению Лизы, фриккен Бубендорф попятилась и съежилась, — ну точь-в-точь двоечница, не знающая урока. Опустив глаза, она принялась ожесточенно рыться в сумке.

— Зеркальце Цинциннатуса ищешь? — уточнил Филин. — Раз в лесу пригодилось, может…

— А если тем серебряным, которым вы меня переносили из Амберхавена? — предложил Инго.

— Нет! — с неожиданной резкостью отрезала Амалия — Лиза даже вздрогнула. — Вы в этом не разбираетесь, и, пожалуйста, помолчите, не нужно меня подгонять!

Лиза, как и остальные, оторопела. Ничего себе ответ настоящей леди! Что-то тут не так.

Фриккен защелкнула замочек сумки и, не глядя ни на кого, заявила:

— Простите, но я не берусь. Это слишком рискованно, потому что…

— Смотрите! Уменьшается! — вскрикнула Маргарита.

Фигура Смурова и в самом деле почему-то стала меньше.

— Плохо дело, — пробормотал Филин.

— Ну сделайте же что-нибудь! — закричала Марго, потеряв всякое самообладание. Костик — и тот от нее шарахнулся. — Волшебники, называется! Ох, ну почему я не умею колдовать?!

— Умеешь! — вдруг вырвалось у Лизы.

Все посмотрели на нее. Все, кроме Марго. Та даже головы не повернула.

— Помнишь, когда мы все были в плену у Изморина, то есть у Мутабора? Когда меня чуть не засосало в его заколдованные ноты?

— И что? У меня тогда случайно получилось, — жестяным голосом отозвалась Марго. Она не сводила глаз с картины, все так же заполненной тьмой, со всех сторон сдавившей одинокую тощую фигуру Ильи Ильича.

Лиза обеими руками затрясла ее за плечо:

— Сами ноты помнишь? Мы же переписали их зеркально, и они превратились в волшебство наоборот, и победили Мутабора! А Черный замок — мутаборский, значит, на него эта музыка тоже подействует! И мы вытащим твоего папу!

— А ведь верно. — Марго наконец-то повернулась к Лизе, будто рядом и не стояли трое взрослых волшебников и один юный дракон. — Дело за немногим — вспомнить ноты хоть в каком-нибудь виде. — Она смахнула слезы с ресниц и собралась с мыслями. — Нет, не помню. А ты?

Лиза помотала головой. После заточения в концертном зале и музыкальной битвы с Мутабором она изо всех сил постаралась забыть ту музыку.

— Я тогда наизусть запомнил! — выпалил Костик.

— Костик, — взмолилась Маргарита, заглядывая дракончику в лицо огромными темными глазами и положив руки ему на плечи. — Костик, миленький, голубчик, напиши их еще раз!

Костя от таких слов и жестов, особенно от тонких пальчиков Марго у себя на плечах, поначалу утратил дар соображать, и тогда Лиза немилосердно пихнула его локтем в бок. Ничего, он королевский вассал, его можно. Дракончик встрепенулся:

— Только мне надо бумагу и ручку.

— Без бумажки ты букашка, — быстро проговорил Инго. Нашел время шутить, сердито подумала Лиза, но король уже вынул прямо из воздуха нотную тетрадку и гелевую ручку. Маргарита наконец-то посмотрела на Инго потеплее.

Костик присел на корточки, насупился и застрочил.

— Если чего навру, ты поправишь? — подняв голову от тетради, он едва не стукнулся лбами с Марго, которая стояла, наклонившись над ним, и ждала.

— Да, да, только быстрее! — торопила она.

Смуров на картине все уменьшался. Еще немного — и он потонет, как серый мотылек в чернильном колодце. Вот-вот совсем исчезнет!

— Лизавете понадобится инструмент, сейчас доставим, — пообещал Инго и обернулся к Амалии. Та, явно обрадовавшись, что и ей дело нашлось, развела руки и начала поглаживать перед собой воздух — будто восьмерку в нем рисовала. Минута — и в руках у фриккен Бубендорф возник скрипичный футляр.

— Спасибо! — Лиза сразу увидела, что это ее Виви, а не волшебная скрипка из Сокровищницы. Вот и хорошо, еще неизвестно, как бы взбрыкнула норовистая волшебная скрипка рядом с Черным замком!

Едва Костя поставил последнюю закорючку, как Марго выхватила у него ручку и тетрадку, проворно пробежала ноты глазами, что-то поправила в двух местах.

— Давай сюда! — Лиза уже приладила к плечу скрипку и занесла смычок.

— Это же мутаборский вариант! — спохватилась Марго. — Лиз, ты от него в обморок не хлопнешься?

Лиза задрала нос:

— Вот еще! Как-нибудь справлюсь! Если хлопнусь — вы меня поймаете!

— Встаньте все у рамы, — скомандовала Марго, будто всю жизнь распоряжалась взрослыми. — Как только папа покажется, тяните его наружу!

Она подошла вплотную к картине. Взрослые безропотно повиновались.

Лиза глубоко вздохнула и заиграла.

Оказывается, забыть мутаборскую музыку не получилось. Видно, бывают такие воспоминания, которые и захочешь, а не забудешь. Костик успел записать только первые несколько фраз — но и их оказалось вполне достаточно. Лиза чувствовала на себе пристальные взгляды, но уже после первых нескольких тактов музыка подхватила ее, точно волны, и понесла в открытое море. На миг Лизе показалось, что эти темные волны эти вот-вот захлестнут ее с головой, и переворачивать ноты на ходу было все равно что грести против течения. Но Лиза стиснула зубы, припомнила те новые и все более сложные уроки музыкальной магии, которые нещадно продолжал задавать ей Филин, и… Теперь она плыла по этим волнам музыки вовсе не как обломок кораблекрушения, который море швыряет и кувыркает туда-сюда, а как шхуна, которая ловит парусами ветер и не отклоняется от курса. Напрасно я жаловалась Инго на Филина, пронеслось в голове у Лизы. Что бы я сейчас делала без этих уроков?

— Есть! — ликующе завопил Лева. На холсте что-то чавкнуло, будто болотная трясина.

Листок с нотами, который маячил у Лизы перед глазами, спорхнул на пол.

Целый и невредимый Илья Ильич стоял на ковровой дорожке по эту сторону рамы. Никакого Черного замка на картине больше не было, а снова были король, королева, рассыпанные яблоки, окна и за ними — Радинглен в туманной дымке.

Марго сначала повисла на шее у отца, потом обняла Лизу и жарко дохнула ей в ухо «молодчина», а потом звонко чмокнула в щеку Костика, который от такого нежданного подарка судьбы онемел и обомлел. Филин смотрел на Марго с неприкрытым восторгом. Инго молча поцеловал ей руку. Марго проворно подобрала с пола нотный листок и под заинтересованным взглядом Филина сунула в карман.

Смуров сделал один шаг на подгибающихся ногах и упал бы, не поддержи его Филин. Илью Ильича колотила крупная дрожь, на лбу у него выступила испарина, а зубы стучали, как в ознобе. Амалия сунула ему под нос какой-то пахучий флакончик из своей неисчерпаемой сумочки, и дрожь прошла.

— Извинения бессмысленны, — сдавленно сказал Филин. — Тем не менее, простите нас. — Он хлопнул в ладоши и подал Смурову невесть откуда взявшуюся чашку с горячим чаем.

— В следующий раз мы полезем сами, — добавил Инго.

— Не вздумайте! — слабым, но сердитым голосом воспротивился Илья Ильич и жадно отхлебнул чаю. — У вас если и получится, — что сомнительно, — застрянете похуже моего. Яблоко я вам не добыл, увы, не получилось, но что видел — сейчас расскажу. Минуточку, только с мыслями соберусь… Скажите, замок отсюда, снаружи, тоже просматривался?

— Да, — тихо ответила за всех Амалия.

— Слыханное ли дело: был парадный портрет, а вылезло это… — Смуров говорил отрывисто и едва переводил дыхание. Он уже встречал однажды Черный замок, когда Мутабор пытался захватить Петербург, — правда, тогда Илья Ильич видел мутаборское прибежище лишь издалека. — Бр-р! Значит, по порядку. Обычно фигуры внутри картин дышат, одежда на них колышется от дыхания или от ветра. А эти стояли как статуи, и вокруг все было какое-то плоское. Только когда замок появился, изображение стало объемным.

— Вы не заметили ничего особенного? — решилась Лиза и тут же горько пожалела о сказанном.

— Особенного? — ворчливо переспросил Смуров. — Деточка, там не особенного ничего не было!

Лиза твердо решила впредь молчать, но ворчание Илье Ильичу простить: понятно же, переволновался человек.

— Пока не появился замок, за одним окном было видно Радинглен, вот как отсюда сейчас, — Смуров махнул рукой на картину. — А за другим возник Сад, и похоже, что тот самый!

— Вы уверены, что за вторым окном видели именно Сад? — спросил Инго.

— Яблони видел — правда, яблок на них не рассмотрел, но характерные такие, корявые деревья… и цветут белым цветом, — загибал пальцы Смуров. — Туман, деталей было не разобрать. Я различил ограду — металлическую, ажурную, в кованых розах, и даже калитку. Вот, собственно, и все. Замок появился слишком быстро, — посетовал он. — Я ведь пытался выбраться, но там как: идешь вдоль стены, и вдруг оказывается, что по потолку или по стене, как муха, а под тобой — пропасть. Поднимаешься по лестнице к выходу, видишь впереди свет, а потом выясняется, что спускаешься в подвал. У меня платок из кармана выпал, так он полетел не вниза, а вверх. — Илья Ильич отер лоб, встряхнул головой, отгоняя пережитый ужас. — Ладно, что было, то было, это все к делу не относится. — Он обернулся к картине и вдруг просветлел лицом. — Вы только поглядите!

Не стало Радинглена за нарисованными окнами — ни черепичных крыш, ни крон дворцового парка, ни синей полоски моря. В обоих окнах за спиной королевской четы теперь сквозь туманную дымку проступали корявые яблоневые деревья — раскидистые, старые, — и было их великое множество. На миг даже стало видно, как вздрагивает листва под крупными каплями дождя, но потом ветви замерли. А еще в левом окне виднелась та самая ажурная ограда в кованых розах… только калитки отсюда видно не было.

— Деревья шумят и дождь идет! — подтвердила Лиза, прислушавшись. — Раньше еще было слышно, как яблоки падают.

— Ограду я не видел, а так — очень похоже! — обрадованно вставил Лева.

— Раз картина стала так быстро меняться, надо как-то это записывать, фотографировать… — сказал Смуров. — Жаль, что вы раньше не додумались, — обратился он к Лизе с Инго. — Или у вас есть снимки?

Брат и сестра растерянно переглянулись.

— Снимки первоначального состояния картины и изменений, о которых вы говорите, — пояснил музейный хранитель.

— Мы и так уже упустили все что можно… — вздохнула Амалия.

— А давайте я тут караулить буду, — мгновенно вызвался Костик. — Я могу три недели не спать, и хоть бы хны! И превращаться в дракона мне для этого не обязательно! — хвастливо заявил он. — И у меня память абсолютная, я запомню все, чего на картине поползет, и расскажу.

Словесного описания с Костиным словарным запасом точно будет недостаточно, не без ехидства подумала Лиза.

— Вот если бы тут держать наготове фотоаппарат, чтобы сразу заснять… — протянул Лева, явно усомнившись в Костиных талантах.

— А у меня фотик с собой есть! Хороший, цифровой! — Костя было воспрянул духом, но тотчас упавшим голосом добавил: — Только он в Радинглене почему-то не снимает. Я его мастеру Амальгамссену показывал — он поковырял-поковырял, но ничего не добился. — Дракончик полез в один из необъятных карманов на широченных штанах и вытащил небольшую аккуратную камеру.

— Совсем не снимает? — Лиза удивилась, но не слишком: обычная техника в Радинглене всегда вела себя причудливо и капризно. Вот Лизин мобильник, например, послушно заряжался в заколдованном Амальгамссеном хрустальном стакане с родниковой водой, хотя дома бы такая конструкция его погубила. А фотоаппарат, значит, совсем работать не желает.

— Не верите — вот, пожалуйста! — Костя расчехлил фотоаппарат, навел на окно и щелкнул. Потом сунул Лизе под нос дисплей. На дисплее вместо фотографии каллиграфическим шрифтом проступило следующее: «Сумрачное зимнее небо. На его фоне живописно вырисовываются силуэты дворцовых башен и чеканный профиль левой горгульи».

Инго невесело усмехнулся.

— Словесное описание, — вздохнул Филин. — И то хлеб.

— Позвольте, я попробую, — Амалия взяла у Кости камеру и сфотографировала картину. Смуров едва успел предостеречь: «Только без вспышки!»

«Слишком много данных. Не хватает слов», — высветилось на дисплее.

— Взбунтовался, — огорчилась Амалия.

— Жалко, словесное описание было бы даже лучше… Что ж, Константин, будь по-твоему, заступай на дежурство, — разрешил Инго. — Прямо сейчас и начинай. Каждый вечер будешь отчитываться. Не обязательно мне, можешь Филину или фриккен.

— А нам что делать? — ревниво спросила Лиза, убирая скрипку в футляр.

— Ничего, — с нажимом сказал Инго. — Похоже, мы зря понадеялись, что картина будет исправно отвечать на наши вопросы. Не тут-то было — отвечает она по прихоти, теперь еще и Черный замок показала… и вообще надо бы разобраться, почему она так себя ведет и кто ее заколдовал. Илья Ильич прав. Пока все в сборе, объявляю: если Черный замок появился на картине один раз, он может проступить и вторично. Поэтому, пожалуйста, близко никто не подходите, особенно в одиночку. Конрад на посту проследит.

Костя истово закивал.

— Ко всем относится, но особенно к… детям. — Инго положил одну руку на плечо Лизе, другую — как ни странно, Маргарите.

Лиза и Лева оскорбленно переглянулись, хором подумав о возмутительной несправедливости, с которой устроен мир.

— А кто тут, интересно, дети? — самым невинным голосом спросила Марго, озорно блеснув глазами. Но руку Инго не стряхнула.

На Лизу навалилась ужасная усталость. Яблоко проворонили, про папу с мамой тоже все еще непонятно, хотя и не так, как раньше. И взрослые, оказывается, не всесильны.

Инго словно прочитал ее мысли:

— Ничего, лисенок. Это яблоко мы упустили, зато теперь знаем, где его искать… живое, а не металлическое, да и не только яблоко. А раз знаем, то и найдем.

Глава 8, в которой волшебник вызывает дождик, а малиновый пирог никому не нужен

Стоять, а также лежать, сидеть и расхаживать на боевом посту Косте довелось недолго. У него даже не успели устать глаза от того, что он непрерывного таращился на картину. С первого января начался не только новый год, но и какая-то новая непривычная жизнь. Королева Таль лежала в больнице, звонила оттуда и отдавала распоряжения, а еще постоянно вызывала к себе кого-нибудь для разговоров. Сначала к ней съездил Инго. Потом — Филин, даром что он отвозил Бабушку в больницу. А потом Бабушка вытребовала к себе Костю и Маргариту. Костя переполошился: во-первых, он не знал, на кого оставить пост, во-вторых — взволновался оттого, что проведет с Марго почти целый день.

Сменить королевского дракона согласились все взрослые сразу. Они засели за книги и целыми днями ворошили ученые трактаты, ища любые упоминания о таинственном Саде и молодильных яблоках. Чтобы не выпускать картину из виду, Инго решил перенести ученые штудии в Цветочную гостиную, где коллеги и собрались у камина, украшенного лепными гирляндами роз, и до хрипоты спорили о прочитанном.

Что касается самой поездки, то Костя больше всего боялся, как бы в присутствии Марго не оконфузиться. Ему казалось, что голос у него дает петуха еще чаще прежнего, и что запах гари пробивает все дезодоранты и одеколоны, и что руки и ноги разъезжаются, как в те давние времена, когда Филин только учил его мгновенно превращаться из человека в дракона и обратно. К счастью, узнав, что Косте предстоит поездка в обществе Марго и аудиенция у Бабушки, мама Надя пришла ему на помощь — уложила сыну шевелюру феном, а особенно пламенный прыщ на подбородке замазала каким-то телесного цвета кремом, так что стало не видно. Потом выяснила, что Наталье Борисовне «можно все», сбегала в кондитерскую на углу и принесла оттуда пирог с малиной в муаровой подарочной коробке.

Но даже во всеоружии Костя меньше волноваться не стал и потому не подумал о том, что Инго приехал вчера от Натальи Борисовны в глубокой задумчивости и потом долго говорил о чем-то с Лизкой, а потом Лизка весь вечер на всех бросалась. Правда, в последнее время она частенько на всех бросалась и огрызалась. У Кости получалось думать только о Маргарите. А когда наступило долгожданное утро и он наконец-то увидел Марго на остановке автобуса, то напрочь забыл, что поездка в больницу — никакое не свидание. Марго была еще красивее, чем всегда. Она нарядилась в короткую юбку и сапожки на каблучках. Костя впервые видел ее в таком наряде, поэтому всю дорогу до больницы в маршрутке беззастенчиво рассматривал Маргаритины коленки. Марго его взглядов не замечала и на шутки не откликалась. Костя так увлекся попытками развлечь даму разговорами, что о цели их путешествия вспомнил только когда они вышли из маршрутки у ворот мрачного серого здания окнами на мрачный серый лес.

У двери палаты Маргарита замедлила шаг и заметно побледнела.

— Иди первый, — велела она Косте. — Я… я пока подожду. — Она села на обитую дерматином скамейку, выставив коленки, и принялась нервно крутить на шее сапфировый кулон в серебре, сверкавший синими искрами. Сапфир показался Косте подозрительно знакомым, но рассматривать времени не было.

В палате Костя провел от силы минут пять. А когда вылетел за дверь, то даже забыл, что там сидит Маргарита.

Во-первых, его поразило, какое стало лицо у Натальи Борисовны. Ее было просто не узнать, и разговаривала она тихо-тихо, прямо шелестела. А во-вторых, говорила она такое, что Костя пришел в ужас и не посмел возразить и к концу краткой беседы взмок. Взмок настолько, что Наталья Борисовна забеспокоилась, не горит ли проводка. А Костя перевел дух, только когда больная прошептала:

— Ну, ступай, Конрад.

— Там… в общем, Маргарита сейчас зайдет, — промямлил Костя, поднявшись. — А еще мама вам пирог передала, совсем забыл! — Он выставил муаровую коробку вперед, словно щит.

— Надо же, — голос у Натальи Борисовны впервые за эти пять минут потеплел. — Передай маме большое спасибо. Только… ты знаешь, что-то совсем аппетита нет, так что забери лучше домой.

В коридоре Костя плюхнулся на теплую после Маргариты скамейку и тупо уставился на блеклые акварельные нарциссы на противоположной стенке. Марго сунула Костику пакет с мелким вязанием, которое достала было, но даже не успела начать, и скрылась за белой дверью.

Пробыла она в палате еще меньше дракончика. Вышла очень прямая и очень бледная, молча села рядом с Костей, покусала губы, отобрала вязание, потом достала из сумочки пудреницу и напудрилась. Потом сняла кулон и убрала в сумочку. На ресницах у нее сверкали слезинки. «Вот это да! — мысленно всполошился Костик. — Пропесочили!» — Но лезть с утешениями поостерегся, да и не успел.

— Поехали отсюда, — сдавленно сказала Марго и зацокала по коридору каблучками. Больничные бахилы ей цокать не мешали.

У остановки маршрутки Костя вспомнил о пироге и в сердцах хотел было сунуть нарядную коробку в ближайшую урну.

— Нельзя еду выкидывать, а еще в Питере живешь, — бесцветным голосом заметила Маргарита. — Надо было хоть медсестричкам подарить.

Костя галопом домчался до вахтера в будочке, вручил ему коробку, выпалил «Чес-слово, это не бомба, с новым годом, с новым счастьем!» — и галопом же, оскальзываясь на снегу, нагнал Марго, которая как раз забиралась в подкатившую маршрутку.

До самого Радинглена Маргарита не вымолвила больше ни слова, а когда на Бродячем мостике Костя поддержал ее под локоток, словно бы и не заметила. Во дворце она сразу же умчалась к себе, не пожелав ни с кем разговаривать, только напоследок бросила Косте:

— Сходи к Инго, отчитайся, хорошо?

Ослушаться королевский дракон не посмел. Заглянул в Цветочную гостиную, но обнаружил там только фриккен Бубендорф — ни короля, ни Филина.

— А кто же за картиной следит? — испугался он.

— Я, — ответила Амалия. — Не волнуйтесь, юный Конрад, на картине ничего не изменилось. Инго у себя, а мейстер Глаукс сейчас вернется. Но вы уж возвращайтесь на пост побыстрее — одна нога здесь, другая там.

Поднимаясь в башню к Инго, Костя так разнервничался, что три раза споткнулся и к тому же опять взмок. Вновь запахло гарью, и Костя чуть не заплакал с досады — ну что за мучение такое на его голову!

— Садись, пожалуйста, Конрад. — Инго кивнул на кресло. — Как Бабушка?

Костя сел, а король остался стоять. Это противоречило этикету, и Костя попытался было вскочить, но потом плюхнулся обратно и отвел глаза. Скорей бы все кончилось. Уши у него пылали, а по спине ползла струйка пота. К счастью, окно в башне было открыто и сквознячок, пересыпанный снежинками, благополучно уносил запах гари.

— Ваше Вели… — начал Костя.

— Инго и на ты, — напомнил король.

Делать было нечего.

— Наталья Борисовна просила тебе передать… В общем, она переживает… Она велела, чтобы я, если что, Сокровищницу запер… — Голос предательски пустил петуха. Костя умоляюще посмотрел на Инго, но тот терпеливо глядел на него сверху вниз и ждал продолжения. — Она переживает, что ты слишком много тратишь. На… де… девушек. Смартфон этот… И ку… кулон…

— На Маргариту, — уточнил король очень спокойно.

Больше всего Костя боялся, что Инго засмеется, но король смотрел на него серьезно и даже сочувственно. И от этого взгляда дракончику стало не по себе. У него даже зубы заныли от беспокойства.

— Спасибо, Конрад, — медленно проговорил Инго. — Спасибо. Передай, пожалуйста, при следующей встрече ее величеству Таль, что волноваться не о чем. Все, что я беру из сокровищницы сверх государственных нужд, останется в семье, потому что в семью войдет Маргарита.

«Значит, они уже решили пожениться!» — мысленно перевел Костя и сник.

— А впрочем, когда буду у Бабушки, сам ей все скажу, — добавил Инго.

Дракончик неуклюже поднялся.

— Да, вы уж это… сами разбирайтесь, — не глядя на своего повелителя и сюзерена, пробурчал он.

— Костя, — Инго помолчал, словно подбирая слова. — Прости, пожалуйста, нас всех, особенно Бабушку. Я понимаю, получилось крайне неловко и ты, должно быть, растерян и обижен. Но сейчас… сейчас ее надо прощать, что бы она ни говорила.

Костя выскочил за дверь, забыв попрощаться. Неуклюже прыгая через три ступеньки по винтовой лестнице, он шепотом чертыхался себе под нос.

Оставшись один, Инго все-таки рассмеялся. Тихо и совсем не весело.

Костя поспешил в драконьи покои (собственно, отведены они были старшему Конраду, но никто во дворце и не подумал возражать, когда Костя их занял). Он принялся переодеваться, торопясь как можно скорее занять свой пост у картины.

Мысли у Конрада-младшего путались. Зачем королеве и Инго понадобилась эта игра в испорченный телефон и почему телефоном они выбрали его, Костю?!

Дракончика продрал озноб. А если и Бабушка, и король заметили, как он, Костя, пялится на Марго? А попробуй на нее не пялиться, если она такая красивая… И хорошо еще, если Инго не уловил запаха гари. Ну, раз ничего не сказал, наверно, не сильно пахнет… Костя потянул носом и с ужасом понял, что гарью тянет по-прежнему, а утренний дезодорант давно выветрился.

Произведя смотр баночкам и скляночкам перед папиным зеркалом, дракончик с облегчением обнаружил среди них фигурный флакон с какой-то лавандовой эссенцией — творением радингленских парфюмеров. Все лучше, чем ничего, покорился судьбе Костик и опрыскался терпкой жидкостью. Затем поспешил в галерею, к картине, к насиженному месту — нарочно для него поставленному креслу.

На полдороге Костя налетел на Филина. Выглядел волшебник усталым и постаревшим, и даже легкую сафьяновую папку с какими-то бумагами под мышкой держал так, словно она весила полтонны.

— Здравствуй, Конрад, — тихо сказал Андрей Петрович. — Ты ведь был у ее величества? Как она?

Костя скрипнул зубами и отделался невнятным мычанием. Опять рассказывать про Все Это и позориться? Нет уж, дудки! Костя ощутил, что багровеет не только ушами и щеками, но даже, кажется, затылком, и еще покрывается испариной. У него нестерпимо защекотало в носу. Он зажмурился, чтобы не чихнуть, но все-таки чихнул. Получилось ужасно громко. А главное — из ноздрей вылетела шальная искра и попала прямо в бумаги Филина.

Бумаги занялись мгновенно, точно их облили бензином. Один полыхающий лист спланировал на пол — прямо на ковер.

— Дождик, дождик, веселей, капай, капай, не жалей! — выкрикнул Филин.

Над бумагами в один миг соткалась тучка и пролилась дождем. Филин поспешно затоптал тлеющий лист, подобрал, аккуратно убрал в папку.

Костя съежился, ожидая разноса. Но Андрей Петрович смотрел на него участливо.

— Конрад, позволь задать тебе деликатный вопрос. Тебе папа, часом, ничего не объяснил? — Филин посмотрел Косте в глаза.

— Насчет чего? — насторожился Костя. — Мы… ну… это… не разговариваем почти.

— Да насчет линьки, конечно! — Волшебник в сердцах всплеснул руками. — Ну, Конрад, ну, умник… — Он поспешно добавил: — Я не про тебя. Погоди-погоди, почему не разговариваете?

— Да так… — Костя поспешно перевел разговор на животрепещущее: — А при чем тут линька?

— При том, что тебе линять пора! Первая линька для дракона очень важна, на нее надо залечь вовремя, а иначе будешь маяться. Как раз перед ней у молодых драконов нарушается теплообмен, искры из ноздрей не вовремя сыплются, мысли путаются, слова тоже… — Филин выразительно глянул на Костю. — Да мало ли что… можно и башню крылом сшибить. И папенька твой должен был тебя об этом предупредить! Значит, не предупредил.

Костя в ответ только угукнул.

— Ладно, тогда я тебе все объясню, — сжалился Филин. — Эти дни ты должен провести в драконьем обличье, в человека превращаться — ни-ни. Линять ты уже, как я понимаю, начал. В нормальных условиях, если не спешить, линька занимает у дракона примерно дня четыре. Заберись куда-нибудь, где попрохладнее… лучше всего в пещеру перед входом в Сокровищницу, папенька твой всегда линял там. Провиант обеспечим. Поскучаешь немножко, но ничего, потерпишь.

— А что потом будет? — заинтересовался Костя.

— О, масса интересного! — усмехнулся Филин. — После первой линьки у дракона открывается множество новых способностей. Точно не скажу, я не дракон, — со временем сам увидишь. Да и в человеческом облике тебе тоже станет легче — координация наладится, обмен веществ, то-се. Только не забудь потом отдать старую шкуру гномам, в Радиглене так принято.

— А… а кто же вместо меня будет картину караулить? — забеспокоился Костя. — Днем вас там много, а ночью?!

— Филины-оборотни тоже могут подолгу не спать, если очень захотят. Даже в человеческом обличье, а уж в птичьем тем более, — успокоил его Филин. — Постерегу за тебя, не волнуйся.

Костя смущенно потоптался на месте и спросил:

— Можно прямо сейчас идти?

— Да!

* * *

С урока музыки у строгого консерваторского преподавателя Леонида Марковича принцесса Радингленская вернулась во дворец только к вечеру. Не хотелось ночевать в полном одиночестве в Петербурге — в пустой квартире на Гатчинской разгуливали нежилые шорохи и потихоньку копилась пыль. Добравшись до своих покоев, Лиза наспех поужинала и со вздохом раскрыла сразу несколько книжек по истории. Реферат-то никто не отменял…

Но работа не клеилась, потому что Лизины мысли все время уплывали в сторону. Читать про французскую революцию и казнь королевы Марии-Антуанетты не хотелось — уж слишком мрачно. «Эти Робеспьер и компания хоть и не были никакими магами, а морок навели не хуже мутаборского», — подумала Лиза и захлопнула одну за другой все три книжки. Надо бы показаться на глаза взрослым и спросить, кто сегодня ездил к Бабушке и как она. Надо… но слишком страшно услышать ответ: вдруг Бабушке хуже? И вообще, взрослые, наверно, заняты делом, зачем им мешать… Поерзав, Лиза все-таки встала, рысцой пробежала по Малой галерее и у самой лестницы остановилась.

Ниже на площадке кто-то плакал — горько, безутешно, навзрыд. Так плачут, только когда никто тебя не слышит и никто потом не спросит, почему глаза красные.

Лиза перегнулась через перила и увидела, что в каменной нише окна, уткнувшись носом в шарф, сидит сгорбленная Марго. А ведь Маргарита совсем не из плакс!

Лиза помчалась вниз по ступенькам. Услышав топот, Маргарита подняла голову и сначала замахала было рукой — уходи, мол, — но тут же хлопнула по подоконнику рядом с собой и снова зарыдала.

— Что случилось? Чего ты здесь прячешься? На, возьми! — Лиза вытащила из кармана платок.

Маргарита шумно шмыгнула носом и посмотрела на Лизу поверх прижатого к лицу шарфа — черно-сине-серебристого изделия собственной вязки. Плакала она уже долго — глаза покраснели, ресницы слиплись.

— Я нарочно тут… чтобы никто не нашел, — заплаканным насморочным голосом ответила она. Перевела дух и призналась: — Понимаешь, какое дело — меня Инго замуж позвал…

— Так это здорово! Радоваться надо! — растерялась Лиза. — Что ж ты плачешь?

Марго крепко утерла нос платком и объяснила:

— Мы с ним давно уже решили, что я поступаю в Консерваторию и окончательно переезжаю в Питер, к папе, потому что Кенигсберг далеко… А вчера Инго возьми да и выложи это все Наталье Борисовне по телефону, а она звонит мне и велит приезжать, почему-то с Костиком, мне еще тогда показалось, что это очень странно. Мы и поехали на аудиенцию. — Она откашлялась. — И получили взбучку — по-моему, Косте тоже влетело, бедняге, — за драгоценности. Он такой пришибленный из палаты вышел! А уж он-то тут совсем не виноват, его дело короля слушаться. — Маргарита извлекла из кармана сапфировый кулон, новогодний подарок Инго, и нервно повертела его в тонких пальцах. — Вот, хотела обратно в Сокровищницу положить, раз так… Костика все равно отправили линять к Сокровищнице, пусть он отопрет, и я верну кулон на место! — Из глаз у нее вновь покатились слезы.

Лиза посмотрела на Марго, потом на сапфир. Дальше можно не рассказывать, и без того все понятно — слышно по всхлипываниям.

Бабушка решила, будто Маргарита увлеклась Инго исключительно из-за его королевского титула и прилагающихся к титулу радингленских чудес и богатств. И со свойственной ей прямотой устроила Маргарите допрос, так ли это. Марго, естественно, не просто обиделась — оскорбилась. Ну а Костику влетело заодно, под горячую руку…

— Как она могла про меня такое подумать! — Марго замолотила кулачком по каменной стене, звякая браслетами. Уронила шарф, и стало видно, что она не только заплаканная, но и белая от гнева. — Неужели я похожа на авантюристку? Чем я провинилась, что сделала не так? Да мне все равно, король Инго или не король, я его не за это люблю! А Радинглен мне нравится сам по себе нравится, и попробуйте найдите хоть одного человека, которому тут не понравится! Уж на что папа чудес боялся, как огня, и даже у него это прошло!

На слове «авантюристка» у Лизы в памяти что-то щелкнуло — будто открылся заевший замочек.

— Маргош, да ты тут совсем ни при чем! — горячо воскликнула она. — Просто у нас уже однажды была история с авантюристкой! — и Лиза, понизив голос, вкратце поведала Маргарите о том, как два года назад на Инго положила глаз ее бессовестная и корыстная одноклассница Юлечка Южина, в довершение всех бед возомнившая себя ведьмой и решившая приворожить Инго. — Наверно, Бабушка с тех пор за Инго и опасается… ну и насчет чужих в Радинглене… — неуверенно добавила она в завершение. Добавила — и тут же испугалась: а вдруг получилось обидно? Какие же Маргарита с Ильей Ильичом чужие?

Лиза перевела дух и, тщательно подбирая слова, продолжала:

— Ты на Бабушку не сердись, просто она, наверно, считает, что мы совсем бестолочи и без нее тут не справляемся, вот за всех и беспокоится, а получается, будто она… гневается.

— Я стараюсь не сердиться, — отчеканила Маргарита. — Честное слово, Лиз, я очень стараюсь, я все понимаю — она болеет, наговорила сгоряча резкостей. Я даже умудрилась ей не нагрубить там, в палате. Нет, она, конечно, не запретит нам жениться, Инго не из тех, кому можно такое запрещать… Но я просто… — она запнулась, — просто не знаю, как еще понравиться Наталье Борисовне! Даже когда я предложила — давайте буду бегать на Гатчинскую и поливать цветы, твоя бабушка и то еле-еле согласилась. У меня ведь с цветами всегда хорошо получалось, а у вас там чуть кактус не засох, и я хотела как лучше.

— А ты с Инго не советовалась? — робко спросила Лиза.

— Не собираюсь я с Инго об этом советоваться! — взъерошилась Маргарита. — Его нельзя дергать, он и так уже замученный, на себя не похож, тощий стал, как удочка, есть и спать забывает — а все из-за этого волшебного яблока! — Она осеклась, а потом шепотом повторила: — Яблока…

— Что? — встрепенулась Лиза. — Что — яблока?

— Придумала, — медленно произнесла Маргарита. — Я докажу Наталье Борисовне… то есть Бабушке… что явилась сюда не зря. Я раздобуду для нее яблоко, чего бы мне это ни стоило. — Она решительно надела кулон обратно, и он так и заиграл переливчатыми синими гранями.

— Маргошка, по-моему, ты молодец, — сказала Лиза, оставив при себе соображения о том, сколько у Марго шансов на успех. Вон взрослые который день бьются-бьются, а все без толку. Но не обескураживать же человека!

Марго вдруг порывисто обняла ее за плечи и чмокнула куда-то в волосы.

— Спасибо, Лиз! Если бы ты мне сейчас не растолковала про вашу поганку Ю-Ю, я бы тут долго рыдала и лезла на стенку. У тебя еще платка не найдется?

— Держи, — Лиза протянула Марго непочатую пачку бумажных платочков. — Погоди-ка, — спохватилась она, — Если Костик линяет, то кто же стережет картину?

— Филин, — ответила Марго. — Он еще днем перекинулся птицей, а сейчас уже все разошлись спать, а он остался.

Лиза точно знала — Андрей Петрович терпеть не может лишний раз перекидываться птицей, особенно после заточения в заколдованной мутаборской клетке. Но раз для дела…

— Только ты, пожалуйста, его не трогай, хорошо? — предупредила Маргарита. — Я хотела посоветоваться, подождала, пока все разойдутся, а потом увидела, какой он нахохленный, и решила его не тревожить. Сама разберусь, то есть уже почти разобралась. Утро вечера мудренее. — Маргарита подняла с пола мокрый шарф и пошла к себе.

Лиза помедлила, пока Маргарита не скрылась из виду, и все-таки решила прокрасться в галерею и проведать Филина… ну, хоть издалека глянуть, как он там.

Через несколько минут она уже плелась обратно — поникшая и несчастная, застревая на каждой ступеньке. Ноги просто не желали идти, и все тут.

Перед глазами так и маячила темная галерея и нахохленная птица на спинке кресла, и рябые перышки на полу. Филины всегда роняют перья, когда им плохо — Лиза давно это уяснила. А еще волшебный слух подсказал ей, что Андрей Петрович превратился в птицу с большим облегчением. И не потому, что птицей легче не спать и караулить портрет, а потому, что мыслей в птичьей голове помещается меньше. Ему просто не хотелось думать о том, что будет дальше.

Глава 9, в которой дракон готовит бутерброды

Тяжелые драконьи вздохи Лиза и безо всякого волшебного слуха расслышала еще из-за поворота. Они эхом отдавались от каменных стен, перекрывая журчание подземного ручейка, который протекал перед входом в Сокровищницу. Он-то чего вздыхает, сердито подумала Лиза, ему бы мои заботы!

Дракончик томился от скуки — он лежал, положив чешуйчатую физиономию на вытянутые лапы, точно собака перед конурой. Кожистые веки были прикрыты. Вообще вид Костик имел скверный: черно-алая чешуя потускнела и облупилась, сложенные крылья коробились, как опавшие пожухлые листья. Наверно, это от линьки, решила Лиза. Как-никак, третий день мается, а кто сказал, что это легко и просто — шкуру менять, да еще впервые в жизни?

Между когтистых Костиных лап лежал маленький радиоприемник, который рядом с драконом казался не больше спичечного коробка, а также новогодний подарок Левы — та самая книга по криптозоологии. А вокруг дракона, с одного и с другого бока, притулились многочисленные корзинки со снедью — здоровенные, чтобы такие дотащить, наверняка понадобились усилия двух, а то и трех поварят. Дракон был обложен едой, как осетр зеленью на блюде (этот натюрморт Лиза неоднократно видывала на королевских пирах). Хищная пасть и чешуя только усугубляли впечатление. Впрочем, корзинки подле Кости выглядели более чем скромно. «Да какой он дракончик! — вдруг осознала Лиза. — Он драконище! Он за эти дни вырос чуть ли не вдвое! Наверно, драконы потому и линяют, что шкура становится мала…»

— Привет, твое высочество! — прогудел Костя и открыл рубиновые глазищи — каждый глаз размером со спасательный круг. Голос у него стал глубокий, что бронзовый колокол.

— Привет.

— Поесть принесла? — бесцеремонно поинтересовался звероящер.

— Я?! — тут же возмутилась Лиза. — Ты меня с прислугой не перепутал? И, кстати, у тебя еще провианта на целую армию!

— Да ладно тебе, Лизка, — смешался Костик. — Я не виноват, что у меня от линьки аппетит. Мету все подряд, остановиться не могу, надолго этих запасов не хватит. Правда, гномы еще обещали чего-нибудь подкинуть, у нас деловая договоренность: я им старую шкуру, они мне еду.

Он запустил в одну из корзин черный коготь, ловким движением вытащил оттуда окорок, каравай хлеба, голову сыра и пучок какой-то зелени. Потом пригласил:

— Садись, угощайся, — и принялся самым кончиком когтя тонко пластать сыр, мясо и хлеб.

Лиза и моргнуть не успела, как у дракончика получился многоэтажный бутерброд — примерно Лизе по пояс. Лиза из вежливости взяла сверху горбушку и ломтик сыра, а остальное Костик единым махом отправил в пасть и с аппетитом захрустел.

Да, поняла Лиза, при таком темпе только успевай подтаскивать. Надо будет сказать на кухне, чтобы еще прислали.

— Мым мэа? — промычало дугокрылое огнедышащее сквозь непрожеванный бутерброд. — М-м-м?

Лиза недоуменно подняла брови. Такое даже волшебным слухом не расшифруешь.

Костя сглотнул остатки.

— Как дела, спрашиваю. Садись, чего стоишь.

Лиза присела на ближайший камень. В пещере было прохладно, но от дракона шло сухое металлическое тепло — как у гномов в кузнице.

— Да так себе, — вяло ответила она. — Вот, вспомнила. Амальгамссен с твоим фотоаппаратом возился-возился, но тот все равно даже словесные описания картины не дает. Андрей Петрович там третьи сутки дежурит.

— А чего еще интересного? — В сиплом драконьем голосе послышалась некая робость.

Лиза ощутила знакомую злость, не смогла сдержаться и напустилась на звероящера:

— Интересненького тебе не хватает, да? Бабушке хуже, вот что! Вот тебе интересное, чучело ты игуанье! Филин ходит как в воду опущенный! А когда птицей у картины сидит, у него перья выпадают от расстройства! Интересно? Инго непонятно когда спит, они с Амалией над книжками корпят, и все без толку! Она пишет, пишет, у нее весь стол бумагами завален, Мэри-Энн круглые сутки работает, и ни-че-го! Везде про Сад только и говорится — легенда, никто не бывал, дороги никто не знает, яблоки добыть невозможно! Ну как, неинтересно?

— Лиз, ты чего? — опешил Костик и прижал уши — каждое как раструб здоровенного рыбачьего сапога. — Ну извини меня… я не нарочно… просто я тут торчу один-одинешенек, скука жуткая, приемник не берет ни фига, конечно. А я не знаю, как у вас дела, как вы там без меня обходитесь… … Я хотел как лучше… помочь хотел…

— Извиняю, так уж и быть, — вздохнула Лиза. А потом ее как прорвало:

— Ты представляешь, они — ну, взрослые, — меня все время оттирают, а по-моему, им просто удобно, чтобы я под ногами не путалась, не мешала разбираться с картиной! А у меня еще королевские уроки — экономика там, история, всякое! И еще Леонид Маркович, ну, из Консерватории, заданий надавал — гору! Он мне партиты Баха задал, я тебе даже объяснять не буду, что это такое, ты мозги вывихнешь!

— Кошмар, — искренне вздохнул Костя, даже не обидевшись на последнюю фразу. — А остальные чего делают?

Знаем мы, кто эти остальные, подумала Лиза.

— Если ты про Маргариту, — с ядом в голосе отозвалась она, — так Маргарита вместе с Левкой целыми днями пропадает у гномов. Я их и не вижу совсем — с утра уходят и до ночи бродят по подземельям. Странно, что они тебя не навестили, им тут недалеко.

Краснеть драконы не умеют, и тем не менее Лизе померещилось, будто черно-алая драконья чешуя в тех местах, где была красной, побагровела. И что от дракона полыхнуло жаром. Конрад уткнул нос в корзину, как будто внезапно заинтересовался, не осталось ли там чего съедобного.

— Не понял, как это Левка может бродить на больной ноге? — спросил он в корзину.

— Ха! Еще как! Гномы его там на руках носят! Я не вру, буквально! Он спускается на подъемнике, прямо из Дворца, а под землей ему уже палан… паланкин готов! А Маргарита рядом с носилками идет! — поведала Лиза.

— Она-то гномам зачем? — ревниво осведомился Костик. — В подземелья мы ее вместе водили еще в ноябре! Втроем, нет, вру, Инго тоже с нами ходил, мы и подземное озеро видели, и на лодках катались!

— Мне, конечно, никто ничего не объясняет и не рассказывает, — пробурчала Лиза, мельком подумав, что и в ноябре ее на подземную прогулку тоже не приглашали, она все пропустила, потому что у нее был Филинский урок. — Говорят, важное дело, без Марго Левке никак.

Дракон отчетливо скрипнул зубами — будто заскрежетал каменный жернов. Костяной гребень у него на хребте встал дыбом, ноздри задымились, хвост заелозил по полу.

Лизе стало его жалко. Достается Костику последнее время: то оказалось, что папа предатель, то угораздило в Марго втюриться… Утешить его, что ли? Но как? За ухом почесать — и то не дотянешься.

— Марго, между прочим, собиралась тебя навестить, — произнесла она, — только ей некогда, сам понимаешь.

Утром Марго и впрямь что-то такое говорила на бегу и просила передать Костику привет, так что получалось не совсем вранье.

Костя выдохнул дым, нервно почесался о стену и оглянулся себе за спину, как мультяшный ослик Иа в поисках потерянного хвоста.

— Не, навещать не надо, — испугался он. — Я того… пока еще выгляжу плохо.

Лиза неимоверным усилием сохранила серьезную мину.

— Лиз, а вот ты Маргариту хорошо знаешь? — проникновенно спросил дракон, глядя Лизе в лицо круглыми от горя глазами. — Вы обе девчонки, все такое… и музыкой обе занима…

— Конрад, не темни! — велела Лиза. — Каких тебе секретных сведений?

— Я ее совсем не понимаю, — признался Костя и смущенно поскреб когтем каменный пол… — Я бы с ней и потрепался, но… Заговоришь о чем-нибудь и — бумс, впросак попадаешь. Особенно насчет книжек! Я уже и вопросы задавать боюсь. Вот, например, — он завел огненные глазища к потолку, — вижу, сидит, читает. Написано — «Имя розы». Я спрашиваю — дамский роман? Мимо! Ладно. Опять читает, написано — «Медея и ее дети». Ага, говорю, античная мифология, уж это я знаю, мы проходили. И опять промахнулся! Ну, про «Степного волка» я даже спрашивать не стал, чтобы не позориться. Ежу понятно, что не про зоопарк.

Все эти книжки Лиза видела на полках у Инго, но решила Костика не расстраивать.

— Ты ни при чем, это все писатели, — утешила она дракона. — Придумают название, а мы отдувайся.

Утешение получилось слабое.

— Наверно, она Инго и Филина и Левку за мозги уважает? — вздохнул Костя.

Лизе вспомнилось, как Марго поедает глазами четкий профиль Инго, его рыжую волнистую шевелюру, зеленые глаза и, чего там, точеные пальцы и длинные ноги. Потом вспомнилась Костина неуклюжесть, голос, дающий петуха, и неумело замазанные прыщи. Что-то он, бедняга, подурнел за последние полгода.

— Да, — твердо сказала она. — Марго обожает умных, мозги для нее важнее всего. На остальное она не особенно смотрит.

— Значит, если придумать что-нибудь умное, ей это понравится?

— Наверняка! — кивнула Лиза. Часики у нее на запястье тоненько чирикнули.

Лиза поднялась с камня.

— Ладно, Костик, мне пора — к Гарамонду. Бабушка велела радингленскую историю учить.

На самом деле до урока оставалось еще больше часа, но Лиза рассчитывала за это время тихо-мирно перекусить, по возможности прямо на кухне и без дворцовых церемоний. Регулярно есть нужно не только драконам. А еще ей надо было переодеться: может, навещать дракона под землей, удобнее в джинсах, но по дворцу и Радинглену Лиза, в отличие от Инго и Филина, старалась ходить так, как принято в королевстве.

— Не скучай тут. Я скажу на кухне, тебе пришлют еще еды, — утешила звероящера Лиза.

— Ты тоже того… не расстраивайся. — Дракон осторожно ткнул ее под локоть горячим кожистым носом, на котором торчал облупившийся рог. — Я вот скоро выйду и вам помогу. Привет там всем! — Гулко добавил он в спину удаляющейся Лизы.

Едва очутившись за поворотом, Лиза услышала какой-то скребущий наждачный звук. Это дракон ожесточенно терся о камни, сдирая с себя старую шкуру. Он торопился поскорее полинять. Лиза решила, что дракон, меняющий шкуру, вполне считается за мальчика, переодевающего штаны, и из деликатности решила не возвращаться. У нее было смутное чувство, что она брякнула лишнее, однако что именно — сообразить не получалось.

… Из дворцовой кухни Лиза выбежала, неблаговоспитанно вытирая с подбородка шоколадную кляксу. Господин Циннамон, которого никакие обязанности не могли оторвать от любимого кондитерского ремесла, собственноручно готовил медовые коврижки — даже поварят и то разогнал, чтобы не мешали священнодействовать. Поэтому ее высочество он церемониями не донимал: напоил принцессу горячим шоколадом и клятвенно пообещал не обидеть королевского дракона.

На выходе из дворца Лиза неожиданно натолкнулась на Филина и Леву.

«Легок на помине», — подумала Лиза про бывшего верного пажа, а ныне важную персону и крупный авторитет среди подземного народа.

— Ты не забыла про урок? — спросил Андрей Петрович. — Очень хорошо, вот и Льву тоже надо к Гарамонду, вместе пойдете.

— Кхм. — Лева сокрушенно посмотрел на собственную ногу. — Пойти — это я бы с радостью…

«Ну да, конечно, тут тебя никто на руках и в паланкинах носить не будет», — подумала Лиза с некоторым ехидством, но удержалась от колкостей и вслух сказала лишь:

— Да-а, пешком тебе далеко, Левка. Как же быть? Не просить же фриккен Амалию…

— Лизавета! Настоящие принцессы в таких случаях требуют заложить карету! — подсказал волшебник. — Валяй, твое высочество, учись. Не вечно же Бабушка будет за тебя все реша… — Он побледнел и осекся.

— Давай, Лизка! — подбодрил ее Лева, тактично сделав вид, что не расслышал последнюю Филинскую фразу.

Почему-то все всегда знают, как поступать принцессам, подумала Лиза, а она сама — нет!

* * *

…Карета бойко грохотала по булыжнику. За окошком мелькали знакомые улочки Верхнего города. Лиза сообразила, что до сих пор не успела толком рассмотреть Радинглен в новогоднем убранстве — не до того было. А горожане, невзирая на трескучий мороз, подготовились к празднику на славу: начистили толченым кирпичом дверные ручки и молотки, развесили гирлянды стеклянных сосулек и шаров на стенах и в арках, надели веночки из разноцветных лент на шеи и хвосты жар-птицам и прочей каменной живности на фасадах домов, так что зверюшки и птицы приняли польщенный вид. Кое-где на перекрестках сверкали, ловя солнечные лучи, ледяные скульптуры (самым шиком считалось изваять собственное изображение или, в крайнем случае, портрет соседа, но простые единороги, драконы и морские коньки тоже годились). Город, убранный белыми манжетами и воротничками снега на карнизах, словно приосанился. Даже ярко-красное от мороза солнце в ярко-голубом небе и то имело такой вид, будто его только что надраили от души.

Лизе кое-как удалось добиться того, чтобы ее отпустили с одним-единственным кучером и даже без лакея на запятках. До дверей книжной лавки они с Левкой как-нибудь дойдут, все-таки при карете имеется кучер, а у Левы — трость.

Горожане, завидев синюю звезду на серебряном фоне, украшавшую дверцы кареты, отрывались от своих будничных дел и кричали вслед «ура». Лиза все больше сникала: Радинглен и его обитатели знать ничего не знали о происходящем во дворце. В Первый день года они полюбовались на молодого короля, получили и поднесли подарки и простодушно радовались празднику. А может быть, подумала она, так и лучше, что народ ничего не знает. Засуетились бы — и все зря, чем они могут помочь?

Чувствуя, что лицо у нее перекашивает от подступающих слез, Лиза спряталась вглубь кареты. Нельзя с таким лицом махать подданным в ответ на их искренние крики «ура». И разговаривать с Левой тоже нельзя, а жаль — вот спросить бы у него, почему Марго в последнее время зачастила с ним в гномские подземелья…

— Мелиссина аптека, — заметил Лева, — до Гарамонда совсем близко. Да, совсем вылетело из головы, — спохватился он, — тебе зачем к Гарамонду на урок?

— Первое занятие… по истории Радинглена… — пробормотала Лиза. — Бабушка велела учить…

— Нет, — помотал головой Лева. — Сейчас не до уроков. Я заранее послал Гарамонду записку, чтобы он приготовился, так вот, мы его сейчас расспросим про портрет — помнишь, Илья Ильич советовал? История портрета — это ведь тоже история Радинглена, не придерешься.

Идея показалась Лизе здравой. Точно, ведь Гарамонд-старший и писал королевский портрет! А Бабушка про маму толком рассказывать не пожелала! Может, Гарамонд и про мамино волшебство что-нибудь знал? Вдруг?!

Карета миновала очередную ледяную скульптуру, изображавшую хозяина с миской рыбы и трех котов в придачу. Скульптура сверкала на ярком солнце, как алмазная.

Вот и лавка Гарамонда, и позванивают на ветру медные страницы вывески в виде книжки.

Летописец и Хранитель города Гарамонд уже поджидал их и помог Леве подняться на крыльцо. Гарамонд еще не успел оправиться от новогодней простуды, поэтому разговаривал тихо, сипловато, и был до самых ушей закутан в теплый шарф.

— Добрый день. — Поклонившись принцессе и Леве, Гарамонд снял с очага чайник и обстоятельно заварил чай. Похоже, чай составляла жена Гарамонда, Мелисса, потому что по заставленной книжными полками комнате поплыли летние запахи смородинного и земляничного листа. Чашки и прочее Гарамонд аккуратнейшим образом расставил на одном конце стола, а чернильницу, перо и несколько толстых томов с бумажными язычками закладок приготовил на другом.

— Начнем с картины, — сразу же предложил Лева, протирая платочком запотевшие очки.

— Превосходно. — Налив гостям чаю, Гарамонд вытащил откуда-то потрепанную тетрадь в кожаном переплете. — Вы пейте, а я пока буду рассказывать. Вот это, Ваше Высочество и доблестный Лео, дневник моего отца, Гарамонда-старшего. Наряду с официальной летописью Радинглена, — Гарамонд ласково похлопал по толстым томам, — он вел еще и записи для себя. Как вы, наверно, догадываетесь, личным впечатлениям и заметкам в летописи не место, поскольку летописцу не пристало говорить о себе, его дело — рассказывать историю королевства. Но вместе дневник и летопись дают достаточно сведений. Что именно вы хотели бы узнать?

Лиза нервно щипала плюшку, не зная, с чего начать.

— А почему именно ваш отец был придворным художником? — спросила она.

— Для всеобщего удобства, — улыбнулся Гарамонд. — Отец увековечивал знаменательные события и пером, и кистью, ведь он больше всех знал о том, что творится во дворце. Кстати, при его жизни дневник даже показывал картинки — стоило открыть нужную страницу, и над ней всплывало изображение того, что описано. Но потом, после… — Гарамонд запнулся, — когда дневник утратил хозяина, он утратил и это волшебное свойство.

Вот и хорошо, с облегчением подумала Лиза. А то показали бы мне сейчас маму с папой, живыми и невредимыми, я бы заревела в три ручья, и, может, не я одна!

Лева посмотрел на Лизу с молчаливым укором — мол, не по делу спрашиваешь. Затем полез в карман пестрого жилета, вязаного подарка Маргариты, и, как заправский сыщик, извлек блокнот и ручку.

— Нам нужно выяснить, при каких обстоятельствах был написан королевский портрет и кто мог его заколдовать. — И Лева вкратце рассказал Гарамонду обо всем, что случилось за последние дни.

— Волшебная картина? Но мой отец не был волшебником, — уверенно ответил Гарамонд. — Другие обязанности для королевства он исполнял, — тут Лева и Гарамонд многозначительно переглянулись, — а вот колдовать — нет, не колдовал.

Значит, чары на картине все-таки от мамы, убедилась Лиза. Знать бы, почему Уна то колдовала, то нет…

— Гарамонд, — решилась Лиза. — А вдруг чары на картину навела сама королева Уна — пока позировала? Или потом?

Лева посмотрел на нее удивленно. Лиза ответила ему умоляющим взглядом.

— Никогда не слышал, чтобы ее величество Уна колдовала, — подумав, произнес Гарамонд. — Отец говорил, что она никогда не проявляла интереса к магии. Он ведь учил королевских детей истории, как и я — вас. И упоминал в дневнике о том, что королева Таль распорядилась пресекать любые разговоры, касающиеся магии, да дети и не задавали подобных вопросов.

— А почему Ба… королева Таль не разрешила ему говорить о магии? — спросила Лиза.

— Неизвестно. Я знаю лишь, что это произошло после того, как Инго и Уна исчезли на целый день. — Гарамонд зашуршал отцовским дневником, поглаживая обложку, будто спинку живого существа. — Здесь говорится, что во дворце тогда поднялся ужасный переполох, а когда дети нашлись, то или не смогли, или не пожелали объяснить, где были. Уну в наказание заперли в ее покоях. Инго наотрез отказался идти на урок без нее, и отец получил от ее величества Таль распоряжение — о магии с Уной впредь ни слова. Отец пишет, что хотел посоветоваться с Филином, но его тогда в Радинглене не было.

— Ничего себе, — сказал Лева, не поднимая головы от блокнота, и непонятно было — о потеряшках он или об отъезде Филина. Лиза уже слышала эту историю от старенькой горничной Фифи.

— Господин Филин уезжал неоднократно, — пояснил Гарамонд. Лиза насупилась. Она слышала, что Филин иногда обижался на Бабушку и исчезал надолго, чуть ли не на год, но всегда возвращался, и оказывалось, что лучше него придворного мага найти так и не удалось. Ох уж эти взрослые с их тайнами! И она решила перевести разговор на другое:

— А про ключ ваш отец не упоминал? Мне сказали, что мама… Уна принесла с собой какой-то ключ, когда терялась и нашлась, а потом спрятала, и Таль велела его отыскать…

— Впервые слышу, — удивился Гарамонд. — Таких подробностей в отцовском дневнике не значится.

— Вот так задачка… Картину никто не заколдовывал, но ведет она себя как заколдованная. — Лева задумчиво щелкнул по носу резную драконью голову, украшавшую ручку трости. Голова имела явное портретное сходство со старшим Конрадом. — Запутанная история…

— Я просмотрел записи о создании портрета, — с готовностью отозвался Гарамонд, — но не нашел ничего сколько-нибудь примечательного. Захотели Уна с Инго сразу после свадьбы, не дожидаясь коронации, сделать двойной портрет, а уж после коронации — парадный парный — ну так что ж? Отец написал оба. — Он зашуршал дневником. — Та-ак, позировали сами, без манекенов…

— Чтобы не утомлять королей, придворные художники писали с них только лица, а парадные мундиры и все такое надевали на манекены, — обстоятельно пояснил Лева Лизе. — На придворных подходящего сложения нельзя было — считалось, что это непочтение и кощунство, нацеплять королевские регалии.

— Ну, без манекенов так без манекенов, это еще не… как это… не улика колдовства! — вспомнила детективное слово Лиза. — А Филин тоже сам позировал?

— Нет. Господин волшебник был тогда в очередной отлучке… поговаривали даже, что ему ищут замену на посту придворного мага. Но король изъявил желание, чтобы Филин на портрете присутствовал, да еще в птичьем своем обличье. Думаю, магия тут ни при чем, просто Инго Третьему очень хотелось, чтобы Филина на картине все-таки изобразили, и не на память, а потому, что король верил: господин волшебник обязательно вернется.

Очень интересно, подумала Лиза. То-то Филин ничего и не рассказал про картину, и даже не очень помнил, что его там запечатлели! И еще интереснее, что нарисовать его просил именно папа, а не мама. Хотя воспитывал Филин их обоих.

— Может быть, вот важная подробность, — задумчиво сказал Гарамонд. — Королева каждый раз позировала с живой розой. Но и эта деталь еще не указывает на магию…

— А потом роза с картины пропала, — задумчиво сказала Лиза. — То есть превратилась в вышитую, а из нее в кованую…

— Вот! — Лева даже подпрыгнул на стуле. — Я все понял! Гарамонд, скажите, ведь начни картина начала меняться до нашествия Мутабора, это бы обязательно кто-нибудь заметил?! Мы спрашивали — никто ничего подобного не видел! А ведь тогда радингленцев еще не заморочили, а королева Таль еще не бежала в Петербург с Лизой и Филином! Во дворце было полным-полно народу! Да ваш отец первый бы и заметил, он же автор и постоянно бывал во дворце!

Гарамонд кивнул.

— Отсюда делаем вывод. — Лева поднял палец. — Когда бы картину ни заколдовали, меняться она начала уже после Мутабора. Так что очень может быть, что ее заколдовали в последний момент… — Он вдохновенно стукнул тростью об пол и тычком поправил на носу очки. — Смотрите, что получается: Мутабор приходит в Радинглен. Неожиданно приходит. С соратниками. Мы знаем только, что Уна и Инго увели его прочь и одолели — хотя бы на время. Но они ведь не знали, чем это для них кончится.

У Лизы побежали по спине мурашки.

— Может, король с королевой решили, что идут на верную смерть. У Уны не было времени написать записку. И вот она, хотя всю жизнь и не колдовала, в последний момент взяла и решила попробовать, и оставить такое послание, чтобы чужие не поняли, а свои догадались. — Лева говорил все убежденнее. — И только теперь картина начала нам что-то сообщать! Про яблоки и про Сад! Илья Ильич даже видел его, когда лазал внутрь! Почему только теперь? Потому что раньше мы не присматривались и Мутабор еще был жив. Я вам больше скажу: нет никаких сомнений, что чары наводили те, кто на нашей стороне. Потому что иначе бы она не откликалась на наши разговоры и не отвечала на наши вопросы!

Лиза смотрела на Леву в немом восхищении. Гарамонд тоже.

— Я тоже кое о чем догадался, друзья мои, — торжественно произнес он. — Королеве Уне в решающий миг кто-то помог. Ведь она никогда не училась волшебству и не пробовала колдовать, а такие чары требуют большого искусства. И помощник этот был сильным магом, потому что мутаборский морок его не взял. А ведь тогда, в день нашествия, Мутабор остановил время, мы все застыли как изваяния и не могли даже пальцем пошевельнуть! Я это очень хорошо помню, мне было шестнадцать лет. Даже дракон Конрад завис в небе и ничего не мог поделать…

«Так вот как Конрад сдал город! — поняла Лиза. — Притворился, будто бессилен! Только по словам Инго выходило, что Конрад сделал это намеренно…»

— Отлично! — Лева удовлетворенно потер руки. — Кое-что полезное мы все-таки узнали, спасибо вам, Гарамонд. Картина не врет и, кто бы ее не зачаровал, он был молодец. Это надо обдумать. А теперь, Ваше Высочество, нам с Гарамондом надо побеседовать о другом.

— Мне выйти? — гордо спросила Лиза.

— Иди лучше книжки полистай, — благодушно предложил Лева.

Лиза хмыкнула — ишь, распоряжается! — но все-таки встала и отошла к книжным полкам. Она водила пальцем по корешкам и старалась ничего не слушать, но Лева с Гарамондом на сей раз соблюдали тайны Гильдии лишь для виду и даже не особенно шептались. Может быть, они решили, что Лизе тоже полезно быть в курсе дела.

Оказывается, Черный замок видели не только в Петербурге. Оказывается, он появляется по всему миру — и везде оставляет следы. Пожары, обвалы, и каждый раз страдают или прекрасные здания — храмы, музеи, или больницы… Вот в Венеции обрушились два дома и мост — и Хранители ничего не смогли сделать, как ни старались. Хорошо хоть, никто не погиб, — но где гарантия, как справедливо заметил Лева, что так будет и дальше?

— И сюда, в Радинглен, Замок тоже лезет, — сквозь зубы добавил Лева. — Пытался пробраться под землей и даже появлялся на картине — ох, неспроста! Он наверняка скоро опять объявится и в Питере. А принять меры у меня не получилось, я вам в записке сообщил, почему. — Он с упреком посмотрел на собственную ногу, точно она была отдельным существом, которое сильно подвело его в самый ответственный момент. — Гарамонд, я не нарушу правила, если поручу кое-какие действия помощнику?

Тут Гарамонд все-таки понизил голос до шепота.

Лиза поняла намек. Преодолев соблазн волшебного слуха, она отошла еще дальше и остановилась у запыленного зеркала, огромного, от пола до потолка. Того самого зеркала, которое в свое время было проходом в Петербург — в последний раз оно сослужило такую службу снежной осенью, когда мутаборские чары отрезали Бродячий Мостик от Радинглена, а Леве позарез надо было пробраться в Питер.

Лиза нагнулась поближе. В помутневших зеркальных глубинах отразилась ее веснушчатая физиономия и книжные полки. Лизе показалось, что отражение чуть-чуть кривоватое, но, возможно, дело было просто в неровностях старинного стекла.

— Ой, — сказала она. — Гарамонд, а вы что, зеркало поменяли? Тут же был узор!

Гарамонд поднялся и подошел к ней, Лева захромал за ним.

— Узор — это и было заклятие перехода, — объяснил Гарамонд. — Он появился, когда фриккен Бубендорф подарила моему отцу те чары. Я нарочно не стирал с зеркала пыль, чтобы никто не заподозрил, что оно не простое, а зачарованное. С каждым очередным переходом узор делался все тоньше. Прошли вы, Лео, — и он пропал окончательно.

— Это выглядело как травление по стеклу, а оно вечное. Красивый был орнамент, — Лева покачал головой, — и переход удобный.

— Переход нам, надеюсь, больше не понадобится, а узора и мне жаль, тем более что на других зеркалах, которые когда-то подарила горожанам фриккен Бубендорф, никакого орнамента нет, впрочем, они и не волшебные.

— И много еще было зеркал? — заинтересовалась Лиза. Надо же, она и не знала, что Амалия приезжала раньше. И никто не сказал, даже сама Амалия.

Гарамонд сосредоточился, что-то мысленно посчитал.

— Порядочно, десятка четыре, нет, больше… Если считать ручные зеркала и пудреницы, набежит с сотню.

— А в честь чего такие подарки? — удивилась Лиза.

— Думаю, обычная любезность… Фриккен ведь прекрасно разбирается в зеркалах, и в простых, и в волшебных, она и Амальгамссену помогла — подновила говорящее Зеркало во дворце. Оно стало быстрее работать и не только шить платья, но и тачать обувь. Фриккен Амалию пригласил тогда мейстер Филин. Она исследовала Бродячий Мостик. Говорила, что ее интересуют соединения между мирами и что города-близнецы наподобие Петербурга и Радинглена — явление редкое, — припомнил Гарамонд. — Я тогда водил ее по городу, это было… сейчас-сейчас… примерно за год до… нашествия. — Он помрачнел.

— Ясно, — кивнула Лиза, хотя пока что ей ничего ясно не было.

«Запоминай! Крепко запоминай!» — вдруг настойчиво посоветовал ей внутренний голос. Завязать узелок на память было не на чем, но услышанное и вправду улеглось у Лизы в голове на особую полочку — на потом.

Лиза машинально бросила взгляд в зеркало — и остановилась.

Теперь в зеркале ничего не отражалось.

Оно было как черная вода в проруби — холодная и непроницаемая. А потом по этой воде побежала рябь. В черноте заколыхались и обозначились мрачные своды, коридоры, колонны, они шевелились и переплетались, как живые — хуже того, как живые черви, — и вдруг зеркало выгнулось, и они копошащимся клубком двинулись на Лизу.

Лиза отпрыгнула, сшибив на пол стопку книг.

Лева обернулся на грохот.

— Это же Черный замок! — Позабыв про больную ногу, он кинулся к Лизе и схватил ее в охапку.

А Гарамонд со всей силы ударил по зеркалу библиотечной табуреткой-лесенкой.

— Что вы делаете! — закричала Лиза, но поздно — раздался мелодичный звон, и на пол с шуршанием посыпались осколки. Обыкновенные тускловатые осколки старого зеркала.

Потом стало тихо.

— Это очень плохая примета! — севшим голосом выдавила Лиза.

— Какие приметы, когда замок ломится! — рявкнул ей в ухо Лева, не выпуская ее из охапки.

Гарамонд медленно поставил табуретку на пол.

— Я не понимаю, как быть, — произнес он.

— И Богданович не понимает, и я, — мрачно отозвался Лева. — А мистер Дженкинс в Манчестере, пан Гарачек в Праге и синьора Рокка в Венеции плачут горючими слезами — столько замок там порушил.

— Но почему он вдруг полез в зеркало? — стуча зубами, спросила Лиза, пока Гарамонд сметал осколки веником. — А до этого появлялся на картине?

Гарамонд опять переглянулся с Левой и едва заметно кивнул.

— Потому что почти все пути под землей ему уже перекрыли, — тщательно подбирая слова, произнес Лева. — Гномы постарались, наставили уйму оберегов, так что в Радинглен ему теперь никак не пробраться — он ведь всегда напирал из-под земли, он и между мирами путешествует под землей, а в Венеции воздвигся со дна канала.

Так вот зачем Левка и Марго под землю лазали, сообразила Лиза. Гномам помогали! Маргарита ведь здорово понимает не только в музыке, но и во всяких акустических штуках, она сама как-то рассказывала. Как же кстати она появилась в Радинглене, как старается принести пользу! Зря, зря Бабушка на Маргариту гневается!

… На обратном пути во дворец Лева молча строчил в блокноте. Один раз нахмурился, погрыз колпачок ручки и пробормотал: «Может, драконьим зрением попробовать?» Сообразив, что он говорит о картине, Лиза нахмурилась — придется опять ждать, ведь Костик еще не полинял, а кто знает, сколько это может продлиться? А время уходит…

Она отвернулась и стала молча смотреть в окно, на проплывающие мимо дома в праздничном убранстве. Смотрела и не видела. Потом все-таки выдернула из косы зеленую ленточку и завязала узелок на память.

Глава 10, в которой Лиза не узнает старого знакомого

Едва перешагнув порог дворца, Лиза безо всякого волшебного слуха определила: в галерее, у самой картины, гремит скандал. И заторопилась, забыв о приличествующей принцессе солидности.

— Пойдем, посмотрим, что там творится, ведь и про замок надо сообщить, — сказал шедший за ней Лева, налегая на трость. — Чует мое сердце… — с мрачным любопытством прибавил он, но не договорил и махнул рукой.

Собственно, больше всего шуму было от Смурова, но собрались у картины все — и Филин с Амалией, и Инго с Маргаритой. Лица у них были потрясенные и растерянные.

— Варвар! Гунн! Вандал! Питекантроп! — плачущим голосом твердил Илья Ильич, бледный до синевы.

«На кого это он?» — испугалась Лиза, не узнавая высокого подтянутого юношу, который стоял перед Смуровым спиной к ней. От каждого упрека он гневно встряхивал темноволосой головой, но молчал. Заслышав шаги, обвиняемый порывисто обернулся к Лизе и Леве.

— О! Подмога подоспела! Надеюсь, вы за меня вступитесь! — воскликнул он бархатным баском и сделал несколько шагов им навстречу.

Лиза замерла в ошеломлении и временно утратила способность вступаться за кого бы то ни было.

— Лиза, неужели ты меня не узнаешь?

Да это же Костик! Лиза так и ахнула.

Куда подевалась неуклюжесть, прыщи и голос, дающий петуха!

Костя двигался плавно и пружинисто, как леопард или чемпион по восточным единоборствам, посмуглел, словно успел позагорать на солнышке, и к тому же вытянулся сантиметров на пять, хотя и раньше на маленький рост пожаловаться никак не мог. Да и разговаривать он стал совсем как Конрад-старший, вдруг поняла Лиза. Вот так линька…

К сожалению, содержимое Костиной головы благотворные перемены, кажется, не затронули, — именно поэтому Смуров и негодовал.

— За что вы его, Илья Ильич? — спросила Лиза.

— А вы полюбуйтесь! Хорошо еще, не всю картину раздраконил! — от волнения Смуров не заметил нечаянного каламбура.

Лиза перевела взгляд на портрет и сдавленно ахнула.

Там, где еще утром в соединенных руках мамы и папы зеленело яблоко, теперь зияла уродливая дыра с оплавленными краями. Огонь пожрал и яблоко, и сапфировые кольца, и сами пальцы Уны и Инго!

Сквозь дыру было видно обугленную каменную стену.

Костик умудрился прожечь холст насквозь.

С замирающим сердцем Лиза включила волшебный слух.

И не услышала ничего — ни шелеста ветвей, ни стука дождевых капель.

Ничего, кроме мертвой тишины.

— Она молчит! — Лиза похолодела. — Костик, что ты натворил?!

— Как — молчит? — удивился Костя — и тотчас понял, что имеется в виду. Поникнув, он уставился в пол. Все смотрели только на него, и стало тихо-тихо.

Первым опомнился Филин:

— И как проворно все сработал! Мы тут же, в двух шагах сидели, только отвернулись к монитору — р-раз и готово! Ох, Конрад… Нет слов.

— Руки тебе поотрывать и то мало. Такие, как ты, плещут на полотна кислотой и бросаются с ножами! — с тихим отвращением произнес Смуров.

— Они все как один психически больные, — дрожащим голосом пояснила Маргарита, заглянула снизу вверх Косте в лицо и даже потрогала ему лоб: — Ты не заболел, Костик? Зачем ты это сделал?!

— Погодите! Вы мне слова не даете сказать! А я… Вот! — Костя сунул руку в карман. — Полюбуйтесь только, что я раздобыл! Каково?

Он поднял руку над головой, чтобы все видели.

В руке у Кости было яблоко.

Искусственное.

Восковое.

С тусклым бликом на поцарапанном зеленоватом бочке.

— Это то самое, честное благородное драконье слово, — заторопился Костя. — Подождите, не бранитесь, я сейчас объясню по порядку, как было дело! Я быстренько долинял и вернулся на пост, чтобы поскорее освободить Андрея Петровича. А как только присмотрелся к картине, увидел кое-что интересное. Думаю: дай-ка попробую вытащить яблоко, все-таки польза делу!

— Вытащил, нечего сказать, спасибо, — подытожил Филин, отнимая безжизненное яблоко и взвешивая в руке, точно глупый мячик. — Толку-то: было металлическое, стало восковое. Думаешь, раз извлек, мы его вмиг расколдуем? Не все так просто. Боюсь, это пустой номер… Эх, Конрад, Конрад, удружил… Хотел как лучше, а получилось как всегда, — сердито закончил он.

— Я искренне хотел помочь! — взъерошился Костя. — Мне казалось, что идея удачная! К тому же я отыскал на картине такое, чего никто из вас не заметил! Яблоко было свежее!

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Лева, к которому хладнокровие вернулось очень быстро. — Давайте дадим Конраду рассказать.

— От того, что все ругаются, ничего уже не изменится, — негромко добавил Инго.

Костя отвесил Леве и королю по благодарному поклону.

— До линьки я видел, что все нарисованное и плоское. — Костя кивнул на портрет. — А теперь с первого взгляда бросилось в глаза, что яблоко… как бы вам сказать… оно живое, выпуклое, но увязшее в краске. Потому что картина написана давно, а яблоко туда попало недавно! Андрей Петрович, вы обещали, что после линьки у меня появятся новые способности — это они, как вы полагаете?

— Наверно, — угрюмо уронил Филин.

— Инфракрасное зрение у меня уже есть, абсолютная память тоже, — Костя принялся загибать пальцы. — А это тогда что?

— А вот мы сейчас разберемся, — деловито заявил Лева. — Я, собственно, с этим к тебе и шел, еще по дороге придумал. Значит, ты видишь, где на ней давнее прошлое, а где недавнее. Вот что, Конрад, присмотрись к картине своим… свежим взглядом и скажи: она заколдованная? Ты теперь должен и чары тоже различать!

— Только пусть руками трогать не смеет! — вмешался Смуров. — И издалека смотрит!

Костя демонстративно отпечатал три шага назад. Затем сощурился, и Лизе на миг показалось, будто под ресницами у Конрада стрельнули зеленоватые искорки. Она даже услышала легкое потрескивание, будто электрическое.

— Поразительно… Да там… Ох ты… — забормотал Костик. Он втянул ноздрями воздух.

Илья Ильич вздрогнул и сделал такое движение, будто готов был заслонить полотно своим телом, если дракон изрыгнет пламя.

— Что? — взволнованно спросила Амалия.

— Там не просто чары. — Костя с трудом подыскивал слова. — Я там вижу и даже чую два слоя волшебства, причем один из них испорчен. Вот, смотрите, здесь… — забывшись, он протянул руку к картине.

— Лапы прочь! — одернул звероящера Смуров. — В отличие от дыры, которую ты проделал, — желчно сказал он, — там, куда ты сейчас показываешь, красочный слой не поврежден, ни кракелюр, ничего.

— Илья Ильич, у него ведь зрение не такое, как у нас с вами, — остановил его Инго. — Продолжай, Константин.

— Значит, так. — Костя глубоко вздохнул. — Сначала картину кто-то заколдовал, причем двойным волшебством. Она должна была не только меняться и показывать зрителю разные послания, то есть подсказки, но еще и работать дверью! А вот дверь потом попытались взломать, и тогда она закрылась наглухо. Сейчас-сейчас, не отвлекайте меня, — Костя гибко скользнул мимо Смурова и все-таки пригнулся к самому портрету. Потом резко выпрямился и с неожиданной гадливостью воскликнул: — Мутабор! Это его рук дело!

— Неудивительно, что картина заговорила с нами только теперь, когда Мутабора уже нет в живых, — заметил Инго.

— И ты все это различил? — недоверчиво осведомился Смуров у Кости. — Просто лампа Вуда какая-то, а не мальчик. — Он поцокал языком. — Помните, я предлагал принести? Она позволяет просветить холст ультрафиолетовыми лучами, увидеть более ранние слои, переделки и тому подобное. Например, таким образом выяснили, что горб на портрете Ричарда Третьего — не более чем позднейшая переделка, потому что…

— Пап, а пап! — негромко попросила Марго. — Не увлекайся, а?

«Лучше бы ты, Конрад, был лампой Аладдина, — подумала Лиза, — мы бы тебя потерли по медному твоему лбу, и все наши желания бы исполнились».

Но по-настоящему сердиться на Костика у нее уже не получалось. Надо же, сколько всего выяснилось! А главное, как все совпадает с догадками Левы — просто поразительно. Спохватившись, она толкнула Леву в бок и прошептала:

— Расскажи им! Самое время!

И Лева быстро изложил свои догадки насчет таинственного друга, который в решающую минуту, в разгар мутаборского нашествия, помог королеве Уне заколдовать картину.

— Сам додумался? — с уважением спросил Костя. — Потрясающе! Тогда почти все ясно! Уна вместе с кем-то заколдовала картину двумя видами волшебства. Одно по-прежнему работает. А другое Мутабор испортил — вот, и вот, и вот еще тут я различаю нечто наподобие царапин. Мутабор сделал несколько попыток, и все без толку. Потому что картина должна была открываться откуда-то сюда, к нам, а Мутабор пытался ее взломать, чтобы попасть отсюда — туда, куда она вела… Но ничего у него не вышло.

Амалия задумчиво сжала переносицу двумя пальцами.

— Никогда не слышала ни о чем подобном, — пробормотала она. — А вы что думаете, Илья Ильич?

— Я по магической части не силен, — сдержанно ответил Смуров. — Картины-двери… не знаю, не знаю. Реставраторы много пишут о том, как на полотнах — я имею в виду обычные картины — начинаются химические реакции от того, что их трогали руками. Брожение красок, знаете ли, штука малопонятная, — они и тускнеют, и меняются… то ли это от жиров, которые выступают на коже, то ли еще от чего…

— А у Мутабора, не говоря уже о его магии, руки были по локоть в крови, — хмуро сказал Филин, — боюсь, буквально. Он попытался через картину добраться до Уны и Инго, и она действительно захлопнулась… как дверь. Хоть в этом ты, Конрад, молодец, верно определил.

Костя вздохнул с облегчением, приосанился и украдкой посмотрел на Марго: заметила ли она, что его хвалят?

«Это я виновата, — наконец поняла Лиза. — Я его у Сокровищницы утешала-утешала — и доутешалась: убедила, что Марго нравятся умные. Вот он и решил проявить смекалку… на свой лад. Даже полинял быстрее, чем надо!»

— Инго, Андрей Петрович, согласен, я провинился, — с тяжелым вздохом признал Костя, — но вы только скажите, что делать дальше, и я все исполню. Раз я теперь столько всего умею, так, может, пригожусь? Лева, будь добр, посоветуй, что бы еще тут найти? — Глаза дракончика остановились на раме картины. — Прошу прощения, Илья Ильич, я все-таки руками. — Он шагнул вперед и начал методично прощупывать раму. Потер ее пальцем, обнюхал. Смуров наблюдал за ним, нервно вздыхая.

— А это что еще такое?

Костя провел рукой под нижним краем рамы, что-то сухо щелкнуло, и часть рамы — золоченые завитушки, изображавшие листья плюща — вдруг сдвинулась вниз. Взглядам собравшихся открылось нечто вроде желобка, выложенного изнутри зеленым бархатом.

— Тайник! — торжествующе сказал Костя. — Это ничего, что пустой!

Сейчас заважничает, подумала Лиза. Дракону только дай поважничать, особенно перед прекрасными дамами и своим государем.

— Как футляр под что-то… — присмотрелась Амалия. — Посмотрите, здесь выдавлено углубление… Под драгоценности? Нет… может быть, под кинжал?

— Это не кинжал, а что-то вроде ключа, — определил Инго. — Странный, без бородки.

По спине у Лизы пробежала дрожь.

— Бабушка посылала Фифи искать ключ… — тихо сказала она. — Ну конечно!

— Объясни! — потребовал Инго.

Объяснить у Лизы получилось, может, не так складно, как у Левы, но коротко и по существу. Тайник, судя по всему, предназначался для того самого таинственного ключа, который Уна еще в детстве принесла с загадочной прогулки и куда-то спрятала.

— Картину написали, когда Уна была уже совсем взрослой, — задумчиво сказал Инго. — Может быть, она переложила ключ сюда, а потом… в последнее мгновение, забрала его или перепрятала? По всему выходит, что ключ этот очень важен.

— Так или иначе, у нас его нет, как, впрочем, и замочной скважины, — сказала Амалия, не отрывая глаз от картины.

— Может быть, скважина тоже где-то на картине? — Костя прищурился, пригляделся и разочарованно протянул: — Нет, не вижу…

— А если ключ вообще от Сада?! — предположила Лиза. — И картина ведет туда?

— Тем более что вот, пожалуйста — на картине за окнами проступили ограда и яблони! — указал на полотно Смуров. — А калитку я заметил, когда был внутри портрета, отсюда она не видна.

— Они отправились в Сад, и забрали ключ с собой… или перепрятали… а Мутабор потом тоже пытался пробраться в Сад, но тщетно… — не сводя глаз с картины, медленно говорил Инго.

— Может быть, может быть… Все что угодно может быть! — отрезал Филин. — По всем источникам никакого Сада нет… и если Уна с Инго умудрились исчезнуть туда — не знаю куда… Нет! Разговаривать нам пока не о чем!

— Магический закон Горриона-Йенсена, — вмешалась Амалия, — гласит: найди что-нибудь одно, тогда найдется и второе — или ключ, или замо́к…

— Замо́к, замо́к… — пробормотал себе под нос Лева и вдруг хлопнул себя по лбу: — Послушайте! Конрад меня совсем с толку сбил! Я почему еще так спешил — Черный замок опять появился!

И Лева вкратце поведал, что стряслось в лавке у Гарамонда.

Инго весь подобрался, Амалия огорчилась за зеркало, а Смуров покрылся испариной и с новыми силами напустился на Костю:

— Вот что ты натворил, экспериментатор несчастный!

— Полно, Илья Ильич, — Амалия легонько тронула его за плечо. — Еще неизвестно, связаны эти два события или нет.

— Возможно, и связаны. Замок пытается пробраться, где только может, а через дырявый холст ему, наверно, уже никак не проникнуть… — предположил Лева.

— В любом случае, запретите детям трогать картину! — в изнеможении сказал Смуров.

— Запрещали уже, — вздохнул Инго. — А толку-то? Им, Илья Ильич, не только это запрещали, но для них наши запреты — звук пустой. Приказывай — не приказывай…

— Все равно везде пролезут, если вожжа под хвост попадет, — с неожиданной горечью и горячностью добавил Филин.

Амалия лишь вздохнула.

Глава 11, в которой рассказывается о застарелых обидах, а компьютер требует шоколада

Разбудил Лизу громкий, настойчивый стук в дверь.

— Вставай, Лизавета! — приглушенно позвал Филин. — Скорее!

Лиза вскочила как ужаленная и запуталась в длинном подоле ночной рубашки.

— Что? — от испуга у нее перехватило дыхание. — Что такое?

— Одевайся, да поскорее. — Голос у Андрея Петровича был нехороший — прерывистый.

За окном еще висела непроглядная зимняя темень. Лиза зажгла свечу. Спросонья справиться с нижними юбками и шнуровками так называемого «домашнего» платья не удалось, поэтому, плюнув на дворцовые приличия, Лиза натянула джинсы, футболку и свитер. Дверь волшебнику она открыла ногой, потому что руки были заняты торопливым завязыванием волос в хвост.

— Фто флучилось? — зажав в зубах заколку, спросила Лиза.

В голове у нее вспыхнула страшная мысль — Филин пришел, чтобы сказать ей, что с Бабушкой… что Бабушка… Но Филин помотал головой, упал на стул и объявил:

— Я только что говорил с Таль. Она выписывается из больницы.

Он положил на раскрытый учебник истории серебряный бубенчик — точно такой же, Лиза знала, был у Бабушки. Волшебные бубенчики лучше мобильников, потому что поговорить с их помощью можно было на любом расстоянии. И даже из разных миров.

— Ой, Андрей Петрович, ну нельзя же так пугать! Выписывается — это хорошо! — защелкнув заколку, закричала Лиза. — Она поправилась?

— Какое там поправилась, — махнул рукой Филин и отвел глаза. — Врачи вчера вечером заявили, что спасти ее может только чудо. Поэтому она подумала и решила, что в больнице ей больше делать нечего.

Лиза мгновенно сникла. В животе стало холодно.

— Распорядись, пожалуйста, чтобы подготовили Бабушкины комнаты. — Говорил Филин таким сухим тоном, что Лиза поразилась, но тотчас услышала: волшебник просто-напросто боится, как бы голос предательски не дрогнул. — Мы договорились так: до города Бабушку подвезут, а мы с тобой встретим ее на Карповке в половине двенадцатого. Самой ей от машины не дойти. Вызовем мостик так, чтобы он высадил нас прямо у задней калитки в дворцовый парк, а тут уж как-нибудь… носилки во дворце, наверно, найдутся, а нет — так соорудим…

От этих слов Лиза растерялась и спросила совсем не то, что хотела.

— А почему тогда фриккен Бубендорф не может ее перенести? Прямо из больницы? Я потому, чтобы Бабушке легче было… магией ведь быстрее…

Филин остановил ее усталым жестом.

— Не хочет Бабушка никакой магии. Просила придти нас с тобой.

Лиза покорно кивнула, стараясь не стучать зубами. Потом дрожащим голосом спросила:

— А… а чудо — это… это не яблоко?

— Мы с Инго тоже об этом подумали, я его уже разбудил, — отозвался Филин. — У нас осталось совсем мало времени на то, чтобы расколдовать яблоко или… раздобыть новое.

— Из Сада?! — Лиза выскочила за Филином в галерею.

— Откуда же еще, — вздохнул Андрей Петрович.

— Но ведь картина захлопнулась и прохода в Сад через нее больше нет! И ключа нет! — это из своей комнаты высунулась в коридор растрепанная Маргарита в пестрой пижамке, придававшей ей сходство с глазастым Арлекином. — Я не подслушивала, — поспешно оправдалась она, — просто вы шумели. Андрей Петрович, я нужна?

— И ты тоже. Искать другую дорогу в Сад будем все вместе.

— Я мигом! — пообещала Маргарита и скрылась за дверью.

— Собираемся в Цветочной гостиной, — напомнил Филин.

За следующие пять минут Лиза успела отыскать и бабушкину камеристку Мими, и, на всякий случай, престарелую Фифи. Обе давно уже были на ногах — дворцовый персонал вставал рано. Пугать их раньше времени Лиза не стала, — не пускаясь в подробности, отдала распоряжения по возможности твердым королевским голосом и помчалась в Цветочную гостиную.

Здесь вовсю пылал камин и горело множество свечей, и у Лизы спросонья даже в глазах зарябило — гостиная была изукрашена цветами от пола до потолка: коваными, лепными, нарисованными и вышитыми, розами, лилиями, нарциссами, тюльпанами… Лиза даже не сразу углядела в этой пестроте часы, украшенные фарфоровой гирляндой из розовых бутонов. Часы тикали на каминной полке и показывали без четверти девять утра. За стрельчатыми окнами в зимней мгле смутно проступали дворцовые башни, а дальше и ниже — черепичные крыши и редкие огоньки Радинглена.

Лиза ожидала, что все уже будут в сборе, но ошиблась. Кости не было, и правильно, нечего ему тут делать, он же проштрафился. И Левы не было — очень странно, куда это он опять подевался на больной ноге и в такую рань? И где же Амалия? Ильи Ильича нет — это понятно: картина молчит, ему больше делать нечего, наверно, отправился обратно в Петербург, на работу…

Над клавиатурой Мэри-Энн склонился бледный как мел Инго. По монитору прыгали короткие невразумительные строчки. Маргарита разливала желающим дымящийся кофе из серебряного кофейничка, придерживая кружевные манжеты придворного платья, в которое — надо же! — уже успела облачиться. Лиза невольно восхитилась такой приверженности этикету.

А возле компьютера в хрустальной розетке лежало зеленое восковое яблоко, и на него неотрывно смотрел Филин. Так смотрел, что яблоко под его взглядом должно было бы расплавиться в восковую кляксу.

Лиза торопливо отхлебнула горячего кофе, в который Марго щедро сыпанула сахару, и потеребила Инго за плечо:

— А давай я попробую расколдовать яблоко скрипкой?

— Лучше не стоит, — не отводя глаз от монитора, откликнулся Инго. — Подожди, сейчас-сейчас…

Филин пояснил:

— Когда из неживого делают живое, спокойнее обойтись без участия людей. Безопаснее, понимаешь, Лизавета? Инго запускает программу, и компьютер будет подбирать заклинание. Там тысячи комбинаций, вот Мэри-Энн и просчитает.

— Это сколько же ждать? — ужаснулась Лиза.

— Я быстро считаю, не то что люди, — хвастливо проскрипела Мэри-Энн.

— Где уж нам до тебя, — смиренно согласился Инго, помнивший, что ноутбук падок на лесть.

— Имейте в виду, я еще не завтракала! — сердито объявила Мэри-Энн. — И смотрите, не жульничать: я предпочитаю шоколад.

Инго похлопал себя по карманам, но ничего не нашел. К счастью, запасливая Маргарита принесла к кофе еще и плитку шоколада. Сбоку у Мэри-Энн выдвинулся ящичек, Инго всунул всю шоколадку туда, ноутбук удовлетворенно причмокнул и провозгласил:

— Программа «Волшебная палочка» готова. Подключайте.

Инго придвинул яблоко поближе к Мэри-Энн, извлек из кармана флэшку на шнурке и воткнул ее в гнездо у Мэри-Энн на боку. Потом что-то шепнул, и шнурок превратился в полупрозрачную синюю палочку, которая тут же тускло засветилась. Флэшка при этом не изменилась: как была, так и осталась удивительным творением амберхавенских мастеров — красного дерева, в медных винтиках и заклепках.

— А теперь что? — почему-то шепотом спросила Лиза.

Компьютер щелкнул и палочка несмело стукнула по восковому бочку яблока.

Яблоко стало серебряным.

Палочка стукнула уже смелее.

Яблоко стало медным.

Потом бисерным, потом тряпичным с вышивкой, потом деревянным, с хохломской росписью, потом фарфоровым, в синий цветочек. Мэри-Энн приглушенно жужжала и пощелкивала, ведя счет отвергнутым комбинациям.

Палочка так и мельтешила в воздухе, но яблоко упорно не желало превращаться в живое.

Филин саданул себя кулаком по колену.

Похоже, все надеялись, что будет проще и быстрее. И старались не смотреть на часы, неумолимо отсчитывавшие, сколько осталось до возвращения Бабушки.

— Мэри-Энн, пожалуйста, когда яблоко станет настоящим, сохрани изменения и просигналь. — Инго повернулся к компьютеру спиной. — Не будем терять времени. И фриккен Бубендорф дожидаться не будем, она придет попозже — сказала, что ей нужно сосредоточиться и проверить одну гипотезу. Давайте пока вместе подумаем, как проложить дорогу в Сад. Картина исключается. К сожалению, путь остается один — через Черный замок.

— Как через замок? — Лиза чуть не обожглась кофе. — Почему это в Сад — через Черный замок?!

— Я вчера все как следует обдумал и кое-что понял. Мутабор пытался завладеть Садом, проникнуть в него через Черный замок. Полностью ему это, к счастью, не удалось, но какая-то связь между Садом и замком все-таки появилась, иначе бы замок не возникал на картине вместо Сада.

— Я запуталась, объясни по порядку! — Марго умоляюще сложила руки, динькнув браслетами.

— А ты представь себе, что Черный замок — корабль, который взял Сад на абордаж. Зацепиться зацепился, — Инго изобразил это жестом, — но у Мутабора не получилось перейти туда, куда он стремился. Простите меня, но, чтобы вы поняли про Сад, придется поговорить про Мутабора, — он едва заметно передернулся, точно стряхивал с себя нечто липкое. — Насколько я успел его понять, он всегда рвался к абсолютной власти над миром. В этом все честолюбцы одинаковы, — усмехнулся Инго. — Ради власти он когда-то сделал все, чтобы превратиться из талантливого мага и музыканта Притценау, уже дряхлого и больного, в бессмертного многоликого доппельгангера. Потом потратил столько сил на возведение своего кокона — Черного замка, который умеет передвигаться между мирами под землей и по велению хозяина пробиваться на поверхность. Но Черный замок — все равно что корабль, а Мутабор искал, где бросить якорь, и выбрал наш Радинглен…

— В Радинглене магии раньше было почти столько же, сколько в Амберхавене, а охраняться он почти не охранялся, — вспомнила Лиза. — Я читала в летописи!

— У Мутабора вдобавок имелись и глубоко личные причины, — неожиданно добавил Филин. — Ну да, да, что вы на меня так смотрите? Притценау издавна затаил на меня злобу, а заодно и на всех, кто мне дорог. Когда-то, еще в Амберхавене, я отказался пойти к нему в ученики, и он мне этого долго не мог забыть. А потом он возомнил, будто я его обошел при дворе. На свадьбе наследной принцессы непременно должен был играть волшебник-скрипач — это традиция. Притценау тогда уже страдал жесточайшим артритом, его пожалели и позвали вместо него меня. Играть надо было несколько часов без перерыва, старик бы просто не выдержал. Вот он и разобиделся… Я никому не рассказывал — а зачем? Бесполезные сведения.

«Прямо фея Карабос какая-то, — подумала Лиза. — Теперь понятно, почему Мутабор наговорил мне про Филина столько гадостей — застарелые обиды».

— Злопамятный, как все завистники и негодяи, — вздохнул Инго. — Так вот, Мутабор для начала решил устроиться в Радинглене, а потом, высосав отсюда всю магию, набраться сил и завладеть Садом.

— Зачем ему понадобились молодильные яблоки — бессмертному? — удивилась Маргарита.

— Не в яблоках дело, — покачал головой Инго. — По-моему, он решил, что, если Черный замок пустит корни в Саду, тогда он, Мутабор, будет как паук в центре паутины, и подчинит себе все существующие миры. Мутабор меня не очень-то опасался — подумаешь, мальчишка, сопляк, да к тому же и заколдованный, как он полагал, до беспамятства. И иногда при мне разговаривал сам с собой — что-то такое бормотал про следующий шаг и центр мироздания и про власть над миром. Теперь я уверен — Мутабор имел в виду Сад. К счастью, он даже картину-дверь взломать не сумел. И нам он оставил один-единственный выход: отыскать сам замок и попасть внутрь.

В повисшей тишине было слышно, как упорно постукивает по яблоку волшебная палочка и как деловитым шмелем жужжит Мэри-Энн, мельтеша таблицами на мониторе. Да еще потрескивали дрова в камине и тикали часы. Лиза не выдержала и оглянулась на яблоко.

Оловянное.

Глиняное.

Резиновое.

Лиза отвернулась.

— Легко сказать — отыскать замок! — Филин залпом допил остывший кофе и сморщился от горечи. — Мы же делали все с точностью до наоборот!

— Правда, Инго, мы ведь его отпугивали… — растерянно развела руками Маргарита. — Столько оберегов у гномов в подземельях понаставили, так долго настраивали… Столько усилий и все впустую?

«Вот почему Левы нет! — догадалась Лиза. — Он пошел в Питер, поставить оберег там, ведь в Новый год у него не получилось…»

— Я бы сам с радостью не то что прогнал, а уничтожил замок, — хмуро признался Инго, — да, собственно, и собирался, а теперь вот придется приманивать, ловить и приручать.

От этих слов брата у Лизы в памяти мгновенно встала отчетливая картинка двухлетней давности: путешествие в королевство Ажурия, скованное льдом море, и Инго, который на глазах у мутаборских приспешников вызывает Черный замок, просто-напросто описав его словами…

— Инго! — она даже вскочила. — Но ты ведь его уже один раз вызывал, и он тебя слушался! В Ажурии! Ты произнес какие-то слова, и он появился. Ты их не забыл?

Инго покачал головой.

— Лизкин, я уже словами попробовал, но без толку. Вспомни, тогда я лишь создал иллюзию, а внутрь мы пробрались через дверь, открытую Мутабором. Не в словах дело. У Черного замка, может быть, и нет мозгов, но есть какое-то чутье. Тогда я ему был кто? Наследник хозяина, чуть ли не приемыш — ведь Мутабор готовил меня себе в ученики… хоть и просчитался.

— Как это в ученики? — Маргарита вскинула голову. — Впервые слышу.

— А так, — просто ответил Инго. — По-моему, Мутабор все эти двенадцать лет проверял меня на прочность… своими способами. Но не о них речь. Время от времени он начинал меня убеждать, какой я талантливый и какой бы замечательный помощник мог из меня получиться, если я пожелаю. Дескать, и замком управлять он бы меня научил. Все твердил: «Это не страшно, что ты не музыкант, мой мальчик, выучиться можно, руки у тебя хорошие, замечательные руки», — и за руки брал. Бр-р, до сих пор вспоминать противно.

Лизу тоже передернуло — она вспомнила, как Изморин брал ее ледяными пальцами за запястье, а потом и того хуже — грозился сломать руку Маргарите. А Филин неожиданно фыркнул и сказал:

— Видно, у него это было любимое присловье. А ученики и руки — больная тема. Он в Амберхавене, после того, как я отказался у него учиться, направо и налево всем шипел: «Да что может этот русский, у него не руки, а клешни!»

Лиза покосилась на Маргариту и с удивлением увидела, что та пристально смотрит на собственные пальцы и шевелит губами. Что это с ней?

— Двадцать процентов комбинаций отклонено, — звякнув, сообщила Мэри-Энн, и все вздрогнули. — Продолжать работу?

— Да! — бросил Филин через плечо и обратился к Инго: — Раздавить тебя Мутабор не раздавил, но замок в тебе наследника уже не видит, ты же вроде сам говорил?

— Теперь замок меня боится, — кивнул Инго, — я ведь убил его хозяина и собирался уничтожить его самого. Он это чует. Да, нам теперь это страшно некстати, но, простите, переубедить его я не берусь. Внутри замка я, может быть, как-то и сориентируюсь по старой памяти, — Инго дернул плечом, — но вызвать его не смогу.

— Если замок тебя не слушается, значит, надо его выманить другим способом! — вскинулась Марго, очнувшись от оцепенения.

— Обереги в Радинглене снимать нельзя, иначе замок начнет продираться из-под земли на поверхность и разрушит город. Отпадает. — Инго повертел в пальцах ложечку. — Надо отрезать ему все пути, кроме одного, и караулить — как мышь у норки.

— Зеркало Гарамонд разбил, — напомнила Лиза. — А картина теперь молчит и не меняется. Ну, Костик! — не сдержалась она.

— А где он, собственно? — спохватился Филин. — Его без присмотра оставлять нельзя.

— Как только вы меня разбудили, я отправил Константина за Конрадом-старшим, — ровным будничным голосом сообщил Инго.

— Он-то нам зачем?! — мгновенно вскипел Филин. — Предателя допрашивать? Если он что-то знает, почему раньше молчал?

В глубине души Лиза была с Филином согласна. Но ничего не сказала.

— Не допрашивать, а расспрашивать, — поправил волшебника Инго. — А молчал он по моей просьбе. Я не хотел никаких напоминаний о замке — мне ведь незачем было знать, как им управлять, наоборот, я старался все это забыть как страшный сон. Послушайте, Конрад бесценный свидетель! Он как-то ухитрился пробраться за мной в замок, когда я попал в плен. За ним не следили, взаперти не держали, — Инго помешкал и продолжал, тщательно подбирая слова, — и никакие мутаборские чары на него не действовали, так что соображал он отлично, круглые сутки. И хотя он превратился для маскировки в саламандру, абсолютной памяти его это не лишило.

Филин яростно фыркнул.

— Филин, неужели вы не понимаете, что сейчас не до гордости и не до раздоров? — перевел глаза на Лизу и добавил: — Ко всем относится.

Лиза устыдилась и потупилась. В самом деле, какая разница, кто именно отыщет дорогу в замок, если благодаря этому получится добыть яблоко для Бабушки!

— Отлично, будем зависеть от Конрада, — сквозь зубы сказал Филин.

— Почему обязательно от Конрада? — звонко спросила с порога Цветочной гостиной фриккен Бубендорф. — Я тоже кое на что гожусь! — Она победоносно помахала в воздухе каким-то листочком.

— Что это? — Инго вскочил.

Фриккен Бубендорф, покосившись на яблоко и волшебную палочку, грациозно уселась в кресло и налила себе кофе в тончайшую чашечку.

— Пока что всего лишь набросок, — слегка запинаясь от волнения, сказала она. — Задали вы мне задачку, Инго! Но если кое-что проверить и подправить, у нас получится… — Амалия помолчала, подбирая слова попроще, — скажем так, формула-приманка для Черного замка. По ней можно будет выстроить замку такие условия, чтобы он появился. Акустические колебания… впрочем, это долго объяснять.

— Вы хотите сказать, нужно будет сыграть музыку-приманку? — Марго села очень прямо и с интересом посмотрела на листок.

— Что-то в этом роде, — кивнула Амалия. — Вы быстро схватываете, Маргарита! Ведь Мутабор был прежде всего музыкантом, и, подозреваю, нет, уверена — замок управляется музыкой.

У Марго вдруг сделался довольный-предовольный вид, и она даже потерла руки, звякнув браслетами. Лизу это насторожило — Маргарита была не из тех, кто расцветает от комплиментов.

— Но загвоздка в том, что музыку эту сначала нужно сочинить и лишь потом сыграть, а обычному человеку вряд ли по силам достичь уровня Мутабора — и в том, и в другом… — с сомнением произнесла Амалия.

— У нас трое музыкантов-волшебников, — заметил Филин. — Я, может, и не силен, а вот девочки — да, так что справимся. Давай формулу, Аль, пусть Мэри-Энн подумает.

— Недостаточно оперативной памяти для выполнения одновременно двух задач такой сложности, — не прекращая жужжать и пощелкивать, недовольно заявил компьютер, продолжая превращать яблоко в берестяное, соломенное, янтарное. — Возможен сбой в программе, а тогда придется начинать все с самого начала.

Посовещавшись, решили не рисковать.

Яблоко в розетке стало нефритовым, потом сусально-золотым, потом пластмассовым — в лимонно-клубничных разводах, каких в природе не встречается.

— Фриккен, но почему мутаборская музыка нам не по плечу? — уязвленно спросила Маргарита. — Конечно, он во всех своих личинах сочинял и играл неимоверно сложную музыку, он же был великий музыкант и композитор, по-моему, ему вообще в двадцатом веке равных не было, однако…

Инго поднял голову, в упор поглядел на Маргариту, и зеленые его глаза стали холодными и пристальными.

— И нечего на меня так смотреть! — вспылила Маргарита. — Да, мне про него интересно, и всегда было интересно, и я не вижу в этом ничего постыдного! Я знаю, знаю, что Притценау сам себя превратил в колдуна и причинил вам много горя, но ведь ты же не будешь спорить, что он был гений? Одного не понимаю, зачем ему понадобилось становиться доппельгангером? Он ведь и так столько успел в жизни! Написал такую великолепную музыку, завоевал такую славу! Зачем, спрашивается, было жадничать — зачем ему потребовались бессмертие, всемогущество, власть над миром, Черный замок?!

— Мы, к счастью, никогда этого не поймем, — суховато остановила ее Амалия. — Но к чему вы клоните, Маргарита?

— К тому, что мы уже однажды справились с его гениальной музыкой! Сможем и во второй раз! Не верите? — азартно спросила Маргарита.

— Тогда вы всего лишь вывернули ее наизнанку и подчинили себе. А придумать с нуля… или восстановить — задача не из легких. — Амалия покачала головой. — Для этого понадобится встать на место Мутабора, — она поежилась, точно от холода.

— Как — на место? — глаза у Марго загорелись.

— Надеюсь, что не буквально, — откликнулась Амалия. — Хотя кто знает… Возможности доппельгангера намного превосходят человеческие. Вы видели его пальцы? Длинные, гибкие, такими можно на клавишных одной рукой взять две октавы, да и на скрипке что угодно сыграть, и на виолончели…

— А откуда тебе известно, как выглядел Мутабор? — вскинулся Филин.

— Из ваших общих рассказов, — ответила Амалия и резко звякнула чашечкой о блюдце.

Марго, услышав про две октавы, тотчас растопырила пальцы и принялась что-то прикидывать. Она так разволновалась, что кусала губы.

«Руки Мутабора… руки Инго… Нет, ничего не понимаю!» — подумала Лиза, которая дорого бы дала, чтобы проникнуть в мысли Маргариты.

— Я не хочу вас обескураживать, — извиняющимся тоном сказала Амалия, — просто предупреждаю, что выманить Черный замок будет трудно. Вы ведь не доппельгангеры.

— Э-э-э… здравствуйте! — несмело произнес с порога знакомый бархатный баритон.

К удивлению Лизы, старший Конрад нерешительно топтался на пороге, как двоечник в кабинете у завуча. Даже багряный шарф, обычно развевавшийся у него за плечами независимо от погоды и сквозняков, сейчас уныло обвис.

Из-за отцовской спины вынырнул Костя.

— Вот, доставил, — объявил он и плюхнулся на стул между Лизой и Марго, нарочно подальше от отца.

— Представляешь, только я с Мостика вышел — смотрю, идет! — жарко и сердито прошептал Костя на ухо Лизе. — Я, говорит, прогуливаюсь! А еще врал, будто Мостик его сюда не пускает! Сам себе опалу придумал, развел драму на пустом месте!

Лиза цыкнула на младшего дракона, потому что Филин уже бомбардировал старшего вопросами.

— Расскажи-ка нам, Конрад, как ты в свое время проник в Черный замок? Где там вход-выход, как туда попасть? Ты ведь все помнишь? Может, видел, как Мутабор управлял замком?

Конрад оторопел и даже втянул массивную седеющую голову в плечи.

— Садись, Конрад, не стой как чужой, — спокойно предложил Инго. — Побеседуем. От меня проку оказалось мало, теперь вся надежда на тебя.

— Нам сейчас срочно нужно узнать, как проникнуть в замок, — мягко, едва ли не ласково пояснила Амалия. — Для чего, мы объясним вам потом, поверьте, причины веские. А пока помогите нам, пожалуйста.

От ее голоса напуганный Конрад распрямился и даже осмелился размотать шарф, в который прятался носом.

— Доброе слово и кошке приятно, — проворчал Филин, вопреки всякому этикету сел на край стола и придвинул поближе вазочку с печеньем: с набитым ртом проще молчать и сохранять самообладание.

Увы, Конрад не сумел сообщить ничего полезного. В Черный замок он впервые пробрался зайцем, то есть саламандрой, в кармане у господина Гранфаллона, тогдашнего министра двора, которого Мутабор задурил и запугал, но главным образом прикормил — наобещал златых гор в обмен на услуги и дал временную власть над Радингленом.

— Значит, проход в замок был прямиком из дворца? Откуда? — требовательно спросил Филин и даже привстал, будто приготовился к поискам прохода.

— Хотите верьте, хотите нет, но откуда угодно! — со вздохом ответил Конрад. — Достаточно было Мутабору потребовать Гранфаллона к себе, как проход в замок открывался за любой дверью. Представьте себе, даже из обыкновеннейшего чулана, где хранились дворцовые швабры!

— Гранфаллон меня так и похитил, по поручению Мутабора, — вдруг сказал Инго. — Просто поймал в галерее, взял за руку и курлычет: «Ваше Высочество требует к себе ее величество, а господин Филин вот тут заколдованный проход придумал, чтобы по лестницам лишний раз не бегать. Не соблаговолите ли пройти со мной?» Открыл какую-то дверь, где всегда был чулан, и оказался я в Черном замке. Я потому и не рассказывал, что бесполезные сведения, — ответил он на вопросительный взгляд Филина.

— Мы же с Таль тогда весь Дворец перерыли, всех расспросили, и Гранфаллон врал как нанятой — мол, ничего не видел, ничего не слышал, и точка! — взорвался Филин и напустился на Конрада с удвоенным пылом. — Конрад, ну а потом? Как ты выбрался из замка? Ах, тоже в кармане? А про управление — не заметил?

Конрад покаянно развел руками. Костя посмотрел на него с упреком.

Нет, ответил Конрад, Мутабор никого не допускал в кабинет, откуда, судя по всему, управлял замком. Ни маленького Инго, при котором замаскированный саламандрой Конрад старался держаться неотступно, ни Гранфаллона. Более того, никто не знал, где этот кабинет. Музыка? Музыка звучала часто, но непонятно откуда — иногда казалось, что она просто веет по коридорам замка вместе со сквозняками. А еще в Черном замке имелся тронный зал, но и туда никто, кроме Мутабора, не входил.

— А что Мутабор там делал? — удивилась Марго.

— Полагаю, восседал на троне, — пожал плечами Конрад. — Вероятно, правил замком.

— Зачем столько всего — и тронный зал, и кабинет? — чуть слышно пробормотала себе под нос Маргарита. — Что-то тут не то…

— И это все, что ты запомнил о замке?! — Филин был вне себя.

Конрад потупился. Больше никакими ценными сведениями он не располагал, разве что неоднократно слышал, как Мутабор учил Гранфаллона, о чем говорить околдованным радингленцам пышные речи.

— Если это принесет хоть малейшую пользу нашему общему делу, я готов повторить их слово в слово, — осмелев, предложил он.

— Тьфу! — только и сказал Филин. — Последняя надежда, тоже мне. Пользы от твоей абсолютной памяти…

— Минуточку, — остановил его Инго. — В этой навозной куче все-таки может найтись жемчужина. Конрад, а правда — как Мутабор собирался объяснить народу, что посреди Радинглена появится такая махина, Черный замок?

«А может, в этих речах и вправду было зашифровано какое-то объяснение, как Черный замок соединяется с Радингленом? — в душе у Лизы затеплилась надежда. — Вдруг оно нам пригодится?»

— Королевский дворец будет перестроен и его самую высокую новомодную башню будет видно со всех концов Радинглена. Ибо городу надо расти, развиваться и меняться к лучшему, — как во всех цивилизованных королевствах , — на одном дыхании выдал дракон.

Лиза чуть не сказала «тьфу» на манер Филина. Марго сдавленно хмыкнула, и только тут Лиза заметила, что весь общий разговор Маргарита с самого начала записывает на свой смартфон — интересно, зачем? Что она такое задумала?

— Нет, эта ниточка никуда не ведет, обычное хорошо оплаченное словоблудие. Спасибо, Конрад, — поблагодарил Инго. — Выпей кофе. Кто еще мог знать секреты Черного замка? — Он посмотрел куда-то в окно, где висели серые утренние сумерки. — Погоди-ка, Конрад, а ты не встречал в замке никого из мутаборских соратников? Я — нет, но, может, тебе при твоей свободе передвижения кто-то попадался?

Конрад замер, не успев поднести чашку к губам.

— Или лучше скажи-ка нам, — перехватил инициативу Филин и грозно прищурился, — ты ведь не забыл день нашествия? Ты видел, с кем именно Мутабор пришел в город?

— Пожалуйста, вспомните! — не выдержала и Лиза. — Гарамонд-младший сказал, что в тот день Мутабор остановил время и что вы… что вы зависли в небе. Вы их видели?

Филин нетерпеливо махнул рукой:

— Впрочем, что толку вспоминать мутаборских приспешников — ведь они все погибли! И Ангст, и Штамм, и Коракс… — он загибал пальцы, а Костик старательно кивал.

— Н-н-нет… — Старший Конрад потер лоб, точно у него вдруг разболелась голова. — Погодите, не торопите меня, я пытаюсь вспомнить…

«Что значит — пытаюсь? — насторожилась Лиза. — У драконов абсолютная память! Если видел, то не забыл бы!»

Инго, кажется, прочитал ее мысли — в глазах у него засветилась догадка.

А Филин запнулся и обвел всех взглядом.

— Неужели был кто-то еще? И он остался в живых?

Глава 12, в которой у Лизы лопается терпение

— Ширмы! — вдруг воскликнул Инго. — Ну конечно! Как хорошо, что Богданович меня предупредил!

— Какие такие ширмы? — удивилась Лиза, которая тоже, как ни ломала голову, не могла вспомнить, сколько приспешников было у Мутабора и с кем именно Инго и она когда-то сражались в Ажурии и в Черном замке. Коракса, который неожиданно принял их сторону, она не забыла — такое не забывается. Страшного Ангста и скользкого Штамма тоже. Но остальных… сколько их было? И были ли они вообще?

— Ширмы — это уникальное заклятие, которое заставляет напрочь забыть того, кто навел эти чары, пока не увидишь его лицом к лицу. — И Инго рассказал, какой скандал недавно разразился на Магическом факультете из-за кражи редкостного заклятия.

— Значит, кто-то его выкрал, а кто-то перекупил и заколдовал нас… — с досадой сказал Филин. — Ловко!

— Контрабанды и кражи? Ничего себе Магический факультет! — во всеуслышание поразилась Марго. — Хорошо хоть, что не смертоубийства…

— В Амберхавене всякое случается, как и везде. И кражи тоже, еще и не такие! Чего стоил один скандал с Белой книгой! — резко ответила Амалия. — Не идеализируйте университет!

Инго усмехнулся каким-то своим невеселым мыслям.

— А это точно именно ширмы? — вдруг спросила Маргарита. — Существует ли способ проверить? Ведь тут все волшебники, давайте выясним, что за чары, тогда их можно и расколдовать!

— Раз уж даже драконы с абсолютной памятью и то ничего не помнят — значит, точно ширмы, — отозвался Филин. — И нам еще крупно повезло, что среди нас Инго, который умудрился не забыть, как о них упоминал Богданович…

— Иммунитет к чарам, должно быть. С детства, — мрачно предположил Инго. — Спасибо Мутабору, натренировал.

Лиза заметила, что Маргарита нахмурилась и явно хотела что-то спросить, но смолчала.

— Маргарита права, давайте удостоверимся, что мы имеем дело именно с ширмами, — предложила Амалия. — Заклятие не только наводит забывчивость, оно еще вызывает ложные воспоминания, которые заслоняют подлинные. Потому-то его и назвали «ширмами». Способ проверить прост. Пожалуйста, попробуйте по очереди вспомнить того, кто нам нужен. — Она кивнула Инго, будто учительница на уроке. — Начните вы.

— Мне кажется, это был какой-то щеголь… — без особой уверенности начал Инго. — Как живой перед глазами, надо же… Даже галстук в павлинах помню.

Амалия удовлетворенно кивнула и сделала дирижерский жест в сторону Лизы. Та мучительно наморщила лоб.

Ангст, Коракс, Штамм… Штамм, Коракс, Ангст… Кто еще? Мужчина? Женщина? Может быть, вообще какой-то зверь или чудовище? От бесплодных попыток вспомнить непонятно кого ощущение возникло омерзительное — будто кто-то пролез в память и хорошенько прошелся там ластиком. И на пустом месте нарисовал какой-то силуэт…

— Наоборот, не щеголь, а бродяга, весь в лохмотьях, в черном… — вырвалось у нее.

Когда черед дошел до Кости, тот твердо заявил, будто четвертым злодеем была блондинка с тремя пистолетами. И смущенно потупился.

Филин вспомнил седовласого старца с посохом, в синем со звездами.

— Да нет же, Филин! — тотчас возразил Инго. — Как вы могли забыть! Старец — это иллюзия, которую им предъявил для отвода глаз Коракс и тем уберег вас от верной гибели! И ты, Лизкин, тоже путаешь, в черном был Коракс!

— Достаточно! — Амалия постучала карандашом по столу. — Вот видите, воспоминания не сходятся, еще немного, и вы бы перессорились. Значит, точно ширмы, и расколдовать их можно, только если найти того, кто навел чары. Замкнутый круг. Этот человек очень хотел от вас спрятаться.

— Как Мутабор, — вдруг сказал Инго. — Недаром мне бросилось в глаза, что все статьи о том, будто Сада нет и найти его невозможно, все как одна написаны уже после смерти Притценау, в конце восьмидесятых. А до этого Сад был такой непреложной данностью, что никому и в голову не приходило его исследовать. Кому надо было о нем знать, тот знал. Это потом его забыли даже Хранители!

— При чем тут Мутабор? — не вытерпела Лиза. — Мы про ширмы говорили! Про его помощников!

— Ширмы нам все равно не преодолеть, — расстроенно откликнулся Инго. — А Мутабор при том, что он заметал следы. Раз не получилось завладеть Садом — он хотя бы сделал так, чтобы сам Сад закрылся и чтобы в него перестали верить. Ведь если не веришь, то и искать не попытаешься… — сбивчиво, взволнованно говорил он. — Не стало Мутабора — и Сад смог приоткрыться, сначала мне, потом Леве. Ненадолго, но смог! И на картине проступил.

— Значит, теперь все козни Мутабора вскроются? — Амалия сузила глаза. — Это хорошо! Ведь нужно еще отыскать того, кто когда-то помог ему превратиться в доппельгангера, кто открыл Белую Книгу — не сам же он это сделал!

— Аль, ну какое это сейчас имеет значение? — страдальческим голосом спросил Филин.

— О-о-о, еще какое, — с неожиданным охотничьим азартом поддержал Амалию старший Конрад. — Пусть, наконец, все разъяснится ко всеобщему облегчению! Взялись карать преступников — так карайте всех!

Сейчас перессорятся, рассердилась Лиза. Нашли время! Хорошо хоть Костик не встревает… и Марго. Кстати, а чем они заняты?

Костик сверлил отца негодующим взором, но одернуть не смел, а Маргарита…

Маргарита, пока все отвлеклись, привстала, навела свой смартфон на листочек, который Амалия положила на кофейный столик, и проворно нажала какую-то кнопку. После чего быстро села на место.

Сфотографировала! Как завзятый секретный агент — важные документы! Спрашивается, зачем, ведь все равно ей, Маргарите, поручат возиться с этой формулой, больше-то некому…

— Сорок процентов заклинаний отвергнуто, — объявила Мэри-Энн. — Продолжить попытки?

— Ох, даже и не знаю… — Инго посмотрел на Филина, а тот глянул на часы и скомандовал:

— Лизавета! Сбегай проверь, приготовили ли комнаты, и собирайся — нам через час встречать Бабушку на набережной.

Лиза, стиснув зубы, покорно поднялась. Внутри все бурлило и кипело от обиды. Отсылают вон, будто маленькую. Марго, небось, сейчас покажет класс — сочинит из формулы мутаборскую музыку или еще какое-нибудь акустическое чудо! А она, Лиза, ни на что не годится, только на посылках бегать.

Она метнулась к кофейнику, плюхнула себе полчашки остывшего кофе, залпом выпила его прямо без сахара и поплелась к выходу. Во рту было горько, на душе — погано.

Лиза успела еще услышать, как Инго обратился к компьютеру:

— Мэри-Энн, ты сможешь сейчас приостановиться с яблоком, а потом продолжить с этого же места? Мы с фриккен Амалией попробуем обработать формулу, — сказал он уже всем остальным. — Иначе нам этот клубок загадок никогда не размотать…

Лиза как раз прикрыла за собой дверь, но на слове «клубок» замерла как вкопанная.

Прислонилась спиной к расписным дверям, изукрашенным розами. Глаза сами собой уперлись в прожженный портрет.

Почему-то ей вдруг вспомнился клубочек, который Амалия заколдовала несколько дней назад. И что-то очень важное, что взрослые не договорили сейчас. Ну конечно, про ширмы!

Инго сказал, что спрятавшегося злодея найти невозможно.

А еще Инго с помощью клубочка пытался узнать, где мама и папа.

Тогда волшебство не сработало, и Амалия расстроилась. Но теперь ясно, почему не сработало! Это Мутабор запечатал вход в Сад!

А вот если взять клубочек и задать ему задачу — преодолеть заклятие ширм? Отыскать дорогу к тому, кто знает, как приманить Черный замок?

Лиза даже приосанилась. Вот, она тоже кое-что может — да такое, до чего и Мэри-Энн не додумалась! И взрослые хороши — упустили такую простую мысль! Надо срочно их ошарашить, и тогда мы все быстро возьмем клубок и найдем Кого Надо, а дальше уж все завертится! Вдруг получится быстрее, чем считать формулу или колотить яблоко волшебной палочкой? Ну вдруг?!

Лиза уже взялась за ручку двери, но тотчас отступила на шаг.

Взрослые все время дают ей понять, что она маленькая и глупая. Настойчиво и упорно.

И поэтому делиться с ними блестящей идеей — слишком жирно будет.

Гордость и накопившаяся на всех обида шипели Лизе в оба уха: идея твоя, и победа тоже будет только твоя. Бабушку спасешь ты и только ты. Сделай все сама.

Попроси у Маргариты еще один клубок. Нет, лучше у Амалии — тот самый, он уже волшебный, а заколдовать новый у тебя вряд ли получится.

Лиза отступила еще на шаг. А потом развернулась и, вздернув подбородок, зашагала прочь от Цветочной гостиной.

Хорошо, попросит она у взрослых клубок, и что?

Опять окажется, что почему-то что-то там нельзя, опять никто никуда не пустит…

Вот что, решила Лиза, не буду я никакого разрешения просить. Вон Маргарита сфотографировала листочек Амалии и ни у кого не спрашивалась.

Возьму клубок сама и попробую найти… Того, Кого Надо. Бабушка приедет без меня, это плохо, но ведь здесь Инго. И Филин.

Зато я вернусь с победой.

* * *

Через пять минут, оглянувшись по сторонам и убедившись, что в галерее безлюдно и даже домовых на горизонте не видать, Лиза вышмыгнула из комнаты Амалии, которую поселили совсем рядом с Цветочной гостиной.

Клубок Амалия не прятала. И дверь не запирала.

«Я потом всем все объясню, они мне еще спасибо скажут!» — убеждала себя Лиза, чтобы заглушить голос совести. Потом на секунду задумалась. Ей казалось, что глаза всех статуй и портретов устремлены прямо на нее. От этого становилось не по себе. Теперь надо как можно быстрее убраться отсюда, одеться, выйти куда-нибудь в парк, подальше от дворца, и попробовать запустить клубок.

Но убраться она не успела — из Цветочной гостиной выбежала Маргарита.

— Лиз, ты не обиделась, а? — участливо спросила она, заглядывая Лизе в лицо. Под ее внимательным взглядом Лиза чуть было не растаяла и не выложила все как есть, но вовремя обуздала себя и сдержанно ответила:

— Нет-нет, просто ты же слышала, Филин велел поскорее, а то я всегда копаюсь.

— Да? Ой, какая жалость, у нас там получилось настоящее открытие! — заторопилась Маргарита, победоносно сияя глазами. — Погоди, я тебе сейчас в двух словах… я тебя провожу, — добавила она, поскольку Лиза ускорила шаг, стремясь как можно быстрее скрыться с места преступления. — Мы заложили в компьютер формулу, и я почти придумала для вашего замка удочку! Амалия права, Мутабор у себя в замке всем управлял музыкой.

Лиза даже ухом не повела на оскорбительное «вашего замка» и не сбавляла ходу и, но и Марго не отставала.

— Так вот, музыку, которую замок слушается, человеку не сыграть, тут Амалия тоже все угадала! — частила Маргарита. — Получается, что играть непременно должен один человек, не оркестр. Но частоты в мутаборской музыке такие, что человеческим ухом не услышишь, и мелодия непонятная — неясно, как и на чем ее играть. Я ломала голову, ломала, и тут Амалия как скажет про пальцы! Я сначала подумала — может, у Мутабора получилось, как у Рахманинова? Ведь Рахманинова раньше почти никто играть не мог, техники не хватало, и, кроме того, руки у него были огромные, он мог преспокойно растопырить пальцы на две октавы… Но потом и его играть научились. — Марго вдруг умолкла и посмотрела на свои пальцы, как уже делала раньше, в Цветочной гостиной. Глаза у нее внезапно сделались отсутствующие. — Руки… что-то я еще хотела… нет, забыла…

«Если она думает вслух, то зачем ей я? — внутренне возмутилась Лиза. — С тем же успехом можно беседовать со стенкой!»

— Ладно, потом. — Марго отмахнулась от собственных мыслей. — Слушай дальше, ты поймешь лучше всех остальных. Я вспомнила про Рахманинова, а потом меня как стукнуло: раньше ведь не было синтезаторов! А на синтезаторе можно сыграть все что угодно! Скорее всего, Мутабор, возводя замок, даже представить себе не мог, что они появятся! А теперь я забила все догадки в Мэри-Энн и она считает заново!

Из всей этой хитроумной научно-музыкальной путаницы Лиза поняла примерно половину — и еще поняла, что Марго удалось-таки выпендриться перед Инго и остальными, и ее захвалили, и за Лизой она наверняка выскочила вовсе не потому, что встревожилась, а чтобы похвастаться. Несмотря на внутреннее кипение, Лиза вежливо спросила:

— Может, помочь чем?

— Нет, — помотала головой Марго, — скрипач не нужен, хватит меня и синтезатора.

Ну и пожалуйста, решила Лиза, не хотите, как хотите. Вот что, я ее тоже похвалю, для отвода глаз и чтобы отстала.

— Вот видишь, как хорошо! — с тщательно подделанным жаром воскликнула Лиза. — Здорово придумала, молодец. Ну, пока. — И она кинулась прочь.

Марго даже не посмотрела ей вслед — она задумалась о чем-то своем.

— Маргарита! — раздалось у нее за спиной, и в галерею вышел Филин. — Можно тебя на минуточку? Вопрос есть.

— У меня к вам тоже! — с готовностью откликнулась Маргарита.

Лиза этого уже не видела и не слышала — она перевела дух, только когда галерея и Цветочная гостиная и комната Амалии остались далеко позади. В каком-то полутемном коридорчике, который не самым парадным ходом вел в дворцовый парк, Лиза наконец притормозила и собралась с мыслями.

Ничего-ничего, посмотрим, кто быстрее доберется до цели — вы со своими формулами и нотами или я со своим — да, со своим! — клубком.

Сейчас она запустит клубок.

И он приведет ее прямиком к тому, кто знает, как попасть в Черный замок.

И этот кто-то наверняка очень опасен.

Значит, браться за такое дело безоружной — просто глупо. А какое у нее, Лизы, есть оружие? Если уж придется сражаться, то музыкальной магией. Лиза пошевелила на пробу рукой — кисть побаливала от вчерашних старательных упражнений. Так, значит, сбегать наверх, к себе, и взять Виви… или нет, лучше волшебную скрипку. Перестраховка не помешает. Ведь неизвестно толком, с кем предстоит встретиться лицом к лицу.

Глава 13, в которой стрелки часов ускоряют ход, а Хранителя подстерегает неожиданность

Чего Лева никак не ожидал застать в Петербурге, так это трескучего мороза, по сравнению с которым радингленская зима, с ее пушистым снежком и сверкающими сосульками, показалась просто игрушечной и несерьезной. Стоило Леве сойти с Бродячего мостика на обледенелую набережную Карповки, как в лицо ему ударил обжигающе-холодный ветер, а глаза заслезились. К тому же под ногами в основном был лед — бугристый, коварный, да еще и припорошенный снегом. Лева замахал руками, силясь удержать равновесие, и пожалел, что не прихватил из Радинглена трость — ведь была же у него там трость, гномский подарок, удобная, солидная, и ручка в виде драконьей головы! Но восьмиклассник со старинного вида тростью выглядел бы нелепо, подозрительно и привлекал бы ненужное внимание — то ли дело восьмиклассник, который прихрамывает: подумаешь, шлепнулся на гололеде или подрался где-то. К счастью, никто Леву особенно и не рассматривал: денек был сумрачный, да и похолодало так, что хотелось поглубже спрятать нос в шарф, а щеки — в воротник, поэтому редкие прохожие спешили по своим делам, не оборачиваясь.

«Время и обстановка выбраны идеально, или, как выразился бы Костик-До-Линьки, просто супер-пупер», — с хмурой гордостью подумал Лева, стиснул зубы и, осторожно присматриваясь, куда ступить, двинулся по ледяным буграм и колдобинам. Приходилось хвататься за водопроводные трубы и за стенки и вообще за что попало. И к тому же в голову лезли не самые приятные мысли, и, как Лева их ни отгонял, они упорно возвращались.

Лиза зря на него дуется. Он ведь не рассказывает о своих делах не из вредности, а чтобы ее зря не пугать. Если заикнуться, что творится под землей, Лиза запаникует. Зачем же ее расстраивать? Ей сейчас и так несладко приходится! Лева и с Марго слово взял, что она ни словом не обмолвится про отвратительные — вспоминать и то муторно — следы, оставленные Черным замком под землей. А также про то, сколько гномов уже пострадало, пытаясь справиться с чарами, которые источали эти следы. Кое-кто опасно заболел, кое-кто попросту окаменел, как когда-то у заколдованного Мутабором водопада. И к жизни сородичей не вернешь.

В любом случае, надо как можно скорее уничтожить следы замка, островки морока, прогнать сам замок, и одним гномам это не под силу — тут и Хранитель должен потрудиться, и волшебники. Кстати, хотя Маргарита волшебницей и не была, но ее помощь и советы гномы приняли с благодарностью, — Подземный народ очень уважал тех, кто понимает в акустике и в механизмах, а Маргарита в них, как выяснилось, разбиралась превосходно, так что помогла усовершенствовать добрую половину оберегов против Черного замка, которые напридумывал совместно с гномами мастер Амальгамссен.

Ничего, сказал себе Лева, вот расправимся с замком, а там уже можно будет объясняться с Лизой.

Лева заранее решил — домой не заглядывать. С хромой ногой даже маму, которая кое-что знает про Хранительские секреты, не уговоришь отпустить его, Леву, по неотложным делам. Маме не докажешь, что ходить совсем не больно, просто утомительно и неудобно.

Поэтому от набережной Карповки Лева двинулся не на Пушкарскую, к своему дому, а по Каменноостровскому проспекту в сторону Троицкого моста. В кармане он сжимал злосчастный сувенирный магнитик с Исаакием и Петропавловкой, который ему так и не удалось схоронить в карельском лесу в новогоднюю ночь. Фриккен Амалия, конечно, не виновата, что подобрала магнитик — откуда ей было знать, что это отманка, которую Лева не успел закопать! Черный замок по-прежнему угрожает Петербургу, и надо его отпугнуть, но вот только времени теперь в обрез, за город ехать некогда, поэтому придется перепоручить дело надежным посредникам. Правда, общаться с ними — удовольствие еще то, но для дела можно и потерпеть.

Где же нужный дом?

Лева озабоченно повертел головой. Потом, наконец, увидел нужную арку и нырнул в давно намеченный двор. Миновал одну подворотню, другую, снял варежки, прижал ладони к стене, и прислушался, что скажут камни. Это умение, усвоенное благодаря урокам гномских сородичей, не раз выручало Леву в нужную минуту. Дождавшись ответа, Лева по всем правилам поблагодарил питерский гранит и кирпич, дохромал до третьего двора и только там остановился и огляделся.

Гарамонд объяснил, что раз не получилось спрятать магнит в лесу, надо как можно скорее закопать его поглубже где-нибудь под городом. В другое время Лева бы справился, гном всегда найдет, где спуститься под землю и где выйти, — только вот нога подвела. А просто бросить магнитик-отманку в реку или канал нельзя — в Питере, согласно амберхавенской инструкции, полагается именно закопать: в каждом городе свой ритуал.

Никого кругом не было. Лева нагнулся к полуподвальному оконцу с выбитым стеклом и тихонько свистнул. Вскоре из темноты донесся легкий перестук маленьких лапок. А потом из оконца показалось несколько острых крысиных мордочек.

Уговор, который Лева заключил с Серым народом, когда вступил в должность Хранителя, оставался в силе. Правда, во время достопамятного появления Мутабора в Петербурге местные крысы умели говорить и ходить на задних лапах, а теперь разучились — к счастью, тогда мутаборского колдовства хватило ненадолго! Зато с тех пор они стали неплохо понимать человеческий язык. И знал об этом только Лева.

Он учтиво поздоровался и подробно растолковал крысам, какое поручение привело его к ним. Потом показал серым зверькам магнит, держа его кончиками пальцев, чтобы невзначай не дотронуться до собеседников. Крысы, подергивая носами, обнюхали магнит, сомкнулись нос к носу и принялись попискивать — совещались. Затем одна из крыс села на задние лапки, а передние протянула к магнитику. Лева вложил его в лапки крысе, она тотчас опрокинулась на спину, хвостатые сородичи подхватили ее и потащили прочь.

Ну конечно! Так крысы воруют яйца, вспомнил Лева. Одна обхватывает, чтобы не разбилось, а прочие ее тащат. Ай да Серый народ! Поняли, что отманка — штука ценная!

— И смотрите, непременно закопайте! — крикнул он вслед крысам.

Выпрямившись, он посмотрел на часы. Итак, совсем скоро путь в Петербург Черному замку будет перекрыт.

* * *

У себя в покоях Лиза вооружилась волшебной скрипкой и возблагодарила судьбу за то, что колдовской инструмент давным-давно хранится у нее — чтобы не бегать за ним каждый раз перед уроком у Филина, — а не в Сокровищнице, которую может открыть только дракон. Иначе пришлось бы брать в сообщники Костю, а тогда прощай, секретность! Бережно уложив футляр с серебряными застежками на софу, Лиза принялась торопливо собираться. За какой срок клубок сделает свое дело? Кто его разберет! Она решила быть готовой ко всему: обмотала шею шарфом и натянула на ноги, под джинсы, веселенькие гетры Маргаритиной вязки — так все-таки теплее.

Лиза обежала взглядом свой будуарчик — на столе все еще лежал забытый учебник, неподобающе распластанный переплетом кверху. Какие уж тут уроки! Рядом с учебником сиротливо притулилась тетрадка — школьная, по литературе, с задумчивым Пушкиным на обложке, — и надкусанная плюшка. Лиза вздохнула и сунула плюшку в карман — неизвестно ведь, сколько пар железных башмаков предстоит стоптать, пока клубок приведет к цели, так хоть не придется каменные хлебы глодать. Кстати о башмаках, чуть не забыла, в панике подумала она, опустив глаза на уютные домашние туфельки, и решительно переобулась в крепкие зимние ботинки. Застегнув пуховичок и прихватив скрипку, Лиза самыми окольными путями выбралась в дворцовый парк — то и дело оглядываясь, прячась за портьерами, когда мимо пробегала деловитая горничная или сосредоточенный домовой.

В парке оказалось очень тихо и очень снежно. Когда Лиза двинулась по аллее, в такт ее шагам под заснеженными кустами и на ветвях деревьев стали загораться неяркие при дневном свете разноцветные фонарики, бросая на сугробы салатные, клубничные и лимонные пятна. Сначала Лиза даже вздрогнула и заозиралась с перепугу, возомнив, будто за ней кто-то следит, но потом перевела дыхание и привычно обругала себя дурой и трусихой. Обыкновенное волшебство, а она, Лиза, шарахается. Вот что значит нечистая совесть! Лиза перешла на рысцу и успокоилась, только добравшись до какого-то закоулка паркового лабиринта, который с дворцовых ступеней не просматривался совсем. Здесь Лиза осторожно извлекла из кармана пушистый радужный комочек. Да, на вид самый что ни на есть обыкновенный клубок.

Она оглянулась на дворец, прекрасно понимая, что выглядит это воровато и виновато. Потом набрала в грудь колкого зимнего воздуха.

— Клубочек, пожалуйста, отведи меня к тому, кто знает, как проникнуть в Черный замок, — попросила она. — Наверно, это кто-то из бывших сподвижников Мутабора, но, если найдешь кого-то еще, кто владеет тайной, тоже хорошо, — поспешно добавила она, потому что встречаться со сподвижниками совсем не хотелось.

Клубочек завертелся вокруг своей оси, так что Лизиной ладони стало щекотно, а потом спрыгнул наземь и бойко покатился по заснеженной дорожке. Но, к счастью, не обратно к дворцовому крыльцу, где Лизу непременно бы кто-нибудь заметил, а совсем наоборот — к самому дальнему и глухому углу парка, где имелась калитка, хорошо знакомая всякому, кому случалось покидать дворец тайком. Клубок потыкался в калитку, Лиза, поудобнее перехватив скрипичный футляр, распахнула ее и вслед за клубком заспешила по крутой тропинке — то и дело оскальзываясь, шлепаясь на пятую точку и отчаянно стараясь уберечь скрипку. Вскоре клубочек вывел ее на улицы Верхнего города и бойко покатился по брусчатке, припорошенной мягким инеем.

«Куда он двинется дальше? — гадала Лиза. — А вдруг в гавань? А вдруг Тот, Кто Надо, очень далеко?! И я неизвестно когда вернусь?»

Но клубочек повел Лизу прямиком к тому самому месту, где ее в последний раз высаживал Бродячий мостик — на перекресток Трилистника, неподалеку от Горбатого моста. Шагах в двадцати от него клубочек замер на месте.

Именно здесь Лизу в последний раз высаживал Бродячий мостик.

И как это прикажете понимать?

Клубок слегка поюлил на снегу, потом вдруг подпрыгнул, как резиновый, и толкнул Лизу под коленку, — мол, что же ты стоишь столбом?

— Так, — вслух сказала Лиза. — Будем рассуждать логически, как говорит Лева. Ты хочешь отвести меня в Петербург? Тот, кто нам нужен, там?

Новый тычок в ногу. Видимо, это следует понимать как «да».

— Будь по-твоему, — сказала Лиза, подобрала клубок и, чтобы не морозить скрипку по пустякам, насвистела несколько тактов из привязавшихся «Румынских танцев», которые разучивала еще летом.

Сунутый в карман клубочек повертелся и устроился поудобнее. Лиза шагнула в знакомый золотистый туман.

На ходу она задумалась: неизвестно, как клубок поведет себя в Питере. Ведь заколдовала его Амалия, и у картины он слушался волшебницу неохотно, значит, чары получились неудачные. Может, на всякий случай подгонять клубок музыкальной магией? Скрипкой? Свистом? Пением? Но Инго просил его обыкновенными словами…

Задача найти Того, Кого Надо — сложная. А сама Лиза не словесник. Словесник бы что-нибудь сочинил на ходу. Попросил бы: пожалуйста, клубочек, дружочек, окажи услугу. Дружочек — конечно, звучит ужасно приторно, но все равно надо же его похвалить, чтобы ему приятно было, подумала Лиза, натягивая шарф до самых ушей.

И в этот самый миг сумбур в Лизиной голове внезапно прекратился, а вместо него отчетливо, как мелодия, повторилось «клубочек-дружочек».

Рифма!

В этом забрезжило нечто многообещающее. Вообще-то Лиза в жизни не написала ни одного стихотворения и всегда страшно конфузилась, когда Инго, Лева и Маргарита увлеченно играли в буриме со взрослыми или сами по себе и звали ее присоединиться. Но тут слова сами полезли в голову, расталкивая друг друга. «Катись-катись, клубочек, веди меня, дружочек, ты к цели прямиком» — прозвучало в голове у Лизы словно бы само собой.

Лиза ускорила шаг. В голове сами собой стучали, толкались, бормотались строчки, и она едва успевала их запоминать, а мостик все не кончался и не кончался, а строчки все нанизывались и нанизывались, как бусинки на нитку, и получалось то, чего Лиза и сама не ожидала.

«Петляй не слишком много, Прямой спеши дорогой, И не беги бегом». Оценив эту строчку, Лиза осталась очень довольна, хотя ее несколько смущала мысль о том, что пушистые шерстяные клубочки не бегают, поскольку ножек у них нет. Ладно, сойдет, зато он не помчится сломя голову, и я за ним успею. Так, интересно, а голова-то у него есть? Как у Колобка? Нет, только не смеяться, а то он, чего доброго, еще обидится. Так, о чем мы его еще просим? «Ты отыщи скорее — Что мне всего нужнее, Что мне всего важнее, Спасибо я скажу». Спасибо — это, конечно, прекрасно, но вдруг ему маловато покажется? Надо что-нибудь пообещать. Приятное. Что любят волшебные клубочки? Неизвестно. Можно как-нибудь расплывчато сказать, мол, тебя ждет награда. Как таковая. «И нафталина горы От моли от обжоры В награду предложу».

Точно! Любой клубок боится моли. Этот, наверно, не исключение. Обжора-моль — страшное дело. Как она вовремя придумалась! Что бы еще добавить? Ага, вот — а то вдруг он меня втравит во что-нибудь рискованное, у него же мозгов нет, и про опасности он понимает не больше Костика. «Прошу: не зная броду, со мной не суйся в воду, А также к тигру в пасть. Смотри, чтоб по дороге Не поломать мне ноги, Не сгинуть, не пропасть». Ничего себе, сколько набралось условий! Зато сочиняется само по себе, слово цепляется за слово, строчка за строчку. Ой, а вдруг это все звучит так, будто она, Лиза, трусиха? Не дело.

«Мне трудности не новы,

Я за тобой готова

Пройти весь белый свет.

Стишок мой неуклюжий,

но ты мне очень нужен.

И я же не поэт!»

На бегу, забыв удивиться, что Бродячий мостик сегодня почему-то такой длинный, Лиза пожалела лишь, что тетрадка с Пушкиным осталась во дворце. Записать бы стишок, а то вдруг забудется?

Но стишок стучал в голове как заведенный, и в такт ему нетерпеливо прыгал в кармане клубок, и теперь Лиза была уверена, что не растеряет ни строчки. «Ай да я!» — гордо подумала она и даже засмеялась, но в тот же миг закашлялась, потому что вместо теплого тумана в горло хлынул студеный воздух, в лицо ударил ветер с колючим снегом, и у Лизы перехватило дыхание.

Впереди сквозь завесу падающего снега проступал Петербург. Вот уже замаячили знакомые дома и огни светофоров. Лиза выскочила с Мостика на набережную Карповки и с ужасом обнаружила, что на той стороне к переходу, прихрамывая и пригибаясь от сильного ветра, приближается Лева.

Точно, он же с самого утра ушел в Питер по хранительским делам.

Вот незадача!

Лиза заметалась, но было уже поздно. Она еле успела запихнуть клубок поглубже в карман и для надежности застегнуть карман на молнию, как Лева увидел ее и помахал рукой. Тут как раз зажегся зеленый. Деваться было некуда.

— Куда это ты? — строго спросил Лева, окинув пристальным взглядом Лизину теплую экипировку и футляр с волшебной скрипкой.

Сейчас начнется, с тоской подумала Лиза, пряча скрипку за спину. Сейчас Лева будет докапываться до правды. Сейчас заметит, что с собой у Лизы не обычная скрипка, а волшебная — у скрипок разные футляры, а Лева наблюдательный. Как же увильнуть от вопросов? А вот как! Он ведь наверняка не знает, что Бабушку выписали и Лиза должна ее встречать.

— У меня… у меня внеочередной урок… — твердо сказала Лиза. — Леонид Маркович назначил, потому что в среду он не сможет.

— В такую погоду на урок? — усомнился Лева, смахивая снег с очков и шапки.

Лиза отплюнулась от пригоршни снега, которую ветер бросил ей в лицо. Да, и правда, настоящая метель.

— Ты бегаешь по своим делам, а я — по своим! — веско заявила она, приплясывая на месте и ежась от холодного ветра. — Не у тебя одного важные дела!

— Давай-ка я тебя провожу, — Лева зашел Лизе за спину и попытался забрать скрипичный футляр. — Не надо одной в пургу разгуливать.

— Нет, спасибо! — крутанувшись волчком, отказалась Лиза.

— Уверена? — подозрительно спросил Лева, явно почуяв неладное — ведь в мирных условиях он частенько провожал Лизу на уроки или встречал с них.

Лиза пришла в ужас: если Лева все-таки напросится ее провожать, все пропало! При нем клубочек не запустишь, и вообще, делиться с ним блестящими идеями неохота. Она вдруг вспомнила про открытие Инго и торопливо добавила: — Иди-иди, у Инго там такие новости про Черный замок — обалдеешь! Без тебя не разберутся! Ты, наверно, и так уже устал, иди лучше во дворец, а то замерзнешь, простудишься…

В сущности, я ведь не вру, подумала Лиза. Новости есть? Есть. Леве нужно быть в курсе? Нужно.

— Спасибо, конечно, за заботу о моем здоровье, я уже гораздо лучше, — Лева слегка растерялся.

Загорелся зеленый свет.

— Я скоро, — сказала Лиза, в глубине души совсем не уверенная в своих словах. — Так и передай.

Перебежав улицу, она посмотрела на другую сторону. Над Карповкой таял туман, и Лева уже пропал из виду. Вот и хорошо.

Она выудила из кармана клубок.

Отлично, вот пусть Лева скажет всем во дворце, что она ушла на урок. Авось поверят… Главное — выиграть время.

Лизу вдруг окатило волной паники: а вдруг стишок забылся? Но нет, коротенькие строчки послушно выпрыгнули на язык и, как только она пробормотала первые, клубок резво сиганул вперед, точно такса, почуявшая лису.

Катись-катись, клубочек,

Веди меня, дружочек

Ты к цели прямиком,

Петляй не слишком много,

Прямой спеши дорогой

И не беги бегом.

Ты отыщи скорее —

Что мне всего нужнее,

Что мне всего важнее,

Спасибо я скажу.

И нафталина горы

От моли — от обжоры

В награду предложу.

Прошу: не зная броду,

со мной не суйся в воду,

А также к тигру в пасть.

Смотри, чтоб по дороге

Не поломать мне ноги,

Не сгинуть, не пропасть.

Мне трудности не новы,

Я за тобой готова

Пройти весь белый свет.

Стишок мой неуклюжий,

Но ты мне очень нужен.

И я же не поэт!

Лиза заторопилась за клубком. Она надеялась, что согреется на бегу, но не тут-то было. Бежать приходилось против ветра, а ветер был такой пронизывающий, что Лизе казалось, будто она выскочила на улицу без пуховика. Мороз еще с утра распугал по чердакам нахохлившихся птиц и загнал в подвалы обезумевших от холода крыс. А теперь сжимал в своих ледяных ладонях деревья, будто пробовал, треснут или нет. Он водил пальцами по оконным стеклам — вот, мол, ничего вы не увидите, жители города, только мои причудливые узоры, сизое серебро, холодные завитушки. Он заглушал моторы машин, не давая им завестись, и поэтому на улицах было непривычно пустынно. А на редких прохожих он накидывался, жалил тысячами иголочек, гнал с улиц прочь, жег щеки, сыпал за шиворот и швырял в лицо снег, и люди торопливо хлопали дверями парадных, прятались по домам.

И только рыжая девочка не сдавалась и бежала, бежала вперед вопреки морозу и пурге. Она уткнула конопатый нос в шарф, но все равно от каждого вдоха ей обдирало горло, а от ледяного ветра у нее смерзались ресницы и слезы выступали на глазах, и все-таки она бежала и бежала, прижимая к себе скрипичный футляр и что-то безостановочно бормоча…

Лиза не сводила с клубка глаз, чтобы не потерять его из виду, но все-таки вскоре заметила, что он водит ее кругами и что они уже трижды обежали один и тот же квартал в районе улицы Бармалеева…

Почему они застряли на Петроградской стороне? На Петроградской, которую Лиза знала вдоль и поперек!

Неужели даже со стишком чары все равно действуют криво?!

Лиза надвинула капюшон на нос, чтобы метель не хлестала в лицо, и забормотала с удвоенным жаром. Клубок еще покрутился и попетлял возле какого-то скверика, а потом неожиданно ринулся вперед. В снежной пелене мимо размытыми кометами, огненными лентами и ниточками летели светофоры и рекламы и смазанные надписи на вывесках. Редких прохожих было даже не различить. Небо над домами стремительно темнело. Один раз над головой у Лизы возникли из снежной мглы обычные уличные часы, и стрелки на них неслись вперед с бешеной скоростью, а через секунду и часы, и дом, на котором они висели, остались далеко позади. Лиза выпростала из-под рукава свои часики — и на них стрелки тоже мчались вперед.

Наконец Лиза догадалась, что происходит: клубок просто прокручивает время, затраченное на поиски, будто на ускоренной перемотке. Мне-то кажется, будто прошел от силы час, а на самом деле уже наступил вечер!

Лизины ноги сами несли ее вперед. Кажется, раз или два она вслед за неутомимым клубочком промчалась сквозь стену, но даже не оцарапалась, только крепче вцепилась в скрипичный футляр, испугавшись за инструмент.

И когда Лизе показалось, что бежать быстрее уже невозможно, клубочек вдруг стремглав затормозил и даже откатился назад. Потом юркнул и спрятался за Лизиным ботинком.

— Ты чего? — едва дыша от усталости, просипела она, наклонившись к клубку.

Потом подняла голову, поправила сползавшую на нос шапку, да так и замерла.

Лиза стояла на улице Льва Толстого, там, где раньше были рельсы и ходил ее любимый трамвайчик, возивший крошечную Лизу и Бабушку прямиком на Крестовский остров, в Приморский парк, кормить лебедей.

Уже совсем стемнело, ветер стих, но снег валил стеной. Прямо перед Лизой, за однообразным металлическим забором, тянулись в небо заснеженные ветки — там толпились деревья больничного сада, а за ними должны были светиться бессонными огнями и сами окна больницы.

Но ничего подобного за оградой не было.

За ней, нависая над деревьями, высился Черный замок. Его было отчетливо видно даже сквозь снегопад.

Он был такой огромный, что вершины его бесформенных, как оплывшие свечи, башен упирались в небо. Лизе даже показалось, будто она видит его не целиком, а лишь какую-то часть, выступающую из мрака, будто бок гигантского корабля-броненосца с бойницами и люками. Замок темно блестел, как пролитый мазут, и уличные огни в нем даже не отражались — он пожирал и гасил любой свет. Он, наоборот, точно источал тьму, и, казалось, от него во все стороны так и расползается скользкая мгла.

Лиза попятилась и выставила перед собой скрипичный футляр — как щит. Ужасно захотелось зажать уши. Она знала — сейчас весь воздух заполнит невыносимый низкий гул, который неизменно сопровождал появление замка, и голова начнет раскалываться, и дышать станет нечем, и думать станет невозможно.

Но замок высился посреди Петроградской совершенно беззвучно.

Морок, решила Лиза и, собравшись с духом, сделала шаг вперед.

У самого основания замка в стене вдруг открылся проем, а в нем Лиза разглядела лестницу, закрученную причудливой спиралью. И по этой лестнице поднималась, уходя все дальше и дальше от Лизы… Маргарита!

Очень серьезная, сосредоточенная Маргарита, которая не видела и не слышала ничего вокруг и делалась все меньше и меньше.

— Нетушки, — вслух сказала Лиза, стараясь, чтобы голос прозвучал храбро, хотя ее никто и не слышал. — На такую приманку я не попадусь. Дудки!

Потом с нарочитым равнодушием, которое стоило ей немалых усилий, повернулась к Черному замку спиной и хотела было подобрать клубочек, но тут позади взвыла сирена.

Лиза едва не шлепнулась на асфальт.

Замок исчез, а вдоль больничной ограды ехали одна за другой две машины аварийной службы, мельтеша мигалками. В свете мигалок снегопад казался оранжевым. Из машин высыпали люди в комбинезонах, побежали, разматывая какие-то шланги и провода, к корпусам больницы. Навстречу им спешили сторожа и белые халаты. Из форточек одного из корпусов валил пар, а окна запотели. До Лизы донеслись обрывочные слова «прорвало трубу», «проклятый мороз», «эвакуировать больных» и что-то еще в том же духе.

А клубок уже уверенно катился обратно к площади Толстого, и Лизе ничего не оставалось, как последовать за ним. Теперь он двигался какими-то рывками, будто принюхиваясь. У самого дома Филина клубочек скакнул к башне — только не Филинской, а соседней, левой, если смотреть с площади.

Да что же это такое?!

На мгновение Лизе показалось, что сейчас у нее откажут ноги. Но ноги послушно зарысили вслед за клубочком. А тот потыкался в железную дверь подъезда, после чего домофон сам собой запищал и послушно сработал. И дверь отворилась.

После пробежки по Питеру да еще и встречи с Черным замком Лиза напрочь не сообразила, что перед ней чужой подъезд, а на улице, между прочим, уже темно. Она, как будто ее тянули на ниточке, шагнула в парадное.

На площадке третьего этажа клубочек замер перед одной-единственной дверью, а потом — раз! — и прыгнул Лизе в руки. Удивительно, но он по-прежнему был пушистый, сухой и чистый — ни пятнышка.

Лиза вернула клубочек в карман и решительно надавила кнопку звонка.

В глубине квартиры мелодично затренькало. Дверь распахнулась.

— Здравствуй, девочка. Тебе кого? — удивленно спросил знакомый густой голос.

Глава 14, в которой от коронованной особы требуют всей правды, а волшебная скрипка отстаивает свое мнение

А вот что произошло во дворце после того, как наследная принцесса улизнула с заколдованным клубком и волшебной скрипкой…

Когда Филин ушел встречать Бабушку, фриккен Бубендорф отправилась отдохнуть, а Костя с отцом удалились (похоже, выяснять отношения), то в Цветочной гостиной остался лишь Инго. Он сидел у помигивающего и жужжащего ноутбука и ждал. Мэри-Энн закончила очередной десяток попыток расколдовать неподатливое волшебное яблоко, и ей задали новую задачку — ту самую формулу, на которую возлагались большие надежды.

Инго смотрел на экран Мэри-Энн. По нему стремительно бежали какие-то пронзительно-зеленые графики. Колебания. Синусоиды. Мелькали цифры — наверное, частоты и амплитуды. В этом Инго совсем не разбирался, зато знал, что Маргарита чувствует себя в этих акустических волнах как рыба в воде. Кстати, а где Маргарита? Да, она выскочила из Цветочной гостиной за Лизой, но вот прошло пять минут, десять, а Марго все не возвращалась… А ведь ее помощь может понадобиться в любую секунду.

Инго в очередной раз покосился на расписные часы, украшавшие каминную полку. Циферблат у них был с хорошую тарелку, а стрелки, искусно выкованные в виде цветов на стебельках, показывали, что Марго нет уже четверть часа. В коридоре зацокали знакомые шаги, и Инго, хотя ему было совсем не до веселья, все-таки улыбнулся. Радингленские кружева Маргарита осваивала быстро, старательно и охотно, но сменить тяжелые подкованные ботинки на местную обувь наотрез отказывалась.

— Вот что, Мэри-Энн, запомни все и выключись, вздремни пока, — поспешно сказал Инго, и как раз вовремя.

Маргарита ворвалась в гостиную. Пылающая, разгневанная, тонкие темные брови сдвинуты.

— Сядь! — крикнула Маргарита, когда Инго поднялся ей навстречу. — Ты мне почему ничего не говорил? — без предисловий выпалила она.

— Скажи, почему ты мне раньше не рассказывал о себе всю правду?

— Какую правду? — удивился Инго.

— Про Черный замок! — отрубила Марго. — Про Мутабора!

— А-а-а, — протянул Инго — я все понял. Тебя огорчает, что я, оказывается, наследник Мутабора? Но я ведь объяснил — наследник не значит ученик или приемыш. Учеником он меня не сделал, не вышло, я ведь так и не согласился.

Он попытался пригладить Маргарите растрепанные короткие волосы, но она вырвалась и даже отпрянула.

— Ничего-то ты не понял! — Глаза у нее сверкали. — Я совсем о другом! Почему я только сейчас узнала про твои двенадцать лет плена в Черном замке? Про то, как Мутабор тебя давил, да не раздавил? И что за иммунитет к черной магии ты упоминал? Почему раньше молчал? — Допытывалась Марго. — Я Филина только что спрашивала, так он даже не пожелал об этом говорить!

— И правильно, ни к чему тебе подробности, — отмахнулся Инго. — Притценау нет, скоро и Черного замка, надеюсь, не будет, и тогда эта история кончится навсегда, и о ней можно будет благополучно забыть! Я бы ни за что не стал обо всем этом упоминать, если бы для дела не потребовалось. А так… Поверь, мне не о чем рассказывать, ничего интересного в плену не было.

— Опять ты про «интересное» — я тебе что, Костик? — возмутилась Марго. — Это ему чем ужаснее, тем интереснее! По-твоему, я для развлечения спрашиваю, нервы пощекотать?

Под ее упорным взглядом Инго опустил глаза. Не хочется врать, но надо. Чтобы Маргарите было спокойнее… и не только для этого. Ведь если он, Инго, хотя бы заикнется о том, каково ему было в плену, придется рассказывать все — Марго не отступится, пока не выведает. А зачем ей знать в подробностях, как Мутабор обращался с ним все двенадцать лет? Колдун ведь не просто изводил Инго ядовитыми насмешками и угрозами расправиться с Бабушкой, Филином, Лизой. Он старался сломить волю пленника, пробовал на нем самые зловещие свои чары… Но так и не заставил Инго стать его учеником. А перед самой коронацией, добиваясь покорности, заколдовал Инго в уродливого безвольного карлика. Только вот не удалась Мутабору его затея, и, похоже, именно с тех самых пор Инго не берет никакой морок. Даже «ширмы» и то не совсем подействовали. А что будет, если Маргарита обо всем этом узнает? Она такая сострадательная, еще начнет, чего доброго, его жалеть — а это не нужно, честное слово. Все, за что его можно было пожалеть, осталось в далеком прошлом, а сейчас все ждут от него важных решений и надо во что бы то ни стало казаться самым сильным.

Инго спохватился, что так ничего и не ответил на вопрос Маргариты. А она молчала — молчала как-то требовательно, ждала, что он скажет. Инго вздохнул и продолжал:

— В Черном замке было тоскливо. Безнадежно. Я ведь не знал, когда это все кончится. Еще было странно и непонятно. Скажем, пытаешься подойти к окну или к двери или просто добраться до конца коридора, а цель удаляется. Потом только обнаружил, что, если идешь вперед, а цель все дальше, надо пятиться… — Инго выдавил из себя усмешку. — Чувствовал я себя при этом ужасно глупо! Или вдруг оказывалось, что шагаешь по отвесной стене. Очень неудобно. Или вот еще: вчера ты по лестнице поднимался, а назавтра оказывалось, что она ведет вниз. Со звуками там тоже непредсказуемо… То тихо, как в вате, даже собственного дыхания не слышишь, а то, наоборот, вдруг просыпается позавчерашнее эхо — и ну по коридорам метаться. То же самое бывало и с музыкой. — Инго помолчал. — Вот сколько я тебе всего рассказал, и совсем никаких ужасов, — подытожил он. — Все, был плен и кончился! Сама видишь, я жив и здоров. Перестань делать из меня мученика!

Все это Инго говорил, глядя в окно, за которым косо летел крупный снег, а теперь посмотрел на Маргариту.

И не узнал ее — такое у нее сделалось перекошенное лицо. И вместо огромных глаз — злющие темные щелочки.

— Ах так! — разъяренно прошипела Маргарита. — А я-то, дура, думала, у нас нет секретов друг от друга! Не доверяешь! Значит, я тебе не нужна!

— Марго, ты что? — тихо спросил Инго, шагнул к ней, но она отскочила.

— Ничего! Не трогай меня! — ломким голосом воскликнула Маргарита, избегая смотреть ему в лицо. — Я тебе не нужна, Бабушка твоя меня терпеть не может, что ни сделаю, ей все не по нраву, в Радинглене твоем я чужая…

Инго никогда не видел ее такой взбешенной. Он давно уже убедился, что Марго вспыльчива, но теперь она несла оскорбленную околесицу и, казалось, нарочно растравляла в себе обиду. Ее как будто подменили! Вместо прежней Марго перед ним была какая-то вздорная истеричная девица. Прежняя Марго, чуткая, участливая, наверняка бы сообразила, что сейчас не до выяснения отношений и уж точно не до упреков в адрес больной Бабушки.

— Вам от меня только и надо было, что помощь насчет акустики! — Маргарита вошла в такой раж, что затопала ногами. — Что я тут вообще забыла?! Все, с меня хватит! Я сейчас же ухожу к папе, нет, я вообще уезжаю обратно в Кенигсберг! И не звони мне!

Инго сел обратно за стол и скрестил руки на груди.

— Как скажешь, — негромко произнес он.

Марго уже шла к дверям. На пороге она обернулась:

— Вы прекрасно обойдетесь без меня. Ввести формулу в компьютер и запустить программу — все это я сделала, а дальше справитесь. Желаю успехов!

Маргарита попыталась громко хлопнуть дверью, но створки были такие массивные, что у нее ничего не получилось.

Оставшись один, Инго тяжело вздохнул и включил Мэри-Энн. Он не понимал, что за стих нашел на Маргариту, но решил вслед не бежать и не переубеждать. Тем более что и ему было горько и обидно.

* * *

… Выбежав из Цветочной гостиной, Маргарита повела себя несколько странно. Насупленные брови разгладились, а разозленное перекошенное лицо стало просто серьезным и сосредоточенным. Маргарита стремглав промчалась по галерее, забежала к себе в комнату и стала собираться. Через пять минут вместо радингленского платья на ней уже был свитер, шарф, высокие ботинки и кожаные брюки — та самая экипировка, в которой Марго вместе с Левой совершала вылазки в гномские подземелья. Вытащила из кармана смартфон и включила. Помигивая, тот тихонько заиграл что-то монотонное. Марго с усилием улыбнулась и уверенно двинулась по дворцовым коридорам, держа попискивающий прибор перед собой. И никто — ни домовые, ни придворные, — почему-то не обратили на нее ни малейшего внимания, словно на ней была шапка-невидимка, и даже, казалось, не услышали ни шагов, ни музыки. Вот так, незамеченной, Марго и покинула пределы дворца и углубилась в подземный ход, который вел мимо Сокровищницы в гномские владения.

«Не у одного Костика память абсолютная», — с гордостью подумала Маргарита, обнаружив, что отлично помнит маршрут, по которому водил ее Лева, когда они вместе с гномами распределяли, где будут обереги от Черного замка. Правда, теперь ей приходилось идти в одиночку, местами в темноте, которую свет от дисплея почти не рассеивал.

В обширных пещерах, извилистых коридорах, под каменными сводами, на подходах к парадным залам с резными колоннами, у ворот, ведущих к кузницам и штольням, словом, повсюду, повсюду горели факелы и стояли вооруженные гномские посты. Но и Подземный народ с его острым слухом не услышал торопливых шагов Марго и приглушенного попискивания смартфона. Более того, гномы, которые, с острейшими топорами наизготовку всматривались в темноту, Маргариту в упор не видели, и она каждый раз говорила себе «вот и отлично» и торопилась дальше — мимо тех, кто охранял обереги. Время от времени она встречала и сами обереги, которые вовсе не походили ни на барьеры, ни на окопы, ни даже на противотанковые заграждения. Это были то струны, натянутые под самым потолком, точно для какой-то невероятной арфы, то медные воронки и выгнутые щиты, закрепленные под разными углами, то десятки колокольчиков, развешанных вдоль стен и тихо позванивавших на сквозняке. Кое-где она замедляла шаг, останавливалась и, сосредоточенно сдвинув брови, то подкручивала гигантские колки, спрятанные за хитро замаскированными под грубый камень выдвижными панелями, то перевешивала колокольчик на два пальца в сторону, зажав его язычок в ладони, чтобы не звякнул. При этом она тихо бормотала себе под нос: «Зря мы старались, все с точностью до наоборот!»

Однако Марго попадались не только гномские посты и обереги от Черного замка. Временами ей встречались фигуры, которые человеку непосвященному могли бы показаться на диво искусными изваяниями гномов — один замер, занеся топор, другой — закрыв лицо руками, будто его ослепил яркий свет, третий и вовсе упал на колени. Но Маргарита знала, что эти гномы еще недавно были живыми, а окаменели они, наткнувшись на зловещие следы, оставленные Черным замком в подземельях, — следы, которые для гномов превращались в смертельные ловушки, стоило лишь подойти поближе. Даже шлемы и нагрудники, изготовленные из шкуры, сброшенной Костиком, не помогали противостоять чарам. У подножия каждой такой фигуры виднелось по кружке вина, накрытой краюхой хлеба — приношения гномов погибшим сородичам. Марго отворачивалась, чтобы не видеть искаженные каменные лица, прикусывала губу и спешила дальше.

Наконец Марго добралась до развилки, которую почему-то позабыла, и на этой развилке остановилась и заколебалась. Она точно знала, что направо будет огромный круглый зал. Со слов гномов Маргарита помнила, что здесь когда-то было Святилище, а теперь — гигантский колодец, обойти который можно лишь по узкому карнизу. Именно отсюда два года назад и поднялся Черный Замок, пытаясь пробить камень и выйти на поверхность в Радинглене. Но вот что ждет ее, если свернуть влево, туда, где сводчатый коридор идет под уклон и загибается? Кузницы позади, парадные залы тоже…

— Вот бы Лизаветин волшебный слух! — громко сказала Марго, но тут же строго напомнила себе, что ей нужно в Святилище. А что там за поворотом, не так уж важно, тем более, что проход какой-то странный: оберегов перед ним нет ни одного, но эхо очень уж быстро заглохло — значит, впереди ворота, даже двойные, хотя отсюда их не видно.

Отбросив сомнения, Маргарита двинулась направо. В Святилище оказалось тихо и безлюдно. Только из огромного колодца веяло стужей — Марго почувствовала, что лицу, рукам и шее холодно. Она поняла, что где-то обронила шарф, но не возвращаться же теперь…

Прижимаясь лопатками к неровной обледеневшей стене, Марго сделала несколько осторожных шажков по карнизу, стараясь не оскользнуться. Остановилась, перевела дыхание. Поднесла смартфон к самому лицу, выключила монотонный сигнал, а потом решительно нажала какую-то другую кнопку.

И под каменными сводами закружила, как черная птица, сумрачная, завораживающая музыка. Темнота стала плотной и ощутимой, будто бархатный занавес. Марго вскинула руку со смартфоном вверх и стала ждать.

Лиза обязательно узнала бы эту музыку.

И кое-кто еще тоже ее бы узнал.

* * *

— Здравствуй, девочка. Тебе кого? — удивленно спросил знакомый густой голос.

Лиза замерла на пороге чужой прихожей.

В первое мгновение дородная дама в вишневом халате-кимоно и затейливом шелковом тюрбане на голове показалась ей смутно знакомой. Но только потому, что это накрашенное солидное лицо часто мелькало на экране телевизора именно тогда, когда Лиза включала его узнать погоду. Правда, сейчас дама растопырила пальцы, как никогда в телевизоре не делала: сушила вишневый же лак на длинных острых ногтях.

Что-то в этих ногтях было до странности неприятное.

Не ногти, а прямо когти.

— Здравствуйте, — оробев, выдавила Лиза.

Но стоило только хозяйке сделать шажок вперед, как воздух, разделявший их, шевельнулся, точно прозрачная занавесь, собрался в складки, помутнел… Через мгновение муть развеялась, и у Лизы словно пелена спала с глаз, а вишневая дама вдруг замерцала, словно изображение в испорченном телевизоре.

Заклятие ширм разрушилось.

Ну конечно!

Гарпия!

Перед Лизой закрутился вихрь картинок — будто кто-то быстро-быстро вращал калейдоскоп, начиненный воспоминаниями. Вот известная телеведущая Алина Никитична на экране телевизора. Кто ж ее не знает! А вот она уже не на экране, а рядом с Лизой, в кабинете директора школы. Вместе с целителем Хрустицким они рассматривают Лизу — фотографируют, допрашивают, сверлят глазами… У Алины Никитичны высокая прическа и малиновый рот и накрашенные ногти-когти… Это было больше года назад, когда Мутабор явился в Петербург под личиной мировой знаменитости — виолончелиста Изморина и пытался завлечь Лизу в свои сети и завладеть городом. Но первая встреча Лизы с этой дамой произошла еще раньше — в королевстве Ажурия, два года назад. И звали ее тогда вовсе не Алина Никитична, а герцогиня Паулина. Вот она, жуткая когтистая гарпия, колдунья погромыхивая железными перьями, стоит на льду Ажурийского моря рядом с Ангстом, фон Штаммом и Кораксом… Наскакивает мощным бронированным корпусом на Инго и Лизу под сводами Черного замка… пятится и пугается, когда Инго пускает в ход словесные чары… утратив всю свою колдовскую силу, обращается в бегство…

Лиза одинаково отчетливо вспомнила и гарпию, и ту Алину Никитичну, которая защищала детей-заложников от Мутабора-Изморина. Тогда казалось, будто она забыла о прошлом, а колдун напомнил и силком сделал ее своей помощницей. И, кстати, она тогда взбунтовалась против Мутабора при первом же удобном случае…

Так кто же она теперь? Чего от нее ждать?

Как только Алина-Паулина открыла рот, стало ясно: Лизу она не узнает и не помнит.

— Девочка, ты по рекомендации? — приветливо поинтересовалась хозяйка. — А-а, ты, наверно, от Романа Семеновича… То-то я смотрю, рыженькая, и носик — вся в него. Хм, он вроде бы рассказывал, что ты на виолончели играешь. — Взгляд Алины-Паулины уперся в скрипичный футляр.

Лиза понятия не имела, кто такой рыжий Роман Семенович, но решила — будь что будет, подыграю, в квартиру-то внедриться надо! И старательно закивала:

— От Семан… Ромен… — От неожиданности слова путались и не выговаривались.

— Я ведь ему говорила, что детскими музыкальными передачами не занимаюсь, — утомленно сказала хозяйка.

Лиза попятилась.

— Проходи, ты же замерзла, сейчас я тебя чаем напою. И как это можно — отпускать ребенка одного в такую погоду? — хозяйка жалостливо заохала. — Метель, мороз! Ну, снимай курточку, разувайся, тапочки сама бери, видишь, у меня лак еще не высох.

Лиза разделась, всунула ноги в белоснежные пушистые тапочки, на всякий случай переложила клубочек в карман джинсов и опасливо проследовала в глубины квартиры, держась в кильватере Алины-Паулины. Надо же, гарпия ведет себя вполне мирно. И виду не подает, что ширмы навела! Может, она по-прежнему безвредная Алина Никитична? А заклятие ширм для нее кто-то наколдовал за деньги? Но если она не помнит Лизу, то зачем и от кого пряталась?! Непонятно. Ладно, решила Лиза, будем действовать по наитию.

А если попробовать слегка расколдовать Алину, чтобы она вспомнила свое паулинское прошлое? И воспользоваться этим, чтобы разузнать про Черный замок?

Рискованно, конечно, но другого выхода нет.

Квартира поразила Лизино воображение обилием белых предметов — диванов, подушек, занавесок и прочего, даже сесть страшно, вдруг что-нибудь испачкаешь. Из-за всех дверей показывались коты, осматривали гостью, терлись о ноги и красовались усами, хвостами и боками. И только один — громадный сибирский котище, которого Лиза мельком увидела за очередной дверью, лежал как меховой безучастный коврик и даже головы не поднял.

— Заболел Сема, старенький уже… — тяжко вздохнула хозяйка.

Да уж, бывшая гарпия преобразилась до неузнаваемости — вон, котов любит.

И обстановка у нее совершенно мирная. И на просторной кухне, как у всех нормальных людей, обнаружился чайник, чашки и печенье курабье в вазочке.

— Похозяйничай, пожалуйста, — попросила Алина-Паулина, и Лизе, оторопевшей от нелепости происходящего, ничего не осталось, как заварить чай в стане врага. Впрочем, чай получился вкусный и пришелся очень кстати.

— Может, ты мне в другой раз поиграешь, а? — с надеждой спросила хозяйка, глядя, как Лиза пьет из большой белой кружки. — Я на больничном, и потом, мне новую программу надо готовить, подростковую… нет-нет, никакого отношения к музыке…

Неужели напоит чаем и просто-напросто выставит за дверь, испугалась Лиза, усиленно отогревая о кружку окоченевшие ладони. Нет, так не пойдет, пора принимать решительные меры. В памяти у нее очень кстати всплыли пространные рассуждения про энергетическую музыку, которые Алина в ту памятную осень излагала с телеэкрана, расспрашивая заморского гостя — Изморина. Ладно, будем петь наукообразные слова с чужого голоса, авось подействует.

— Вы плохо себя чувствуете? — Лиза постаралась изобразить сочувственную интонацию. — А я… я… хотите, я вас полечу? Я не просто вундеркинд, я играю целительную музыку! Эту… энергетически умиротворяющую. Честное слово! От нее и мигрень проходит, и вообще куча болячек излечивается! У меня даже диплом есть, только я его не принесла! — Лизу несло, но по подобревшему лицу хозяйки она поняла, что несет ее в верном направлении.

— Право, даже и не знаю… — Алина-Паулина, стараясь не смазать лак, приложила ладонь ко лбу. — Диплом, говоришь. — Она скривила густо накрашенный рот. — Не верю я во все это… вот если бы котика полечить…

— Давайте попробуем! Всем помогает! Все хвалят! Вдруг и вам поможет? А потом котика! — И Лиза, решив ловить момент, поспешно раскрыла черный футляр с серебряными застежками и вытащила волшебную скрипку, поблескивающую терракотовым лаком. Привычно пристроила скрипку к плечу.

Так, что бы такое сыграть?

Лиза потихонечку, негромко начала вступление к Чаконе Баха — во-первых, эту непростую вещь она хорошо знала, во-вторых, начало там было мирное, вкрадчивое. Алина поудобнее устроилась за столом, оперлась подбородком на руки и даже начала благосклонно кивать в такт, однако тут-то волшебная скрипка и внезапно проявила свой крутой норов.

Для начала скрипка больно пихнула Лизу подбородником. Потом завертела грифом. Попыталась вырвать из рук смычок, и у Лизы тотчас заболела кисть. Лиза испугалась не на шутку: сколько она занималась все это время с Филином, волшебная скрипка вела себя смирно и послушно! Неужели инструмент почуял близость бывшей гарпии и поэтому взбунтовалась?

А скрипка ни с того ни с сего ударилась в «Перпетуум мобиле» Паганини — запредельно сложную пьесу, к которой Лиза даже ни разу не подступалась. «Ты что, спятила?» — чуть было не закричала Лиза распоясавшемуся инструменту, но вовремя сообразила, что Алине-Паулине эти тонкости знать незачем, и вообще нельзя отпускать ее с крючка. Да и прерваться не получалось: скрипка завладела Лизой, смычок тащил ее руку за собой, будто приклеенную, голова кружилась, земля уходила из-под ног, а потом взбунтовавшийся инструмент задымился, и по нему побежали потрескивающие искорки…

Хозяйка замерла, уставив на Лизу расширенные остекленевшие глаза.

Она уже не раскачивалась и не кивала в такт.

Лиза видела ее как сквозь толстое мутное стекло, и, стараясь не дать скрипке вывернуться из рук, лихорадочно подумала: «Неужели сейчас ширмы вернутся обратно, и я все забуду?»

Мутное стекло — а оно было самым что ни на есть настоящим — пошло трещинами и осыпалось на пол, как зеркало в лавке у Гарамонда.

И из-за стекла, скрежеща когтями по осколкам, упираясь высокой взбитой прической в потолок, а стальными крыльями — в стены кухни, воздвиглась во весь свой немалый рост гарпия Паулина, точно такая, какой Лиза последний раз видела ее в Черном замке. Гарпия надвинулась на Лизу, нависла над ней, а скрипка все вела и вела мелодию, закручиваясь, как смерч, и не желала останавливаться, и играла уже вовсе не Паганини, а что-то совсем изморинское, морочила, кружила, завораживала темными чарами…

Гарпия распростерла крылья, что-то хрипло, нечленораздельно заклекотала и изготовилась схватить Лизу. Та, не выпуская скрипки, отпрыгнула под отвратительный хруст осколков и наткнулась спиной на стену.

Отступать было некуда.

Лиза до боли прикусила губу и вдруг поняла, что вцепилась в инструмент мертвой хваткой и что у нее ломит не только кисть, но и плечи, и спину, и шею. Некстати мелькнула мысль, что так нельзя, и Филин, и Леонид Маркович учили совсем наоборот — руки расслабить, дышать ровно, играть без напряжения.

И Лиза рассердилась.

На самое себя, на скрипку, на Паулину, в конце концов.

Она вспомнила Филинские уроки, встряхнула скрипку, как напроказившего щенка за шкирку, перехватила ее поудобнее и все-таки вернулась к Баху.

Судорога отпустила, скрипка перестала брыкаться и послушно запела то, что хотела Лиза.

И гарпия вся осела, как проколотый воздушный шар.

Она попятилась, мигнула тяжелыми веками, забряцав металлическим оперением, сложила крылья. Пошевелила губами, ничего не смогла сказать, и на лице у нее выразились досада и удивление.

Ага, не колдуется, разучилась, то-то же!

Еще мгновение — и перед Лизой вновь была Алина Никитична, правда, растрепанная и побагровевшая, но все-таки не гарпия.

Лиза видела, как остервенелое паулинское выражение на лице хозяйки то появляется, то исчезает, как злобный оскал на секунду превращается в испуганную несчастную гримасу, а потом Алина-Паулина вновь щерится, и из-под вишневого атласного халата топорщатся стальные перья. Казалось, что у Алины-Паулины два лица, и одно сменяет другое, и снова, и снова!

Прорываясь к последним тактам, Лиза шагнула вперед и выкрикнула:

— Где Черный замок? Ваша светлость Паулина! Как туда попасть? Как им управлять?

Из-под тюрбана по лицу Алины-Паулины градом катился пот, глаза закатывались, вот она опять зашлепала губами, пытаясь сложить какие-то слова.

— Не знаю… ничего… забыть… я его видела… не хотела видеть… манил… не пойду. Оставьте меня в покое… не Паулина. Я… Алина Никитична Литаврина… по паспорту… никому не мешаю… конкурса не было… Изморина не было… телеканал… «Галопом по Европам»… в Праге я не была… никогда не была…

— Замок! — взмолилась Лиза, опуская наконец смычок, и утирая испарину. — Пожалуйста, я вас очень прошу, вспомните! Мутабор говорил что-нибудь? Может, про музыку? Вы знаете, как проникнуть в замок? Вы же состояли при Мутаборе, я знаю!

— Замок… — прохрипела Алина-Паулина и осела на стул бесформенной кучей. — Я знаю только, что он живой… у него есть сердце и есть мозг… Кто завладеет ими, тому замок повинуется…

На этом она умолкла, и Лиза тоже.

Повисла тревожная тишина. Скрипка все еще слегка подрагивала в руках у Лизы, будто не желала останавливаться.

Потом Алина-Паулина, принявшая человеческое обличье, отшвырнула съехавший тюрбан в угол и тяжело задышала.

Лиза поспешно сунула бунтарку-скрипку в футляр и накрепко его закрыла.

Теперь лицо у хозяйки было отчасти как у гарпии, но испуганной. А отчасти как у Алины Никитичны, но разгневанной. Оно как будто мерцало: Алина, Паулина, Алина, Паулина…

Лизе захотелось протереть глаза. Протерла. Не помогло.

— Что тебе от меня надо? — спросила Лизу Алина-Паулина. — Я тебя помню, ты была тогда… осенью… в заложниках… ты их всех взбунтовала, зачинщица! — Она погрозила Лизе лакированным когтем.

— Но вы же нам помогали! — возмущенно напомнила Лиза.

— Да! — взвизгнула Алина-Паулина. — И теперь я хочу все это забыть, а ты напоминаешь! А у меня и так галлюцинации! Я работать не могу! Ты хоть понимаешь, чем это чревато, если хоть один выпуск сорвется? Ты хоть передачу видела?

Лиза помотала головой.

— Ничего не знаешь, а туда же! «Галопом по Европам»! Рейтинг! Консервация урбанистических импрессий! — проклокотала Алина-Паулина.

«Да, — поняла Лиза, — Паулинин стиль так просто не выветривается».

— И вообще, я уже все рассказала! — ярилась хозяйка. — Тому мужчине, который полыхал на меня огнем!

«Полыхал огнем — значит, старший Конрад, кто же еще! — мгновенно сообразила Лиза. — Вот от кого она загородилась ширмами. Спугнул!»

А вслух спросила:

— Какие еще галлюцинации?

— Черный замок, про который ты допытываешься! Я его то и дело вижу, и никакие врачи, никакие лекарства не помогают!

И тут Лизу в очередной раз осенило.

— Ах, вы его ви-и-идели? — протянула она, придав лицу грозное выражение. — А знаете, почему? По моему приказу!

Лиза уже поняла, что замок рвался к любому, кто мог бы стать ему хозяином, и по старой памяти не отставал и от Паулины. Но Паулине этого знать незачем. Пусть-ка от Черного замка будет польза!

И Лиза пустилась импровизировать.

— Будете упрямиться, я ему велю, и он от вас никогда не отстанет! Да, я им уже почти завладела! — Она тараторила, внутренне холодея от ужаса, врала напропалую, хотя и противно было. — Мне осталось лишь попасть к нему внутрь, чтобы удобнее было управлять! Рассказывайте, как!

— Чтобы Мутабор меня за это в порошок стер? Нет уж, спасибо! — ядовито парировала Алина-Паулина. — Я и так еле от вас всех спряталась, но ты оказалась хитрее… или заклятие слишком слабое.

— Да нету уже никакого Мутабора! — воскликнула Лиза. — Теперь я главная! Главный волшебный скрипач на свете, к вашему сведению!

— Дорвалась. — Алина-Паулина смерила Лизу оценивающим взглядом. — И Мутабора, конечно, вы с братцем прикончили?

Лиза кивнула, старательно изобразив гордость, которой вовсе не испытывала. Кажется, Паулина все-таки принимает ее, Лизу, за такую же злую колдунью, какой когда-то была сама. Пусть, пусть принимает, лишь бы все-таки рассказала что-нибудь полезное.

— Ай да детки, — со смесью восхищения, злобы и опаски процедила Паулина. — Вот что значит наследственность и черная магия в роду. Ты-то вся в дедушку, невооруженным глазом видно.

— В к-к-какого дедушку? — оторопела Лиза, от неожиданности забыв угрожающе щуриться.

Какое отношение дедушка Ларс имеет к черной магии?! Лиза никогда его не видела, но знала от Бабушки: он был славным королем и ни капли не волшебником. Хорошо, мама Уна умела колдовать, это Лиза уже знает, но король Ларс тут при чем?!

— В какого дедушку? В отца твоей одаренной маменьки, — поджала губы Паулина. — Да, время летит… подумать только, вот точно так же я рассказывала об этом ей — пятнадцать лет назад, а как вчера!

Какие такие тайны про наследственность Паулина открыла маме Уне и зачем? Лиза поспешно включила волшебный слух, чтобы в случае чего поймать Паулину на вранье. Потом многообещающе положила руки на замочки скрипичного футляра и с нажимом заявила:

— Значит, так. Или вы немедленно рассказываете, или в порошок вас сотрет никакой не Мутабор, а я, причем сию же минуту!

Подействовало.

Паулина втянула голову в плечи и, глядя на Лизу со смесью ненависти и страха, проговорила:

— Будь по-твоему. Слушай.

… Когда Мутабор задумал завладеть Радингленом, ему понадобилось завести в королевстве своего человека — доверенное лицо, которое перейдет на его сторону и поможет взять город. Тогда-то Мутабор, разведав кое-что с помощью приспешников, и подослал герцогиню Паулину — в обличье пышно разряженной дамы, увешанной драгоценностями — к молодой королеве. Незримо и неслышно проникнув во дворец, Паулина возникла перед Уной как из-под земли. Но Уна не испугалась: нечего было бояться в мирном и беспечном Радинглене, где даже и армии не имелось, королевский дракон ежедневно летал над городом не обороны ради, а просто для разминки и красоты, а четырехлетний наследный принц гулял где вздумается.

Первым делом Паулина заявила, что ей-де известна главная тайна Уны: что та — подкидыш и прирожденная волшебница. А потом Паулина попыталась заморочить Уне голову сладкими речами — уговаривала ее вступить в орден могущественных черных магов и разделить с ними бессмертие и власть над миром, потому что чародеи эти выбрали Уну за ее особый магический дар. Паулина настойчиво спрашивала королеву, не обидно ли ей прозябать в Радинглене, не пользуясь своим талантом, и сулила, что среди черных магов Уна уж точно обретет единомышленников, которые оценят ее по достоинству.

— Мне было искренне жаль твою маменьку, — снисходительно объяснила замершей Лизе Паулина. — На вид совсем девчонка, сидит в башне, вышивает… Вежливая, тихонькая, выдрессировали бедняжку. А уж когда выяснилось, что магии ее не учили, я едва не прослезилась. Ну и участь! Рукоделие, придворные церемониалы, ребенок — вот и все радости, и никакой власти. Вышивать выучили, грамоте тоже, и на том спасибо, а ведь Уна с ее талантом была достойна большего!

В ответ на эти гадости Лизе страстно захотелось возразить, что никакой бедняжкой мама не была. И не во власти над миром, не в бессмертии заключается счастье. Но Лиза вовремя вспомнила, что временно изображает из себя честолюбивую особу, которая рвется захватить Черный замок, прикусила язык и старательно закивала, точно китайский фарфоровый болванчик.

— Вот видишь, ты со мной согласна! Ты вон какими темпами развиваешься, деточка! — похвалила Лизу Паулина. — А я тогда подумала, что Уна неглупа и, конечно же, согласится на наше предложение. Мне удалось убедить ее, что нам нужна лишь она и ее наследственный дар, а Радинглен для нас интереса не представляет — найдем себе территорию и получше.

— И мама поверила? — вскинулась Лиза.

— Уж я постаралась! — самодовольно усмехнулась Паулина. — Она, правда, сказала, что ей надо как-то приготовиться, что она не может сразу бросить свои дворцовые обязанности… И я дала ей год на размышление. А чтобы она не колебалась, пообещала, что, перейдя на нашу сторону, она обретет не только друзей, но и наконец-то найдет своего настоящего отца. Тут-то она задумалась всерьез! Еще бы — пообещать такое безродному подкидышу!

— А вы и правда знали ее отца? — выдохнула Лиза и замерла.

Паулина всплеснула наманикюренными руками.

— Конечно же! Он был одним из нас, сплотившихся вокруг Мутабора! И он даже не ведал о существовании дочери. Мы едва отыскали ее след!

— Так кто же это был? — севшим голосом спросила Лиза.

— Коракс!

Знакомое имя распороло воздух, как свист крыльев — будто стремительно пронеслась рядом черная птица.

Лиза сидела как оглушенная.

Вот оно что! Коракс, человек-ворон — тоже оборотень, как и Филин, и учились они в Амберхавене вместе. По рассказам Филина, Коракс решил пробраться в ряды мутаборских приспешников и помешать их козням. Решил — и бесследно пропал на много лет…

Лиза видела Коракса всего раз в жизни — когда им с Инго пришлось дать черным магам бой. Коракс тогда помог им… и погиб, спасая их в Черном замке.

Она до последнего не понимала, на чьей он стороне.

Она до сих пор помнила его лицо и то, как он нес ее на руках, когда она не смогла идти.

— … и не просто оборотень, а великий мастер превращений! — повествовала Паулина, наслаждаясь собственным красноречием. — Вот чья кровь у тебя в жилах, деточка!

Лиза часто-часто заморгала. Главное сейчас не разреветься на глазах у гарпии. И не упустить нить ее рассказа. Думать будем потом и плакать тоже.

— А если бы королева Уна отказалась? — тихо спросила она.

Паулина раскатилась оперной руладой деланного смеха.

— Я учла и это! — похвалилась она. — Я знала, она побоится, потому что тогда сразу бы выплыла правда: и ее супруг, и королева-мать, и все подданные узнали бы, кто она — не просто подкидыш, а дочь черного мага Коракса, перебежчика, предателя. Ее бы заточили в темницу или сожгли на костре! Так всегда делается!

«Это вы так считаете! — презрительно подумала Лиза. — По-вашему, все на свете обманщики, все только и мечтают о власти, и вообще никому верить нельзя».

Лиза догадывалась, что было дальше. Мама наверняка рассказала все папе. И ему было совершенно все равно, что Уна — дочь Коракса. Только вот зря Уна и Инго Третий поверили, будто Паулине и ее компании нужна только Уна, а не весь Радинглен!

— Но я предвидела, что Уна все-таки может передумать, — продолжала Паулина, — и потому решила, что нам нужен кто-нибудь еще, понадежнее…

— Дракон Конрад? — озарило Лизу.

— Именно! — Паулина даже в ладоши хлопнула. — Свой человек в королевстве — хорошо, а свой дракон — еще лучше! От Уны я отправилась прямиком к нему, и меня по-прежнему никто не заметил. Я отвела глаза всем, включая придворного волшебника, — вещала Паулина, раздувшись от гордости за свое былое могущество. — Впрочем, его-то обмануть и младенец сумел бы, слабоват ваш Филин, только на фейерверки и горазд.

Лизе хотелось заткнуть уши. Но приходилось слушать и терпеть — ради дела. И проявлять интерес.

— А можно узнать, чем вы припугнули Конрада? — поспешно спросила Лиза и, чтобы Паулине было понятнее, прибавила: — Понимаете, у меня свой дракон, его тоже надо держать в этой… в узде. И в ежовых рукавицах. Так что вы уж поделитесь опытом, а?

Кто бы мог подумать, что гарпия начнет рассказывать про Лизину наследственность, а скатится на мутаборское нашествие и конрадовское предательство!

Да уж, как говорят в Радинглене, сажали картошку, проросло горошком.

Паулина наклонилась к Лизе, и ту обдало приторным запахом духов.

— Видишь ли, бессмертные драконы очень боятся потерять свое бессмертие. — Паулина неприятно облизнулась. — И еще боятся физических страданий. Вот я и пообещала Конраду: не поможет нам — умрет после долгой мучительной болезни. Он сразу поджал хвост и согласился на что угодно.

«Вот, значит, как города сдают! — пронеслось в голове у Лизы. — Вот почему Конрад даже не пытался сопротивляться и спасти Радинглен, когда Мутабор остановил время! У-у, предатель чешуйчатый!» Она попробовала поставить себя на место Конрада, понять, как поступила бы, — и не смогла. Не хотелось даже в воображении представлять, что тебя кто-то так пугает.

А Паулина, прихлебывая остывший чай, разливалась соловьем:

— Дракон — это ведь оборона города. Кроме того, драконьим зрением видно то, чего не видят простые смертные, даже маги. Вот я и добилась обещания, что ваш Конрад кое-что своевременно не увидит и никому во дворце не сообщит. Поэтому нам и удалось застать город врасплох, беспрепятственно остановив время. И никакие волшебники Радинглен не спасли, потому что в нужный момент мы просто убрали их со сцены — по крайней мере, самых сильных! Благодаря нашему шпиону.

Лиза мысленно ужаснулась: мало предателя-Конрада, так еще, оказывается, и шпион какой-то руку приложил! Почему никто ничего не заметил?! «Волшебники ведь просто исчезли из Радинглена в тот самый день и час, когда в город пришел Мутабор, — торопливо вспомнила Лиза, складывая события прошлого, как картинку из кусочков. — Только Филина тогда чудом закинуло не на кудыкину гору, а в Питер, и то он лежал в больнице и еще легко отделался, потому что не потерял память. Остальных расшвыряло по разным мирам, и нашли мы пока лишь Амальгамссена, в Ажурии, да и тот с трудом вспомнил прежнюю жизнь. А где теперь остальные, что с ними и живы ли они — неизвестно…»

Она стиснула бахрому скатерти и запретила глазам плакать.

Плакать будем потом, когда победим. По Кораксу, который, получается, ее и Инго родной дедушка, по всем остальным…

— Кто был шпион? — потребовала Лиза. — Откуда взялся?

— Это знал только Мутабор, — развела руками Паулина, — мы пытались разведать, но даже имя и то не выяснили.

Лиза внутренне сникла, но виду не подала.

— И все-таки кое-что я про шпиона знаю… — интригующе протянула Паулина.

Лиза подалась вперед и невежливо спросила:

— Ну?!

— Я. Знаю. Как. Он. Шпионил, — с расстановкой провозгласила Паулина. — В домах у всех радингленских жителей, в том числе и магов, имелись зеркала, но благодаря умению шпиона, милочка моя, зеркала эти из простых или слегка волшебных стали колдовскими! Даже ваше знаменитое говорящее Зеркало и то работало на нас, даже зеркало в доме у вашего тогдашнего Хранителя! Что касается домов, где таких зеркал не было, шпион подстроил так, чтобы они там появились… подарил, кажется. Ловко, верно? Через них Мутабор видел и слышал все, что творится в Радинглене. Как ему это удавалось, я не знаю, и не спрашивай, он нас в свои секреты не посвящал. Кажется, зеркала эти оборотной стороной выходили в Черный замок, они и сейчас делают свое дело…

Паулина, злорадно поблескивая глазами, ждала, пока Лиза переварит услышанное.

А Лиза потрясенно молчала.

Одна неожиданность за другой.

Умная, красивая, внимательная Амалия, которая так старалась нам помочь — и вдруг шпион! На душе от этих новостей стало совсем тошно.

Неужели и правда никому нельзя верить?!

Точно, в Радинглене полным-полно зеркал, самых разных, и очень многие из них подарила Амалия, или чинила, как гардеробное — Гарамонд только вчера рассказывал, когда они с Левой у него были. И из Гарамондовского зеркала фриккен сделала дверь на Иорданскую лестницу в Эрмитаже… оказывается, это зеркало работало не только дверью.

Да, Амалия — шпион. Настоящий шпион, которого никто никогда не разоблачит, потому что подумает на него в самую последнюю очередь.

И зеркала придется перебить.

Только вот зачем Амалия сделала выход в Эрмитаж, а не в какой не в Черный замок? Филин говорил, что именно через гарамондовское зеркало они с Бабушкой и маленькой Лизой сбежали в Петербург, когда Инго похитили. Ясное дело, Мутабор про этот переход ничего не знал. И зачем Амалия сейчас нам так помогает, и зачем помогла города распутывать? И почему так горячо ратовала за то, чтобы найти тех, кто когда-то помог Мутабору? Наводила подозрения сама на себя?!

Нет, что-то упорно не сходилось, а думать было некогда: голова и так трещала от избытка сведений. Если завязывать узелки на память, получится целое макраме…

Бывшая гарпия перевела дыхание и уставилась в пустую чашку. Лиза своим волшебным слухом различила даже, как в заварочном чайнике кружатся чаинки, и как волшебная скрипка тихонько ерзает в футляре.

— А что было дальше? — спросила она у Алины-Паулины. Нельзя показывать, что услышанное ее потрясло. Главное — выудить из Паулины как можно больше.

— Дальше? Дальше мы захватили Радинглен, — ухмыльнулась гарпия.

— Захватили? — Лиза не удержалась и дерзко фыркнула. — Тоже мне! Это Мутабор захватил! Как только вы перестали быть ему нужны, он закатал вас в волшебный шарик, как помидоры в банку! Инго ведь говорил вам еще тогда, в Ажурии! — Лиза отчетливо помнила, как брат сказал это, чтобы заставить колдунов разозлиться на Мутабора, и решила повторить эти слова. На самом-то деле магов запечатала в шар мама Уна — Инго догадался об этом.

Торжествующая улыбка на лице Паулины сменилась злобным оскалом.

— Много вы с братцем понимаете! В шар нас заточил Коракс, вместе с самим собой. А знаешь, почему? — Паулину перекосило от злости. — Потому, что в решающий момент родственные чувства оказались для Коракса превыше всего! Да еще и твой отец нам помешал! Наше колдовство почему-то не взяло его, хоть он и был всего-навсего простой смертный!

Стоило Паулине это произнести, и Лиза окончательно поняла, как все было на самом деле. Но, конечно, всех подробностей она и представить себе не могла…

Глава 15, в которой читатель заглядывает в далекое прошлое

В тот зимний ясный день ничто не предвещало беды. За окном башни сыпался реденький снежок, розоватый от заходящего солнца. Вдали, над черепичными крышами, точно застывшие мыльные пузырьки, радужно отливали хрустальные дома сильфов, которые в такой мороз на улицу носа не казали. Иногда наперерез солнечным лучам мелькала крылатая тень — королевский дракон Конрад разминал крылья, то паря над Радингленом широкими кругами, то выписывая в небе узоры. Он частенько так делал, правда, сегодня его прогулка что-то затянулась.

Уна не без труда отослала усердную горничную: той надо было непременно уговорить ее величество если не на чашку чая, то хотя бы на подушечку под спинку.

Королева забралась с ногами в кресло — так она делала всегда, когда никто не видел, и можно было не соблюдать этикет. Спать хотелось невыносимо, Лиллибет сегодня опять полночи плакала — что поделаешь. Доверить ее кормилице Уна не решалась, сын и дочка были для нее смыслом всей жизни. Уна откинула голову, посидела минутку с закрытыми глазами, потом взяла со столика пяльцы. Вышивание крестиком уж точно не даст заснуть.

Она тряхнула головой, проверила, хватит ли зеленых ниток — нет, кончаются, надо в город за ними послать… Иголка сновала туда-сюда, Уна время от времени отводила падающую на глаза рыжую прядь, которая выбилась из прически, и тихонько напевала. Мелькала иголка, ложились на полотно ровные стежки, вырастали зеленые листочки плюща…

— Здравствуй, — сказал чужой глуховатый голос.

Уна вскинула голову.

Напротив нее за столиком сидел незнакомец.

От неожиданности Уна уколола палец. Вышивальная игла тупая и толстая, так что получилось очень больно. Но Уна сдержалась, не зашипела, и, хотя на пальце появилась рубиновая капелька, не сунула его в рот. Настоящие королевы никогда никому не показывают, что им больно.

— Кто вы такой? — спросила Уна тоном, который переняла у королевы Таль. — Это мои покои. Уходите.

Незнакомец — немолодой, с изможденным лицом и висячими смоляными усами, — кашлянул и ответил:

— Тебе нечего меня бояться. Я Коракс, твой отец. Я ничего не знал о тебе раньше и не мог тебя отыскать.

Уна оцепенела.

Незнакомец был весь какой-то тусклый, потрепанный, с редеющими волосами, в темной одежде, словно бы поглощавшей свет. Сквозь смуглоту на его лице проступала бледность, заметная даже в красноватом закатном свете. И он не рыжий, а черноволосый, но… сходство очевидно. На нее смотрели такие же темные и большие глаза, как и ее собственные.

— Постарайся не пугаться, — быстро проговорил Коракс, оглянулся и спросил: — Здесь нет зеркал? Хорошо, значит, нас никто не видит и не слышит.

«При чем тут зеркала?» — пронеслось в голове у Уны. Зеркала и вправду были в соседней комнате, в спальне, но как можно через них подслушать и подсмотреть?

— Я пришел помочь, тебе угрожает опасность. Молчи. — Коракс поднял повисшую на нитке иголку и воткнул ее обратно в Унино вышивание. — Полгода назад сюда являлась колдунья Паулина…

— Откуда вы знаете? — одними губами прошелестела Уна.

— … явилась под видом женщины, но на самом деле она чудовище, гарпия, — будто и не услышав, торопливо продолжал Коракс. — Она пыталась соблазнить тебя всемогуществом и бессмертием, а заодно рассказала и обо мне. Я знаю, потому что состою в том же колдовском ордене, что и она — проще говоря, в той же шайке.

Уна поднялась на ноги и выпрямилась во весь свой маленький рост.

— Вон! — негромко приказала она.

Как он проник сюда? Кто его проморгал? Куда смотрел Конрад? Ведь вон же, облетает город, вон опять промелькнул…

— Выслушай меня, — взмолился Коракс, опираясь на спинку кресла и заглядывая Уне в лицо. — В опасности не только ты — твоя семья и весь Радинглен. Совсем скоро сюда явится не только Паулина, но еще несколько черных магов, во главе с самим Мутабором. Тебе его имя ничего не говорит, но поверь — это самый страшный, бессовестный и могущественный колдун на свете, который умеет принимать любое обличье. Я давно втерся к ним в доверие, поэтому они и выслали меня на разведку, проверить, согласна ли ты, а если нет — запугать. Но я не собираюсь играть им на руку. Они-то уверены, что ты примешь их сторону и сдашь им город.

От этих слов ноги у Уны подогнулись, и она как подкошенная рухнула в кресло.

— Почему… город? — растерянно спросила Уна. — Паулине нужна была только я, она сама сказала про задатки…

— Она обманула тебя, — прервал ее Коракс. — Так и было задумано, а нужен им Радинглен. Мутабор хочет устроить здесь свою резиденцию, и, действуя отсюда, захватить весь мир.

— Инго не отдаст Радинглен, для этого им придется сначала его убить! — Уна осеклась и в ужасе зажала рот рукой.

— Не сомневайся, Мутабор так и сделает, он не пощадит даже твоих детей, — быстро сказал Коракс. — Я уж не говорю о местных жителях.

Уну будто ледяной водой окатило. Мысли у нее заметались.

Что же делать? С чего начать?

Инго бы сообразил сразу.

Значит, позвать Инго.

Он оповестит горожан, пусть спасаются, пусть укроются в гномских подземельях.

Он отдаст приказ дракону.

Он поднимет стражу… и гномов с топорами… нет, волшебников, конечно же, радингленских волшебников!

А ей надо спрятать детей.

Уна медленно-медленно сложила руки на коленях, чтобы не было видно, как они трясутся.

А если незнакомец лжет? Вдруг опасности нет, а он явился что-то выведать? Или он верный слуга этого Мутабора и лишь прикидывается, что хочет ей помочь? А вдруг это сам Мутабор принял такой облик?!

— Откуда я знаю, кто вы на самом деле? — не сводя глаз с напряженного лица Коракса, спросила Уна. Она вцепилась в подлокотники кресла и попыталась подняться, но ноги не слушались. — Почему я должна вам верить?

Она лихорадочно соображала, как и куда спрятать детей — чтобы этот не заметил, ему нельзя доверять.

Колдуны найдут их где угодно.

Прятать надо магией. Значит, все-таки звать на помощь.

Колдовать самой — опасно. Когда-то, давным-давно, еще лет в шесть, Уна решила для пробы переместить лягушку из сада в комнату одной фрейлины — и до сих пор с ужасом вспоминала, что сталось с бедным животным. А после истории с отобранным ключом Уна так обиделась на весь белый свет, что решила больше не колдовать. И с тех пор не пробовала, как Инго ее ни уговаривал.

— Не хочешь — не верь, — отмахнулся Коракс, и рукав его черной рубашки рассек воздух, как воронье крыло. — Я знаю, о чем ты думаешь. — Он резким движением вырвал из вышивания иголку вместе с ниткой. — Прежде всего спрячем детей, спрячем надежно.

Иголка проворно засновала в пустоте, в воздухе между Уной и Кораксом. Черным крылом замелькал рукав.

— Что вы делаете? — ахнула Уна. Она попыталась определить, где сейчас дети, где Таль и муж. У нее это всегда получалось, и Уна даже не считала такое умение волшебством: достаточно было сосредоточиться — и чутье, как луч фонарика, указывало туда, куда нужно.

Вот они! Лиллибет в плетеной колыбельке, а за соседней дверью, в будуаре, Таль читает маленькому Инго книжку с картинками. Ах, превратить бы эти две комнаты, будуар и соседнюю, в неприметный чуланчик, — до того, как минует опасность!

— Будет исполнено, — не прекращая мелькать иглой, кивнул Коракс. — Чулан так чулан.

По спине у Уны пробежала дрожь.

Он читал ее мысли.

Между тем Коракс что-то зашивал в воздухе, будто латая крупными поспешными стежками какую-то невидимую прореху.

— Готово, — выдохнул Коракс и бросил иголку куда-то в сторону. Было так тихо, что Уна слышала, как иголка звякнула об пол. — Готово, девочка моя, их не найдут. А теперь давай решать, как нам быть, времени мало. Если Мутабор заполучит Радинглен, дело плохо. Я все это время исподволь мешал Мутабору, но я не всесилен. Он уже убил Садовника с женой… А-а! — протянул он и отчаянно махнул рукой. — О чем я, тебе это все равно ничего не говорит!

— Садовник убит? — Уна вскрикнула, как от боли.

Садовник! Загорелый, прямой, с яркими внимательными глазами на обветренном лице. И его жена, такая уютная и ласковая, пахнувшая теплым хлебом… Садовник приютил их с Инго, когда они заблудились, и подарил ключ, и сказал, что всегда будет ждать их в своем яблоневом саду, посреди цветущей долины, что когда-нибудь Уне с Инго предстоит стать Садовниками вместо него, потому что Сад не должен пустовать.

— Значит, все кончено? — вырвалось у Уны. — Постойте, скажите — Мутабор подобрал ключ? Ему удалось проникнуть в Сад или калитка заперта?

По лицу Коракса разлилось изумление.

— Ах вот оно что! Ты была в Саду? Тебе даже известно о калитке и ключе? Так значит, ты и есть будущая Садовница… Видишь, я знаю про Сад не меньше твоего, я добывал Мутабору все нужные сведения. Нет, у Мутабора не было ключа, он все проделал на расстоянии.

Что я натворила, испугалась Уна. Проболталась! И кому! Я даже не могу проверить, спрятал ли он детей, мне не сосредоточиться от ужаса…

Дверь распахнулась. На пороге спальни стоял Инго Третий — рыжие волосы растрепаны, лицо встревоженное.

Коракс скользнул в самый дальний угол, где сразу же сгустились тени, вжался в стену и вдруг слился с темным гобеленом, изображавшим лесную чащу. И не отличишь.

— Уна, что происходит? — спросил Инго и обнял жену за плечи. — Ты цела? Филин и Амальгамссен исчезли! Я разговаривал с ними, и вдруг — вспышка и их нет! Я кинулся искать детей и Таль, их тоже нет — там, где мамин будуар, какой-то чулан с метлами! А во дворце все ходят — будто спят с открытыми глазами, я бежал сюда, а они смотрели сквозь меня!

Уна не успела и слова сказать, как король Радингленский обернулся к гобелену и спросил:

— А вы кто и как сюда попали?

Коракс выступил из тени и пораженно воскликнул:

— Вы меня видите? Но ведь вы не маг!

Уна сжала ладонями виски.

Она всей кожей ощутила, как где-то в дальних покоях дворца возникла иллюзия: вместо резной позолоченной двери в будуар Таль, теперь была дощатая дверца в чулан, мимо такой пройдешь и не заметишь.

Значит, Коракс ее не обманул. Дети и Таль в безопасности.

Значит, ему можно верить. И он ее отец.

Пусть он появился только сейчас, когда она давно уже выросла, но он все-таки появился. И он защищает свою семью…

На миг Уна зажмурилась, сглотнула и четко произнесла:

— Инго, это мой отец, я тебе про него рассказывала. Маму и Лиллибет с Инго спрятал он. Подожди, не перебивай. Он, оказывается, никакой не черный маг, но пытается помешать целой их компании, и про Сад, и про нас он знает. Им нужен Радинглен и Сад, они уже убили Садовника, но в Сад… они ведь не проникли в Сад, папа?

Слово слетело с ее губ легко и естественно.

Темное, изможденное лицо Коракса просветлело. Стало видно, как красив он был раньше.

— Сад заперт, — кивнул Коракс. — Ваше величество, Филин исчез у вас на глазах?

— Да! И с ним еще один из лучших в королевстве волшебников! И эта вспышка… — Инго потер лоб, — знаете, она была не как свет, а как черное пламя, я на миг ослеп.

— Морок, — коротко сказал Коракс. — Мутабор уже вошел в город и вот-вот будет во дворце. Чудо, что чары вас не берут.

Король даже не успел потребовать подробных объяснений.

Во дворце воцарилась непонятная ватная тишина. Замерли далекие шаги и голоса.

— Все, мы ничего уже не успеем.

Коракс резко повернулся к окну. Инго и Уна тоже.

Красноватые снежинки остановились, не долетев до земли. Над морем вдали замерли неподвижные чайки. Застыли, как приклеенные к небу, флаги и флюгера на крышах, шпилях и башенках. А над ними, над городом, распластав огромные перепончатые крылья, завис в небе дракон Конрад.

Уна перевела глаза на часы. Тиканье смолкло, стрелки замерли, и застыл, уйдя до отказа влево, медный тяжелый маятник.

— Времени больше нет. — Голос Коракса прозвучал как погребальный колокол. — Мутабор остановил его. Бегите! — Он пошатнулся, схватился за грудь и побелел, как молоко.

— Этому не бывать, — четко сказал король Радингленский.

Уне хватило одного взгляда на мужа, чтобы принять решение.

Захватчики ничего не получат. То есть они могут даже получить ее, Уну, но Сада им не видать.

Оказывается, последнюю фразу она сказала вслух.

Инго с силой тряхнул Коракса за плечо.

— Возьмите себя в руки, — твердо произнес он. — Вы обещали помочь, так держите слово.

— Папа, — добавила Уна, — пожалуйста.

Коракс с трудом перевел дыхание, потер грудь, точно у него болело сердце.

— Попробую, — тихо сказал он.

И тут в комнате стало темно, словно мгновенно наступила ночь — нет, словно на Радинглен набросили непроглядно-черную плотную ткань.

— Они уже совсем близко, — прошептал из тьмы Коракс.

Что-то хрустнуло, будто сломалась сухая веточка, и комната осветилась слабеньким, жиденьким мерцанием, вроде болотных гнилушек. Но даже в этом неверном свете Уна увидела, как изменилось лицо Коракса: глаза мага пылали, губы нервно дергались.

— Мы поступим так. — Голос у Коракса слегка дрожал. — Я отвлеку Мутабора и остальных и дам вам возможность уйти в Сад. Но вы должны оставить детям и Таль послание, чтобы они знали, где вы.

Все трое выбрались в галерею, которая при тусклом свете болотных огоньков казалась бесконечной и темной, как ночной лес.

— Записку не пишите, некогда, да и найдут, прочтут, — на бегу говорил Коракс. — Придумайте что-нибудь другое!

Инго с Уной переглянулись.

Их портрет! Ну конечно же, тот самый портрет, написанный Гарамондом, после свадьбы! Придумала его Уна, потому что как раз накануне бракосочетания они с Инго сидели в дворцовом парке, подальше от чужих ушей, и долго беседовали о Садовнике и его просьбе. И договорились: будем править Радингленом, пока не подрастут дети, а потом все объясним наследникам, уступим им трон и отправимся сменить Садовника с женой в вечно цветущей долине. А на память детям останется портрет. Инго не хотелось покидать Радинглен, но ведь дети вырастут еще не скоро, времени в запасе много… Тем не менее, картина была заказана и Гарамонд сделал свое дело на совесть.

Кто же мог знать, что Инго с Уной придется бежать в Сад внезапно — сыну всего пять, дочка — грудной младенец…

Услышав про картину, Коракс сказал одно лишь слово:

— Ведите!

На бегу он щелкал пальцами, и везде, где они пробегали, по стенам загорались бледные огоньки. В их зябком мигании, таком непохожем на теплое сияние свечей, на радужную игру хрусталя и разноцветного стекла в светильниках, дворец сразу показался заброшенным и мертвым. Но не безлюдным.

Уна почувствовала, что жизнь во дворце замерла. Застыли все стрелки часов, неподвижны придворные, слуги, даже одинокая недобитая моль в королевской гардеробной и та зависла в воздухе. Где-то на кухне поднялась пенка на крепчайшем кофе, что готовил повар для Таль — поднялась и не убегает. Наверно, замер и весь Радинглен.

— Я же говорил, — прошептал Инго. — Тогда они еле двигались, а теперь…

Вот слуга в ливрее старательно обмахивал метелочкой пыль с резной панели, да так и замер. Вот, оглянувшись на что-то, окаменела камеристка, а под ногами у нее осколки фарфорового кувшина с водой — но вместо лужи на полу лед. И Уна вдруг ощутила, какая ледяная стужа царит во дворце. Увидела заиндевелые окна. Ее зазнобило, за воротник проникло холодное дуновение. Как бы дети не простыли… Уна отогнала эту мысль прочь. Но ей на смену пришла другая, настойчивая: «А кто покормит Лилли?»

Уна сжала зубы. Таль придумает, Таль что-нибудь придумает, она всегда находит выход из положения, надо только, чтобы все ожили! А чтобы все ожили, надо, чтобы в Радинглене не было Паулины с ее соратниками!

И она сама, и Инго могут шевелиться. Они сильнее злых чар, Коракс ведь так и сказал. Они справятся.

Но когда из полутьмы возникла позолоченная рама королевского портрета, Уна на миг растерялась.

— Я совсем не умею колдовать, — призналась она и закусила губы. Дорого обошлась ей давнишняя обида на Таль и Филина и собственная глупая гордость! После того, как Таль устроила ей тогда, в детстве, выволочку из-за ключа, Филин даже не вмешался, не вступился за нее, не стал ничего объяснять — а столько раз распространялся при ней о пользе всяческого учения и вреде невежества! Таль ведь не могла умолчать о ключе! Уна не могла ему этого простить. А теперь получается — не зря Инго уговаривал ее воспротивиться воле Таль, открыться Филину, начать учиться!

— Чудесный портрет, — Коракс обвел полотно оценивающим взглядом. Провел тонкими смуглыми пальцами по резным листьям плюща, оплетавшим раму, взялся за нее распростертыми руками, точно закрывал портрет своим телом. На лбу у него выступили крупные капли пота. — И во-от так, — пробормотал он себе под нос и отмахнул со лба клок темных волос. — Уна, Инго, отныне портрет сможет отвечать на вопросы детей и Таль, но только если те зададут их не по принуждению. Он передаст им, где вы. Но лишь им, и никому больше, так что не беспокойтесь, врагам ничего не выведать.

Уна не сдержала восхищенного возгласа. Вот что может тот, кто учился магии!

— Это еще не все, — Коракс криво улыбнулся, — я наложил и другие чары. Портрет стал порталом, проходом, но лишь в одну сторону. Со временем вы сможете вернуться из Сада в Радинглен… если эта история закончится благополучно. Если нет — простите, но нельзя оставить Мутабору ни малейшей лазейки.

— Но как же мы попадем обратно в Сад? — вырвалось у Уны. И тут она вспомнила про ключ. Все понятно! Покинутый, осиротевший Сад сейчас впустит их и безо всякого ключа. А потом можно будет забрать ключ и навещать детей сколько угодно. Только бы все обошлось!

Сейчас ключ в виде розы с серебряными лепестками лежал в тайнике, вделанном в раму. Королева положила его туда совсем недавно, а до этого он хранился там, куда запрятало его одно-единственное колдовство маленькой Уны — в тот самый день, когда разгневанная Таль попыталась отнять у девочки ключ.

Уна нажала на потайную планку и извлекла ключ. Бриллианты-росинки на серебряных лепестках сверкнули радужными острыми искрами.

— С собой сейчас не бери, — настоятельно посоветовал Коракс. — Это опасно, давай перепрячу.

Он огляделся, помедлил и вдруг подмигнул Уне и Инго:

— Где проще всего спрятать цветок?

— Среди цветов, конечно! — догадался Инго и показал на предмет, знакомый ему с детства.

Мгновение — и ключ переместился в новый тайник.

— Нипочем не найдут, — уверенно сказала Уна и даже нашла в себе силы улыбнуться отцу. — Что дальше?

И поняла, что дальше — только идти навстречу врагу. Ее затрясло, как в лихорадке.

— Успокойся, — посоветовал Инго, — если драться, то на трезвую холодную голову, так что я возьму меч. Нам вот сюда, по винтовой лестнице.

— С этой магией не справится никакое оружие, — остановил его Коракс, покачав головой. — Даже меч. А всех волшебников посильнее Мутабор, видно, уже вышвырнул в другие миры. Я не мог предупредить вас, я ведь не посвящен в его планы полностью.

— Но эту шайку так или иначе надо прикончить или хотя бы обезоружить! — воскликнул Инго.

— Мы поступим иначе, — возразил Коракс. — Я отвлеку их, и вы отправитесь в Сад, а я уж как-нибудь сам… В живых Мутабор меня все равно не оставит — как только в помощниках отпадет надобность, он уничтожит нас всех, и Паулину, и Ангста, и Штамма. Как жаль, что я не увижу Лиллибет с Инго, — он коротко вздохнул. — И Филина.

Они уже миновали длинную гулкую галерею, увешанную фамильными портретами, спустились по широкой мраморной лестнице и стояли посреди просторного зала. Под ногами у них была мозаика, изображавшая цветущий луг.

— Слушайте и запоминайте. — Коракс переводил взгляд с Уны на Инго. — Как только мы видим Мутабора, я начинаю вести себя так, словно я вас запугал и вы послушны моей воле. Не сопротивляйтесь, я не причиню вам вреда, наоборот, прикрою от… от остальных. Говорить и даже делать я буду одно, но колдовать — совсем другое. Попытаюсь их вымотать.

— Вы справитесь? — усомнился король и машинально положил руку на пояс, словно нащупывая отсутствующий меч.

— Я? — Коракс расправил плечи, тряхнул головой и как будто стал выше ростом. — А кто, спрашивается, был первым мастером по превращениям в Амберхавене? А «Янтарную маску» за Гамлета кто получил? В конце концов, кто провел Мутабора? — Он говорил все быстрее и быстрее, слова у него налетали одно на другое. — Инго, Уна, я много лет среди черных магов, в одной роли. Мутабор давно принял меня в свой круг, я ему такое покаяние в ошибках молодости сыграл, что он поверил, и приспешники его поверили, а они нелюди, у них и сердца нет! Ведь я узнал в Мутаборе старого Притценау, в университете я изучал доппельгангеров, и сразу его раскусил. Когда-то давно герр Притценау пришел ко мне, еще студентику, за помощью. Захотел, видите ли, чтобы я ему вместо артритных его клешней новые руки переставил, от одного молодого талантливого музыканта, а тот чтобы в катастрофу попал, и все это, конечно, осталось нашей со старым виртуозом тайной. Я тогда отказал, резко отказал, заявил, что это хуже доппельгангерства, и он мне это запомнил — и сам заинтересовался доппельгангерами, я, дурак, навел его на след! — даже теперь в голосе Коракса звучало отчаяние. — Через несколько лет, когда я с большим трудом вышел на эту шайку, Притценау уже своего добился, стал всемогущим доппельгангером, Мутабором, — видно, пригодились ему мои слова, но и меня самого он не забыл. Я повалялся у его в ногах, показал, на что способен, и они меня приняли — как не принять такого могучего мага! И с тех пор считают, будто я им помогаю, хотя на деле все наоборот — не мешай я им, они бы, пожалуй, уже и Амберхавен захватили. Да я и думал все это время, что они на Амберхавен нацелились, знал бы, что на Радинглен… Хоть бы Филина предупредил, когда мы с ним год назад виделись! — Он перевел дыхание. Горько усмехнулся. — Думаете, нашел время исповедоваться, но когда же еще? Я иду на верную смерть, так хоть попрощаемся.

Уна смотрела, как шевелятся губы Коракса, но почти не слушала.

На верную смерть?

Она никогда больше его не увидит?

Какое ей дело до Притценау, до Амберхавена… Филин никогда ни слова не рассказывал ей про Амберхавен, по каким-то своим сложным и непонятным Филинским причинам. Она знала лишь, что Амберхавен — это место, где она никогда, никогда не будет учиться, потому что колдовать ей нельзя…

Коракс виновато посмотрел на Уну.

— Я должен был вам все это рассказать — снять тяжесть с души. Ну-с, где же Мутабор? — Коракс по-птичьи склонил голову и прислушался. — Наверняка в тронном зале, как же иначе. Уна, где это у вас?

— Туда, по галерее, — показала Уна. Инго взял ее за руку и тоже всмотрелся во мрак.

Там, за высокими арочными сводами длинной парадной галереи, клубилась тьма. Оттуда шел холод и ощущение смертельной опасности. Дворец, известный Уне до малейшего кухонного закоулка, превратился в незнакомое, полное угрозы место.

— Впер-ред! — Между Инго и Уной на каменном полу галереи сидел крупный черный ворон. Король с королевой вздрогнули от неожиданности, но смолчали. Все-таки воспитывал их тоже оборотень — Филин.

— Помните, ничему не удивляйтесь, — скрипуче, но очень отчетливо предупредил ворон-Коракс, тяжело взлетая Уне на плечо.

Так они и предстали перед захватчиками Радинглена — хрупкая женщина в зеленом, с вороном на плече, и высокий рыжеволосый мужчина.

Двери тронного зала распахнулись сами собой, и Уна с Инго, шагнув в пронзительную стужу, увидели в свете болотных огоньков высокую темную фигуру Мутабора с надвинутым на лицо капюшоном. И Ангста, затянутого в черный мундир с зигзагами молний на погонах, и гаденькую ухмылку фон Штамма в грязном лабораторном халате и резиновых перчатках, и бряцающую железным оперением гарпию. Мутабор небрежно облокотился на спинку трона, но садиться не спешил.

— Они на все согласны! — прокаркал ворон. — Видите, в знак доверия я сижу у нее на плече — и она не свернула мне шею.

— Поди сюда, — властно произнес Мутабор и кивнул Уне черным капюшоном.

— А короля предлагаю ликвидировать, — хищно предложила Паулина и клацнула когтями по каменному полу.

В глазах у Уны помутилось от гнева. Ах, гадина!

Внезапно за спиной у Уны что-то свистнуло, она оглянулась и едва успела уклониться — в раскрытые двери зала стремительно влетел меч, фамильный меч радингленских королей. Не заколдованный, но очень, очень грозный и острый.

«Конечно, я ведь держу Инго за руку, — пронеслось в голове у Уны, — а герцогиня пригрозила его убить… и я наколдовала меч ему в защиту, сама того не желая! Я все-таки колдую!»

— Предательство! — заорала гарпия, перекосив рот. — Ангст, стреляйте!

Коракс, шумя крыльями и хрипло каркая «дурак, прекратить, она просто сокровище», ринулся на Ангста и вышиб у того из руки пистолет, а меч послушно лег в руку Инго, и Уна кинулась между ним и захватчиками.

На нее обрушилась огромная, неподъемная тяжесть, вот-вот расплющит, вдавит в каменный пол, и ничего не видно, и невозможно дышать… Уна тонко вскрикнула, черное воронье крыло задело ей висок, и она вдруг ощутила прилив сил. Тяжесть все еще давила, но теперь Уна знала, что не одна, что Коракс помогает ей, и, хотя ничего не видела в навалившейся тьме, распрямила плечи и вслепую, сама не понимая, как, наугад ответила врагам таким же сокрушительным ударом…

… и больше ничего уже не помнила, кроме воплей, грохота и потом — ледяного ветра, завывавшего в ушах.

«Вот видишь, ты все-таки волшебница, и еще какая», — пробился сквозь вой ветра голос отца.

Уна уже не увидела, что летит в небе над окоченевшим Радингленом — куда-то в сторону гор, и что вместе с ней, как огненный хвост за кометой, летит и шайка Мутабора, проклиная все на свете, тщетно пытаясь сопротивляться.

Она не увидела десятков жителей, упавших на улицах замертво и расколовшихся на мелкие ледяные кусочки — потом их сметут, оплачут и похоронят те, кто уцелел. Не увидела, как превращаются в снежную труху и ледяную крошку и осыпаются на город замерзшие в воздухе сильфы, которых паника выгнала из-под хрустальных крыш. Не увидела необратимо окаменевших гномов — они, с боевыми топорами в руках, устремились было на помощь из своих подземелий, как только они почуяли неладное. Не увидела опустевшие дома самых сильных радингленских волшебников, способных противостоять Мутабору, — дома, во тьме которых удовлетворенно, сыто светились мертвенным тусклым светом зеркала, поглотившие магов, разнообразные зеркала, пудреницы, трюмо, от пола до потолка, — щедрые дары умелицы фриккен Амалии из Амберхавена.

А когда погасли и эти огни, в Радинглене наступила непроглядная тьма. И то, что не увидела Уна, различал теперь только дракон Конрад, который так и завис в воздухе, — скованный чарами, он не мог шевельнуть даже кончиком когтя. Но и его зоркие глаза с трудом видели сквозь эту густую и вязкую тьму, накрывшую город ровно на три дня и на три ночи.

* * *

— Вот так предал нас Коракс, — поджав губы, произнесла Паулина. — Если бы не он, девчонке… Уне ни за что не удалось бы увести нас из города. А тут еще присутствие мужа, которого почему-то не брали чары, придало ей сил! Ума не приложу, почему! — гарпия злобно сверкнула глазами. — Мы и сами не поняли, как очутились вдали от Радинглена, от трона, который хотел занять Мутабор. Там, высоко в горах, мы попытались уничтожить Уну и Инго, но встретили отпор, какого и ожидать не могли от этой неумехи. Тогда мы еще не поняли, что Коракс сражается на ее стороне, ведь предатель действовал исподволь! Нам казалось, что он стоит за нас, но все удары, которые мы ей наносили, возвращались к нам, усиленные стократ, и вскоре мы обессилели — все, даже Мутабор. А потом и вовсе случилось нечто необъяснимое… Кто-то развоплотил нас четверых и мгновенно запечатал наши души в шар из темного стекла. Сначала мы подумали на девчонку, но она и так держалась из последних сил. Потом на Мутабора — с него сталось бы избавиться от нас, чтобы единолично властвовать над Радингленом…

— Но кто запечатал вас в шар на самом деле? — дрожащим голосом спросила Лиза.

— Я же тебе сказала, Коракс! Вместе с самим собой! — прошипела Паулина. — Он рассчитывал облегчить участь доченьки, но не тут-то было!

Мутабор воспользовался случаем и пустил шар в ход как оружие. Кристалл сосредоточил в себе и магию четверых пленников, и всю злобу самого колдуна, и испустил такой слепяще-черный свет, что Уна от его лучей без чувств упала наземь. Инго устоял на ногах лишь чудом — а вернее всего потому, что знал: он должен защитить Уну. Стоило ему подхватить ее, как в тот же миг обоих поглотила расселина в скале, которая открылась и тотчас сомкнулась. Никто не узнал, куда же они исчезли. Их сочли погибшими все — и радингленцы, и сам Мутабор.

Страшная магия черного кристалла сразила и его обессиленного хозяина — колдовское оружие прожгло Мутабора такой болью, что он вынужден был проворнее гадюки скрыться под землю. Обратившись в бегство, взбешенный колдун спрятался в Черном замке, стоявшем под самым Радингленом. Он долго еще долго восстанавливал силы и таился в подземной тьме, в самом сердце своего замка, и не рисковал показаться на дневной свет… А шар он припрятал во дворце, приберег на будущее, рассчитывая, что оружие ему еще пригодится. Освобождать бывших помощников из заточения доппельгангер не намеревался. Им суждено было томиться в заключении и неизвестности долгих двенадцать лет, прежде чем они выбрались на свободу. Тогда-то Коракс открыто встал на защиту Инго с Лизой. Ему уже нечего было терять…

… А пока, несмотря ни на что, Мутабор торжествовал победу. Да, показаться на поверхность он сможет еще не скоро, но Радинглен взят и в королевстве нашлись те, кто польстился на посулы колдуна. Например, глупый министр двора Гранфаллон, которого заботило лишь одно — получить сладкий кусочек от власть имущих. Дело было за немногим — распорядиться судьбой наследников престола.

* * *

Примерно полтора месяца спустя, холодным зимним утром, по ступеням Иорданской лестницы в Эрмитаже спустилась немолодая семейная пара, показавшаяся бдительным смотрительницам несколько подозрительной.

Посетителей с маленькими детьми сегодня с утра, кажется, не было, тем более — с младенцами. И смотрительницы уж точно не пропустили бы посетителей с чемоданчиком, ведь это вопиющее нарушение правил! Между тем у дамы на руках был именно младенец, аккуратно завернутый в ватное одеяльце с кружевным пододеяльником, а у ее спутника — невысокого седоватого человека в очках — чемоданчик. Мало того, еще и ботинки заляпаны конским навозом — непонятно, где взял. Дама, впрочем, тоже выглядела странно: в длинном, до полу, старомодном платье и с антикварными шпильками в сложной рыжей прическе. Лица у посетителей отчего-то были испуганные и растерянные — словно они и не из Эрмитажа возвращались, а только что избежали смертельной опасности.

Однако стоило удивительной паре поравняться со строгими смотрительницами в форменных тужурках, как седой, опережая любые вопросы, произнес:

— Дети дошкольного возраста бесплатно.

Смотрительницы все как одна проводили умиленными взорами сверток с младенцем и через минуту напрочь забыли об этой непонятной истории.

А Филин и королева Таль с крошечной принцессой Лиллибет на руках вышли на Дворцовую набережную.

— Так, глаза я им отвел… Сейчас наколдую нам пальто, — поспешно сказал волшебник. Из Радинглена они бежали в чем были. В чемоданчике, поверх кое-каких драгоценностей, которые королева успела прихватить с собой, спасаясь бегством вместе с придворным магом и наследной принцессой, лежали пеленки, батистовые, с монограммой. И все. А в Ленинграде был мороз.

— Куда теперь? — тихо спросила Таль, поднимая меховой воротник теплого пальто, возникшего у нее на плечах, и тяжело оперлась на руку Филина. Тот сощурился от ослепительного солнечного света, сверкавшего на поверхности замерзшей Невы. Помолчал, потом твердо сказал:

— Ко мне в башню, места там хватит всем.

Говорить о том ужасе, который остался за спиной, они оба не могли. Да и как говорить о бесследно пропавших Уне и Инго, которые наверняка погибли… О том, как радингленцы хоронили жертв мутаборского нашествия, не понимая, кто убийцы, как тщетно искали пропавших волшебников, как вдруг обнаружили, что королевство стало в десять раз меньше, что исчезли горы на горизонте и жизнь непоправимо изменилась. Впрочем, часть перемен народ не заметил, а вот Таль и Филин — еще как.

Филина, как и остальных городских волшебников, в день захвата Радинглена выбросило за пределы королевства. Ему неимоверно повезло, он оказался совсем недалеко — в Ленинграде, очнулся в больнице, из которой в тот же день и сбежал, спеша на помощь Таль. Бродячий мостик, по счастью, откликнулся и пропустил волшебника обратно. В Радинглене он убедился, что все прочие маги, которые могли бы защитить город, бесследно сгинули. А само королевство стало гораздо меньше, чем было — город да ближайшие окрестности. И кораблям по морю никуда не уйти, и все пути в соседние миры отрезаны.

Поначалу в Радинглене был траур, горожане искренне оплакивали молодых короля и королеву, хотя так и не поняли толком, что случилось и кто же напал на город. Таль начала править регентшей при Инго-младшем, и народ принял это, не прекословя — перед ней в королевстве трепетали. Весь город и особенно дворец теперь тщательно охранялись, в некогда мирном Радинглене впервые появилась настоящая стража — не для церемониальных шествий, а для несения караула. Филин, не доверяя никому, кроме королевского дракона Конрада, поочередно с ним облетал все дворцовые башни.

И все-таки эти меры не помогли. Через полтора месяца после гибели Уны и Инго, в которой теперь уже никто не сомневался, наследного принца похитили. Похитили средь бела дня, из дворца, и никакие допросы не помогали: ни один из дворцовых обитателей, начиная с вездесущего Гранфаллона и кончая последней судомойкой, не мог вспомнить, видел ли Инго после того, как закончился утренний урок в Филинской башне и мальчик должен был спуститься в покои Таль. Инго точно растворился в воздухе, и все поиски были напрасны. Конрад гулко бил себя в грудь и во всеуслышание неутешно горевал, что не уследил и что надо, надо было сопровождать ребенка на каждом шагу. Филин угрюмо молчал. На Таль было страшно смотреть.

Буквально через день по городу поползли темные слушки о том, что королевскую чету, а теперь и наследного принца извела самолично королева Таль, чтобы заполучить престол. Шушукались, что помогал ей в этом не кто иной, как придворный маг Филин. Передавали, что Таль на самом деле могучая злая колдунья, да и Филин лишь прикидывался добрым волшебником. Кто распускал эти слухи, неизвестно, но поверили почему-то поголовно все, кроме немногих оставшихся волшебников. А если те и пытались возразить сплетникам, их тотчас обвиняли в причастности к заговору и грозили наказанием, и тогда маги с перепугу начинали поддакивать этим пересудам. Мелисса, Циннамон и, конечно же, летописец Гарамонд видели: горожане сами не понимают, что несут, что глаза у них стеклянные, и что в город вновь проникли злые чары. Но они были бессильны. Слухи поднимались и растекались, как мутная пена, убежавшая из кастрюли с похлебкой.

На третий день после исчезновения принца ко Дворцу потекла толпа, с остекленелыми глазами кричавшая, что и крошечную принцессу злодеи тоже сгубили и не сознаются. Таль с Филином решили показать Лиллибет народу, убедить радингленцев, что принцесса цела и невредима. Это было ясным днем у ворот дворцового парка, но, едва Таль подняла малышку на руках, как с безоблачного неба на них, шурша и попискивая, обрушилась туча нетопырей. Летучие мыши облепили Таль и, не подоспей на помощь Филин, вырвали бы Лиллибет у королевы из рук. Волшебник мигом перекинулся птицей и разогнал нетопырей — уханьем, клекотом, когтями, клювом, а главное — оранжевым светом птичьих глаз. Он прекрасно знал, что обычные нетопыри днем не летают и на такие разумные действия не способны.

Однако толпа поняла случившееся на свой лад — видимо, именно так, как хотелось неведомому распространителю слухов, кому-то, кому было очень нужно заморочить простодушных радингленцев и превратить их в послушные марионетки. Раздались крики:

— Чары!

— Нарочно подстроено!

— Сговор!

— Колдовство!

Филин и Таль не смогли объяснить разъяренной толпе, что это была еще одна попытка похищения и что за всеми ужасными событиями последнего времени явно стоит чья-то злая воля. Им оставалось только укрыться во дворце, а там их поджидала новая напасть — исчез дракон Конрад. Королева и волшебник почувствовали себя как в кошмарном сне, когда ты не в силах предугадать, что за ужас случится в ближайшее мгновение.

Прошел еще день. Те обитатели дворца, кто не повторял слухов и угроз, перестали узнавать сначала Таль, а затем и Филина. Гранфаллон со спесивым видом проплывал мимо, держась как хозяин, и брезгливо спрашивал в пространство, почему во дворце посторонние. Стража хмурилась.

И тогда Таль решилась на бегство. Переубедить ее Филин не смог.

— Дети погибли, все трое, — сказала ему она. — И Уна с Инго, и младший Инго… Еще день — и твои радингленцы просто-напросто сожгут нас на костре за чернокнижие. Я не знаю, кто навел на них этот морок, и выяснять не намерена. У нас осталась только Лилли, так вот, я хочу, чтобы она у нас осталась .

Больше Филин ей не возражал. Они ускользнули из дворца, но Бродячий мостик не откликнулся. Тогда шестнадцатилетний Гарамонд, занявший пост летописца вместо погибшего отца, впустил их в книжную лавку, к волшебному зеркалу, которое вело в Эрмитаж…

— Красиво все-таки тут у вас, — поблекшим голосом произнесла Таль, глядя на Ростральные колонны за замерзшей Невой. — Только холодно, кажется, холоднее, чем в Амберхавене. Давай подождем… троллейбуса, да? И покажи, где Петроградская.

Филин забрал у нее младенца и сказал:

— Нам надо подумать, какое имя ты здесь будешь носить, Таль. Может быть, назовешься Натальей, по созвучию?

— Как скажешь, — Таль опустила голову. — Все равно у меня не осталось никого, кроме тебя.

— У меня тоже. Но ты ведь королева.

— Какая я королева?! Никакого Радинглена больше нет, Андрей, забудь.

Филин вздрогнул — раньше Таль всегда называла его Глауксом и только Глауксом, как привыкла в Амберхавене.

— Начинается новая жизнь с чистого листа, — с тихой решимостью заявила Таль. — Ты не беспокойся, я не буду сидеть у тебя на шее, я могу преподавать английский и историю, не зря же я заканчивала Амберхавенский университет. А ученики всегда найдутся…

Филин понимал, что возражать сейчас не стоит, и был уверен, что совсем скоро ему удастся ее переубедить. Он еще не знал, что решение Таль окажется тверже гранитного парапета, по которому сейчас скользит ее рука в перчатке. И впоследствии, уже став Натальей Борисовной, университетским преподавателем, она не пожелает и слышать о Радинглене. А когда он попробует вернуться туда, чтобы спасти покинутое на произвол судьбы королевство, Таль с ним поссорится, скажет «забудь ты это волшебство!» И много лет не будет допускать его к Лиллибет, и определит ее на занятия скрипкой к Гертруде Генриховне, не посоветовавшись, не подозревая, что эта дама с попугаем — на самом деле саламандра с мутаборским прихвостнем Гранфаллоном. И только с большим опозданием, едва ли не ставшим роковым, он, Филин, узнает о магических талантах наследной принцессы, которую ее бабушка все-таки воспитывала по всем королевским правилам. И даже называла Лиллибет.

Глава 16, в которой Лиза торопится во дворец, а Маргарита отказывается от обновок

Лиза сидела, уставившись в белую-белую скатерть, и даже желание заплакать у нее давно пропало. Она будто оледенела — как бедные радингленцы во время нашествия. Ей казалось, тронь ее сейчас, и рассыплется она, Лиза, на сто тысяч ледяных осколков, и некому будет смести в кучку.

Она давно уже не смотрела Алине-Паулине в лицо. И поэтому не сразу поняла, что за звуки раздались над ухом.

Хозяйка рыдала — раскачивалась, скрипя стулом, из стороны в сторону, закрыв лицо руками:

— Что я натвори-и-и-ила! Зачем Мутабору помога-а-ала!

Плачущих взрослых Лизе видеть доводилось редко, вернее, почти никогда, если не считать кино, да и там они смотрелись пугающе. Паулина отняла руки от мокрого, красного лица и простонала:

— Зачем ты мне все это напомнила?! Вот почему замок за мной охотится! Сделай что-нибудь, а то я ведь с ума сойду! Ты ведь не все знаешь, а я, когда была Паулиной, натворила много зла не только в Ажурии и в Радинглене!

Все понятно, у Алины-Паулины проснулась совесть. Впервые за весь этот длинный и тягостный разговор Лизе стало жалко собеседницу.

Жестокая гарпия исчезла, и Лиза видела перед собой напуганную, заплаканную тетеньку — может, и не очень умную, но уж точно не злую.

— Лиза, помоги мне! Спаси меня! — взмолилась Алина Никитична. — Если замок тебя слушается, вели ему от меня отстать! Я хочу обратно в нормальную жизнь, я … мне вон кота лечить надо! Сделай так, чтобы я все опять забыла и больше никогда не вспоминала — и гарпию, и Мутабора, и нашествие! Я тебе за это что угодно… я тебя устрою на главную роль в сериал! Хочешь? А на сцене петь?

Похоже, о том, что Лиза якобы намерена стать хозяйкой Черного замка и повелительницей Вселенной, Алина Никитична уже начала забывать, потому что Паулины в ней оставалось все меньше и меньше. Вот и хорошо.

— Нет, спасибо. — Лиза глубоко вздохнула и стала разминать онемевшие пальцы, готовясь вновь взяться за волшебную скрипку.

Пусть уж лучше Алина Никитична красуется на телеэкране, чем будет гарпией. Человек-то из нее все-таки получился неплохой, и мучить ее Лизе совсем не хотелось — она и сама измучилась от этого разговора.

Твердость — это твердость, а черствость — это черствость.

И коты ни в чем не провинились — пусть у них будет заботливая хозяйка.

— Вы пока водички попейте, — посоветовала Лиза, доставая скрипку, и добавила: — А Сему можно сюда принести или лучше я к нему сама подойду?

Алина Никитична воззрилась на Лизу непонимающе, смаргивая слезы.

— Я ведь обещала его вылечить, — напомнила Лиза.

Хозяйка вспорхнула со стула легче мотылька, а через секунду вернулась с пушистым котом на руках.

Кот приоткрыл желтые глаза и мутно посмотрел на Лизу. Шерсть у него была тусклая, задние лапы безжизненно висели.

Лиза прикусила губу, мысленно приказала скрипке не бунтовать и занесла смычок.

Котов она никогда прежде не лечила и забвения не наколдовывала.

Но отступать было некуда.

Она вспомнила переложенные для скрипки «Мамины песни» Дворжака и заиграла. О радость, на этот раз скрипка покорилась сразу. Алина Никитична мерно закивала в такт музыке и принялась поглаживать кота.

Музыка убаюкивала, как осенний дождь, который мерно стучит по крыше, успокаивала, как журчание ручья или кошачье мурлыканье…

Доиграв и опустив смычок, Лиза поняла, что мурлыканье ей не примерещилось.

Пушистый кот свернулся клубочком на руках у Алины Никитичны и пел ей свою песенку, и слезы на лице у хозяйки высохли.

Лиза с облегчением выдохнула и дрожащими от усталости руками убрала скрипку.

Кот Сема спрыгнул на пол, со вкусом потянулся и благосклонно потерся о Лизины ноги меховым боком.

— Семочка, тебе лучше! — всплеснула руками хозяйка. — Вот так чудо! Ты моя радость!

Потом обернулась к Лизе и сказала: — Ну, девочка, оставь свой телефон, я тебе позвоню, может, куда и пристрою. Прости, забыла, как тебя зовут — Таня или Аня?

Лиза в изнеможении поняла, что сейчас опять придется врать и выкручиваться.

Спас ее телефонный звонок.

Алина Никитична взяла трубку, послушала частивший на том конце провода бойкий голосок, а потом вдруг раздула ноздри и раздельно сказала своим самым грозным грудным контральто:

— Милочка! Так уж и быть, я вашего ведущего заменю. Но! Только при условии, что вы меня анонсируете по-человечески, без фамильярностей, а не какой-нибудь Алькой-попрыгайкой! Кстати, я вам от души советую — смените заставку и название! Да-да! А потому, что это яйца бывают крутые, яйца, а не перцы и не кексы! И нет в русском языке такого глагола — «заценить», есть «оценить»! И не учите меня русскому языку, молодо-зелено!

Лиза схватила скрипку, улучила момент, когда хозяйка отвернулась, и беззвучно шмыгнула в прихожую. Там она оделась и под заинтересованными взглядами котов удалилась, оставив Алину Никитичну учить молодежь уму-разуму.

Хорошо хоть за русский язык можно быть спокойной, чего не скажешь обо всем остальном, устало подумала Лиза.

* * *

… По лестнице Лиза спускалась на ватных ногах, медленно, с трудом, а скрипка, как ей казалось, весила целую тонну. Колотил озноб, дрожали руки, а в голове творился полный сумбур. О чем думать прежде всего? С чего начать? Мысли бурлили, как пузырьки на поверхность кипящего супа.

То выскакивала мысль, что нужно, не мешкая, бежать в Радинглен, поднимать всех, срочно рассказать Филину и Инго правду об Амалии, пока та не устроила еще какую-нибудь пакость.

То становилось нестерпимо жалко погибших радингленцев, пропавших волшебников и даже Конрада с Паулиной.

И все-таки самой непереносимой была мысль про Коракса. От нее делалось трудно дышать, в груди спекался жгучий ком. Коракс помог ей встать, когда она поскользнулась на льду в Ажурии, и еще сказал «Не время падать, Ваше Высочество». Коракс принял на себя удар в Черном замке, чтобы они с Инго уцелели. Сколько она, Лиза, пробыла рядом с дедушкой? Получалось, что всего ничего. Как про него думать, как к нему относиться? Ведь от Паулины Лиза узнала о нем совсем мало, почти что ничего. Был он черным магом или нет? Хорошо бы все-таки не был. Разбираться в черной магии и заниматься черной магией — разные вещи. И еще непонятно, он только вредил Мутабору или все-таки поневоле помогал? Теперь уже спросить некого. Ох, ведь придется рассказать обо всем этом Инго, нельзя же держать его в неведении!

Или не рассказывать? Он из-за мутаборского наследства вон как изводится, а тут еще такая новость!

Про маму думать тоже было больно. Может, конечно, Паулина что и приврала, но все равно получалась вопиющая и непонятная несправедливость: как же Бабушка и Филин могли так поступить с Уной? Ну уж нетушки, подумала Лиза, со мной этот номер не пройдет! Пусть Инго правит, а я из кожи вон вылезу, но поеду в Амберхавен учиться дальше! Инго сам говорил, что от неученого мага одни беды, в том числе и на троне.

А особенно больно и страшно было думать про Бабушку. Лиза с ужасом поняла, что ее не было дома весь день, почти что с самого утра, а сейчас уже совсем поздно и темно! И Бабушка наверняка все это время волновалась — а ей нельзя волноваться, совсем нельзя! Бегом во дворец, бегом!

А еще ведь надо остановить Амалию!

Пригнув голову против ветра, Лиза промчалась по Большому проспекту мимо Гатчинской улицы, даже не повернувшись в сторону родного дома. Нечего сказать, возвращение с победой! Кому какая польза узнать, что у замка есть мозг и сердце, если сам замок еще не изловили?

* * *

Когда в подземном мраке послышался, приближаясь, низкий, тяжелый гул, от которого по каменным сводам и неровному полу гномских подземелий прошла дрожь, Марго напружинилась и приготовилась. Она почему-то ожидала, что перед ней со скрежетом распахнутся огромные ворота, будто раскроется гигантская пасть, а потом ворота лязгнут за ее спиной и…

Но ничего подобного не произошло. Гул нарастал, пробирал до костей, как мороз. От него закладывало уши и ныло сердце, а темнота сгущалась, окутывала, поглощала, и только музыка, которую упорно играл смартфон, пронзала ее невидимым лезвием. Марго покрепче сжала свое единственное оружие и сделала неуверенный шажок — вслепую, куда-то во тьму.

Смартфон завибрировал так, что она его чуть не выронила, и умолк.

Марго ступила на что-то мягкое, кажется, на ковер.

Повисла густая, плотная тишина.

Откуда-то забрезжил пепельный бледный свет.

Марго огляделась.

Она стояла посреди сводчатого коридора без единой двери. Под ногами чередовались шероховатые и гладкие черные плиты. В угольно-черных стенах были прорезаны стрельчатые окна, но за ними, как убедилась Марго, ничего не было — только непроницаемый серый сумрак.

— Ну, принимай гостей. Признал меня? — проговорила Маргарита, пряча смартфон в карман. Она ожидала, что от ее голоса под сводами разбежится хоть какое-нибудь эхо, но все звуки здесь гасли, точно падали в вату. И ботинки отчего-то совсем не цокали по мрамору, а ведь должны были!

Марго не сделала и двух шагов, как непонятная сила подхватила ее и понесла вперед, легко, точно ветер — опавший лист. Но только гораздо бережнее.

Черный замок и впрямь признал в Маргарите возможную хозяйку. Еще бы нет! Ведь она умудрилась не только сочинить, но и сыграть ему точь-в-точь такую музыку, которая могла бы зародиться в мозгу у Мутабора, которую могли бы сыграть его немыслимо гибкие, нечеловеческие пальцы доппельгангера. В этой музыке звучали даже частоты, неслышные для человеческого уха. Зато Черный замок воспринял их, как верный пес — повелительный окрик хозяина, и явился на зов. Он так долго существовал без повелителя, так изголодался по музыке и по хозяйским приказам, что теперь всячески старался предстать перед новой владычицей во всей своей красе. Ветер нес Маргариту точно в гигантских невидимых ладонях, услужливо растворяя двери и раздвигая портьеры, нес медленно и плавно, чтобы у нее не закружилась голова, чтобы она успела рассмотреть, как здесь изысканно, сумрачно и красиво.

Мимо Марго мелькали какие-то ажурные решетки, каменные лестницы, плавными спиралями уходившие то в недосягаемую высоту, то куда-то вниз, и мерно колыхались бархатные занавеси, и тускло поблескивал полированный мрамор, а из стен вырастали черные кованые ветки-светильники, усеянные бледными огнями.

Надо же, подумала Маргарита, напрасно Инго утверждал, будто без хозяина замок совсем не умеет думать! Кое-что он все-таки соображает — вон как заманивает, любуйся, мол, смотри, что ты получаешь, соглашаясь здесь властвовать.

Ладно-ладно, сказала она себе, еще поглядим, кто кого. Заманивай, я все равно не дамся, а пока не буду тебя спугивать раньше времени!

Но вот впереди замаячили двери — створчатые, гигантские, покрытые причудливыми узорами, которые непрерывно шевелились и извивались, как клубок змей, хотя изображали, насколько успела рассмотреть Маргарита, не змей, а путаницу колючих терний. Когда створки беззвучно распахнулись, за ними в полумраке проступил бескрайний зал и черная, уходящая ввысь колоннада, и вдалеке Маргарита отчетливо разглядела странной формы трон, со спинкой, похожей на оплавленную черную свечу, всю в сосульках потекшего воска, и перед троном — качающийся влево-вправо сверкающий маятник. А еще она услышала громкий мерный стук, словно в пустоте зала билось чье-то огромное сердце.

Ветер понес Маргариту прямо к трону — все так же мягко, но очень, очень настойчиво.

Вот он, решающий миг, поняла Марго. Поддашься, сядешь на этот трон — и все, тебе конец, назад пути не будет. Даже если и не превратишься в доппельгангера, все равно замок уверится, что ты принимаешь трон. Надо сопротивляться, чего бы это ни стоило, Она развернулась против ветра и громко, сердито крикнула:

— Ничего мне от тебя не надо!

В тронном зале наступила тишина, которую нарушало только мерное гулкое биение огромного маятника.

— Ничего мне от тебя не надо! — уверенно повторила Марго.

Совсем недавно Маргарита кричала эти самые слова Инго, но тогда она притворялась — нарочно изображала из себя взбалмошную эгоистичную истеричку, раздувшую обиду из пустяка. Врать и притворяться, тем более — перед Инго, было так противно, что Марго до сих пор чувствовала вкус этого вранья на губах, будто пленку от холодного жирного супа.

Но ей нужно было ускользнуть из дворца в одиночку, да так, чтобы не хватились, вот она и придумала этот спектакль. Почему? А потому, что Инго нипочем не отпустил бы ее одну. Маргарита же была уверена: замок не откликнется на музыку-приманку, если рядом с ней будет Инго или Филин, да кто угодно — все, кого замок считает врагами и убийцами своего бывшего хозяина. Более того, внимательно слушая их разговоры, Маргарита тогда вспомнила кое-что очень важное.

Год назад, когда Мутабор прибыл в Питер под видом виолончелиста Изморина, и держал ее в плену, он поначалу уговаривал Марго принять его сторону! Он хвалил ее музыкальные способности и даже… да, вот именно, даже брал за руки и говорил «какие у тебя замечательные руки!» Когда она отказалась помогать, Мутабор перешел к угрозам. С тех пор она постаралась забыть все это, но, стоило Инго и Филину вспомнить про пунктик Мутабора насчет учеников и их рук, как Марго осенило. Ну конечно! Мутабор, Притценау, Изморин — ведь это один человек. Простой безобидный жест, простая, обыкновенная фраза про руки — и все-таки это было колдовство! Так Мутабор отмечал тех, кого прочил себе в ученики и помощники. Тех, кого должен был послушаться Черный замок. Значит, решила тогда Маргарита, она тоже в этом списке, и надо рискнуть. Марго твердо сказала себе, что ради такой цели — поимки замка, без которого не добудешь молодильного яблока для Бабушки, — можно пойти и на обман. Потом она все объяснит Инго и остальным. У нее обязательно все получится и она вернется целой и невредимой…

… Ветер ударил ей в лицо с такой силой и злобой, что она едва не задохнулась. Следующий ураганный порыв чуть не сбил Маргариту с ног. В первое мгновение Марго испугалась, хотела было уцепиться за что-нибудь — и не смогла, потому что, едва она протянула руку, как стены, занавеси, двери, да что там, даже дверные ручки принялись выгибаться, ускользая и уклоняясь. Двери тронного зала захлопнулись, точно клацнули огромные челюсти. Ветер швырнул Маргариту в темноту. «Разобьюсь», — мелькнуло у нее в голове, но пол под ней почему-то спружинил. Маргарита с трудом поднялась на ноги, отряхнулась.

— Уговаривать будешь или сразу прикончишь? — сквозь зубы спросила она замок.

Марго очутилась в многоугольной комнате с зеркальными стенами, которые светились сами собой, все тем же мертвенным светом — серовато-лиловым, — и в каждом из них было по Маргарите, настороженной и бледной, со сжатыми кулачками. Потом зеркала подернулись дымкой, и через мгновение в каждом стало по коронованной Маргарите — на том самом троне, в игольчатой короне и чешуйчатом черном платье, воротник которого стоял вокруг ее головы, напоминая перепончатое крыло. Чтобы корона лучше сидела, зеркала сочинили Маргарите иссиня-черную прическу из длинных, причудливо уложенных прядей, перевитых нитками черного жемчуга.

— Значит, решил уговаривать, — стараясь сохранять хладнокровие, выговорила Марго, — Мечта-а-а, только, к сожалению, не моя.

Ей ужасно захотелось запустить в зеркала хоть чем-нибудь, но, кроме смартфона, ничего не нашлось, поэтому она вытащила скомканный носовой платок и швырнула его в ближайшее зеркало. Не докинула и тут же поняла, почему — помешали пышные бархатные рукава невесть откуда возникшего на ней платья, длинного, черного, в точности как в зеркале. Платье поблескивало и поскрипывало, потому что сплошь было расшито чем-то сверкающим и твердым, уж точно не стекляшками. Марго фыркнула и решительно рванула платье с плеча, пытаясь высвободиться. Бархат не поддавался, а жесткий корсаж норовил удушить. Прическа развалилась на длиннющие косы, от резкого движения они начали хлестать Маргариту по лицу и бокам. Каменья и жемчужины, украшавшие платье, градом застучали по полу.

— Да ну тебя, у меня во дворце свое Зеркало есть! И Сокровищница! — Маргарита понимала, что кричит замку ужасную чушь, и даже мельком подумала, что когда-нибудь потом еще посмеется над собой — мол, в такой ответственный момент не нашла слов получше. Но ей было все равно, главное, чтобы замок услышал. — Отцепись!

В зеркалах отчаянно извивались Маргариты в черных нарядах, и наряды эти все менялись и менялись. Марго почувствовала, как запястья ей стискивают тяжелые браслеты, а на горле с хищным щелчком замыкается холодное массивное колье. Откуда-то из-под потолка на нее беззвучно, как крупный черный снег, сыпались перстни и серьги, к ногам, змеясь, сползались ожерелья. Воздух заткала паутина черных кружев, какая-то мантилья не то шаль взвихрилась и обмотала горло, а волна драгоценностей тем временем поднялась Марго по щиколотки, отвратительно похрустывая под ногами, словно тысячи дохлых жуков.

«Неужели замок так и задушит меня этими дурацкими украшениями, и Инго никогда не узнает правду?!» — в отчаянии подумала Марго и опять выкрикнула:

— Ничего мне от тебя не надо!

Шорох и стук замерли.

Зеркала внезапно опустели. Потом погасли, и теперь едва светилось только одно, прямо перед Марго.

Замок пытается взять меня на измор, поняла Маргарита. Решил искушать и запугивать, пока я не сдамся, пока сознание у меня не замутится от отчаяния и усталости.

Из глубины зеркала прямо на нее выплыла прямая высокая фигура в черном плаще с капюшоном. Из-под плаща неторопливо выпросталась длинная рука с извилистыми бледными пальцами, сбросила капюшон, и Марго вскрикнула от неожиданности. В зеркале возникло лицо диктатора, хорошо известного по сотням исторических фотографий — с косой челкой и ниточкой усов под носом. Потом оно расплылось, и его сменило другое, не менее известное, и третье, и четвертое… Усы щеткой, лицо сплошь в оспинах… Огромный лысый лоб и глазки щелками… Мордочка хорька, блеск пенсне… Всех или почти всех Маргарита узнавала. «Римский император… Кровожадный хан… Палач из концлагеря… — бесстрастно говорила себе она, будто комментировала учебный фильм, но долго сдерживать гнев не получилось. — Ничего себе компания! Только безмозглые бараны преклоняются перед такими отбросами! Изощренные убийцы, бессовестные негодяи, безумные властолюбцы, все как на подбор! И этим он думает меня купить? Напугать? Подчинить?! Кем же он меня считает? А, понятно: порядочные люди сюда не суются и завладеть им не пытаются!»

Отражение в зеркале как будто услышало ее мысли. В тот миг, когда Марго показалось, что фигура в плаще вот-вот шагнет сквозь стекло и выйдет из рамы, произошла последняя метаморфоза — на секунду мелькнуло костистое старческое лицо, знакомое Маргарите по фотографиям великого музыканта Притценау, а потом его сменило другое, много моложе — холодное, точеное, принадлежавшее Мутабору — такому, каким Маргарита запомнила его со снежной осени в Петербурге, когда он явился там под видом виолончелиста Изморина.

И тотчас со всех сторон, сначала потихоньку, а затем все громче, зазвучала музыка — низкий голос виолончели. Певучий, вкрадчивый, он уговаривал, умолял, стелился, как вечерняя дымка над водой, и у Марго сжало горло — так прекрасна была эта музыка, столько в ней было и нежности, и тоски, она гладила бархатом по сердцу, кружила голову. Эту музыку Маргарита никогда раньше не слышала и поняла, что играет ее Изморин — талантливейший музыкант, который возник в Петербурге ниоткуда на несколько осенних дней, когда наводнение затопило город, а потом сгинул навеки, и вместе с ним навеки сгинула эта музыка, гибельная, но красивая, сгинула без следа, и это было мучительно несправедливо. Ее хотелось слушать и слушать, погрузиться в нее, как в прохладную воду, и никуда уже не идти, опуститься прямо на холодный каменный пол, прислониться к стене, уснуть под эту мелодию, дать себя убаюкать, и пусть даже сон будет вечным, лишь бы музыка не умолкала, лишь бы пела виолончель под виртуозными руками Изморина.

Музыка кружила, обволакивала, усыпляла…

Она пеленала, как паук муху, обвивая все новыми и новыми невидимыми нитями.

Марго застыла.

Светлые, почти белые глаза смотрели прямо на нее. Уголок тонких губ дрогнул в улыбке. Изморин протянул ей руку. И там, в зеркале, Марго увидела саму себя рядом с ним. Еще мгновение — и он дотянется до нее.

А вдруг, если Изморин до нее дотронется, замок все-таки сделает ее своей хозяйкой?

— Нет! — Маргарита отшатнулась. Потом наклонилась, зачерпнула пригоршню драгоценностей и с размаху запустила ими в видение.

Зеркало чавкнуло, проглотив браслеты и перстни, и погасло вместе с видением.

Марго почувствовала, как накативший было страх опять уступает место злости. Да за кого ее тут принимают, в этом разнесчастном замке? И, кстати, кто принимает? Нету никакого Изморина, она сама видела, как Инго с ним расправился. Это сам замок ее уламывает, не верит, что она отказалась от трона. Но не на ту напал! Надо же, решили купить, как дурочку — на тряпки, на бусики и колечки! Подманить на галерею тиранов, один другого гаже! На красавца в черном плаще!

Ах, скажите, пожалуйста, музыка! Да эта музыка чуть не погубила Петербург! И вот только что чуть не задурила голову ей, Маргарите! Зачем нужна такая музыка, если от нее одни беды?! А сама Маргарита написала похожую, но только чтобы подманить замок, и сотрет ее из памяти, как только выберется отсюда!

Как она и опасалась, замок не отступался.

Зеркало мигнуло и вновь засветилось — и в нем, наплывая одна на другую, замаячили знакомые лица, только почему-то мутные, размытые, как под илистой водой.

Марго увидела тронный зал — на сей раз в Радингленском дворце. И коленопреклоненного Инго. И рядом с ним поникшего Филина и обоих Конрадов, согнувшихся в подобострастном поклоне. А потом темницу с зарешеченным окошком, и на голом каменном полу — Лизу, которая сжалась в комочек, как испуганный лисенок в клетке. А потом все это заслонило мертвое лицо королевы Таль — постаревшее, строгое и усталое.

Вот тут-то Маргарита и не выдержала.

— Ах ты, гадина! — истошно завопила она и ринулась прямо на зеркало. — Так, значит, да? Это ты думаешь, я такая?! О таком мечтаю?!

Марго с размаху пнула зеркальную поверхность тяжелым своим ботинком и замолотила по ней кулачками, но зеркало прогнулось, и вместо звона разбитого стекла она опять услышала отвратительное скользкое чавканье, и отшатнулась, как от болотной трясины. Дрожащими от гнева руками Марго с новыми силами рванула с себя расшитый бархат. Голове стало легче — фальшивые косы исчезли. Подол с треском разодрался. Теперь платье разлезалось прямо под пальцами, превращаясь в песок, в колючки, в труху, прах, тлен. Вместо кружев в воздухе повисли клочья липкой паутины, а из нее десятками разбегались пауки. Ожерелье соскользнуло с шеи, зашипело и проворно поползло прочь асфальтово-серой гадюкой с черным узором вдоль спины.

— Опять не угадал, я их всех не боюсь, просто противно! — Марго с омерзением смахнула с лица хлопья не то пыли, не то сажи. — Ты еще крыс забыл добавить, ах, какое упущение! И скорпионов, скорпионов побольше! И еще ядовитых муравьев, с теленка размером, чтобы уж совсем как в кино! — Она отплюнулась.

На самом деле ей было очень страшно, даже кончик носа похолодел и коленки подогнулись. И замка она боялась, чего уж там — и презирала, и боялась, как боятся злобного бойцового пса, которого плохо выдрессировали. Нет, нельзя, чтобы он учуял ее страх — раз он к тому же пытается читать мысли! Сначала Маргарита нарочно заставляла себя разговаривать с замком резким, пренебрежительным тоном, надеясь, что это поможет, а теперь уже вошла во вкус, ей даже жарко стало, и руки дрожали уже не от страха и не от волнения, а от злости.

Зеркало погасло, сплошная темнота перед Маргаритой разъехалась, и она, чихая и обдирая локти, вывалилась через какую-то щель к подножию лестницы. Но даже не успела подняться на ноги, потому что каменные плиты вздыбились и закачались. Марго, не долго думая, прыгнула на первую ступеньку, потом на вторую — и понеслась, перескакивая через ступеньки, подальше от проклятых обманных зеркал, а ступени у нее за спиной подскакивали и гремели.

Когда грохот затих, и Марго замедлила шаг. Никто за ней не гнался, стало подозрительно тихо. Замок выжидал.

— Не выгорело, да? — язвительно спросила Маргарита в пространство. — Я сюда не за этим пришла, и не надейся, ты, цепная псина, шея-мерзнет-без-ошейника!

Она осмотрелась и присвистнула.

— Да-а, — протянула Марго. — Вот теперь на меня можно не тратиться, теперь мы показываем все как есть. Ну у вас тут и грязища. Может, делегировать к вам наших дворцовых домовых? Нет, не заслуживаете!

Бывший кокон доппельгангера Мутабора прекратил всякие попытки очаровать строптивую гостью. Не стало кружев и бархата, ажурных решеток и мраморной резьбы, чугунных лилий, тяжелых занавесей. Остались огромные пустые пространства, гниющее дерево, ржавый металл, плесень, лужи тухлой воды на потрескавшемся полу.

— Ах, сразу видно, что здесь не хватает женской руки! — слащаво-жеманным тоном пропела Маргарита. И зашагала вперед, отряхиваясь от пыли, перепрыгивая через горы мусора, морща нос от затхлого запаха.

Да, она отказалась от трона. Но это вовсе не означало, что она отказалась от мысли подчинить замок себе.

Дракон Конрад упоминал о каком-то кабинете, из которого Мутабор управлял замком. И будто бы этот кабинет для Мутабора был едва ли не важнее тронного зала. Вот кабинет-то Маргарита и искала — и теперь, когда замок убедился, что ее на крючок не поймаешь, он понял, что впустил в свои недра врага и всеми силами старался этому врагу помешать.

Замок перестал щадить Маргариту и пытался вымотать ее, загнать в ловушку, а еще лучше — уничтожить. Марго держалась настороже и ежесекундно ожидала очередной пакости. Замок старался изо всех сил, суживал коридоры, выгибал стены, но ни поймать, ни обмануть ее ему не удавалось. Марго шла прямиком на глухую каменную кладку, когда он гостеприимно распахивал двери совсем в другой стороне, она не оборачивалась, когда за спиной выло, ухало, гремело и трещало. Ее было не остановить — во всяком случае, Маргарите очень хотелось, чтобы замок так думал, если ему есть чем думать. Она-то знала, что́ ищет, но вот найти это нечто пока не получалось, а она ужасно устала, только запрещала себе любые мысли об отдыхе, о жажде, о голоде, о ноющих мышцах.

Марго пошатывалась, спотыкалась, у нее кружилась голова. Приходилось хвататься за склизкие стены и чешуйчатые на ощупь перила, которые норовили со свистом и шипением уползти из-под руки, но она шла и шла вперед, по стертым ступеням, по лужам грязной воды, а когда пол под ногами вдруг дыбился и превращался в крутую лестницу, Маргарита карабкалась, цеплялась, но продолжала путь. В ботинках у нее хлюпало, ноги давно промокли. Она уже перестала обращать внимание на стонущий ветер, на мелькание неясных теней за спиной, на зеркала, которые встречались по стенам и отражали все, что угодно, кроме нее самой, на огромное гулкое эхо, почему-то выскакивавшее в тесных низеньких проходах, застеленных прогнившими коврами, и на вязкую тишину в бескрайних залах.

Труднее всего было не замечать ошметки музыки, которая время от времени начинала звучать и тут же обрывалась, потому что музыка эта — то скрипичная, то органная, то виолончельная, — бесспорно, была сочинена Мутабором и норовила сковать незваную гостью по рукам и ногам, и каждый раз, когда музыка обрушивалась на Маргариту, той чудилось, что она движется, как под водой, нет, хуже, как в киселе, и каждый шаг дается с трудом. «Останавливаться нельзя, — твердила себе Маргарита. — Потом отдохну». Она догадалась, что теперь Черный замок поджидает, пока она сдастся — непокорная упрямица, не пожелавшая принять от него трон, не соблазнившаяся властью и богатством.

Когда силы покидали ее, Марго начинала думать про Инго, и тогда злость на замок смешивалась с жалостью, такой пронзительной, что у Марго перехватывало дыхание, и эта жалость снова придавала ей сил. Так уже было, когда она вытаскивала из Изморинских нот Лизу, оцепеневшую, как замерзший воробушек, над белым листком, испещренным черными значками. Так уже было, когда папа увяз в заколдованной картине и казалось, он вот-вот исчезнет совсем, растает в темноте, будто кусочек сахара в кофе.

И пусть Инго сколько угодно говорит, что не нуждается в жалости — ей, Марго, все равно будет его жалко. Марго смотрела вокруг, на то, что когда-то окружало Инго, и это было невыносимо. Вот здесь он провел двенадцать лет и ничего не видел, кроме этих черных стен и серого света. И это был не тот Инго, которого она знает — высоченный, с тихим твердым голосом и королевской властностью, а такой, как Лиза, даже младше, рыжий, нахохленный, одинокий мальчик с упрямыми зелеными глазами. И никого у него не было, кроме саламандры Конрада в кармане. Здесь даже стены и те источают беспросветную тоску. Единственное, о чем Марго старалась не думать, — о том, как с Инго обращался Мутабор. Теперь понятно, почему Инго ни о чем не хотел ей рассказывать. Да и как о таком расскажешь?

Маргарите показалось, что ноги вот-вот подломятся. Она очутилась у подножия гигантской лестницы, плавной спиралью уходившей куда-то в высоту. Там, на самом верху, медленно, с торжественным скрежетом, осветилась и раскрылась высокая окованная бронзой дверь.

— Что-то опять подозрительно помпезно, — пробормотала Маргарита. Потом вдруг вспомнила папин рассказ про то, каково было внутри замка, вытащила из кармана многострадальный носовой платок и кинула его на ступеньки. Платок полетел вверх легче перышка.

— Ах вот, значит, как, опять ловушка. Нет, туда не пойду, — сказала Марго, чуть-чуть повысив голос, и дверь мгновенно погасла. В этот же миг Маргарита краем глаза заметила совсем другую дверь, вернее, дверцу — низенькую, обшарпанную, щелястую дверцу под лестницей, ни дать ни взять чуланчик.

— А вот это уже больше смахивает на правду! — обрадовалась она и шагнула вперед.

Как бы не так!

Дверца тотчас отдалилась — теперь никакой лестницы не было, а к цели вел унылый коридор, запорошенный толстым слоем серой пыли.

— Проверим гипотезу.

Марго отпечатала еще два шага вперед и удовлетворенно прищелкнула языком.

Теперь дверца была едва различима в пыльной дали.

— Спасибо, Инго! — И Маргарита попятилась. И еще. И еще.

Дверца тотчас оказалась у нее прямо перед носом, Марго быстро повернула криво привинченную ручку, пригнулась и юркнула внутрь.

«Как хорошо, что я всегда всех внимательно слушаю!» — подумала она, потому что наконец-то добралась до цели.

Кабинет Мутабора оказался идеально круглым и от потолка почти до самого пола усеянным какими-то не то окошками, не то иллюминаторами — квадратными, овальными, разных размеров, от гигантских до совсем крошечных. Все они слабо светились знакомым сероватым светом, однако за ними, даже за самым большим, ничего рассмотреть не удалось — лишь мутную пустоту. Посреди зала высилось неприятного вида кресло. Оно стояло напротив подобия стола, выгнутого полумесяцем. А само кресло напоминало какую-то кожистую, бугристую массу. Казалось, она сначала растеклась, расплавленная, а потом застыла, и под ее поверхностью словно бы вздувались мышцы, торчали кости и натягивались сухожилия. Маргарите даже померещилось, будто она различает не то позвонки, не то ребра — и она срочно перестала всматриваться, повернувшись к столу.

Перед глазами у нее поплыли какие-то кнопки, на миг возникла клавиатура.

Марго могла поклясться — компьютерная, но она вдруг обросла несколькими рядами клавиатуры органной и фортепьянной.

— Вот тебе и раз, — протянула Марго, оглядывая клавиатуры и сразу же потеряв им счет. — На кого они рассчитаны? Похоже, что на паука, здесь ведь восемь рук нужно, никак не меньше… да еще каких длинных!

Она заглянула под стол — точно, педали, и тоже слишком много, вот парочка точно фортепианных, а вот это органные, все как надо, восемь штук, а это что? Это педаль тормоза… а вот и ножная клавиатура.

— Да-а, придется, как говорила Амалия, встать на место Мутабора, — усмехнулась Марго. — То есть сесть — вот в это кресло. Неприятно, но иначе никак нельзя.

Маргарита уже давно подметила, что вот так разговаривать с самой собой, может, и глупо, зато очень помогает и бодрит. Чаще всего она ловила себя на этой привычке перед экзаменами, а еще как-то раз успокаивала себя, когда в девятом классе без спросу постриглась почти наголо и ожидала крупного нагоняя от мамы. И вот теперь, стоило ей мысленно сказать себе «ну, спокойно, ты все делаешь правильно, а теперь вот так», — и Марго вдруг показалось, что ей предстоит не освоить мутаборский компьютер или орган или, может, пульт управления, а просто сдать еще один экзамен. Только очень важный.

— Какая у нас богатая фантазия, на зависть, — бодрясь, сказала Марго то ли себе, то ли замку, то ли его бывшему хозяину. — Ну, начнем… — Она решительно закатала рукава свитера, а потом по привычке сняла свои многочисленные колечки и браслетики и бросила на край паутинного кованого пюпитра, торчавшего над верхним рядом клавиш. Этот жест ее сразу же успокоил. Она снова почувствовала себя как на экзамене, но теперь у нее было твердое ощущение, что она его сдаст.

Внутренне содрогнувшись, Марго села в чудовищно неудобное кресло, которое зловеще заскрежетало. На человека оно рассчитано не было, это точно.

— Это не трон. — Твердо сказала себе Маргарита. — Это всего-навсего рубка, пульт управления, капитанский мостик — и все. А трон остался позади и я на него не польстилась.

В многочисленных окошках замерцало. Марго вскинула голову. В тех, что помельче, вдруг проявились непонятного назначения циферблаты с пляшущими стрелками. А в окошках побольше из серой мути постепенно проступали какие-то картинки. Вот чья-то кухня, похоже, что радингленская, вот уютный кабинет звездочета, заставленный книгами, увешанный картами звездного неба… а вот мастерская ювелира… Потом в одном из иллюминаторов Марго различила вид из окна, расчерченный на квадратики мелким оконными переплетом и раскрашенный в разные цвета, потому что окно было витражное. И едва не вскрикнула: она отлично знала этот перекресток в Верхнем Городе! Что же получается? Что эти окошки выходят в разные места в Радинглене? На улицы и в дома? И Мутабор отсюда, из своего логова, следил за Радингленом? Ведь это Радинглен сейчас, сегодня, — вот новогодние гирлянды, вот ледяная статуя Доброго Хозяина и трех котов у его ног… Ну что ж, если удастся разобраться, как это все работает, то не придется выруливать замок вслепую.

— Займемся делом.

Марго опустила руки на ближайшую клавиатуру.

И тут же отдернула, потому что оказалось, что черные клавиши жгут, а белые — морозят — не сильно, но неожиданно. Ощущение было такое, будто одновременно трогаешь раскаленную батарею и нутро морозилки.

— Ладно-ладно, — пробормотала Марго, — приспособимся. Не током бьет, и на том спасибо. Может, потому, что Мутабор отметил меня как будущую ученицу?

Марго пробежалась пальцами по клавишам. В каком-то смысле даже удобно — можно играть с закрытыми глазами, не ошибешься! Она заставила себя улыбнуться, тряхнула головой, и вдруг показалась самой себе очень маленькой и уязвимой — именно сейчас, а не в змеящихся коридорах с пляшущими стенами.

Маргарита вытащила из кармана свой смартфон, нашла в нем нужную мелодию, включила, положила на коленку. Мельком заметила, что одна коленка до сих пор обтянута черным атласом с кружевами — роскошный наряд властительницы замка с Марго до конца так и не слетел, но это все равно уже не имело ни малейшего значения. Потому что поддаваться замку Марго не собиралась. И он это учуял.

Под пыльными сводами вспорхнула и понеслась стремительная, нежная мелодия — та самая зеркальная выворотка изморинской музыки, которая когда-то помогла одолеть колдуна и снять злые чары с Петербурга.

Стены замка дрогнули. И вдруг кресло, которое только что было Марго велико и неудобно, заскрежетав, изменило размеры, будто замок льстиво и поспешно подогнал его под рост гостьи. Клавиши перестали жечь и морозить.

— Так-то лучше, — процедила Марго.

В самом большом из зеркал, располагавшемся точно посередине остальных, вместо серой мути возникли какие-то очень знакомые каменные своды. Марго всмотрелась и ахнула.

Да, она знала, что Черный замок — отдельное измерение, самостоятельный мир, кокон Мутабора. Но теперь он, как вражеский корабль, затаился в водах подземной реки — той самой, которая текла через гномские подземелья и впадала в огромное озеро, хранилище пресной воды под Радингленом.

Пока что замок был еще достаточно далеко от города. Значит, нужно вырулить его поближе, но при этом умудриться не причинить разрушений…

Марго в который раз прикусила губу и заиграла увереннее.

— Полный вперед, — скомандовала она замку.

Глава 17, в которой Лиза совершает чудеса дедукции

В холодном воздухе Лиза издалека отчетливо слышалась перекличка караульных, но после лютого питерского мороза радингленская зима казалась совсем безобидной и даже уютной. Повсюду еще мерцали разноцветные фонарики и гирлянды, оставшиеся с Нового года, а высоко над крышами мандариновым, янтарным огнем светились прозрачные жилища сильфов. Мостик сжалился и высадил Лизу в безлюдном Верхнем городе, так что до дворца она добралась быстро и без приключений. Радингленцы ложились спать рано, а караульных принцессе удалось обойти стороной.

Лизу знобило, зубы у нее стучали, она мечтала о горячем чае, однако твердо сказала себе, что прежде всего надо бежать к Филину и Инго и выкладывать всю, всю правду! Или сначала проведать Бабушку? А если та уже спит? Или все-таки первым делом вернуть клубок на место?

Стараясь не стучать зубами слишком громко, Лиза на цыпочках пробралась во дворец через черный ход, миновала кухню и окольными путями прокралась к комнате фриккен Бубендорф. Наверно, Амалия вместе со всеми в Цветочной гостиной.

Проверять это волшебным слухом Лиза не стала.

А зря.

Она приоткрыла дверь и отпрянула от неожиданности. В животе у нее стало так, будто ее сильно пихнули туда кулаком.

Комнату Амалии освещала одна-единственная свеча. По углам таились тени. А в кресле за письменным столом сидела сама Амалия и смотрела на Лизу в упор, сурово сдвинув тонкие брови.

Лиза замерла. Сердце заколотилось как безумное. Вот она, шпионка. А если Амалия каким-то образом пронюхала, что Лиза ходила к Паулине и теперь все-все знает?

На всякий случай Лиза поставила футляр на пол, чтобы руки были свободны, но Амалия не шелохнулась. Вот и хорошо — Лиза совершенно не представляла, как быть и что теперь делать — схватить Амалию, скрутить и арестовать? Не получится. Закричать? Филина позвать? Ох, надо было сразу бежать к нему и к Инго!

— Лиллибет, — строго сказала Амалия. — Куда вы пропали? Все волновались! Лев сказал, что вы будто бы ходили на урок музыки, но это же ложь, шитая белыми нитками! Мы не знали, что сказать ее величеству Таль!

— А… а как она? — запинаясь, выдавила Лиза.

— Плохо, — отрезала Амалия. — Мы вынуждены были повторить вашу ложь. Ваша бабушка расстроилась, что вы не пришли ее встречать, и лучше ей от этого не стало, а тут еще ускорение времени… Немедленно верните клубок!

Лиза остолбенела.

Как Амалия догадалась про клубок? Они пытались тут кого-то искать в Лизино отсутствие?

Амалия будто прочитала ее мысли:

— Неужели вы не понимаете? Только мы вас хватились, как во всем Радинглене внезапно ускорилось время. Ваша Бабушка от этого почувствовала себя дурно, и не только она. Внезапно наступил вечер, и мы поняли, что ничего не успеваем сделать с формулой. Во дворце и в городе едва не началась паника. А я сразу догадалась, что это дело ваших рук, Лиза, что вы взяли клубок и кого-то ищете, а он проматывает время.

Значит, фриккен просчитала все Лизины планы и подкарауливала ее тут нарочно. Лиза неохотно положила добычу на стол — поближе к себе и подальше от Амалии — и машинально буркнула «извините», хотя виноватой себя не чувствовала совсем.

— Вы вынуждаете меня повторять прописные истины. Нельзя брать чужое без спросу, — продолжала Амалия, окидывая Лизу пристальным взглядом. — Объяснили бы толком, для чего вам клубок, — и я бы вам его непременно дала. Но я уверена, вы затевали что-то скверное и сомневались, что поступаете хорошо и правильно, поэтому и утащили клубок тайком, а теперь хотели подложить обратно. Я жду объяснений — так кого вы искали?

«Вам, взрослым, попробуй что-нибудь объясни, — сердито подумала Лиза, — вы сразу заводите про самодеятельность и опасность и все-все-все запрещаете! И вообще, Маргарита, например, тоже отличилась — сфотографировала без спросу формулу. Интересно, ей влетело или нет, или тайное пока не стало явным?»

И тут ее осенило.

Амалия даже не догадывается, что Лиза сегодня провернула. Может, одолеть заклятие ширм удалось только Лизе и остальные Паулину не вспомнили? Ну да, Инго что-то такое говорил: ширмы подчиняются лишь тому, кто встанет лицом к лицу со спрятавшимся.

— Я советую вам во всем признаться. — Амалия предложила это мягко, но то была обманчивая мягкость — стали, обернутой в бархат. — Не приучайтесь лгать, даже если вам не хочется, чтобы о вашем проступке узнали остальные.

— Откуда вы знаете, может, мне именно этого хочется! — проворчала себе под нос Лиза. — И вообще, перестаньте меня допрашивать.

— Не вредничать и не упираться! — Амалия беззвучно стукнула изящной ладонью по краю стола. Пламя свечи шатнулось в сторону.

Хоть бы фриккен отпустила ее восвояси! Пусть считает Лизин подвиг проступком, сколько угодно! Амалия предательница и не вправе судить! Главное — наконец рассказать новости Филину с Инго! Ладно, не выманила она, Лиза, Черный замок, да и узнала про него всего ничего — про мозг и сердце. Зато сколько всего другого выяснилось!

Лиза попятилась к двери. Жалко отдавать клубок, ну да ладно, свое дело он сделал.

— Я вам еще не все высказала, — негромко остановила ее Амалия и добавила уже помягче: — Послушайте меня, Лиза. Вы думаете, что я вас распекаю и отчитываю за кражу, но дело не только в этом. Я хочу вас предостеречь.

Нужны мне ваши шпионские предостережения, подумала Лиза и насупилась, но сочла за лучшее промолчать.

— Я знаю, как вы рассуждали, — заправляя за ухо белокурую прядку, пояснила Амалия. — Вы решили так: раз все совсем скверно, то для общего блага сойдут любые действия, можно пойти на что угодно.

— Да, можно! — упрямо сказала Лиза и сморщилась, услышав собственный голос: точь-в-точь напроказившая первоклашка, отважно пытающаяся дерзить завучу. — Вы не понимаете! Бабушке же плохо! — голос у нее дрогнул от близких слез.

— Нет, нельзя! Ничего хорошего из этого не выходит.

Лизе хотелось вскочить и закричать сразу все обидные слова, которые роились у нее в голове. Как Амалия смеет разводить нравоучения? Из-за нее погибли радингленцы, пропали мама с папой и волшебники!

Она не бросила Амалии обвинение в лицо только потому, что боялась спугнуть. Кто знает, что у фриккен на уме.

— Лиза, я ведь забочусь о вашем благе, — терпеливо и устало говорила Амалия. — Вы талантливая волшебница, но вам надо твердо запомнить: нельзя действовать нечестными путями и тем более нельзя быть такой самонадеянной. Одна ошибка может обойтись очень дорого — не только нам, но и всем, кого мы любим. — Амалия сплела перед собой пальцы, и Лиза заметила, что они подрагивают. — Я знаю об этом не понаслышке, а на собственном горьком опыте.

У Лизы в горле образовался ледяной кубик.

«Неужели сейчас признается в шпионстве? Неужели Амалия сама хочет, чтобы ее уличили?» — она вспомнила, как Амалия во время давешнего совещания упорно сводила разговор на то, как важно покарать предателей.

— Вы… не представляете, чем чреваты такие ошибки и самоуверенность. Не дай вам Бог такой участи, — севшим голосом сказала фриккен. — Я допустила непоправимую ошибку, а вы, надеюсь, нет, вот я и хочу помочь вам, пока еще не поздно.

Она по-прежнему смотрела не на злополучный клубок, а на саму Лизу. И Лиза приняла решение.

— Нет уж, — упрямо пригнув голову, заявила она. — Сначала вы, фриккен, расскажете про вашу ошибку! Подробно!

Пусть сознается! Если что, Лиза заставит Амалию повторить все при свидетелях.

— Подробно не получится, — Амалия вдруг сникла, как увядший цветок, и печально покачала головой. — Я всего-навсего помогла одному больному старику сделать то, что ему было не по силам, — тщательно подбирая слова, произнесла она и запнулась.

Лиза отчетливо услышала, как слова застревают у фриккен где-то в горле, и какая-то сила не пускает их на волю. Амалия хочет во всем сознаться, но почему-то не может, хоть и клянет себя!

Почему, ну почему Лиза раньше не додумалась прислушаться к молчанию Амалии волшебным слухом?! Надо было сделать это еще на совещании!

Как быть? Кто перед ней? Шпионка и враг, которому нельзя доверять, или жертва чьей-то злой воли? И то и другое?

В голове у Лизы забрезжила какая-то смутная догадка.

Помощница… и больной старик… и непосильное дело.

А когда мы совещались, Амалия вопреки всякой логике требовала срочно найти предателя, открывшего Мутабору Белую книгу!

И не кто иной как Амалия сделала так, что зеркала в Радинглене стали шпионить в мутаборскую пользу.

Он ее заставил! Сначала с книгой, потом с зеркалами!

— А скажите, фриккен, — медленно и осторожно поинтересовалась Лиза, еще не веря в свою удачу, — у этого старика ведь был артрит? Ему… ему даже книжку было не открыть?

Амалия подняла на Лизу серьезные бирюзовые глаза.

Потом молча кивнула.

Она помнила тот день — вернее, ночь — как если бы это было вчера.

* * *

…В окна кунсткамеры Магического факультета безостановочно хлестал осенний дождь. Поэтому девочка в синем макинтоше, неожиданно возникшая посреди пустого, слабо освещенного вестибюля, промокла с ног до головы.

Собственно, девочке не полагалось здесь находиться, но именно поэтому она сюда и проникла — на спор. Отступать не хотелось — она к этому не привыкла, ей все всегда давалось легко, да и взрослые твердили: «Ты вундеркинд, Аль, ты настоящее маленькое чудо». Немудрено, что, сама того не замечая, она начала задирать точеный носик и непоколебимо верить в свое всемогущество.

Попасть в кунсткамеру труда не составило — она и не подумала тратить силы на заговоренные двери, просто прошла сквозь стены. Это умение девочка освоила недавно и никому пока о нем не рассказывала. Она поежилась и откинула на спину мокрый капюшон. Брызги полетели во все стороны. Девочка скривилась — ничего, до утра высохнут, и следов не останется. Повертела головой — запрыгали по плечам светлые косички. Заметила солидный фикус в кадке, у которого вместо листьев росли ярко-желтые листки плотной бумаги. Сорвала один и бережно спрятала в карман макинтоша. Вот и первое доказательство — пропуск в здание. Со вторым придется повозиться. Она еще раз огляделась: юная фриккен раньше никогда здесь не бывала. В эту кунсткамеру не водили экскурсий и даже из взрослых волшебников пускали далеко не каждого. Что уж говорить о пятнадцатилетней барышне, принятой на Магический факультет в столь юном возрасте за необычайные таланты. Потому-то девочка и заключила пари с легкомысленным первокурсником на три года ее старше.

Повезло, что никто из магов не забрел сегодня ночью поработать в тишине!

Теперь ей предстояло самое главное — пробраться в хранилище волшебных книг, на третий этаж. Это хранилище было заперто куда более мощными чарами, чем магический арсенал или другие залы кунсткамеры. Нет ничего опаснее волшебных книг. Именно поэтому самолюбивая Аль и заявила приятелю Клаусу, что побывает не где-нибудь, а в книгохранилище. На меньшее она была не согласна.

Как заправский маг, девочка потерла ладони, чтобы согреть пальцы, и решительно двинулась к глухой на первый взгляд стене, за которой — девочка это точно знала — было книгохранилище. Напряженно нахмурилась, упрямо пригнула белокурую голову и шагнула вперед. Протискиваться сквозь стену, защищенную чарами, было нелегко — в отличие от обычных стен, сквозь которые она проходила как сквозь кисель, эта пружинила точно резина, и одновременно обдирала бока и локти, словно узкая теснина в скале… и жалила, будто злая крапива. Невидимый проход становился все уже. Девочка стиснула зубы, развернулась боком, задержала дыхание.

Ох уж эти взрослые! Не могли сделать обычную дверь! С дверью бы она справилась в два счета. Нет, надо обязательно разводить таинственность, накладывать тройные чары! Сами, небось, проходят и не морщатся — ну еще бы, когда пропуск есть, наверно, стена просто расступается и все. Несправедливо! Вот и получайте. Захочу — пройду.

Ни малейших угрызений совести она не испытывала.

Стена осталась позади, и девочка очутилась в темной шахте — только без лифта. Упругий теплый воздух потащил ее вверх, и через минуту она стояла на пороге книгохранилища.

Девочка облегченно вздохнула и сразу почувствовала, что здесь даже пахнет по-особому. На нее повеяло ночным лесом. Здесь царила полутьма, и в ней там и сям мерцал свет на отдельных полках и еще в каких-то стеклянных витринах, больше похожих на аквариумы или террариумы. Книжных стеллажей было мало, да и те терялись в густой поросли кустарников и деревьев, почти закрывавшей окна. Звук дождя сюда почти не проникал, а лес шуршал, вздыхал, потрескивал. Она ступила вперед и посмотрела себе под ноги. Так и есть! Вместо дубового паркета — плотный, пружинистый ковер опавших листьев. Девочка даже показалось, что в древесных кронах перепорхнула и свистнула какая-то разбуженная птаха, от чего незваная гостья вздрогнула и принялась настороженно озираться. Потом крадучись отправилась обследовать помещение, высокий потолок которого терялся где-то в темноте. Под потолком, кажется, тоже кто-то шуршал.

По сравнению с читальным залом обычной библиотеки, где полки закрывали все стены сплошь, в хранилище кунсткамеры книг было не так уж много, да и не все они походили на книги. Девочка, забыв о своей цели, медленно обходила зал. Рот у нее сам собой приоткрылся от любопытства и восторга, самоуверенная гримаска пропала.

Здесь были свитки в футлярах. Кристаллы. Прозрачная шкатулка, а в ней — ожерелье из плоских камушков, покрытых узорчатой насечкой. Фрагмент настенной мозаики в раме. Книги, запертые в серебряные клетки. Книги, закрытые на замок. Книги, поблескивающие какими-то гайками, винтиками и пружинками на корешке. Книги с часовыми шестеренками — тихо и мерно тикающие. Книги, обросшие густым пушистым мехом, тусклой чешуей, изумрудным влажным мхом, шероховатой корой. У одной книги на кожистой обложке сонно моргал багровый глаз. Отдельные лежали под стеклянными колпаками разного цвета; над некоторыми висели лампы, а то и термометры. Большой том, лениво колыхая полупрозрачными охряными листами, как рыба плавниками, лежал в открытом виде в объемистом аквариуме — вода бурлила пузырьками, на песочке зеленели водоросли, а подле аквариума стояла наготове коробка с резиновыми перчатками. Возле каждого экспоната белела табличка с подписью, причем девочка, как ни старалась, поняла далеко не все из написанного.

Где-то вдалеке приглушенно пробило полночь. Часы на колокольне Святого Ульфа! Девочка быстро-быстро заморгала и как будто проснулась: глаза ее из восторженных вновь стали сосредоточенными. Теперь ей было не до удивительных книг и не до этикеток под ними. Она еще раз обошла хранилище, высматривая что-то и нетерпеливо фыркая. Ну где же оно! В этом лесу поди найди! Ага, вот!

В углу, полускрытая завесой плюща, скромно стояла еще одна цветочная кадка, на этот раз с карликовым кленом, у которого листья были оранжевые. Девочка осторожно сорвала листок, сунула в карман, к первому. Уф, готово. Теперь Клаус поверит как миленький. Главное — успеть предъявить ему листья завтра же, то есть сегодня же утром, потому что ровно через десять часов они рассыплются в пыль. Она с сожалением обежала глазами книгохранилище. Когда еще получится побывать здесь снова! И вдруг взгляд девочки упал на небольшую витрину у самой стены, отделявшей помещение от читального зала.

Как это она не заметила раньше? Витрина пустая, подсветка включена, а стекло почему-то сдвинуто в сторону. Интересно, здесь тоже была книга? И куда она делась? И неужели нет никакой сигнализации? Странно.

Девочке вдруг стало очень холодно, точно между лопаток приложили лед. Но это был не лед, а чей-то пристальный взгляд.

Из темного угла хранилища выступила какая-то высокая тень. «Попалась! — метнулось в голове у девочки. — Сейчас придется объясняться! Меня отчислят!»

Но в следующее мгновение на лицо незнакомца упал свет от пустой книжной витрины, и девочка отшатнулась.

Алоис Притценау, великий музыкант и известный в местных кругах маг, умер, и потому никак не мог стоять посреди хранилища.

Не то чтобы на Магическом факультете не верили в привидения — с ними работали. На отдельных кафедрах, куда девочке пока что вход был заказан. Однако она точно помнила, что видела фотографию этого старика в газете, в траурной рамке, не так давно — месяца три-четыре назад. И даже помнила, как его зовут… звали. Когда она только приехала в Амберхавен, он уже не выступал и не преподавал, но ей о нем много рассказывали. Например, знакомый оборотень по фамилии Филин, преподаватель с соседней кафедры, — тот говорил, что музыка Притценау не всякому по силам, такая она сложная.

Высокий, неестественно прямой старик с желтоватыми космами кашлянул и поманил девочку к себе. Скрюченным пальцем левой руки — правую он прижимал к груди.

Или он заставил всех поверить, будто умер, а сам где-то прятался? Но зачем?!

— Чего ты ждешь, девочка? Подойди сюда, будь так любезна.

Голос был слабый, надтреснутый, но в нем звучал такой нажим, что не послушаться не получилось.

Ноги сами понесли ее к старику, хотя коленки и подгибались.

— Так. — Старик повернулся к ней всем телом, будто у него не гнулась шея, и посмотрел на девочку сверху вниз выцветшими белесыми глазами. — Юная исследовательница, пытливый ум. Очень хорошо.

Сейчас спросит, что я здесь делаю, поняла девочка.

Но он не спросил.

От него слабо пахло кофе, едко — сердечными каплями и затхло — непроветренными комнатами. Она чуть не наморщила нос.

— Как тебя зовут?

Она ответила — едва слышно. В горле пересохло.

— Замечательно, что ты здесь, девочка, — сказал старик, точно и не слышал ее имени. — Ты мне сейчас поможешь с этой книгой, хорошо? — Говорил он спокойно, даже мягко, но смотрел на нее как-то слишком пристально.

Тут только девочка пригляделась и поняла: пальцы у него, похоже, не гнулись совсем и были скрючены на маленькой пухлой книжке в белой обложке, будто птичьи когти на добыче.

— А если я не хочу вам помогать? — дерзко спросила девочка и попыталась отступить.

Скрюченные когти впились ей в запястье.

— Но, но, глупости, глупости! Прекратить, — недовольно сказал старик. — Чего ты испугалась? Всего лишь маленькая просьба. Руки у тебя, я вижу, ловкие, хорошие руки. Книга нужная, откроешь и можешь быть свободна. Я пришел поработать ночью, когда никто не мешает. Днем даже здесь толкутся маги… ни минуты покоя… — Голос перешел в бормотание.

Девочка замерла, боясь шевельнуться. Неужели он думает, что она его не узнала?

Старик слегка встряхнул ее.

— Открой и уходи, и смотри мне, чтобы молчать об этом. — Он неприятно усмехнулся, показав неестественно белые зубы. — Тогда и я никому не скажу, что ты была тут. Тебе ведь совсем ни к чему, чтобы кто-нибудь об этом пронюхал, да, девочка? Мы договорились?

Ей оставалось только кивнуть — теперь девочка поняла, что дело нешуточное.

— Так вы книгу мне дайте, — еле слышно попросила она.

— Возьми.

Старик, не спуская с книги глаз, протянул ее девочке.

Белая книжка как будто ничего не весила. Девочка с любопытством повертела ее в руках — неужели и эта тоже волшебная? Ничуть не похоже, томик как томик… вроде карманного словаря. И замка никакого нет, как она может плохо открываться? Ну-ка… Переплет, кажется, тугой… странно, а на вид она старинная, потрепанная.

Страницы были плотно сомкнуты и поддались не сразу. А потом в лицо девочке вдруг ударил яркий свет, словно внутрь книги была вделана лампа. Девочка ахнула и от неожиданности зажмурилась. Ей стоило немалых усилий удержать книгу в раскрытом виде — половинки так и норовили сложиться, будто намагниченные.

Страницы книги были идеально белы и пусты, как нетронутый снежный наст на ярком солнце.

Книга вырывалась, трепыхалась, будто пойманная птица. Глаза у девочки заслезились, она покачнулась и свет, плясавший по стенам, как взбесившийся луч прожектора, теперь ударил в окно.

Старик что-то прошипел и вырвал книгу у нее из рук.

Слепящий свет от страниц теперь бил ему в лицо, отчего стала отчетливо видна каждая морщина, а само лицо превратилось в причудливую шевелящуюся маску. Но старик почему-то не зажмурился — наоборот, он поднес книгу к самым глазам и быстро, сосредоточенно забормотал.

Она различила лязгающее железом слово «доппельгангер» — смутно знакомое и почему-то жуткое.

А через мгновение старик исчез. Там, где он только что стоял, по полу кунсткамеры медленно, как расплавленный асфальт, растекалось нечто среднее между черной лужей и густой тенью. Воздух стал плотным и вязким — девочка едва могла дышать. Медленно, будто двигаясь под водой, она попятилась в угол.

Черная бесформенная лужа-тень липко поблескивала на полу, но щупальца ее почему-то замерли, точно замерзли, а потом она пошла крупными пузырями и вдруг взметнулась вверх.

Окружающий мир померк, все затянул сумрак, сквозь который уже было не разглядеть стены и книги. Черная тень вздымалась, как сталагмит в пещере, образовывала покрытые потеками колонны — как черные свечи — и своды, похожие на скелет какого-то гигантского чудовища, над которым распростерты перепончатые нетопырьи крылья.

В голове у девочки гудело, ей хотелось заткнуть уши, но она не могла даже пальцем пошевельнуть. А потом она поняла, что это гудит сама тьма, и низкий гул переходит в многоголосый стон, от которого болит все тело, до кончиков пальцев, до костей, будто от безжалостного мороза. И все же в этих звуках был какой-то строй и лад, и они напоминали музыку.

Зажмуриться девочке тоже не удалось, поэтому она отчетливо увидела, как под черными, уходящими ввысь сводами, возникла фигура старика. Фигура походила на фитиль огромной свечи, но только пламя этой свечи было черным.

— Слушай меня внимательно, — раздался из клубящейся темноты голос герра Притценау, крепнувший с каждым словом. — У нас с тобой теперь есть общая тайна. — Голос засмеялся, и это был уже не старческий скрипучий смешок, а гулкий, как из погреба. — У меня серьезные виды на Амберхавен и не только, но мне потребуется помощник в этом мире… вот ты мне и пригодишься.

Девочка хотела было крикнуть «я не хочу!», но не смогла даже разлепить губы.

— Так-то лучше, — удовлетворенно усмехнулся тот, кто только что был Притценау. Дряхлый старик на глазах у девочки превращался в какое-то непонятное существо, непохожее на человека — с длинными, тонкими, точно паучьи лапы, руками, с извилистыми пальцами, крепко сжимавшими Белую книгу.

— Запоминай: теперь я бессмертный доппельгангер Мутабор, и ты будешь слушаться моих приказов. Велю — будешь доносить, велю — начнешь шпионить и вредить. За это я сделаю тебя знаменитой волшебницей, ведь ты способная. Но помни — если мне потребуется твоя сила, я буду черпать ее, сколько пожелаю.

Девочка в изнеможении оперлась на ближайшую книжную витрину. Ей казалось — секунда, и ноги подогнутся. Она попыталась разглядеть лицо Мутабора, но вместо него видела лишь бледное пятно — ни рта, ни носа, только темные провалы глазниц.

— Хочешь запомнить меня в лицо? — Мутабор погрозил ей пальцем. — Не выйдет. В моем распоряжении теперь тысяча личин, и я буду являться тебе под разными — сам тебя найду, когда потребуется. А если ты попробуешь рассказать обо мне хоть одной живой душе… Или нет, лучше я наложу на тебя заклятье: слова будут застревать у тебя в горле, девочка. Не пробуй от меня спрятаться, я найду тебя везде. И не пытайся покончить с собой — не получится.

Тьма за спиной у Мутабора сгустилась и соткалась в черный плащ с капюшоном. Доппельгангер поднял обе руки, чтобы надвинуть капюшон на лоб, и… выронил Белую книгу.

И когда та, хлопая страницами, будто крыльями, полетела на пол, девочка нашла в себе силы метнуться и подобрать ее.

Черная фигура рванулась к ней, но дотянуться не смогла — Мутабора отделяла от девочки невидимая, но прочная стена.

— Отдай! Отдай книгу, дрянная девчонка! — долетело откуда-то, словно из бесконечного далека. От этого вопля в зале разбежалось эхо.

Выпустить книгу из рук у девочки почему-то не получилось — та как прилипла.

— Отдай! — Голос удалялся, призрачные колонны и своды заклубились, закручиваясь вокруг старика и постепенно поглощая его, и все заткал черный дым, из которого доносилось:

— Я тебя еще найду!

Дым, вместо того, чтобы растечься, как обычно бывает с дымом, все сгущался и постепенно стянулся в облако, которое повисло посреди зала. Оно делалось все плотнее и меньше, пока не превратилось в черный дымовой шар и не исчезло.

Девочка с трудом распрямилась — оказывается, она сидела на корточках, сжавшись в комок и притиснув книгу к груди.

В кунсткамере воцарилась тишина, даже книги не шуршали — испугались, что ли? Дымом не пахло, и ничто, кроме сдвинутого стекла витрины, не говорило о случившемся. Даже следов на полу не осталось. В голове у девочки мелькнула смутная мысль про отпечатки пальцев… хотя, конечно, у магов-детективов есть методы посильнее… Она спрятала руки в рукава свитера, тщательно протерла книгу, на слабых ногах проковыляла к витрине и водворила экспонат на место. Протерла и стекло. На мгновение девочке показалось, что сейчас она просто рухнет тут же, в хранилище — так ее колотило со страха. Но она встряхнулась, глубоко вздохнула и, пригнув голову, двинулась к выходу. Впрочем, обратно стена пропустила незваную гостью беспрепятственно.

Домой девочка пробралась незамеченной — это ей было не впервой, и хозяйка студенческого пансиона, куда определили юное дарование, даже не ведала, что Аль частенько совершает одинокие ночные прогулки. Девочка обнюхала макинтош и свитер — нет, дымом не пахнет. Может, это вообще был не дым. Потом вытащила из кармана два листка — желтый и оранжевый, — вздохнула и тщательно порвала оба на мелкие кусочки. Пропади оно пропадом, это пари. Придется завтра соврать Клаусу, что ничего не вышло. Ведь если кто-нибудь догадается, что в хранилище побывал посторонний…

Увы, о том, что Белую Книгу вынимали из-под стекла, все-таки стало известно. Как именно, нарушительница запретов так и не узнала, но, по крайней мере, ее саму ни в чем не заподозрили. Однако до девочки дошли слухи о том, что в Амберхавене разразился скандал и королевство Ажурия в срочном порядке затребовало уникальный артефакт обратно, а в кунсткамере учредили охрану из магов-дежурных.

То было первое поражение юной волшебницы. Первое в длинной череде других. Девочка слышала, кто такие доппельгангеры, а после той ночи решила выяснить подробности и поняла, что, на свою беду, обзавелась страшным врагом. Эти многоликие твари получались из самых бессовестных и сильных черных магов, но появлялись они не чаще, чем раз в несколько столетий, и о последнем таком чудовище девочка прочла в старинном трактате восемнадцатого века. По дошедшим до наших времен свидетельствам, никто из доппельгангеров прошлого бессмертием не обладал, и всех их удалось уничтожить.

А Мутабор стал первым бессмертным.

И обещал напомнить о себе. Амалия знала, что свое обещание он сдержит. Рано или поздно.

* * *

Фриккен Амалия Бубендорф очнулась от воспоминаний и посмотрела на сидевшую напротив рыжую Лиллибет. Принцессе почти столько же, сколько было Амалии, когда она попала в рабство к Мутабору. Каким облегчением было бы рассказать девочке все! Но заклятье Мутабора еще не утратило своей силы. Хорошо, что Лиллибет так догадлива.

— Так вы все поняли, Лиллибет? — спросила Амалия. — Я не могла никому ничего рассказать напрямую — ни устно, ни письменно.

— Но ведь Мутабора давно нет! Его чары уже должны рухнуть! — вспомнила Лиза.

— Чары лишь ослабли — ведь остался Черный замок, — сказала Амалия, — а он — продолжение хозяина.

Вот оно что, подумала Лиза. Амалия шпионила не по своей воле и не переставала надеяться, что когда-нибудь ее разоблачат. Она подбрасывала нам намеки и подсказки, а нам было не до того, и намеков никто не понимал.

Свою волшебную силу Амалия стала терять после смерти Мутабора: говорили же, что магия слушается ее все хуже и хуже. Но фриккен пыталась искупить свою вину и помочь нам хотя бы советами.

— Я… я сделала что могла — и с яблоком, и с замком, — произнесла Амалия. — Мало, конечно.

— Хотите, я все расскажу Инго и Филину? — в лоб спросила Лиза.

— Да, сделай милость, — прошептала Амалия. — Пусть казнят, если хотят.

Но все пошло совсем не так, как они обе рассчитывали.

Глава 18, в которой лопается мыльный пузырь

Дверь распахнулась настежь, и в комнату стремглав ворвался Инго — в мокрой куртке и со снегом на волосах. Он так побледнел, что оранжевые веснушки у него на лице казались темными, словно хлебные крошки на белоснежной скатерти.

— Фриккен, еще и Маргарита пропала! — выпалил он. И только потом заметил Лизу.

— Лисенок! Нашлась! — Инго крепко прижал ее к себе, и она услышала, как колотится у брата сердце. — Куда тебя носило в такую метель? Что это за чушь про урок? Признавайся, ты ведь куда-то ходила с Маргошей? Это вы устроили ускорение времени? Где она? Я только что выходил через мостик в Питер и звонил Илье Ильичу. Марго не у него и ни в какой Кенигсберг она не улетела! Я думал, вы вдвоем что-то затеяли!

Вопросы у него налетали один на другой, голос срывался. Лиза перепугалась. Она еще никогда не видела Инго в панике.

— Лучше скажите правду, — тихонько посоветовала ей Амалия, но Лиза и в совете не нуждалась.

Всю ее гордость и обиду на взрослых как рукой сняло.

— Инго, миленький, прости! — закричала она, вцепившись в мокрую куртку Инго так судорожно, что ей на голову посыпались хлопья не успевшего растаять снега. — Я не была ни на каком уроке! Я…

Сознаваться в краже было трудно, но Амалия не сводила с Лизы глаз. Лиза перевела дух и сбивчиво продолжала:

— Инго, я украла у фриккен клубок и была у Паулины! Ну, у Алины Никитичны! Клубок ее нашел! А пока искал, время побежало быстрее! Это Паулина спряталась от нас за ширмы! Давай же, вспоминай!

Инго с силой провел по влажному от снега лицу обеими руками.

— Вот оно как… — только и сказал он, и даже не стал ругать Лизу. — Гарпия… железные когти… — Он озабоченно заглянул сестре в лицо: — Она тебя не обидела?

Лиза сглотнула слезы и ответила:

— Я сделала так, что она теперь навсегда останется просто тетенькой, и сама все забудет.

— Но ты что-нибудь у нее выяснила? Полезное?

Лиза развела руками. С чего начать? Собраться с мыслями не получалось.

Амалия подалась вперед. Но Лиза не успела и рта раскрыть — Инго невежливо отмахнулся:

— А Маргарита… Постой, ты когда вернулась?

— П-п-полчаса назад, — выдавила Лиза.

— Так. — Инго глубоко вздохнул. — Так. Это надо при всех… срочно собираемся.

И вот они снова в Цветочной гостиной — без Маргариты, но с Левой, Филином и обоими Конрадами. И за окнами снова темно. И Лиза изо всех сил старается не думать о спящей Бабушке, к которой ее не пустили, чтобы не тревожить. И опять светится монитор Мэри-Энн, у которой так ничего и не вышло с формулой, придуманной Амалией, потому что без Маргариты закончить эту работу оказалось невозможно. Ноутбук опять переключили на прежнюю программу, но теперь никто не прислушивался к жужжанию — надежд на то, что яблоко расколдуется, уже не оставалось. А тайну приманки для Черного замка — единственного оставшегося пути в Сад, за живым, настоящим молодильным яблоком, — унесла с собой Маргарита. Только вот куда?

— Маргарита обиделась на меня за… неважно, — ни на кого не глядя, произнес Инго. — Заявила, что пойдет домой, на Миллионную, что срочно улетает из Питера. Она была сама не своя. Сейчас я ходил на мостик ей звонить, ведь уже поздно, она давно должна быть дома, амобильник у нее отключен. Илья Ильич говорит, что она не появлялась, он теперь и сам очень волнуется, и собрался сюда.

Костя Конрад, который сидел в кресле у самой двери и время от времени упорно посматривал на королевский портрет в галерее, после этих слов вскочил, но тут же растерянно сел.

— Погодите паниковать, — неожиданно для всех инициативу взял в свои руки Лева — он сохранял удивительное хладнокровие.

Лиза заерзала и не знала, как быть: выложить всю правду про Амалию и про сердце замка прямо сейчас? Или прямо сейчас не стоит?

— Инго, может быть, Маргарита просто огорчилась, хочет побродить по городу и побыть одна? — осторожно спросила Амалия.

— В городе метель! — дружно возразили Лиза с Левой.

— Я сначала подумал, что Марго сговорилась с Лизой, но нет, — продолжал Инго.

Лиза ожесточенно замотала головой. Она понятия не имела, что задумала Маргарита.

— От Маргариты свет Ильиничны всего можно ожидать, — припечатал Филин, кинув испепеляющий взор на Лизу. Расспросить и отчитать ее он пока не успел, но явно собирался.

— Я точно знаю, что Марго не в Питере и не в Радинглене, — тихо сказал Инго. — Позвонив Илье Ильичу, я сразу заглянул к ней в комнату — думал, вдруг она оставила мне записку? Записки не оказалось. Марго ушла даже без куртки, ничего с собой не взяла, и собиралась впопыхах — все разбросано. И вот еще что я там нашел. — Инго вынул из кармана куртки книгу на английском, и с ее обложки сверкнуло моложавой улыбкой до отвращения знакомое Лизе лицо.

— Биография Притценау! — изумился Филин.

— А знаете, Филин, на чем она заложена? — Инго раскрыл книгу. — На той самой истории про занятную привычку Притценау — хвалить замечательные руки своих избранных учеников. На истории, которую мы с вами громко вспоминали здесь же, при Маргарите! Вот! — он ткнул в страницу. — Теперь вы понимаете? Она до чего-то додумалась и проверяла какую-то свою гипотезу!

— И формулу у фриккен Амалии засняла! — вырвалось у Лизы. — На смартфон!

Пришлось объяснить про увиденное. «Я не ябедничаю, — твердо сказала себе Лиза, я помогаю найти Маргариту».

— Хорошо, давайте восстановим, кто видел Марго последним, — по всем правилам детектива предложил Лева.

«Вообще-то последней ее видела я, — подумала Лиза. — Но мне же почудилось!»

— Я! — вдруг громко сказал Филин. — Я во всем виноват, старый олух! Сам ей все подсказал, на блюдечке поднес! Тьфу, совсем из ума выжил! — он хлопнул себя по лбу.

— Филин, вы о чем? — вскинулся Инго.

— О твоей гениальной красавице невесте! — горько сказал Филин. — Я ведь вас оставил и пошел собираться — Таль встречать, думал, что Марго тем временем быстренько додумает свою блестящую идею. А она выскочила вслед за мной…

— Я видел, — кивнул Инго.

— … и спрашивает, как долго ты прожил в Черном замке — будто сама точно не знает.

— Не знает — вот в чем беда, — тихо сказал Инго.

— Потом она поинтересовалась, писал ли Притценау музыку для клавишных. Я отвечаю: да, конечно, ведь он, помимо прочего, был еще и органистом и сам делал аранжировки. Она остановилась как вкопанная и говорит «отлично, спасибо, Андрей Петрович, теперь все складывается, я все обсчитаю и вечером вам расскажу, идите спокойно встречайте Наталью Борисовну». Повернулась и ускакала, довольная-предовольная.

— Когда это было, в котором часу? — быстро уточнил Лева.

— До полудня — я как раз шел встречать Таль.

— Все ясно, — убитым голосом сказал Инго. — А потом она заходила ко мне, но… уже совсем не довольная. И тоже… с вопросами о Черном замке. Не вы один проболтались, Филин. Не казните себя так, Маргарита провела нас всех.

Лиза похолодела. Она видела Марго гораздо позднее. Значит, не померещилось!

— Я последней видела Маргариту! — вскочила она. — В Черном замке!

Все в ужасе посмотрели на нее.

— Что ты там делала? — обреченно поинтересовался Филин.

— Я там, я… мимо пробегала… цветы полить… рыбок покормить… — залепетала Лиза.

— Это ты на уроке музыки рыбок кормила? Или в замке цветы поливала?! — ядовито напомнил Андрей Петрович. — Лизавета, ври что-нибудь одно!

Амалия посмотрела на Лизу с укором.

Лизе стало стыдно.

— Я ходила не на урок, — решилась она, уставив взгляд в паркет, инкрустированный цветочными гирляндами. — Я… попыталась кое-кого найти с помощью клубка, а клубок взяла у фриккен. Без спросу. — Лиза решила, что, если заставить сейчас всех вспомнить про гарпию, это только запутает дело, — лучше приберечь новости на потом, тем более что Паулина вряд ли связана с исчезновением Маргариты. — Я видела замок в Петербурге, и там сквозь открытую дверь — Марго, но решила, что это морок, ловушка… А она, оказывается, вправду туда пробралась.

— Она хотела, чтобы мы все думали, будто она сбежала домой, — Инго осекся, — а сама отправилась в Черный замок. И бубенчик мне нарочно оставила…

— О нет! — простонал Костя Конрад. — Одна?! Это же смертельно опасно! Ну почему она не взяла меня для охраны?!

— Быстрого ума девица, — невесело усмехнулся Филин. — Знал бы, куда она метит, молчал бы как рыба! Надо же — всех расспросила, свистнула формулу — и помчалась покорять замок. Знать бы, что у нее из этого получилось.

— Как же мне теперь ее искать?! — прошептал Инго.

При слове «искать» у Лизы в голове словно сработал какой-то сигнал.

— Фриккен, можно мне клубочек? Пожалуйста! — тонким голосом попросила она. Амалия молча передала ей клубок, а Лиза протянула его брату.

— Умница, лисенок, что бы я без тебя делал! — Инго схватил клубок и ловко метнул перед собой.

Клубок, будто соскучившись сидеть без дела и слушать человечий гвалт, быстро-быстро, как ежик по траве, покатился из Цветочной гостиной… прямиком в галерею.

К портрету родителей.

И замер под самой рамой, точно так же, как в прошлый раз.

— Не понимаю! — в отчаянии сказал Лева.

В этот самый миг Мэри-Энн сконфуженно и громко объявила:

— Программа завершена. Реконструкция неживого в живое невозможна. Извините…

Несчастное искусственное яблоко, которое после миллиона метаморфоз опять стало восковым, превратилось в радужный мыльный пузырь.

И беззвучно лопнуло, оставив в стеклянной розетке крошечную лужицу.

Старший Конрад, молча, с надеждой следивший за работой ноутбука, воздвигся во весь свой немалый рост, сверкая парчовым халатом, и провозгласил:

— Все кончено! Наши надежды пошли прахом!

Он трагически всплеснул руками, да так неуклюже, что сшиб с каминной полки расписные фарфоровые часы, и они вдребезги грянулись об пол.

— Папа! — с упреком пробасил Костя.

— Прошу прощения! — Конрад схватился за голову. — Это я от горя.

Он наклонился и принялся неловко собирать осколки фарфоровой розовой гирлянды. Потом вытащил из груды черепков циферблат с единственной оставшейся стрелкой — длинной, минутной. Но и она у него в руках отделилась от циферблата. Тот звонко упал на паркет и раскололся пополам.

— Брось, Конрад! — сердито посоветовал Филин. — Не до того сейчас!

— Не скажите, Андрей Петрович! Ну-ка… — Лева присел на корточки рядом со старшим драконом. — А это что такое? — он взял у Конрада металлическую стрелку и поднял повыше.

Стрелка была сделана в виде стебля длиной примерно с карандаш и заканчивалась плоским заостренным цветком. Серебряным бутоном розы.

— Можно посмотреть? — попросила Лиза, и Лева передал стрелку ей.

— Ой! Ой, что это?! — Лиза чуть не выронила странную вещицу. И было от чего.

Стрелка шевельнулась в ее руках, как крошечная ящерка. Стебель выпустил несколько длинных шипов — Лиза чудом не укололась. А бутон распустился, и среди тонких лепестков заблестели росинки-бриллианты.

Лиза повертела цветок в руках. Шипы оказались на шарнирчиках, они сложились и прижались к стеблю.

— Я поняла! Роза у мамы на картине! Это не брошка, а ключ! — завопила Лиза. — Тот самый! Маме Коракс помог спрятать, в последний момент! Наверно, решил, что цветок проще всего спрятать среди цветов!

Все, конечно, повернулись к картине — сравнить.

Королевский портрет как будто этого и ждал. За нарисованным окном сквозь тучи ударили ослепительные солнечные лучи и ярко заблестели на розе, которую держала у ворота Уна. Только теперь рука королевы чуточку сдвинулась, и стало видно, что сжимает она не просто металлический цветок, и уж тем более не брошку, которая скалывает ворот платья, а самый настоящий ключ. Совершенно такой же, как у руках у Лизы! Бородкой служили шипы на стебле, а головкой — полураспустившаяся роза, выкованная искусно, как живая.

— Смотрите! Ожило! — победоносно грянул Костя. — Ничего я не испортил!

Лиза, крепко зажав в руке ключ, кинулась к картине. Она и сама не знала, на что рассчитывала — ведь нарисованной калитки, о которой говорил Илья Ильич, отсюда не видно.

А вдруг… вдруг удастся туда проникнуть?

Но навстречу Лизе из картины повалил густой, маслянистый, жирный дым.

— Замок! — Амалия ахнула и покачнулась.

Дым ничем не пах и все сгущался, и вот уже вместо дыма, застилая фигуры на картине, распирая раму, прямо на Лизу медленно, неторопливо поплыла туша Черного замка, блестящая, склизкая даже на вид. Пропали своды дворцовой галереи и расписные стены и потолок Цветочной гостиной — замок заполонил собой все. Сейчас он был больше похож на тупорылую подводную лодку чудовищных размеров, и, хотя из рамы в гостиную пока что вдвинулся только нос этой лодки, стены дворца угрожающе затрещали, с потолка посыпалась штукатурка, а пол заходил ходуном. Лиза не только ушами, но и всем телом ощутила до тошноты знакомый низкий гул, невыносимый, пробиравшийся до мозга костей. Ей захотелось забиться в угол, спрятаться, зажмуриться, но ноги ослабли и она не могла даже шевельнуться.

Даже Костика и того проняло — хотя на драконский лад.

— Совсем как танк, а мы как в окопе… — задрав голову, восхитился он, но тотчас подскочил: — Смотрите, там что-то вроде рубки!

Сквозь мутную пелену Лиза увидела где-то в высоте прозрачное стекло в стене замка, и там, за стеклом, лицо Маргариты — упрямое, с закушенными от напряжения губами. Филин рядом тихо присвистнул — не то огорченно, не то восхищенно.

— Кабинет Мутабора! — догадался Конрад-старший.

— Мозг Черного замка! — воскликнула Лиза. Все обернулись к ней.

— Мне Паулина сказала! Бывшая гарпия! — торопливо добавила Лиза, надеясь, что заклятие спадет хоть отчасти.

Старший Конрад остолбенел и некрасиво разинул рот — видно, наконец-то вспомнил, кто толкнул его на предательство.

— И еще у замка есть сердце, и если его остановить, замку конец! — выпалила Лиза.

— Инго, ты что? — вдруг ахнул Филин.

При виде Маргариты король не стал долго раздумывать: он оттолкнулся от паркета, ухватился за какую-то скобу, а может, плавник, торчавший из стены замка, подтянулся и вот уже стоял на пороге открывшейся в черном боку дверцы. И уплывал вместе с замком.

Лизу как подбросило, противное оцепенение вмиг прошло, а гула она теперь будто и не слышала.

— Ты куда? Куда без меня?! — Лиза поспешно сунула ключ в карман, подпрыгнула и попыталась уцепиться за ту же скобу или хотя бы за соседнюю, но вместо этого, нелепо дрыгнув ногой, уцепилась за штанину брата, и Инго ничего не оставалось, как подхватить Лизу за куртку.

Растерянные лица Филина, Конрада, Левы и Костика почему-то оказались ужасно далеко внизу, как если бы она смотрела на них с четвертого этажа, не меньше… вот мелькнула Амалия — расширенные глаза на белом как мел лице.

— Лиза! Ли-иза! — ее голос донесся словно издалека. — Скорее скажите им обо мне, весь сама я не могу!

Лиза свесилась вниз, — Инго, к счастью, крепко держал ее, — сложила ладони рупором и крикнула:

— Андрей Петрович, это Амалия шпионила, потому что Мутабор ее заставил! Она открыла Белую Книгу и заколдовала наши зеркала! А рассказать не может, на ней заклятие!

Руки Инго дрогнули у Лизы на плечах, и он поспешно добавил:

— Не смейте обижать Амалию!

Лиза успела еще увидеть, как Конрад-старший, не послушавшись своего государя, с низким страшным рыком ринулся на фриккен Бубендорф, а потом все пропало и осталась только густая, непроглядная темнота, облипавшая лицо, как мокрая ткань.

— Вот, я же говорил! Настоящий злодей схвачен! — рычал между тем дракон, не выпуская Амалию из своей железной хватки, так что голова у нее бессильно мотнулась. — Ах, негодяйка, дважды предательница! Стражу! Палача!

— Конрад… — тихо сказал Филин, но сквозь треск стен и гул замка его услышали все. — Немедленно отпусти Амалию, иначе я за себя не ручаюсь.

— И я тоже, — добавил Костик, вырываясь из рук Левы.

— Все правильно! — Из ярких глаз Амалии покатились слезы. — Я… — она набрала в грудь воздуха, но не смогла ничего сказать — задохнулась, словно ей грубо зажали рот.

В это же мгновение забытая кем-то чашка с остатками утреннего кофе плавно подлетела в воздух, и темная жидкость выплеснулась на клавиатуру Мэри-Энн. Амалия стояла от ноутбука в нескольких шагах, но Конрад все равно списал диверсию на ее счет:

— Подстроено! Магия!

— Чушь! — возмутился Лева. — Только что говорили — фриккен заколдована! Вы же видите, ей и слова не вымолвить! Стоило ей попытаться раскрыть тайну, как сразу бац — и ноутбук испортился!

— Это чары так действуют, чтобы мы отвлеклись! — поддержал его Костя, свирепо глядя на отца.

— Питье… хлбр-бр-быр… питье отравлено, — со свистом и хрипом пробулькала Мэри-Энн вместо своего обычного сварливого отчетливого голоска. — Не пей вина, Гертруда… хр-р-р… Не виноватая я, он сам пришел, пщ-пщ-пщ… Матросский табак, адское зелье… кр-р-ракр… проклятым соком белены… тц-тц-тц… Французские, «Шанель номер пять», ф-ф-ф-фш-ш-ш…

Ноутбук задымился и погас.

Амалия благодарно кивнула Леве с Костей и попятилась от разгоряченного Конрада к плывущему мимо клепаному боку Черного замка.

— Вот видите, прошлого не исправишь… — потерянно произнесла она, и вдруг голос ее окреп. — Но дети будут целы, я их непременно верну, чего бы мне это ни стоило. — Амалия не договорила, резко вскинула руки — и навстречу ей в борту замка послушно спустилась откидная лесенка, как из кареты.

— А замок ее почему слушается? Уж точно неспроста! — не унимался Конрад. — Не она ли ученица Мутабора?

Амалия по-девчоночьи легко взбежала по ступенькам, обернулась и крикнула:

— Прощайте!

Она сделала всего лишь несколько шагов, но теперь ее почти не было видно — тонкий силуэт стремительно удалялся вглубь длинной темной галереи, уходящей во чрево замка, а тот, не останавливаясь, двигался дальше.

— Стой! Вернись, кому говорят! Совсем с ума сошла?! — выдохнул Филин, и через секунду ушастая рябая птица с сердитым уханьем умчалась в ту же галерею. Лесенка начала втягиваться внутрь, складываясь гармошкой.

— Папа, что ты натворил? — напустился на отца Костя.

— Сказано вам, фриккен не виновата! — с трудом сдерживаясь, добавил Лева. — Ее заставили, как и вас.

Конрад-старший схватился за голову.

— Раз так, я должен быть рядом с ними! — трагически провозгласил он. — Филин! Фриккен! Подождите! — И, не оглянувшись на сына, Конрад несколько тяжеловесным, но сильным рывком взметнул свое тело вверх — и вовремя, потому что, как только он скрылся в галерее, лесенка исчезла, дверца захлопнулась и вместо нее опять плыл мимо блестящий, будто жиром смазанный, бок замка.

Заполучив Амалию, волшебника и дракона, Черный замок ускорил ход — пронесся мимо Левы с Костей, всей своей тушей пробил противоположную стену и исчез в глубине гостиной. Мальчики едва успели выскочить в коридор — туда, где висела картина, — и вовремя, потому что в гостиной поднялся столб пыли, затрещало, загрохотало и посыпалось, а свечи на столе полыхнули и погасли.

Не дожидаясь, пока улягутся шум и пыль, Костя, перепрыгивая обломки мебели, полез внутрь, в темноту.

— Берегись! — предостерег его Лева.

Костя вытащил из-под рухнувшего столика что-то плоское, темное и прищелкнул языком:

— Инго расстроится!

Спекшаяся лепешка из пластика, винтиков и проводков — вот и все, что осталось от бедолаги Мэри-Энн. Костя положил ее на кучу обломков.

Задержав дыхание, дракончик, который отменно видел в темноте, пробрался к противоположной стене и обнаружил там лишь зияющую дыру в клочьях штофных обоев. Костя сунул в дыру нос и растерянно сообщил:

— Исчез… Там соседняя комната и все.

Тут только до Кости в полной мере дошло, что замок исчез вместе со всеми, кто попал к нему внутрь. С Маргаритой. С Филином. С папой. С Инго и Лизкой. С Амалией, наконец!

— Упустили! — взвыл Костя. — Левка, ну что же мы стоим! Надо догонять!

— Как догонять? Поезд он тебе или автобус? — Лева, насупившись, обвел руками разгромленную гостиную, а потом повернулся к картине и присвистнул.

Ни короля, ни королевы, ни корзины с яблоками, ни книжных полок в золоченой раме больше не было. Только густая непроглядная тьма — будто кто-то накрасил малярной кистью бессмысленный черный прямоугольник.

После гула и грохота Черного замка Леве показалось было, что во дворца воцарилась тишина. Он тряхнул головой и понял, что ошибся. Зловеще трещали стены, все еще сыпалась штукатурка, раз или два дворец ощутимо встряхнуло.

— Скорее! — Костя тянул Леву за собой и перебирал ногами, как застоявшийся скаковой конь.

— Погоди, — твердо сказал паж ее высочества и Хранитель Петербурга. — Не бросать же Радинглен на произвол судьбы. — Лева протер запорошенные штукатуркой очки и задумался.

Нельзя, чтобы Бабушка узнала, что стряслось — она и так вернулась из больницы как тень, а это ее доконает.

И тем более нельзя, чтобы во дворце опять началась паника, которую еле удалось успокоить, когда совсем недавно солнце вдруг торопливо побежало за горизонт, а день стремительно превратился в вечер. Судя по встревоженным голосам, раздающимся из галереи, паника вот-вот разгорится с новой силой…

К Леве и Косте спешили аптекарша Мелисса и Фифи — горничная Лизы.

Лева быстро объяснил им, что случилось. Старенькая Фифи ахнула, но в обморок, как опасался Лева, не упала.

— Ее величество Таль ничего не услышит, — заверила Леву Мелисса, дежурившая у постели королевы. — Господин Филин еще с вечера навел на ее покои особые чары, чтобы ни звука не проникало.

— Значит, так, — решительно сказал Лева. — Сейчас во дворце все проснутся и прибегут на шум. Вы их как-нибудь успокойте — только не говорите, что это Черный замок сюда прорывается. Конрад, хватит меня дергать! — говоря все это, Лева не бездействовал: он извлек из кармана листок бумаги и карандаш, написал, опираясь на стену, несколько строк и отдал Мелиссе. — Записку эту срочно передайте мужу. На вас с госпожой Фифи вся надежда, вы люди проверенные.

Мелисса с Фифи послушно кивали.

— Пусть жители считают, что это подземные толчки, ведь так оно и есть. Надо избежать паники, если что, вывести всех на улицу — из дворца, из домов, вы разберетесь. Я написал, чтобы Гарамонд поднимал тех, кто сколько-нибудь умеет колдовать. Портных, сапожников, ювелиров, Амальгамссена, Циннамона… всех. — Лева оглянулся на изнывающего Костю. — Мы с Конрадом попробуем остановить замок под землей, а Гарамонд и остальные — наверху. Должно получиться. — Он на секунду представил себе, что будет, если не получится, и как эвакуировать радингленцев в Петербург через один-единственный узенький Бродячий мостик, но тут же запретил себе эти мысли.

— Что это вы такое говорите, доблестный Лео! — укоризненно произнес у Левы за спиной знакомый голос. — Не одному вам в подземных чертогах сражаться! Есть еще кому на замок управу найти!

— Кирн! Эрин! Бьорн! — с облегчением сказал Лева, увидев гномского картографа и с ним — еще нескольких подземных сородичей с ослепительно-яркими стеклянными фонарями в руках — теми самыми, которые работали на амберхавенских светляках, торжественно врученных королем в первый день года.

Лица у гномов были такие встревоженные, что было ясно — хороших вестей не жди.

— Беда, доблестный Лео! — даже не поздоровавшись, торопливо сказал Кирн.

— Вы уж простите, что мы без доклада, без церемоний, да в такое несообразное время, — поспешно добавил курчавый Дьюр.

— Шут с ними, с церемониями, — отмахнулся Лева. — Рассказывайте вы, Кирн, у вас быстрее получится.

Гномы переглянулись. Излагать что бы то ни было впопыхах у них почиталось за величайшее нарушение этикета и неуважение к собеседнику.

Картограф сжато перечислил: в одной из шахт обвал, в Большой Кузне вспыхнул пожар, и гномам еле удалось его потушить. Время то ускоряется, то замедляется. Несколько подземных рукавов реки Глен вышли из берегов, одна из пристаней затоплена и часть лодок унесло, а часть поломало. Черный замок снова пытается прорваться на поверхность, гномы несут потери — от следов замка не помогают даже шлемы и нагрудники из шкуры господина дракона.

Услышав про следы замка, Костя навострил уши.

— А обереги?! — страшным голосом вскричал Лева.

— Обереги кто-то перенастроил, вернее, отключил, причем совсем недавно. Часовые клянутся, что никого не видели, — виновато откликнулся Эрин.

— И вот, — глухо добавил Бьорн, — нашли неподалеку от Святилища, сдается мне, барышня ваша обронила.

Он протянул Леве длинный вязаный шарф — черный с кобальтовыми и серебристыми полосками, — но тот даже не успел его взять.

— Это же Маргаритин! — завопил во всю глотку Костя и вырвал шарф из могучей гномьей ручищи. — Остальное по дороге доскажете!

И дракончик припустил по коридору — спасать даму сердца, да с такой скоростью, что только ветер засвистел. Удержать Конрада Лева не успел.

— Идемте, — кивнул Лева. — Госпожа Фифи… а где Мелисса?

— Уже убежала с запиской, — четко, по-военному ответила старушка. — Не беспокойтесь, я все поняла и все сделаю. Мы будем вас ждать.

* * *

Кратчайший путь из дворца в гномские подземелья лежал через Сокровищницу. На площадке перед ней гномов и Леву, переминаясь с ноги на ногу, поджидал изнывающий Костя — до этого угнаться за ним не удавалось. Посовещались, как быть дальше. Лева понимал, что остановку сделали ради него, потому что Костик и не запыхался, да и гномы в полной боевой выкладке, в кольчугах, шлемах и при топорах, даже не вспотели, и фонари у них в руках ни разу не качнулись, так что коридоры были освещены не хуже вечернего Невского.

— Обереги перенастроила Марго, это я вам точно говорю! Она умная! — восторгался Костя, намотавший на шею ее шарф. — Левка, ты же видел, она в рубке, значит, разобралась, как управлять замком!

«Только о Маргарите и беспокоится! — в бешенстве подумал Лева. — А что Лиза и остальные в замке, на это ему наплевать!»

— Барышня смекалистая, — со вздохом подтвердил Кирн, — да только как бы от ее смекалки не взлететь нам всем на воздух.

— Это еще почему? — Костя сразу и вознегодовал, и испугался.

— Кирн! — рявкнул на картографа Эрин, встопорщив бороду. — Ты к чему клонишь? Не вздумай языком трезвонить, как колокол в праздничный день! За такое кощунство обреем бороду и изгоним наверх, будешь там голые щеки на солнышке греть! Цыц!

Лева поднялся с камня и первым углубился в подземный коридор.

— Опять тайны? — проницательно спросил он, оглянувшись на гномов через плечо. — От меня?!

— А, да что уж там! — Кирн отмахнулся от грозно насупившихся соплеменников. — Боком вышли нам наши тайны, достопочтенные, а если сейчас не сказать, нас с вами и с нашими драгоценными бородами не останется, да и солнышка тоже! Слушайте, доблестный Лео и господин дракон. Глубоко под Радингленом есть не только кузни и штольни, не только подземные реки и озеро-резервуар, от которого питаются все ваши колодцы. Неподалеку от озера имеется развилка, налево за ней Святилище, а направо…

Эрин и Бьорн одновременно, не сбавляя шага, зажали уши могучими ручищами, словно не желая слушать, как Кирн разглашает великую тайну.

— … направо — двойные ворота, за которыми горячие ключи и целебные грязи, исцеляющие от болезней. Там гномы совершают свои омовения.

Эрин и Бьорн глухо застонали «святотатство!» и «валуном тебе по макушке!»

— Понятно, баня для кузнецов, и что в этом такого особенного? — не понял Костик.

— Не все так просто! — договорил Кирн. — Сородичи мои не водили в ту пещеру не то что барышню Маргариту с юным Конрадом, но даже вас, доблестный Лео, ибо место это для гномов еще более заповедно, чем Святилище, порушенное замком. Право на ритуальное омовение в источнике получают только совершеннолетние гномы и гномские дамы, остальным путь запрещен. Там, досточтимый дракон, не баня, а наш храм.

— И обереги от замка там не поставлены? — опешил Лева.

— Увы, — скорбно подтвердил Кирн, стараясь не смотреть на суровые лица сородичей. — Подземные Уложения запрещают, иначе будет осквернение святыни, которое не отмолить нам вовеки веков. Проход замаскирован, вы не заметили. Ох, зря я не осмелился вам его показать.

— Вот замок и вломился! — подытожил Костя. — Хорошо еще, сейчас у руля Маргарита! — он скрипнул зубами и, видимо, с трудом сдержался, чтобы не сказать много-много разных слов об упорном соблюдении традиций вопреки голосу разума и о прочих деликатных материях. И Лева в кои-то веки был с ним согласен — нашли когда бояться святотатства!

— Так. Так… — Он пытался сосредоточиться на бегу, но мысли его метались. — Горячие источники… там же еще, наверно, и душистые масла держат, раз купальни… А эфирные вещества горючие. И еще пар… и подземные пустоты… А резервуар огромный, уж его-то я видел… и если он закипит, то может взорваться… И какую температуру выдаст замок, непонятно. Ох ты, и музыка, мутаборская музыка… и звук по воде идет совсем иначе, а про ваши горячие источники Маргарита не знает… — Лева обернулся к Кирну, невежливо игнорируя остальных. — Думаете, будет взрыв?

Кирн только кивнул.

— Дальше куда? — отрывисто спросил Костя.

— В подземельях опять все меняется, — отозвался Кирн, — карта и то не поможет.

— А! — Костя отчаянно махнул рукой и вдруг как-то странно потянул носом и затрепетал ноздрями — вылитый охотничий пес, который взял след.

— Что? — быстро спросил Лева.

— Я… я чую, — глухим низким голосом произнес юный Конрад. — За мной!

Гномы переглянулись.

— Барышню чует или замок, будь он неладен? — опасливо спросил Эрин.

— И то и другое, — вздохнул Лева, — и останавливать не советую, ничего не выйдет. Да и выбора у нас нет, почтеннейшие.

Дальнейший путь по гномским подземельям Костя запомнил плохо, потому что его тянуло вперед, как магнитом, и он был уверен — тянет туда, где сейчас Марго. Остается добраться до нее кратчайшим путем и поскорее вытащить из Черного замка, пока она цела. Ну и остальных тоже.

Как это сделать, Костик пока не представлял, да и в голове у него мутилось.

Зато Лева дальнейший путь по гномским подземельям запомнил очень даже хорошо, хотя окрестности не узнавал. Многие пещеры оказались затоплены подземными реками, вышедшими из берегов, и приходилось обходить вкруговую, да к тому же, как объяснили гномы, и лодки почти все унесло.

Они спускались по длинным извилистым тоннелям, по лестницам, то узким, то широким, то крутым, то пологим, пробегали под арками, пересекали просторные залы, малые и большие мастерские. Гномы прекратили все работы, нигде не было ни единой живой души, но подземелья не молчали — откуда-то из-под каменной толщи волнами накатывал гул, гудение, как будто, постанывая и дыша, ворочалась и скреблась гигантская тварь — Черный замок. И везде, везде были следы разрушений. Угрожающего вида трещины змеились по стенам и потолку, а в полу то и дело встречались зловещие расселины, из них дышало жаром и валил пар. Лева весь взмок, у него мгновенно запотели очки, он протирал их на бегу и мысленно твердил: «Хватит с меня очков! Пора переходить на контактные линзы!»

— Почему столько пара и жарища? — отрывисто спросил он, не замедляя бега. — Ключи уже растеклись или озеро закипело?

— Еще нет, хвала Платиновой Луне, авось не попустим! — ответил за всех Кирн. — Сегодня днем началось. Раньше от замка шел сплошной холод, сосульки под потолком были в человеческий рост, ручьи и колодцы замерзали — помните, когда вы нас посещали, как раз мороз ударил, вы еще дивились, а барышня Марго все зябла. От замка и мутаборской магии всегда мороз, сами знаете. Теперь обереги отключились, вот жар и пошел.

— Это замок сопротивляется! — догадался Лева. — Ну Марго, ну… — Он махнул рукой. — Не могла посоветоваться, прежде чем соваться!

— Уже близко! — бросил через плечо Костя, услышав имя Маргариты.

Взгляд у него был мутный и очумелый.

Леве это совсем не нравилось.

Под ногами стояли лужи, часть проходов и коридоров превратилась в ручьи, иногда путники вынуждены были брести по колено в воде, и тогда Эрин подставлял Леве могучее плечо, чтобы тот не оскользнулся на мокром камне, и Лева с благодарностью принимал помощь. Местами путь преграждали колонны — они напомнили Леве деревья, поваленные в лесу после бурана. Замок в одночасье уничтожил чудеса искусной резьбы, плоды многолетнего труда. Там, где дорожки были вымощены разноцветной плиткой, плитка эта встала дыбом и раскололась. На совесть выстроенные каменные мостики через подземные реки и ручьи во многих местах обрушились; встречались и следы обвалов, которые, правда, гномы отчасти успели разгрести. Костя перемахивал колонны, валуны и каменные осыпи как тигр, в один прыжок; от волнения он не замечал ничего вокруг — в отличие от Левы.

Гномы горестно охали:

— Только отстроились, только былую красоту навели, и опять начинай с самого начала!

Чем дальше они углублялись в подземелья, тем чаще стали попадаться на пути фигуры окаменевших гномов — чары замка сковали их смертным сном. У ног каждого гнома стояла кружка вина, накрытая ломтем хлеба.

— Не успели покамест схоронить, не до того было, так хоть почести оказали, — оправдался Кирн.

На поворотах и перекрестках Костя замирал, принюхивался и мчался дальше.

— Прямиком в Зал Совета направляется, — сообщил Леве Бьорн, — нехорошо это… неужто замок туда пробился?

Наконец Костик с разбегу скатился по лестнице и влетел в тот самый огромный зал-кузницу, где гномы когда-то выпускали из клетки заколдованного Филина. И здесь было неладно: большой фонтан посреди зала умолк, вода из него ушла, причудливые бронзовые люстры под потолком покорежило, кованые двери — тоже. Печально покачивались разбитые витражные фонари, которыми гномы украшали арочные проемы. Из-за соседних дверей доносились приглушенные голоса и порой детский плач.

— Мы собрали сюда всех, — пояснил Кирн, — и взрослых, и детей, так оно спокойнее. И посты сняли, все равно пользы в них, как в сильфе солидности… — Он ухватил Костю за рукав и заставил остановиться. — А теперь, пожалуйста, ступайте тише, господин дракон, не то помешаете старейшинам.

Посреди кузницы, под узорчатым шелковым балдахином, который держался на шестах, сгрудились в кружок девять седых, как лунь, гномов в парадной тяжелой парче, среди них был и самый старый, Болли, давний друг всего королевского семейства. Они стояли, касаясь длинными бородами каменных плит, положив руки друг другу на плечи и сблизив головы, точно совещались. Но стояли совершенно молча и неподвижно.

Зрелище это подействовало даже на Костю. Он спросил недоумевающим гулким шепотом:

— Чем это они заняты?

— Землю держат, камень не пускают, — шепотом же ответил Кирн. — Уже почти сутки стоят, их сейчас сменять будут.

И точно, из-за соседних дверей гуськом вышли с опущенными головами, пряча лица, девять гномских дам, тоже в парадных одеяниях и с распущенными волосами, которые стелились по полу — так они были длинны. Лева узнал Дис, дочь Болли, — по иссиня-вороной гриве. Круг старейшин распался, гномы вышли из-под балдахина и устало опустились кто прямо на пол, кто на бортик молчащего фонтана, кто на скамеечки поодаль. Старейшинам поднесли воды, а гномские дамы заняли их место, тоже сомкнувшись в круг и сблизив головы, так что теперь видны были лишь распущенные волосы — черные, золотые, льняные…

Костя от изумления замедлил шаг. Его тут же дернули за рукав.

— Умоляю вас, это же таинство, невместно вам так… пялиться! — прошипел Кирн, на цыпочках обходя зал по самой кромке, вдоль стены.

Лева почтительно, искоса, глянул на напряженные плечи гномов и вспомнил, как старейшины учили этому искусству его самого. Оно очень пригодилось в катакомбах Питера, когда Лева вел переговоры с семиглавым крысиным королем, угрожая обрушить на серый народ подземные своды. Тогда Лева лишь на считанные минуты ощутил на плечах эту тяжесть, мысленно слившись в одно целое с камнем и землей. Так каково же старейшинам, а теперь вот гномским женщинам!

Если старейшины молчали, то гномские дамы тихо-тихо запели — очень красиво, но без слов, выплетая голосами торжественную и печальную мелодию. И стояли они не совсем неподвижно, а чуточку покачивались вправо-влево в такт пению.

— Сколько они так простоят? — тихо спросил Лева у Кирна, подталкивая Костю в спину, чтобы тот не задерживался и не таращился.

— Сколько смогут, — еле слышно произнес картограф, с усилием отворачиваясь от Дис и ее подруг, — но и их силы не беспредельны, ведь земля да камень — наша стихия, а воду нам не затворить, и уж замок тем более не подчинить. Поэтому, доблестный Лео, мы за вами и пошли, одним нам не справиться. Господин Конрад, а господин Конрад!

Костя жмурился от старания и крутился на месте, как собака, потерявшая след.

— Туда! — ткнул он пальцем в самые дальние двери. — Уже совсем рядом!

Гномы и Лева обреченно последовали за ним, миновали еще один коридор, на этот раз прямой, как струна, жаркий и наполненный паром так, что Лева почти ничего не видел и вспомнил деревенскую баню на карельской даче папиного друга. Но здесь пахло не отдыхом, а бедой и тревогой. Единственное, что Лева различил, были еще несколько окаменевших гномьих фигур, которые его спутники обошли со всем возможным тщанием и, несмотря на спешку, каждой отвешивали поклон.

— Здесь! Я чую! — лаконично объявил Костя — он обогнал всех и уткнулся в массивные запертые двери. Подергал одну створку, прорычал: — Застр-р-ряла!

Створка не просто застряла — литой узор на ней весь расплавился и застыл какими-то потеками, так что теперь уже не понять было, что он недавно изображал.

К Левиному удивлению, гномы к дверям даже не подошли, остановились поодаль.

— Не можем мы с вами дальше идти, — понурился Дьюр. — Мы там не сдюжим и нескольких минут — видите, замешкались тут наши, да и погибли.

— Но там же Зал Совета! — кивнул на двери Лева. — Или… или уже нет?

— Верно, он самый, и нам пришлось сгрести туда все поганые следы, оставленные замком, — растолковал Бьорн, — конечно, несообразно это, да тут стены всего надежнее… были. Как мы заметили, что подолгу там оставаться опасно, стали посменно работать. Поначалу от этой дряни только худо, потом оцепенение, потом окаменение. Господин дракон нам шкуру пожертвовал, мы из нее нагрудники и шлемы соорудили, только тем и спасались. Там, в Зале, всю эту пакость заколдованную и заперли. Дальняя стена обрушилась, теперь провал на реку выходит, боимся, зал вот-вот затопит, но мы больше туда ни ногой.

— И вы, доблестный Лео, поосторожнее, потому что в вас гномья кровь хоть и разбавлена, но себя окажет, — посоветовал Эрин. — Может, вам и вовсе не ходить?

Только теперь Лева ощутил то, что поначалу принимал за дурноту от удушающей жары. Так же плохо ему было когда-то у зачарованного Мутабором водопада. Как кирпичами дышать. Вот почему глаза жжет и все тело немеет!

А Костя вовсю дергал застрявшие двери и готов был вышибить их плечом. «Там! Надо туда!» — хрипло твердил дракончик, точно вдруг забыл все другие слова. Унимать его было бессмысленно. Лева был бы и рад послушать камни и разобраться, куда же бежать, но от близости Замка он и этого не мог. Однако взял себя в руки и сказал, промокнув лоб рукавом и в сотый раз протирая очки:

— Я все равно пойду, не отпускать же Конрада одного. Вы ступайте, раз опасно, и не казнитесь так. Забаррикадируйте проход отсюда в кузницу, потому что если замок пойдет этим путем…

— Побереги-и-ись! — завопил Костя, и гномы попятились.

Юный Конрад раздул ноздри, открыл пошире рот и, не превращаясь в дракона, прицельно полыхнул слепяще-белой огненной струей. Одна из створок со скрежетом повисла на петлях.

— Его бы в кузницу приспособить, — вздохнул Эрин, — сколько бы сил нам сберег. Удачи вам, доблестный Лео. Уж простите, — он вручил Леве фонарь. Светляки за стеклом беспокойно метались туда-сюда.

Из темноты зала уже несся ликующий голос Кости:

— Нашел! Нашел!

Лева шагнул в кромешную тьму Зала Совета — и застыл на месте.

Фонарь ярко вспыхнул и погас, стекло со звоном лопнуло. Светлячки, роившиеся внутри фонаря, осыпались на землю вперемешку с осколками.

Пещера была пуста — это Лева увидел сразу, потому что темноту прорезала очередная струя огня, лихо выпущенная Костиком, пока еще сохранявшим человеческий вид.

— Конрад, ты что? — крикнул Лева и едва успел отскочить в сторону. Костя его не услышал — он ликующе полыхал огнем в разные стороны и восторженно твердил: «Нашел, нашел!»

Ничего себе, драконье зрение, на миг удивился Лева, — Конрад видит Маргариту, а я совсем не вижу. Во вспышках драконьего пламени проступали то стены в трещинах, то остатки сидений, вырубленных в камне по всей окружности зала и теперь раскрошенных в щебенку.

А вместо четвертой стены был провал, и за ним волновалась и бурлила темная вода вздувшейся подземной реки…

Глава 19, в которой Конрад-старший пытается произнести речь в неподходящих обстоятельствах

В пыльном лабиринте Черного замка Филин превратился обратно в человека и сразу же об этом пожалел: он потерял Амалию из виду и не мог разобраться, что здесь явь, а что иллюзия. Ему казалось, будто он слышит задыхающиеся всхлипывания у себя за плечом, и он оборачивался, но рядом никого не было. Торопливые шаги стучали со всех сторон, светлое платье мелькало во всех проемах, то совсем близко, то вдалеке, то повсюду сразу, но Филин понимал, что замок обманывает его, и это мелькание множества Амалий — колдовской морок. И не только оно. Филин бежал по галерее, и вдруг оказывалось, что движется он по потолку или по стене, точно муха, а под ним пропасть, и это тоже был морок, Смуров точно о таком и рассказывал. А вот сырая прогорклая пыль, которая лезла в глаза и не давала дышать, была самая настоящая. Коридор внезапно обернулся крутой винтовой лестницей, оборвался провалом, изогнулся змеей.

Филин остановился, чтобы собраться с мыслями, — и тут же сзади обрушилась стальная решетка, полетели осколки каменных плит. Он рванулся вперед и еле успел поднырнуть под следующую решетку. Замок собрался запереть его в клетку.

— Вот ты как, — сквозь зубы произнес Филин. — Не на того напал.

У него был выбор. В человеческом обличье он умеет колдовать. Зато птица летает — и летает очень быстро, и отличает морок от яви.

Крылатая тень бесшумно пронеслась под самым потолком. Черный замок со своими хитростями был бессилен против птицы. Филины слышат мышь под снегом за четыре километра, так что перестук каблучков и тихие всхлипывания птица различила легче легкого. А светлый силуэт, мелькавший где-то впереди, для зрения ночного хищника был все равно что сигнальная ракета или островок тепла среди черных льдин. Замок старался изловить волшебника, но птицу ему было не остановить. Он разевал коварные провалы в полу, обрушивал остроконечные решетки, но тщетно: Филин легко проскальзывал между прутьями и, огибая углы, летел во мраке дальше, дальше, за легкими шагами Амалии.

Куда она направляется? Филин навострил слух. Как ни странно, птичье обличье не мешало соображать. Наверно, стараниями Маргариты чары замка ослабли.

Сначала Филину показалось, будто Амалия ищет Марго. Но нет, она не пыталась отыскать в этом гигантском черном корабле рубку. Она спешила в недра замка, туда, откуда доносилось мерное гулкое «бумм, бумм». Сердце Черного замка, вспомнил Филин. Лиза кричала, что если остановить сердце… и не успела договорить, но ведь и так понятно, что тогда случится.

…За все годы унизительного рабства у Мутабора Амалия ни разу не бывала в Черном замке, но он почему-то признал ее — то ли как давнюю помощницу, то ли как возможную наследницу, некогда отмеченную хозяином. Во всяком случае, он с готовностью указывал ей путь — распахивал двери и поднимал решетки, мутным серым свечением озарял нужные галереи, втягивал в стены острые прутья ловушек, расставленных на кого-то другого, и все громче и призывнее отбивал такт своим железным сердцем.

Однако только на пороге тронного зала Амалия увидела, что именно было сердцем Черного замка.

Сводчатый потолок зала терялся во мгле высоко-высоко у нее над головой. Далеко впереди, у стены, высился трон, мерцающий антрацитовым блеском. А в трех шагах от трона в воздухе перед ним с головокружительной скоростью ходил из стороны в сторону железный маятник и гулко твердил свое «бумм, бумм». Это биение и разносилось по всему замку. Но здесь, в тронном зале, было к тому же отчетливо слышно, что маятник со свистом рассекает неподвижный воздух. Свист воздуха складывался в однообразную, но невыносимо тоскливую мелодию, от которой хотелось зажать уши и упасть ничком.

Маятник заканчивался изогнутым лезвием, отточенным острее всякой косы — оно так и сверкало в воздухе.

Увидел его и Филин, который, шумя крыльями, вылетел на галерею, что опоясывала тронный зал. Он тоже ни разу не бывал в замке, но сразу понял, что задумала Амалия.

Чтобы воссесть на трон, нужно миновать маятник. Обогнуть его или поднырнуть немыслимо, для этого нужно нечеловеческое проворство. А заденет тебя это лезвие — рассечет до кости, если вообще останешься жив. Наверно, Мутабор устроил эту ловушку для тех дерзких смельчаков, кому удастся преодолеть остальные капканы замка.

Но Амалия и не собирается занять трон! Ведь замок все равно ей не подчинится, его мозгом завладела Маргарита.

Амалия задумала совсем другое.

Остановить маятник своим телом, пожертвовать собой и тем искупить свою вину!

Филин забил крыльями, заухал, пытаясь помешать Амалии или хотя бы отвлечь, и тут же ощутил, что воздух превращается в клейкий кисель.

Но маятник мелькал все так же мерно, не замедляя своего зловещего свистящего хода, и все так же бухало сердце Черного замка.

Амалия тоже почувствовала, что движется, как под водой, нет, хуже — в вязкой болотной трясине, которая затягивает с каждым шагом. Замок разгадал ее намерения, учуял врага и озлобленно оборонялся. Она оглянулась. Филин безнадежно завис в воздухе — тронуться с места не получалось, он точно пытался лететь против урагана, и в отчаянии превратился обратно в человека, чтобы сберечь силы.

— Наконец-то я вас нашел! — откуда-то слева, из боковой двери, в тронный зал вбежал старший Конрад — он ринулся было за Амалией, но, едва перешагнув порог, тоже увяз в густом воздухе.

Увиденное он истолковал неверно.

— Новая каверза! Да она решила взойти на трон и забрать замок! — Конрад в ярости загребал воздух руками. — Филин! Остановите ее!

Амалия даже не оглянулась.

— А впрочем… — Конрад вдруг победоносно расхохотался и гулко провозгласил, — я кое-что придумал! На трон взойду я, и тогда замок наш! Филин, вы мне только скажите, как его потом уничтожить — не стесняйтесь, командуйте, что делать, я в полном вашем распоряжении!

— Дурак! — задыхаясь, яростно рявкнул Филин, но слова заглохли в густом воздухе. Конрад его не слышал. Он нацелился просто обогнуть маятник и возомнил, будто замок ему подчинится. Но ведь неизвестно, пощадит ли замок самозванца-дракона или, наоборот, решит, что это самый подходящий хозяин…

Филину показалось, что время вот-вот замрет.

Теперь все трое продвигались к маятнику с разных сторон: Амалия по прямой, Конрад заходил с левого бока, а Филин упорно пытался пройти по галерее справа.

У Конрада с его драконьей выносливостью получалось быстрее остальных, хотя по лбу у него от усилий катился пот.

— Не знаю… какой ценой… мне дастся это свершение, — тяжело дыша, проникновенно говорил на ходу Конрад. — Может быть, я и погибну. Победа нередко… достается дорого. На всякий случай прощайте! — он махнул Филину рукой. — Да, вот еще. Передайте королевскому семейству… мои извинения и… позаботьтесь о моем.

Филин осмотрелся. Должны же здесь быть лестницы с этой треклятой галереи вниз!

Лестницы были. Они шли по спирали, обвивая каждую гигантскую колонну, — сотни и сотни ступенек. Пока спустишься, век пройдет. Амалия и Конрад внизу казались отсюда, с галереи, шахматными фигурками на бескрайней доске.

Не успеть.

Конрад улучил миг и со своей нечеловечьей ловкостью обогнул маятник. Вот он уже на первой ступеньке к трону.

Филин внезапно ощутил, что воздух стал податливее и дышится легче.

— Аль! — грозно крикнул волшебник с галереи. — Стоять!

Амалия подняла голову — и как раз успела увидеть, как Филин перемахивает через перила и бросается вниз.

С высоты многоэтажного дома.

На каменные плиты.

Амалия вскрикнула и закрыла лицо руками.

Огромная птица перелетела зал, случайно задев маятник крылом, и сшибла Амалию с ног.

Острие маятника срезало Филину несколько маховых перьев.

Маятник остановился.

Острое лезвие с отвратительным скрежетом проехалось по полу и оставило на каменных плитах глубокую борозду.

Конрад, который, печатая шаг, восходил по ступенькам к трону, растерянно оглянулся на скрежет.

Монотонный, выматывающий душу свист воздуха и «бумм-бумм» — все это стихло.

Филин превратился в человека и рывком поставил Амалию на ноги. Он даже не заметил пореза на предплечье и клока, вырванного из рукава свитера — там, где маятник задел птичье крыло.

— Аль, ты совсем с ума сошла? — Филин прижал Амалию к себе, чтобы она больше никуда не убежала. Та не сопротивлялась.

А Конрад вдруг охнул и неловко сел на верхнюю ступеньку перед троном. Почему-то ломило грудь. И поясницу. И ноги. Ощущения были совершенно непривычные. «Жив. Но как-то не так, как раньше… Слабею с каждым мигом… — удивленно подумал он. Мысли в голове ворочались с трудом. — Неужели замок чем-то покарал меня за дерзость? И как Филину удалось остановить смертоносный маятник взмахом крыла? Поистине чудо!»

— Я хотела умереть, — прошептала Амалия и вдруг вскинулась как ужаленная.

В тишине что-то натужно скрипнуло. Маятник, косо повисший в воздухе, на глазах порыжел от ржавчины. Борозда, которую он прочертил по камню, превратилась в зигзагообразную трещину. Под потолком тоже затрещало.

— Глаукс, как ты это сделал?

— А разве это я? И сам не заметил — к тебе спешил, — растерянно ответил Филин.

— Что за шум? — Амалия обернулась на трон.

Увидев там ошеломленного Конрада, она дернулась, но волшебник на всякий случай хватку не ослабил. Тогда Амалия пронзительно крикнула самозванцу:

— Слезайте скорее! — и ткнула в потолок.

Конрад задрал голову, охнул и, утратив всякую величественность, скатился с подножия трона, как пойманный с поличным кот — со стола, где лежит мясо.

На мгновение стало темно, точно после ярчайшей вспышки молнии. Затем по всему замку, сотрясая стены, прокатился гром, и странный пляшущий свет озарил тронный зал.

Под потолком, как пойманная в ловушку, заметалась, то стихая, то возобновляясь, сбивчивая, но все еще отчетливая мелодия, которая выскользнула откуда-то из закоулков замка, зловещая и прекрасная музыка — последнее, что оставалось от Притценау, от Мутабора, от Изморина и что умирало вместе с его замком, убежищем доппельгангера, его опустевшим коконом.

Мелодия взвихрилась и оборвалась предсмертным стоном.

Амалия обмякла в руках у Филина, словно тряпичная кукла.

Своды над троном мучительно выгнулись, будто живые, будто судорогой сведенные. Угрожающе хрустнула какая-то балка. Одна из колонн раскололась и упала, другие подрагивали и крошились. Трещина в черных плитах пола сказала «крак» и превратилась в расселину, и оттуда с шипением повалил раскаленный пар.

Вот эту-то картину и увидели Лиза с Инго, вбежавшие в ярко освещенное круглое помещение, — увидели на одном-единственном из всех экранов, еще мерцавшем над многоярусной клавиатурой. Подле клавиатуры, на пюпитре, поблескивала россыпь колечек и браслетов, а черное кресло, похожее на причудливую кляксу, опрокинутое, валялось на полу.

— Смотри, Марго здесь уже была! — Инго окинул рубку быстрым взглядом, бросился к экранам, Лиза за ним. — Но куда она делась?

Словно в ответ на его вопрос там, на экране, среди обломков стен и колонн, возникла фигура Маргариты — она выскочила непонятно откуда и подхватила Конрада. Тот с трудом спустился с нижней ступеньки трона, неэлегантно хватаясь за поясницу.

— Вот, нашлась твоя Марго! — обрадовалась Лиза и тут же увидела Филина, который склонился над Амалией, распростертой на полу. Совсем как мертвая! Неужели ее убило?! А Конрада ранило?

— Их же всех задавит! — завопила Лиза и стукнула ладонями в колдовское стекло, не замечая ничего вокруг, не видя, что и в рубке стены пошли трещинами, как тонкий ледок.

Словно в ответ ей, Конрад-старший грянул:

— Мы погибнем! — и пошатнулся, да так, что Лиза окончательно уверилась: дело плохо, дракон ранен, вон он прихрамывает, а раньше за ним этого никогда не водилось.

— Рановато погибать, у нас еще дел невпроворот, — с трудом переводя дыхание, отозвался Филин. — Марго, держи его крепче, мне Амалию нести. Будем выбираться.

В этот самый миг рухнула очередная колонна и погребла под собой мутаборский трон. Взметнулась туча пыли, скрыв и Филина с Амалией, и Конрада с Марго. Изображение на экранах моргало и рябило.

— Инго! — Лиза в испуге прильнула к брату. — Это ты все рушишь или они? Или оно само? — Она ткнула пальцем в экран.

— Сам не пойму! — Инго отпрянул и задвинул Лизу себе за спину. И вовремя: все экраны замигали, вспыхнули, а потом один за другим померкли и начали стремительно трескаться и лопаться, осыпая незваных гостей водопадом осколков.

Напоследок на главном экране вместо тронного зала возникло какое-то подземелье. Лиза высунулась из-за спины у Инго, всмотрелась… каменная арка и рукотворные, вырубленные в скале ступени пристани — все это очень напоминало гномские подземелья под Радингленом. Бурлящая темная вода подземной реки затапливала эти ступени прямо на глазах, а пещеру заволакивало паром.

Замок сейчас прямо под Радингленом!

Экран ярко осветился, пошел паутиной трещин и погас. На несколько мгновений наступила почти полная темнота.

— Марго нашлась, цела, Филин их выведет, а нам надо искать Сад. Давай руку, бежим! — скомандовал Инго.

«Куда бежать?» — изумилась Лиза, но было уже не до вопросов и не до ответов. Кругом грохотало, падало и обрушивалось, со стонами проседали балки, стены прогибались и рвались, как тряпичные, в дырах что-то трещало, искрило… Удушливо тянуло горелым, и при свете вспышек Лиза увидела, как во все щели клубами ползет густой дым.

— Натяни на нос воротник свитера и дыши в него, — четко велел Инго. — Не то дыму наглотаешься.

— А ты как же? — крикнула Лиза, стараясь перекрыть шум, потому что у Инго не было даже шарфа, чтобы закрыть лицо, — только распахнутый ворот бывшей белой рубашки, покрывшейся пятнами грязи и сажи. Куртка давно осталась в железных челюстях замка, который всячески мешал Инго на пути к рубке — выставлял ловушки, путал коридоры, морочил и пугал.

— Как-нибудь! — Инго дернул Лизу за рукав и лихорадочно осмотрелся. Все дыры и проломы дымились и дышали жаром, а дверь, которая привела их сюда, наискось перекрыла какая-то упавшая конструкция.

Самый большой монитор, где сначала был вид на тронный зал, а потом на подземелье, опустел. Этот экран, высокий, почти в человеческий рост, располагался прямо над покореженными клавиатурами и опрокинутым креслом. Теперь он испускал слабое мутное мерцание, и на него падали отблески пламени, которое с треском и ревом рвалось во все щели.

Лиза и Инго оказались в ловушке, выхода не было. Лиза почувствовала, как от палящего жара у нее потрескивают волосы, стиснула зубы, чтобы не завизжать и не заметаться самым позорным образом.

— Не бойся, — неожиданно для самой себя сказала она брату, — сейчас послушаю, как нам выбраться.

Включить волшебный слух удалось не сразу, но, как только он заработал, гул, треск и грохот как будто отодвинулись за толстую ватную стену. Зато теперь Лиза отчетливо расслышала, как с единственного уцелевшего экрана шумят, поскрипывая мокрыми ветвями, невидимые деревья… узловатые старые яблони… и как туман оседает на траву и черепичную крышу… и приглушенно журчит ручеек… и дождь мерно шелестит и чмокает по земле, по палым листьям. Нет, даже не с самого экрана, а как будто из-за него, словно экран был стеклянной непрозрачной дверью. Лиза сосредоточилась, и нос ей ласково защекотал влажный ветер.

— Нам туда! — уверенно воскликнула Лиза. — Инго, скорее, я слышу — там Сад!

Инго поднял мутаборское кресло, вскочил на него, а оттуда прямо на клавиатуру, потом ухватил Лизу под мышки и поставил рядом с собой.

В тот же миг не стало мутного стекла экрана — вместо него в прямоугольном проеме висел туман, густой, пахнущий речной сыростью и земляной прелью.

— Прыгай! — крикнул Инго, балансируя на узеньком порожке, который получился из окантовки экрана. Прежде чем послушаться, Лиза наклонилась, сгребла с покосившегося мутаборского пульта украшения Маргариты и сунула всю пригоршню в карман. «Потом отдам, — сказала себе она. — Только бы все уцелели!»

Белая рубашка Инго растаяла в тумане, и Лиза, испуганно крикнув «подожди», прыгнула за братом.

За спиной у нее грянул взрыв и взметнулась огненная стена.

«Знать бы, далеко ли падать», — запоздало подумала Лиза.

* * *

А Лева с Костей, сами того не ведая, находились в двух шагах от затопленной пристани, которую Лиза успела увидеть на экране в рубке Черного замка.

— Конрад! — Лева попытался докричаться до одурелого дракона. — Костик, посвети нормально, не видно же ни шиша!

Костя зажал одну ноздрю и метко полыхнул огнем, так что едва не опалил Леве волосы, но зато зажег один из уцелевших настенных светильников.

Лева осмотрелся.

Недаром гномам было так худо даже стоять за порогом этой пещеры. Недаром и у Левы по телу уже расползалось знакомое холодное онемение.

Зал был завален золотом — оно сверкало в пляшущем свете, и было его много, очень много, причем не украшений и не утвари, как в королевской Сокровищнице, а просто монет, и даже не монет, а бессмысленных желтых кругляшей безо всякой чеканки. Золото устилало пол ковром, образовывали островки и холмы.

Своими глазами Лева увидел мутаборские сокровища впервые. Замок давно уже оставлял в гномских подземельях такие следы, Лева услышал об этом от гномов еще когда обходил подземелья вместе с Марго. Он не зря взял с нее слово молчать — опасался, как бы весть о золоте не дошла до Костика. Драконы ведь сами не свои до сокровищ. Подземный народ, знавший толк в металлах и драгоценностях, быстро убедился на горьком опыте, что золото заклятое и трогать его опасно. Но Черный замок упорно пробивался в подземелья снова и снова, и опять звенели и катились золотые кругляши, и, хотя гномы по очереди сгребали золото в пещеру, чтобы уберечь остальные подземелья от чар, замок успевал навалить все новые и новые кучи.

«Вот именно — навалить кучи!» — сообразил знаток зоологии Лева. Все ясно. Черный замок, как животное, оставляет по себе определенного рода следы. Может, даже нарочно метит захваченную территорию. Ну а заодно истребляет гномов.

Лева вскарабкался на одно из немногих уцелевших каменных кресел. Стало немного легче — по крайней мере, голова соображала и дышать получалось.

А Костик тем временем пустился в пляс по золоту — скакал, высоко вскидывая ногами, хлопал в ладоши, набирал полные пригоршни кругляшей и сыпал себе на голову, высовывал язык и громко твердил свое «нашел-нашел». Кажется, он даже забыл, что искал не золото, а замок и Маргариту.

— Конрад! Да Костик же! Хватит! — Лева окликнул его раз, другой, но напрасно — дракон как оглох.

Наверно, с усилием подумал Лева, на него мутаборский морок действует совсем иначе. Вот тогда у водопада — мне было хуже некуда, а Конрад водичку из него пил и все глупел да глупел… Наверно, и от золота то же самое. Надо поскорее выволочь Костю отсюда и самому выбираться. Эх, попросить бы Костю расплавить проклятое золото огнем! Так ведь не докричишься.

…А Костя уже принял драконье обличье. Огромное чешуйчатое чудовище разевало пасть на алой подкладке, громогласно ревело и било хвостом, так что монеты подлетали и дождем сыпались наземь. Дракон повалился наземь, заелозил по металлически шелестящему ковру брюхом, потом перекувырнулся на спину и начал валяться по монетам, дрыгая лапами и повизгивая — точь-в-точь одуревший от счастья щенок, который катается по весенней травке или по грязной земле до полного изнеможения. Огромная драконья тень плясала и выгибалась на обрушенной стене. Золотые кругляши летели во все стороны.

«Спятил!» — Лева испугался не на шутку.

Одноклассника Костю Конрада еще можно ухватить за шкирку, но дракона — вряд ли, тем более что после линьки и без того крупное чудище выросло раза в три.

Рев у дракона из пасти вырывался уже совсем нечленораздельный. Он забыл человеческий язык.

«Костя чуял не Маргариту, а золото. Он ведь еще в Сокровищницу ходил — любоваться… может, и валялся, если никто не видел. Еще минута — и он окончательно одуреет, а я окаменею, — медленно, как улитка, проползло в голове у Левы. — Но звать гномов на помощь нельзя!»

В это мгновение далекий подземный гул и драконьи вопли вдруг перекрыл оглушительный грохот. Вода в реке за обрушенной стеной забурлила, как кипяток в котелке над костром, и начала подниматься, плеща на каменный пол, усыпанный монетами. Пещеру тряхнуло, издалека, из гномской кузницы, донеслись крики, светильник задуло порывом ветра и вдруг стало темно и очень, очень тихо. Слышно было только, как бурлит по камням река.

Драконьи вопли смолкли, звонкий шелест бесчисленных монет тоже.

Потом из темноты раздался осипший и растерянный драконий бас:

— Левка, где это мы, а? Мы вроде бежали Маргариту спасать, мне все казалось, что я ее вот-вот найду… что уже нашел… а потом… ничего не помню.

Что-то густо и мокро чавкнуло. Еще и еще раз.

Леве в нос ударила волна острого и вполне узнаваемого зловония. И зловоние это подтвердило все Левины догадки про то, что замок метил территорию, как животное.

— Вот что это я вляпался? — вопросил дракон, судя по звукам, ворочаясь в жиже.

— Во что-во что… в то самое! — буркнул Лева, проклиная драконью дурость и напрасно потерянное время. Он бы и посочувствовал Косте, если бы так на него не злился.

— Какая гадость… — Конрад не то чихнул, не то всхлипнул, в темноте мелькнула одинокая сиротливая искорка. — Прыгай мне прямо на хвост, а то сам увязнешь! Ты где? А, вижу!

Прямо перед камнем, на котором балансировал Лева, шлепнулся чешуйчатый драконий хвост. В тот же миг за обрушенной стеной громыхнуло еще раз, а потом оттуда хлынул ослепительный свет. В этом пляшущем свете Лева увидел вымазанного по самое брюхо дракона и перепрыгнул на него.

В пещеру хлынул нестерпимый жар, а по дну подземной реки что-то заскрежетало.

— Замок! — догадался Лева, пробежал по драконьей спине к загривку, и они с Костей вместе выглянули наружу. Лева тотчас отскочил и заслонился рукой — ему едва не опалило лицо. Сверху сыпался каскад искр и обломков.

Бывшее прибежище Мутабора, полыхая и разваливаясь на глазах, погружалось в кипящую речную воду. Меньше всего он сейчас походило на замок, скорее, на искореженные обломки крейсера — такого гигантского, что даже дракон рядом с ним казался не больше овчарки. Вот мелькнул задранный нос и разбитое стекло рубки… Вот взметнулась торчком одинокая колонна… проехалась по стене прямо над Левой разломанная лестница… Замок горел, тонул и уменьшался на глазах.

Дракон скосил на Леву алый глаз, в котором отражалось пламя.

— Наши все там, в замке! — проревел очухавшийся звероящер. — Левка, ты как хочешь, а я прыгаю! Они без нас пропадут! Утонут! Сгорят!

— Я с тобой, — твердо сказал Лева, который понял, что кипяток и огонь дракону не страшны.

— Тогда полезай за щеку, быстро, не то изжаришься, — велел дракон, повернул голову и разинул пасть.

Лева без промедления послушался. Пасть, клацнув зубами, захлопнулась.

В пасти у Конрада пахло натопленной печкой. Лева наощупь ухватился за ближайший скользкий клык. Его тряхнуло, он куда-то скатился и уперся локтями и ногами во что-то мягкое и шершавое.

Услышал плеск и понял, что Костя прыгнул сквозь огненную стену прямо в реку, целя на искореженный борт замка.

Со всех сторон зашипело и залязгало, как сотня паровозов сразу, и Леве опять стало жарко, как в бане. Он еще успел сдернуть очки с носа и сунул их в карман куртки, и вовремя — драконья пасть разинулась, и Лева ухнулся в воду.

К его изумлению, вода оказалась холодной. Надо же, а на вид — прямо кипяток в походном котелке! Течение сразу же попыталось поволочь Леву вперед и швырнуть на невидимые, но ощутимые камни. Волна захлестнула с головой, и худо бы ему пришлось, не вылови его Костя когтистой лапой и не закинь себе на спину.

— Спа… си… бо… — отплевываясь, пропыхтел Лева. — Почему… вода холодная? Кипела же!

— Морок, наверно! — прогудел Костя. — Левка, где замок? Я потерял его из виду! Неужели все наши пропали? Я этого не перенесу!

И тут сквозь плеск, хлюпанье и тяжкое драконье дыхание до них, эхом отдаваясь под сводами пещер, донесся панический вопль Конрада-старшего:

— Я не умею плавать!!!

Костя вытянул шею и замер, потом резко велел Леве «сядь и держись!» и рванул вперед, вспенивая волны, как остроносый теплоход-метеор, несущийся к Петергофу.

…Гномы, которые, услышав взрывы, замолотили в двери зала кулаками. Под напором двери распахнулись, гномы, размахивая фонарями и топорами, ввалились в бывший Зал Совета и остановились в недоумении.

Ни королевского дракона, ни доблестного Лео в Зале Совета не было.

Каменный пол покрывала липкая, вонючая грязь.

Мутаборское золото бесследно исчезло.

— Замок сгинул! — победоносно провозгласил Эрин, потрясая топором. — Вместе с ним сгинут и злые чары! Началось!

Грязь собиралась в пузырящиеся лужи и, булькая, испарялась на глазах, а вместе с ней исчезало и зловоние.

Бьорн бегом пересек просторный зал и выглянул наружу.

— Никого, — растерянно обернулся он к сородичам. — А ведь я только что слышал голоса наших друзей! Куда же они подевались?

* * *

…Вынырнув на поверхность и перехватив Амалию повыше, Филин сначала ничего не увидел, кроме темноты, зато услышал громкий плеск, пыхтение, возгласы и возню. Хрупкая Амалия, лишившись чувств, висела на волшебнике, словно мешок цемента. И дна под ногами не было, а была ледяная вода — как в очень глубоком лесном озере. И еще было течение, неумолимо и настойчиво тащившее за собой.

— Конрад! — закричал Филин и едва не хлебнул воды. — Будь человеком, превратись в дракона, а?

— Не могу! — отчаянно пробулькал старший Конрад.

— Маргарита, спасай его! Ты-то плавать умеешь?

— Ага… уф… сейчас! — Маргарита помотала головой, отдуваясь, и безуспешно попыталась удержать массивного Конрада за ворот.

— Сил нет… — глухо стонал Конрад. — Ноги сводит… Прощайте… Простите, если что не так…

— Не смейте тонуть! Это… безответственно! — прикрикнула на него Маргарита, но Конрад, кажется, настроился погибнуть.

Темноту внезапно пропорол красноватый луч прожектора, точнее, двух. Лучи эти шарили по темным волнам и по сводам пещеры. Никто не успел удивиться, потому что издалека донесся мощный плеск и раскатистый рык:

— Марго, держи-и-ись! Это я-я-я! Я иду-у-у!

Заплескалась вода, и юный Конрад вынесся из-за поворота подземной реки. Оценив обстановку, он резко развернулся боком, да так хитроумно, что пенный гребень волны не накрыл спасаемых, а наоборот, подхватил и поднес к дракону как на тарелке.

— Костик! — облегченно выдохнула Маргарита, цепляясь за чешуйки и за протянутую Левой руку, пока Костя зубами вытаскивал из воды сначала обмякшую Амалию, потом полуобморочного отца, потом Филина, который тоже успел обессилеть.

— Где Лиза? — сдавленным голосом спросил Лева, втягивая Марго за талию на драконью спину.

— Я не знаю, — ответил зажатый в драконьих зубах Филин, болтаясь над водой. — Думаю, мы скоро встретимся.

Лева запретил себе паниковать. Если Филин сказал, значит, так оно и есть.

А Филина и самого тревожило, что Лиза с Инго куда-то подевались. Поэтому он был благодарен Маргарите, не задававшей вопросов. Оставалось надеяться, что из обрушенного замка можно было попасть не только сюда, но и в Сад.

И что все предположения оправдаются.

Потом все расселись на просторной Костиной спине, отряхнулись и как могли отжали одежду. От нее тотчас повалил пар: дракон оказался шершавый и теплый, словно протопленная кирпичная печка. Догадливый дракон слегка приподнял крылья — и получилось что-то вроде бортов, к которым все с облегчением прислонились.

— Все на месте? — Костя вывернул шею и обозрел пассажиров. Старший Конрад, надсадно кашляя, отвернулся, но Костя этого не заметил. Он не мог оторвать глаз от Маргариты — чумазой от копоти, мокрой, в хлюпающих ботинках, но живой, невредимой и прекрасной. — Куда делся замок? И почему река холодная? Мы же видели — полыхало будь здоров, и вода прям кипела! Я ка-ак плюх!

Костя покачивался на воде, как огромная лодка, буксуя лапами. Вне себя от радости, он забыл о красотах слога и тараторил так, что у него бока ходили ходуном.

— Замок горел и тонул… а потом просто исчез, — объяснила Марго. — Мы тоже едва успели прыгнуть в воду — с лестницы, которая обрывалась в пустоту.

— Замка действительно нет. Окончательно и бесповоротно, — устало отозвался Филин, бережно поддерживая влажную белокурую голову бесчувственной Амалии. Пощупал пульс — вроде бы нормальный. — Ни камушка не осталось.

— Ну да? Наша взяла! — ликующий Костя едва удержался, чтобы не замолотить хвостом по воде, но вдруг затих и принюхался.

— Гарью пахнет, — тревожно сообщил он.

— Это от тебя, — заявил Конрад-старший, впервые подав голос.

— Ничего подобного, папа! Я уже перелинял, пока ты… пока мы не виделись! — обиделся Костя.

— Замка нет, только вода и камень, и гореть здесь нечему! — убежденно сказал Лева.

— Камень только на дне, а потолка уже нету, — объявил дракон. — Сейчас полыхну, и вы сами убедитесь!

Фонтан драконьего пламени вспыхнул на фоне черноты, как нарисованный. Никто ничего не успел разглядеть, зато у всех перед глазами замельтешили яркие цветные пятна.

— Да ведь это совсем другая река! Мы уже не под Радингленом! — поразился Лева, знавший гномские подземелья наизусть. — И камни говорят на непонятном языке, — потрясенно закончил он, прислушавшись.

— Эге-гей! — крикнула Марго. — Слышите? И акустика изменилась!

Тьма побледнела, выцвела, и высоко-высоко вверху забрезжил серый свет, и в редеющем сумраке проступили стены, уходящие до самого неба. Казалось, дракон плывет по узкому глубокому ущелью, но только…

— Книги под водой! — Лева вскочил на ноги.

При свете стало видно, что стены не каменные, да и не стены это вовсе. Впереди, насколько хватало взгляда, тянулись битком набитые книжные полки. Они поднимались к самому небу и уходили глубоко под воду — сквозь ее колыхание проступали десятки и десятки разноцветных корешков.

— Неужели та самая Библиотека? — Филин прищурился, пытаясь разобрать хотя бы одно название. Не получилось. Незнакомая вязь, то ли хинди, то ли санскрит. — Охо-хо, сколько книг погибло… Одна надежда, что вода спадет.

— Откуда под землей книги и почему «та самая»? — требовательно спросила Маргарита.

— Все книги на свете, — объяснил Филин, горестно оглядывая затонувшие полки. — Когда-то она была частью Сада, потом пропала, о ней сохранились лишь смутные легенды. Инго случайно наткнулся на нее, будучи в плену в Черном замке, Мутабор в свое время прибрал ее к рукам, а потом Лиза с Инго, умницы, умудрились закрыть ему туда вход, и думали, что Библиотека теперь сама по себе — затеряна где-то среди миров… Но, видно, отделить Библиотеку от замка у них не получилось, вот она и оставалась все это время при Черном замке… как на буксире. Если Библиотека погибнет, в мироздании никогда уже не наступит равновесие! Она тонет, а мы бессильны! — он пригнулся, рассматривая книги под водой.

— Она еще и горит! — шумно потянув ноздрями, сообщил Костя. — Наверно, от замка, заразы, занялась — вон там, дальше!

— А я не вижу, — возразил Конрад-старший и огорченно чихнул, — … и не чую. Черт знает что такое… — он нахохлился.

— Зато я вижу и чую! — Костя резво прибавил ходу, по-лебединому выгнув шею, — вновь засвистел ветер и захлопала о полки вода. — И ничего мы не бессильны, Андрей Петрович! — басил дракон, не сбавляя скорости, — сейчас все потушу, будьте спокойны!

Впереди на черной водной глади заплясали красные отблески — ближе, ближе… Послышался гул и треск. Дым валил из проема между стеллажами. Дракон заложил крутой вираж и свернул туда.

Книжная стена полыхала от воды до самого неба. Сверху уже сыпались хлопья пепла — как черный снегопад.

— Мама дорогая! — в отчаянии вырвалось у Левы. — Пожар в библиотеке — это хуже всего! Сырость хоть просушить можно, а тут…

— Держитесь! — коротко велел Костя и резко сунул голову под воду, потом тотчас вытащил ее, надул чешуйчатые щеки и выпустил в огонь сильную струю. Раздалось шипение, повалил пар вперемешку с едким дымом, сидевших на драконьей спине окатило тепловатым душем, но огонь только вспыхнул ярче, дразнясь оранжевыми языками. Пламя облизывало все новые и новые корешки, злорадно похрумкивая бумагой и кожей, приплясывая, карабкалось по полкам вверх. Однако дракона это не обескуражило: он набрал еще больше воды и опять прыснул на полки. Мощная струя ударила в книги так, что вперемешку с пеплом пассажирам на головы посыпались обгорелые томики. Лева поймал один на лету и чуть не обжегся. Старший Конрад надрывно закашлялся, хватаясь за грудь. Марго ойкнула и пригнулась, закрывая Амалию.

— Конрад, перестань, не получается! — крикнул Филин, отряхиваясь и протирая глаза. — Не видишь, это пламя от воды не гаснет!

— Ч-что происходит?… — послышался слабый голосок Амалии. — О! О! — голос внезапно окреп. — Конрад, прекратите поливать, тут необходим встречный огонь!

— Это почему еще? — пробулькал Костя, набиравший третью порцию воды.

— Делай, как велено! — звонко прикрикнула на него Маргарита.

Дракон крутанулся волчком, встал на дыбы, отчего все попадали обратно в воду, и полыхнул в упрямый огонь слепящим белым пламенем.

После гудения и треска пламени наступившая тишина казалась оглушительной. Потом в ней возникли разные небольшие и нестрашные звуки — шлепались в воду отдельные книжки, бултыхались и перекликались Костины пассажиры, цепляясь за стеллажи. Леве даже удалось поймать на лету несколько книг и впихнуть на полку.

Пар рассеялся, дым осел, пассажиры, благополучно пересидев в воде искры, пепел и тлеющие бумажные хлопья, вновь — не без помощи Костика — забрались на драконью спину.

Конрад-старший сразу же обессиленно распластался по теплой чешуе. Ему показалось, будто он лежит на поляне, устланной сосновой хвоей, и греется в лучах солнца, на самом припеке. На него навалилась чугунная усталость, заныла спина, ноги, заболело сердце и запершило в горле. «Восемьсот лет меня не брали никакие хвори, и вот незадача — обрушились сразу все! — с трудом подумал дракон. — Неужели люди так себя чувствуют, когда болеют и дряхлеют? Бедные, бедные…» Ничего подобного Конрад раньше не испытывал и вдруг понял, что потерял свое бессмертие. Однако это открытие его не ужаснуло и не ошарашило. Сил хватило лишь на то, чтобы решить, что пора бросать курить.

Амалия, стараясь ни на кого не смотреть, отодвинулась от него подальше. Лева осторожно прошагал к драконьему загривку, вгляделся в дым и сипло спросил:

— Что сгорело? В каком мы разделе?

Маргарита протянула руку и вытащила с полки увесистый обугленный том.

— Кажется, здесь только словари, — определила она. — Такие продаются… Вот латинско-английский. — Поставила том на место и взяла соседний. — Орфографический, русский, последнее издание. Ничего-ничего, это все поправимо, купим новые и привезем.

— Теперь Библиотека вернется на место, я уверена, — произнесла Амалия, поднимая голову, — то есть соединится с Садом. И все будет хорошо.

— Что это? — Маргарита ахнула. Полка, на которую она только что ставила словарь, поднималась на недосягаемую высоту. А перед глазами Маргариты была другая, с которой сбегали струйки.

— Вода уходит! — сообразил Костя, заглянув себе под брюхо. Побултыхался, хлопнул хвостом и твердо опустился на все четыре лапы на узорчатый мозаичный пол. Лужи кругом подсыхали на глазах. Между полками еще клубился пар, но и он стремительно таял. Как только морок рассеялся, Библиотека начала деятельно лечить себя сама. Пепел сметался в кучки. Уцелевшие, но промокшие книги пролетали где-то под брюхом у Кости, сами собой раскладывалась на просушку между стеллажами, расправляя страницы, как бабочки — крылья, и подставляя их свету, потому что в Библиотеке посветлело и сверху падали солнечные лучи, только почему-то разноцветные. Когда дракон и его пассажиры задрали головы, то увидели в высоте над полками радужный витражный купол.

Смешанный запашок гари и сырости постепенно уступал место даже не запаху — аромату старой бумаги, тисненой кожи, к которой как будто примешивалось дуновение пряностей. В воздухе затанцевали пылинки. Старший Конрад раздул ноздри и сказал:

— Теперь здесь стало хорошо.

После чего с вожделением посмотрел в сторону удобных, глубоких кожаных кресел, возникших там и сям между стеллажей.

— Как и должно быть и как будет впредь, — Амалия ласково провела кончиками пальцев по ближайшей полке.

Между тем обгорелые книги проворно собирались в стопки, а потом солнечный лучик пробежал по ним, словно пересчитывая переплеты, потом стопки засветились и исчезли, а на их месте возник аккуратно исписанный крошечный свиток, который, поколебавшись в воздухе, подлетел к Маргарите и легонько ткнулся ей в руку.

— Она тебя услышала, — объяснил Филин. — Насчет словарей.

— Будет сделано! — пообещала Марго книжным полкам и бережно убрала свиток в карман под заинтересованным взглядом старшего Конрада.

— Чем смогу, помогу, — пообещал тот, вспомнив былую работу в букинистическом магазине. — Были у меня кое-какие раритеты, которых, возможно, даже и тут не имеется, так уж я расстараюсь по столь торжественному поводу…

— Замечательно, прекрасно, сплошная идиллия, — Лева всмотрелся в книжную бесконечность и занервничал. — Только скажите на милость, как мы отсюда будем выбираться? Где здесь выход и есть ли он вообще? — озираясь, добавил он, и сам себе удивился — впервые в жизни вид множества книжек его совершенно не обрадовал. Все мысли были о другом. — Фриккен, вы говорили, что Библиотека должна соединиться с Садом, так? А Инго с Лизой стремились попасть именно туда! Значит, мы скоро их найдем?

О том, что в пожаре Инго с Лизой могли и не уцелеть, Лева запрещал себе даже подумать.

Повеяло свежим ветром.

— Смотрите! — воскликнула Амалия и показала куда-то вперед и вверх.

Витражи на куполе расступились и выгнулись огромной аркой, окаймленной широкой узорной полосой. За аркой открылось бездонное синее небо. Сначала не было ничего, кроме этого неба, а потом Библиотека словно провернулась, как глобус, и вдали за аркой показалась нежно-зеленая полоска в белой зубчатой окантовке — зеленые поля и игрушечные отсюда вершины каких-то гор.

— Все по местам! — скомандовал Филин.

— Держитесь покрепче, — предупредил Костя, расправил крылья и взял разбег.

Стоило ему пролететь арку, огромную и переливчатую, словно стеклянная радуга, как она пропала без следа. Лева оглянулся, ожидая увидеть внизу хотя бы гигантский витражный купол, но под ними, насколько хватало глаз, расстилалась серебристо-зеленая равнина с пологими холмами, по которой неспешно гулял теплый ветерок. По холмам стелилась крылатая драконья тень, а между ними вилась широкая спокойная река. Небо сверкало и голубело и светилось все сразу, хотя солнца почему-то видно не было. Горы на горизонте постепенно приближались.

— Что это за место? — громко спросила Марго сквозь свист ветра.

— Я тут раньше не бывал, но… кажется, догадываюсь, где мы, — отозвался Филин. Потом сложил руки рупором и громко велел Косте:

— Конрад, принюхайся, и, как почуешь запах яблок, держи нос по ветру, а курс — на Сад!

Глава 20, полная находок и потерь

— Наконец-то добрались, — произнес Инго и Лиза услышала в его голосе волнение человека, попавшего туда, куда всегда мечтал. Она осторожно открыла глаза…

…и взгляд ее уперся в плотную стену шиповника, который цвел крупными, неестественно яркими цветами с кулак величиной. Всмотревшись, Лиза с трудом различила за густым кустарником ажурную ограду в кованых розах — именно такую, как на картине.

Лиза покрылась холодным потом: «А вдруг я потеряла ключ от калитки?!» Сунула руку в карман. Ключ был на месте. Это главное, а калитку как-нибудь найдем.

Только вот от ограды их с Инго отделяла непроходимая поросль высотой в полтора Лизиных роста, и листья у шиповника были что драконья чешуя. А главное — колючки словно ежовые, такие же острые и частые…

Лизе стало не по себе. Тут так просто не пройдешь.

Казалось, шиповник упирается в низкое пасмурное небо. Сквозь плотные белесые облака не пробивалось ни единого солнечного лучика.

Лиза прислушалась.

Да, там, за оградой, поскрипывали на ветру деревья, которые отсюда было не видно. Но ни шелеста дождя, ни стука падающих яблок Лиза теперь почему-то не улавливала.

— Вот сейчас я бы в кои-то веки не отказался от меча… или от тесака. — Инго критически осмотрел свою тонкую, и без того уже изодранную рубашку и добавил: — Кольчуга тоже не помешает.

Вот и наколдовал бы, подумала Лиза в отчаянии.

Кустарник в ответ угрожающе заколыхал пламенными цветами и встопорщил несчетные шипы, словно понял слова Инго.

От неожиданности Лиза попятилась. Под ногами у нее плеснула вода, но ботинки почему-то не промокли. За спиной у них с братом оказалась река — мутная, то ли глинистая, то ли илистая, и, похоже, сильно обмелевшая. Берег порос травой, похожей на свалявшуюся желтовато-седую шкуру.

— Инго, вода сухая! — потрясенно воскликнула Лиза, глянув себе под ноги. — Такое уже было! Знаешь, когда? Когда Мутабор заколдовал ручей у Сокровищницы! Ну неужели морок просочился и сюда?! — Она готова была ринуться в самую чащу колючек, лишь бы прорваться в Сад.

— Похоже на то, — ответил ей брат, — знаем мы эту воду, в которой не промокаешь… — Он пригляделся к непроходимому шиповнику, осторожно тронул ближайший бутон кончиком пальца и пробормотал: — Сезам, откройся!

Шиповник с каким-то жестяным шорохом сомкнулся еще плотнее и даже как будто придвинулся, тесня их к реке.

— Кто здесь? Эй! — долетел из-за ограды встревоженный хрипловатый голос.

Инго вскинул голову, и плечи у него мгновенно распрямились.

— Это мы, папа! — крикнул он в ответ. — Инго и Лиллибет!

Лиза подпрыгнула на месте. Там, над зарослями и кованым кружевом ограды, мелькнула растрепанная рыжая шевелюра и веснушчатое лицо, такое знакомое Лизе по портрету — только теперь бородатое и обветренное.

— Папа! — Лиза подпрыгнула еще раз и замахала руками. — Папа, мы здесь! У нас есть ключ!

— Нас шиповник не пускает! — добавил Инго. — Я попробовал его уговорить, но он не слушается!

— Уговорить магией? — поразился папа. — Ай да молодец! Сейчас, погодите немного, я иду! — над зарослями взметнулась лопата, шипастые кусты затрещали, захрустели и…

… колючая зелено-красная стена стала еще гуще. Теперь Лизе было совсем не видно папино лицо.

— Пап, остановись! — поспешно попросил Инго. — Брось лопату! Так делу не поможешь, надо как-то иначе.

— Поджигать тоже нельзя, опасно, — отозвался папа.

Лиза закусила губы от нетерпения. Дай ей сейчас волю, и она бы крушила эти злосчастные колючки направо и налево. Хоть голыми руками!

Может, бросить папе ключ? Просто так или волшебством? Но ведь калитки нет, ее еще надо отыскать!

Она оглянулась на брата, хотела спросить совета. Тот приложил палец к губам и сощурился, и вид у него стал такой, словно он решал головоломную задачку.

Потом Инго проворно расшнуровал кроссовку и зачерпнул ею серой мутной воды из реки.

— Лиз, помоги-ка! — попросил он, сунул кроссовку Лизе и проделал то же самое со второй.

И с размаху плеснул из импровизированного черпака на колючую стену.

Мутная вода не пролилась, а посыпалась на кустарник — с сухим песчаным шелестом.

В тот же миг шиповник начал быстро-быстро съеживаться. На глазах жухли листья с острыми краями, вяли ядовито-алые цветы и осыпались острые колючки. А потом словно невидимая рука, прятавшаяся под землей, схватила куст шиповника за корень и резко потянула вниз.

— Угадали! — обрадовался Инго и забрал у Лизы кроссовку. Сообразив, в чем дело, Лиза торопливо набрала еще воды.

Вот и на мутаборскую магию нашлась управа! Раз у Мутабора вода сухая, а свет черный, значит, и растения будут уменьшаться, когда их поливаешь! Пусть его чары уничтожат сами себя: заколдованная вода — заколдованные колючки.

Помогая Инго, Лиза плюхнула шелестящей водой в коварный кустарник еще раз, другой… Сначала она черпала воду кроссовкой, потом просто руками. Едва в колючем шиповнике образовалась прогалина, как Лиза не выдержала и ринулась навстречу папе.

Колючие ветки пытались хлестнуть ее по лицу, цеплялись за рукава и штанины, но Лиза все равно добралась ограды.

Инго-старший по ту сторону ограды отшвырнул лопату в сторону и шагнул Лизе навстречу. Вот до него уже можно дотронуться, стоит только протянуть руку сквозь кованые прутья…

— Малышка, калитки нигде нет, — предупредил он. — Когда мы с мамой сюда попали, была только сплошная ограда. Хочешь, полезай через забор, я тебя поймаю, не бойся.

— Я найду, пап! Надо все делать по правилам! — Лиза провела рукой по ажурной ковке, прислушалась… и поднесла ключ к прутьям. Те негромко заскрипели, чуть расступились, кованый узор выгнулся, и в ограде возникла низкая калитка, а на ней блестящая латунная пластина с замочной скважиной.

Лиза дрожащими руками вставила ключ в замок, налегла и со скрипом повернула.

Калитка распахнулась.

Папа тотчас подхватил Лизу на руки. От его свитера пахло сыростью и осенью. Она уткнулась носом куда-то ему в ухо, закрыла глаза и услышала, как сзади молча подошел Инго и как обнял отца. С минуту они так и стояли в проеме распахнутой калитки. Потом Лиза шмыгнула носом и сунула ключ в карман.

— Пойдемте в дом, — папа направился вглубь Сада, по-прежнему не спуская Лизу с рук. Шагал он размашисто, нес ее легко, и это было Лизе в новинку. Брат раньше иногда подбрасывал Лизу в воздух или кружил, но вот на руках носить никто ее за все четырнадцать лет жизни не носил, и это оказалось замечательно. И еще — непривычно высоко. Папа, кажется, был даже выше Инго.

— А где… мама? — запинаясь от волнения, спросила Лиза.

— Мама здесь, — ответил отец, бережно отводя ей с лица растрепанные волосы.

Голос у него прозвучал так глухо, что Лиза испугалась.

— Что с ней?! — выдохнул Инго-младший.

— Она спит… все это время.

От того, как папа говорил и особенно от того, как замолчал, Лизе стало трудно дышать.

— Как так — все это время? — сдавленно спросила она.

— С тех пор, как мы с ней здесь очутились, — и Инго Третий поведал, как мама Уна упала без чувств, обессиленная сражением с Мутабором, и как расступились радингленские горы и король с королевой оказались в Саду. — Четырнадцать лет, как она не просыпается. Ох, да конечно, я пытался ее разбудить! — ответил он на вопросительные взгляды сына и дочери. — Но потом понял, что это опасно.

— Почему? — тоненько спросила Лиза.

— Увидишь, — коротко ответил папа. — Здесь ведь все не так, как должно быть… и как было при прежнем… при покойном Садовнике.

Лиза наконец оторвала глаза от обветренного отцовского лица и рассмотрела Сад.

Много-много деревьев, одинаковых — низеньких и корявых, какими обычно и бывают яблони. Только… что это — туман? Лизе померещилось, будто часть яблонь, кажется, в цвету. Или почудилось? Может, это туман такой густой, что оседает на ветки клочьями? Деревья стояли усталые и неподвижные, будто давным-давно запутались в тумане ветвями и уже отчаялись выбраться.

Но почему зелени не видно?

Лиза сощурилась.

Нет, деревья не цвели. Мертвые стволы, мертвые ветки — даже не серые, а какие-то белесые, будто подернутые… и не инеем. Налетом плесени. А то, что Лиза издалека приняла за яблоневый цвет, было не туманом, а комьями и клочьями этой плесени, которая облепляла каждое дерево, каждую веточку.

Мимо Лизиного лица ехали голые ветки. Она стиснула зубы и дотронулась до ближайшей. В нос ей ударил запах гнили, а из-под белесой плесени полезли и закопошились личинки. Горло перехватило от тошноты и ужаса. Лиза знала, что обычные яблони неказисты, и стволы у них, случается, зарастают серым мхом, если за ними не ухаживать… Но эти деревья погибли. Ни одного яблока на ветвях, только гнилые паданцы под ногами. И воздух здесь какой-то спертый — не как летом перед грозой, а точно в заброшенной комнате, которую много лет не открывали.

Инго и папа шли, оскальзываясь на волглых опавших листьях, под ногами у них чавкала грязь.

— Мне кажется, время здесь остановилось, — рассказывал Инго-старший, ускоряя шаг. — Хорошо еще, я не потерял счет времени. Солнца здесь совсем нет, только туман, и времена года не меняются. Поначалу мне казалось, что это осень и вот-вот настанет зима, я даже начал укутывать деревья в дерюжку. А потом понял, что здесь все время так, это, наверно, потому, что Мутабор пытался прорваться в Сад и его магия заползла сюда, как зараза… как плесень. — Папа скривился, словно от боли. — Иногда созревало несколько яблок, но они гнили прямо на ветвях. Я, правда, вспомнил, с пятого на десятое, что полагается делать в саду, белил яблони, разгребал листья, словом, садовничал как мог. Но, похоже, без толку.

— Пап, — неловко сказал Инго, — не казнись! На твоем месте кто угодно сломался бы, а ты выдержал! Сад не пустовал, это главное, иначе всему миру давно бы настал конец.

— Сейчас мы тебе поможем, и маму разбудим, вот увидишь! — добавила Лиза.

Среди яблонь проглянула выцветшая черепичная крыша.

У Лизы заколотилось сердце.

Да, в Сад просочился мутаборский морок.

Да, мама спит колдовским сном.

Но ведь папа больше не один!

Мы с Инго все-таки сюда добрались, и Черного замка больше нет!

Значит, все еще можно исправить.

Папа опустил Лизу на скрипучие ступеньки крыльца.

Домик весь покосился. Серые, выцветшие деревянные стены, мутные оконца… На истертом крыльце стояли лужицы.

Лиза решительно взялась за ржавую деревянную ручку и вдруг увидела на косяке зарубки.

— Это я тут, как заправский Робинзон, дни считал, — объяснил папа. — Правда, зарубки норовили исчезнуть, но я запоминал, сколько их было. Вот ваш дружок с гномской пряжкой был у меня… ровно восемь дней назад, а до него — четырнадцать лет ни одной живой души. Кстати, как он — жив-здоров?

Лиза закивала. Папа улыбнулся ей сверху вниз — так, словно отвык улыбаться.

— Ох, ты же вся поцарапанная, вон, даже на носу! Досталось тебе от этих колючек. Идем, смажу, тут где-то была склянка арники, — он потянул Лизу за руку и они вошли в сумрачный дом. Инго следовал за ними.

Внутри было очень, очень темно и пахло плесенью.

— Пап, арника потом! Давай мы сначала попробуем разбудить маму! — сказала Лиза, вмиг забыв о саднивших царапинах. — Ты вот не знаешь, а Инго закончил Амберхавен.

— И Лиза тоже волшебница, — добавил Инго.

— Надо же, — покачал головой папа. — Значит, оба в маму.

Он распахнул какую-то дверь и отошел в сторону:

— Здесь…

Заглянув в комнату, Лиза сначала не поняла, что перед ней, а когда поняла — попятилась, да так резко, что наступила брату на ногу. У нее похолодел затылок.

Когда-то это была спальня, уютная, с большим очагом, с белыми занавесками и цветами в горшках на подоконнике. От цветов остались одни скелеты, занавески истлели, а в пыльное окно еле-еле сочился мутный свет. По углам серыми фестонами висела паутина. В холодном очаге высилась мертвая горка золы.

Посередине комнаты чуть ли не до потолка громоздилась рыхлая гора каких-то перепутанных нитей — со стог сена, не меньше. Больше всего они напоминали все ту же плесневелую ватную паутину, которая окутывала деревья.

— Мама там? — шепотом спросил Инго и шагнул к кокону. — Внутри?

— Да, — кивнул отец, глядя в сторону. — Я внес Уну сюда, она была без сознания… уложил на кровать, потормошил… и эти нити так и поползли отовсюду и мгновенно закутали ее в кокон. Я только и успел увидеть, что глаза у нее закрыты и едва дышит. У нее все силы ушли на то, чтобы помочь Кораксу увести их из Радинглена… а сил у нее было в обрез. Инго, ты что, не трогай!

Но Инго уже протянул руку, поводил ею перед паутинной путаницей, и из кокона услужливо выскочил конец нити.

Инго осторожно дернул.

Кокон зашевелился, словно клубок змей, и мгновенно распух — до потолка и почти до самой двери. Лизе пришлось попятиться — она боялась малейшего прикосновения этой паутины.

— Я уже так пробовал, — устало сказал Инго-старший. — И каждый раз паутины становилось все больше. Тогда я решил ни к чему здесь не прикасаться. Я ведь ничего не понимаю в чарах, а спросить не у кого.

Попробовали взяться втроем, потом по одиночке, потом попарно, но все без толку. С каждой попыткой кокон угрожающе рос, в комнату было уже не войти, дверной проем загородила белесая стена, потом нити осьминожьими щупальцами полезли через порог. Нитяной прилив поднялся до щиколоток.

— А если ножницами? — предложила Лиза, выпутывая ботинок, и тут же осеклась, представив себе, как обрезки нитей червяками расползаются по всему дому… по всему саду…

— Ножницами?… — задумчиво переспросил Инго. — Нет, Лизкин. С шиповником уже не помогло, а чары наверняка похожие, значит, надо как-то иначе… Чем-нибудь не металлическим… — Он потер нос. — Папа, где у тебя тут книги?

Лиза изумленно воззрилась на брата.

Зачем ему сейчас понадобились книги?

Впрочем, Инго знает, что делает, тотчас сказала себе она — и решила полностью на него положиться.

— Книг в доме ни одной, я без них и сам извелся, — отозвался папа. — Много лет назад прежний Садовник показывал нам вход в Библиотеку, только… — он потер лоб. — Я почему-то забыл, где этот проход. Все обыскал, да так и не нашел, — наверно, это тоже мутаборские чары. А спросить было не у кого — когда мы с Уной попали сюда во второй раз, от Садовника с женой осталась только щепотка пепла…

— Давайте хотя бы выгребем паутину! — предложила Лиза. Она была больше не в силах таращиться в непроницаемый кокон до рези в глазах, да еще при этом слушать такое ужасное.

— Грабли в саду, в сарайчике, найдешь? — спросил папа.

— Конечно! — Лиза постаралась, чтобы голос звучал как можно бодрее, выскочила из дома и рысцой побежала к пристроенной сбоку щелястой сараюшке. Она старалась не наступать на побурелые или совсем черные паданцы, но они то и дело с противным чавканьем лопались под ногами. От них сладковато и остро пахло яблочной гнилью. Ничего-ничего, пока разгребаем паутину, Инго что-нибудь придумает. Раз он понял, какие тут чары, значит, одолеет! Уж если Черный замок победили, так и с паутиной справимся!

Резкий порыв холодного и влажного ветра швырнул ей в лицо горсть сухих листьев. За ним налетел следующий и растрепал волосы. Яблони зашелестели и затихли, словно перед ливнем. Лиза потрясла головой, на ходу заплела косичку — и замерла.

Откуда здесь настоящий сырой ветер? Его только что не было.

Небо стало выше и словно бы расправилось, как будто натянули смятую ткань, на котором оно было нарисовано. В сплошной облачной мути проступили лазурные клочки неба, а потом серая пелена разорвалась и превратилась в белые пушистые облака, и они поплыли по небу. На миг выглянуло солнце — и снова спряталось, потом на щеку Лизе упала дождевая капля. Лиза чихнула, дернула покосившуюся дверцу сарайчика и вздрогнула от неожиданности.

За дверью не обнаружилось никаких граблей и вил.

Вместо этого перед Лизой распахнулся огромный зал с высоченным витражным потолком, а сквозь витражи лился яркий солнечный цвет, рассыпаясь миллионом цветных пятен. От этого жаркого света Лиза в первый миг даже зажмурилась, но потом замигала, усиленно смаргивая красные круги, поплывшие перед глазами. Зал был знакомый — уставленный книжными стеллажами, которые громоздились по стенам до самого верха. А дальний конец прохода, открывшегося перед Лизой, терялся в шуршащих страницами теплых сумерках.

Лиза перевела дух, отступила на шаг и закрыла сарайчик. А потом открыла снова.

Библиотека никуда не делась. Более того, присмотревшись, Лиза заметила и разложенные на просушку книги, и мокрые следы — на мозаичном полу, в широком проходе между стеллажами. Удивительно знакомые следы здоровенных когтистых лап. И еще несколько пар следов поменьше… вот эти — точно от Маргаритиных подкованных ботинок… а это — узкие туфельки фриккен Амалии…

Лиза распахнула дверь, надежно подперла ее камнем, перепачкав руки в земле, и помчалась в дом. Схватив брата за рукав, она молча потащила его к сарайчику.

— Вот тебе твои книжки, сколько хочешь! — объявила она. — И смотри, кто тут уже побывал! Следы еще даже не высохли!

Инго заглянул в сарайчик.

— О! — выдохнул он с восхищенным узнаванием. — Вот Библиотека мне и была нужна! Не сгорела, не утонула, молодцы наши.

Он протянул руку и попросил у книжных полок:

— Сказки Шарля Перро, любое издание. Спасибо.

В руку ему, трепеща, спорхнул увесистый яркий томик. Инго побежал обратно в дом, на ходу листая страницы, и под вопросительным взглядом отца бережно положил раскрытую книгу под дверью, у порога спальни — потому что сразу за порогом начиналась перепутанная паутина. Лиза заглянула брату через плечо и увидела картинку — большую, красивую, на разворот: прелестная златокудрая принцесса Аврора почивает на ложе, увитом розами.

— Лизавета, отойди, — сказал Инго. — Заклятье, на место , пожалуйста.

Белесые нити паутины ринулись в книгу все разом. Как будто фарш сматывался обратно в мясорубку. Секунду спустя книга захлопнулась, последний нитяной хвостик втянулся между страниц, а из-за прикрытой двери потянуло сквозняком и легла на порог полоска золотого солнечного света.

— Вот и все. — Инго закрыл книгу, погладил переплет и улыбнулся. — Спасибо, можешь вернуться, — сказал он и подбросил книгу в воздух, словно выпускал птицу, и книга птицей выпорхнула в распахнутое окно.

— Теперь иди и целуй маму, — сказал Инго отцу, — потому что все надо делать по правилам. А мы подождем. Пойдем, Лизкин?

— Пойдем-пойдем-пойдем, — отозвалась Лиза и, сделав над собой усилие, чтобы не оглянуться, вышла в сад.

В лицо ей влажно дунуло теплым ветром. Туман рассеивался на глазах, и сквозь него все отчетливее проступали длинные ряды кряжистых старых яблонь с круглыми прозрачными кронами, неряшливые груды листьев и паданцев, островки увядшей высокой травы. Густо пахло забродившим яблочным соком.

Яблони были живые, но… осенние, голые. Под ногами разъезжалась слякоть и хрустели обломанные ветром ветки. Лиза с Инго разделились и, перекликаясь, обходили сад, высматривая хоть одно свежее яблоко.

— Ну как?

— Нет!

— Нет!

— И у меня нет!

Только обнаженные ветки и скрученные старые листья. Только паданцы под ногами. Яблок не было нигде.

Дымка все оседала, стало припекать, как августовским утром после ночного ливня. На смену туману от сырой травы пошел пар. Джинсы у Лизы намокли до колен. Она осипла, перекликаясь с Инго, в горле пересохло. На мгновение захотелось рухнуть прямо на мокрую землю и расплакаться от досады, но Лиза упорно твердила себе: нельзя, не раскисай! Мы не зря сюда пришли! Маму уже удалось разбудить… ну, почти. И яблоко сейчас найдем. Целый Сад яблонь, значит, должно найтись хотя бы одно яблоко!

Перед ней возник Инго.

— Ту сторону я проверил, — сказал он. Всмотрелся в Лизино лицо, обнял ее и добавил: — Видишь — уже лето, а не осень. Мы с тобой еще у ограды не искали.

Небо совсем очистилось, налилось синевой, только у самого горизонта громоздились ослепительно-белые облака. Лиза вгляделась в них и поняла, что это не облака, а горы со снежными вершинами. В траве застрекотали кузнечики, прожужжал мимо уха тяжелый шмель, на ветку перед самым носом уселась толстая сойка и уставилась на незваных гостей — сначала левым глазом, потом правым, и трескуче заругалась. Из-за груды листвы деловито просеменил ежик. Где-то уже загудели невидимые пчелы.

Инго с Лизой дошли до самой ограды и двинулись вдоль нее. Трава и листья под ногами подсыхали на глазах, выстреливали вверх свежие зеленые травинки.

У самой ограды росла совсем молоденькая, тоненькая яблонька. На ней было всего три ветки с редкими листьями — темно-изумрудными сверху, серебристыми с изнанки. И росло одно-единственное яблоко.

Лиза остановилась. Она боялась подойти и дотронуться до него, боялась, что оно исчезнет или окажется ненастоящим — такое оно было красивое, сияющее, полупрозрачное, с капелькой росы, повисшей, как нарочно, у самого черенка.

Инго сорвал яблоко, сунул его Лизе в карман куртки и тщательно застегнул молнию.

Лиза несмело посмотрела в сторону домика под черепичной крышей. И ей вдруг померещилось, что оконца у домика уже не такие мутные, а сам он не такой покосившийся. Может, потому, что морок спадает и выглянуло солнышко? А может…

Придерживая карман с яблоком, она побежала к дому, но у крыльца нерешительно остановилась.

— Давай подождем, — Инго нагнал ее и тронул за плечо. — Мама с папой сами к нам выйдут, а пока есть еще одно дело.

Обойдя дом, брат с сестрой обнаружили родник, бивший у корней старого развесистого дерева — пока что оно стояло безлистым, но на глазах набухало зелеными почками. Напились, умылись, Инго поискал что-то глазами, не нашел и быстренько наколдовал чистый глиняный кувшин, набрал ключевой воды. Потом склонил голову набок, оглядел посеревшие доски домика и…

Он даже ничего не сказал, но Лизе показалось, что окружающий мир плывет и рябит, а в ушах у нее зазвучал тоненький перезвон. Она помотала головой, зажмурилась и снова открыла глаза.

Ничего себе! Инго теперь и слова не нужны — кругом все меняется от одного его взгляда.

Вместо глухой деревянной стены с крошечным чердачным оконцем вдруг возникла застекленная веранда, как на даче. Инго взял Лизу за руку и они вместе вошли внутрь.

Мгновение-другое на веранде не было ничего, кроме прохладной пустоты. Потом посередине возник круглый стол, а на него, взметнувшись, как парус, плавно легла белая скатерть. Сверху с легким стуком опустилась ваза с ромашками. Рядом Инго поставил кувшин с водой. На белой скатерти запестрели чашки, а вокруг стола столпились плетеные стулья.

Мелодичный перезвон все длился, Лиза выглянула с веранды и увидела, что это перекликаются на разные голоса стеклянные бусины — качаются на нитках под навесом. Теплый ветер покачивал их над крыльцом. А Сад покрывался нежной зеленью прямо на глазах.

— Красиво… — почему-то шепотом произнесла Лиза и тут услышала чьи-то легкие шаги и поскрипывание рассохшихся половиц.

— Рыжики, а рыжики? — позвал тихий нежный голос у них за спиной. — Сознавайтесь, это вы у меня в комнате все цветы оживили?

Лиза обернулась — и увидела маму.

… Потом, когда все слова были сказаны и слезы утерты, когда Лизу отпоили водой и наконец смазали ей многочисленные ссадины, полученные в бою с заколдованным шиповником, папа обеспокоенно спросил:

— Лилли, Инго, вы нашли яблоко?

Лиза закивала и похлопала себя по карману.

— А как же нам теперь попасть отсюда в Радинглен? — спохватилась она и вопросительно воззрилась на брата. — Ведь картина, наверно, проходом больше не работает!

— Вернуться можно по Реке, она течет через все миры и соединяет их между собой, — успокоил ее Инго, и Лизе почему-то не понравилось, как он это сказал. Она не поняла, что именно так резануло ей ухо в этих простых словах… но волшебный слух подсказывал: дело неладно. А Инго уже объяснял, что королевский дракон Конрад отыщет дорогу в Сад — ведь теперь в мироздании все вновь расставлено по местам и никакого Черного замка больше нет. Говорил он так уверенно, словно насчет Конрада знал наверняка.

— В Библиотеке наши побывали совсем недавно, за считанные минуты до того, как она вновь стала частью Сада. Разминулись мы совсем чуть-чуть. А пока мы их ждем, наведу-ка я порядок, — закончил Инго. — Уборку надо завершить, верно?

Они все вчетвером заглянули в соседнюю комнату — пока еще стылую и сумрачную. Но стоило маме с Лизой зябко поежиться, как в камине, потрескивая, запылал огонь. А на мамины плечи легла теплая шаль, похожая на пушистые серые крылья.

Мама даже ахнула:

— Как у тебя здорово получается, Инго!

— Ты еще не видела… то есть не слышала, на что у нас способна Лиза! — смутился Инго и потер нос.

— Коракс бы за вас порадовался, — тихо сказала мама.

Лиза не отводила от нее взгляда. Одно дело — мама на портрете, и совсем другое — рядом. Коса у мамы спутанная спросонья, и в рыжих волосах горит солнечный свет, льющийся из окна. А глаза ясные и ничуть не заспанные. И теперь понятно, в кого Лиза такая маленькая, потому что мама лишь чуть-чуть выше ее ростом.

Между тем затхлая, темная комната с выцветшими прямоугольниками от картин на стенах постепенно преображалась. Засияли стекла, засверкали новенькой краской оконные переплеты, закачался под потолком узорный соломенный абажур, диван защеголял пестрой обивкой и уютными подушками, и Лиза с родителями с удовольствием на нем устроились. Стены окрасились в голубой цвет, точно любимый Филинский свитер, а на пол легли лоскутные коврики. Дом оживал, дышал, словно в нем не просто коротали день за днем, а радовались жизни, веселились и много смеялись. Лизе даже показалось, что раньше тут даже половицы потрескивали в миноре, печально и заунывно, а теперь в мажоре — уютно и совсем слегка.

Сначала Лиза робела, а потом, вслед за родителями, начала подсказывать Инго, что еще наколдовать.

— Не забудь про сарайчик! — напомнила мама.

— Конечно, ведь Садовнику без инструментов как без рук, а тут дел невпроворот! — согласился Инго, и опять у Лизы тревожно екнуло сердце.

А Инго к тому же добавил:

— Придется создавать заново, вместе со всем содержимым, — он произнес это таким довольным тоном, словно наколдовывать тяпки и грабли — невероятно увлекательное занятие. — Ведь вместо сарая теперь Библиотека… Но сначала доделаем дом!

На стенах одна за другой возникали картины и фотографии, и Лиза перебегала глазами от одной к другой, с любопытством ожидая, что будет дальше.

Сначала появилась фотография, где была снята она, Лиза, в три года, — тонкие ножки, кудряшки, бантик и глаза как блюдца. Потом Бабушка — прошлым летом, до болезни. Лиза любила эту фотографию, на которой Бабушка со вкусом разрезала арбуз. Черно-белый дедушкин портрет с Петроградской. Молодой Филин в профиль — амберхавенский студент. Снова Лиза, только теперь уже совсем свежий портрет, с благосклонным кошачьим рыцарем Мурремурром на руках. Еще один Филин амберхавенских времен, — смеется, сидя на старинной каменной скамье посреди университетского дворика, а рядом с ним кто-то темноволосый, смуглый, с белозубой улыбкой и радостными блестящими глазами… Коракс.

Лиза услышала, как мама судорожно вздохнула и сглотнула подступившие слезы.

И вот тут на стене появилась небольшая, но до мелочей похожая копия с того самого портрета родителей, а за ней — фотография Маргариты. Очень серьезной и красивой Маргариты, в полный рост, в строгом концертном платье, на фоне рояля.

— Какая она у тебя славная, — обратился папа к Инго. — Познакомишь?

А мама переглянулась с Лизой и обе почти в один голос спросили:

— Инго, ты что это задумал, а?

Инго поправил на стене рамку с фотографией и обернулся.

— Догадались… — со вздохом отозвался он.

Лиза нащупала в кармане согревшееся яблоко.

— Ты что, Инго?! — отчаянно спросила она. — Ты правда… правда собираешься здесь остаться?

Инго кивнул.

— Вы отправляйтесь домой, везите Бабушке яблоко, — непреклонно ответил он. — А я остаюсь, — в голосе его была та самая королевская воля, которой невозможно ослушаться.

Солнечный свет как будто померк и жар пылающего очага перестал греть.

— Я думала… думала, мы домой… вместе… — жалобно протянула Лиза, смаргивая слезы. — И ты так сразу бросишь маму и папу? А Бабушке мы что скажем? А Маргарите?

А она-то восхищалась тем, как на глазах обновлялся дом! Вот и не успела задуматься, для какого такого Садовника наводит порядок брат, по чьему вкусу его переделывает. Эх, недаром волшебный слух уже и раньше подсказывал ей: Инго неспроста так доволен, что Библиотека нашлась. Недаром он сказал не «мы вернемся по Реке», а «вернуться можно по Реке». Он с самого начала решил стать новым Садовником!

— Может быть, разделимся? — с готовностью предложил папа. — Я останусь с тобой, сынок, я тут уже привык… а Лиза с мамой пусть возвращаются?

Лиза услышала, как мама сжала папину руку.

Инго покачал головой:

— Что ты, папа, а как же Бабушка? Она боялась поверить, что вы живы…

— Неужели никак иначе нельзя? — взмолилась Лиза, заранее зная ответ.

— Сад ни в коем случае не должен пустовать, лисенок, мы все видели, что из этого получается, — терпеливо и ласково объяснил Инго. — Да и яблоко иначе не подействует. Думаешь, почему с тем, первым, ничего не получилось? Потому что за такие подарки надо расплачиваться честь по чести, а я тогда не знал. И кого еще можно здесь оставить? Не тебя же, в самом деле!

— Но… — слова у Лизы кончились.

— Лизаветка, — молчавшая все это время мама пригладила Лизе растрепанные волосы маленькой теплой рукой. — Ты разве не чувствуешь, что Инго хочет тут остаться? И не только потому, что так надо. Не отговаривай его. Человек должен быть на своем месте, там, куда его тянет, иначе… иначе он будет жить не своей жизнью, а чьей-то чужой, и это не принесет ему счастья.

— Спасибо, — серьезно сказал Инго и глубоко поклонился маме, как кланяются рыцари прекрасным дамам.

И Лиза поняла, что именно так давно и настойчиво подсказывал ей и волшебный слух, и просто-напросто чутье.

Не хочет Инго быть королем, как не хочет быть и амберхавенским студентом, и тем более преподавателем. Да, он честно исполнял свои обязанности, и даже Магический факультет закончил поскорее, чтобы не обременять Бабушку королевскими делами. Но сердце у него никогда ко всему этому не лежало. Инго мечтал совсем о другом — может быть, еще с детства, когда ему, пленнику Мутабора, открылась захваченная колдуном Библиотека, где хранятся все книги на свете. И не нужны Инго ни почести, ни всенародная любовь, ни слава великого мага-словесника, ни университетская запутанная жизнь со всеми ее тайнами, открытиями и интригами. Он решил, что здесь, в Саду, при Библиотеке, ему самое место — в тишине и… в одиночестве.

Или не совсем в одиночестве? Можно ли кого-нибудь сюда взять? Да и сумеет ли сам Инго покинуть Сад?

— А ты… вернешься? — робко спросила Лиза и поняла, что спрашивать этого не следовало.

Смотреть на брата она не могла и потому смотрела на пол, где поверх сочиненных Инго тканых половичков привольно разлеглись солнечные квадраты. Но ведь солнце зайдет и к маленькому домику под черепичной крышей со всех сторон подступит непроглядная ночь…

Лиза попыталась представить, как Инго будет тут жить, совсем один в этой долине, — ни души рядом, только стук дождя, шелест ветвей, плеск реки. А разговаривать с кем? С птицами и пчелами? А кто поможет в Саду? Сам сказал, тут работы невпроворот! А если… если что-нибудь случится?! Конечно, папе пришлось еще труднее — и время остановилось, и маму было не добудиться, но он все-таки был не один…

— Я вас не брошу, — пообещал Инго. — И… я же не пропадаю никуда, вы будете точно знать, где я.

— И мы тебя тоже не бросим, даже и не мечтай, — неожиданно твердо произнесла мама. — Хватит разлук. Если уж ты сумел справиться со всем этим… — она повела рукой в воздухе, не находя слов.

Конечно, мама подразумевала не тканые половички и не плетеный абажур.

А возрожденный к жизни Сад и поверженный Черный замок.

— Э-ге-ге! — прогудел на весь Сад знакомый драконий бас. — Вы здесь? А я теперь и фейерверк могу!

Над Рекой в синем небе с треском разорвалась огненная гроздь — такая яркая, что ее было отчетливо видно даже в солнечном свете. Шумно заплескалась речная вода.

Лиза вскочила и кинулась на крыльцо, остальные последовали за ней.

— Инго! — воскликнула Лиза. — Это же Костик… и остальные!

… К калитке они шли под птичью разноголосицу и шелест ветра. Сад распускался на глазах, деревья одевались зеленой дымкой, под ногами зазеленела яркая молодая трава, запестрели цветы, над ними запорхали бабочки, и все это происходило одновременно и так слаженно, словно под неслышную музыку.

Правда, бурые паданцы все еще валялись на земле, но Инго, который уже успел посоветоваться с папой, держал Лизу за руку, чтобы она не поскользнулась.

— Ничего-ничего, все приберу… — негромко пообещал он, точно сам себе.

Лиза в сотый раз похлопала себя по карману, проверяя, на месте ли яблоко — хотя было жарковато, снимать куртку она побоялась, — и в бок ее ткнул стебель металлической розы. Ключ от Сада! Лиза вытащила его и протянула Инго, коротко прибавив:

— Оставь себе! Садовник ведь теперь ты.

Ничего другого сказать у нее не получилось: душили слезы. Да, Инго прав, Сад не должен пустовать, правила есть правила, мироздание есть мироздание… Но все-таки это невыносимо — оставить брата здесь одного и не знать, когда он вернется, да и вернется ли вообще. И это после всей истории с тем, как Инго вызволяли из мутаборского плена! Лизе только и оставалось, что злиться на собственное бессилие и твердить себе, что все будет хорошо и они придумают какой-нибудь выход из положения.

Инго повертел металлическую розу в пальцах. Росинки на серебряных лепестках сверкнули радужными искрами.

И Лиза вдруг поняла, что нужно сделать. Поднялась на цыпочки и, глядя Инго в глаза, потребовала:

— А ну, дай мне честное слово, что мы с тобой еще увидимся! Честное королевское слово — ты же еще король!

— Умница! — восхитился Инго. — Лизкин, даю тебе честное королевское слово, что мы еще увидимся, скоро, и будем видеться часто, сколько захотим. Договорились?

— Договорились! — Лиза втянула носом воздух, прикусила губу, задрала подбородок. Потом махнула рукой и вслед за родителями заторопилась к калитке.

Когда они вчетвером вышли к ограде, Лиза убедилась, что шиповник исчез, как не бывало, и что река теперь больше не мутная и не обмелевшая. Темная, но прозрачная вода стояла высоко, неспешное течение шевелило у самого берега длинными прядями водорослей, и склонялись над рекой плакучие ивы, невесть откуда возникшие, — то ли полоскали свои длинные висячие кроны, то ли любовались собственными отражениями. А еще в реке отражался огромный черно-алый дракон — покачивался на волнах и таращил пламенные глазищи.

Завидев рыжеволосую четверку по ту сторону калитки, драконьи пассажиры вскочили на ноги. Все, все до единого смотрели на них — и молчали.

Только бы не разреветься, подумала Лиза, и выступила вперед.

— Вот наши мама и папа, мы их нашли, и яблоко тоже нашли, — объявила она, ни на кого не глядя. — Инго решил остаться здесь. Можно, я потом все объясню? — спросила Лиза то ли у Филина, то ли у Маргариты, которая спрыгнула в реку, по колено в воде, прошлепала к берегу — и ринулась к калитке.

Лева тем временем протянул Лизе обе руки, она влезла дракону на спину, села и закрыла лицо руками. А Филин помог взобраться Уне и поцеловал ее в щеку — очень робко. Амалия застыла как изваяние. Старший Конрад с виноватым видом поклонился Инго Третьему, который приветливо кивнул в ответ и все не спускал глаз с берега.

Мама сразу же устроилась подле Лизы, обняла ее за плечи и сказала на ухо, тихо-тихо:

— Лилли, ведь он же дал тебе слово, я слышала. Значит, он вернется. И к нам, и к своей Маргарите, она такая чудесная…

Но Лиза все равно не отнимала руки от лица — догадывалась, что там творится, у калитки, и не хотела на это смотреть. Потом Лиза услышала понурое шлепание по воде и поняла, что Марго вернулась пришибленная, и никакой прощальный поцелуй над калиткой ее ничуточки не утешил. И никакие слова и обещания тоже. А может, Инго ничего и не обещал — чтобы не обнадеживать раньше времени?

Дракон оттолкнулся лапами на мелководье, распугивая рыбешек, и осведомился:

— Куда теперь?

Лиза так и не подняла головы.

— Домой! — ответил Филин.

Глава 21, в которой Лева наконец рассказывает анекдот

… Кованая ограда и яблони в свежей зеленой дымке давно уже скрылись за излучиной реки, а заговорить никто так и не решался. Даже Костя, вопреки своей обыкновенной драконьей толстокожести, не произносил ни звука, только косился алым глазом через плечо — то ли рассматривал короля и королеву, то ли следил за Маргаритой. Это не мешало ему мчаться по реке со скоростью теплохода-метеора, оставляя шипящий пенный шлейф. Но берега реки, окутанные туманом, почему-то двигались мимо медленно, словно во сне.

Да и сама Лиза чувствовала себя тоже как во сне. Мама и папа посадили ее между собой — точно боялись, что она, Лиза, возьмет да и растает в воздухе. Лиза попыталась представить себе, что они чувствуют, когда на нее смотрят. Нет, не получается вообразить. Последний раз мама с папой видели ее крошечным младенцем, а теперь вот, пожалуйста, — четырнадцать лет и коса почти до пояса. Ох, как трудно привыкнуть к тому, что теперь они оба рядом… Кажется, всем придется теперь привыкать к тому, что все стало иначе.

К тому, что Инго остался в Саду.

К тому, что их пути разошлись. У нее, Лизы, другая жизнь и другие дела: надо вылечить Бабушку, надо поближе познакомиться с мамой и папой, как ни странно это звучит. Править Радингленом ей, Лизе, не придется, по крайней мере, в ближайшем будущем. Наверно, теперь можно готовиться к учебе в Амберхавене… Ох, сколько всего сразу!

Лиза избегала смотреть на маму с папой — уставилась на собственные промокшие ботинки. Она очень надеялась, что родители не обижаются и поймут, почему у нее пока не получается обрадоваться. Мысли беспорядочно кружились, как мотыльки вокруг лампы летом на веранде, и с мотыльковым упрямством возвращались все к одному и тому же.

Инго остался в Саду, остался навсегда, и когда наступит лето, это он будет теперь один-одинешенек смотреть, как кружат мотыльки вокруг лампы, и никому не сможет сказать: «Гляди!» Да, мама и папа здесь, мы плывем домой, к Бабушке, мы добыли яблоко, но вот Инго с собой не привезем. Как, спрашивается, сообщить об этом Бабушке? Ведь пройдет еще немало времени, прежде чем Инго придумает способ вернуться. Или мы придумаем.

Подняв глаза на Маргариту, Лиза безо всякого волшебного слуха поняла, что той невыносимо больно и обидно. Марго ведь ничего не знает ни о Садовнике и его обязанностях, ни о королевском слове. Или Инго все-таки ей объяснил там, у калитки? Даже и спрашивать страшновато. Правда, самой Лизе отчаянно хотелось услышать что-нибудь утешительное. От кого угодно. Лучше всего, конечно… да, лучше всего, конечно, от мамы с папой.

Лиза сунула руки в карманы, чтобы не дрожали. Правая рука при этом коснулась гладкого яблочного бока, а под пальцами левой что-то звякнуло.

Маргаритины украшения.

Лиза собралась с духом, извлекла всю пригоршню и протянула Маргарите.

— Вот, — начала она, — Маргоша, ты забыла в Черном замке, возьми, потому что Инго хотел…

Маргарита подставила пригоршню, мгновение-другое смотрела на колечки и браслеты неподвижным взглядом темных глаз — не узнавая, будто ей дали какие-то чужие вещицы непонятного назначения. Потом привстала и швырнула все украшения в реку. От неожиданности Лиза осеклась и растеряла с трудом собранные слова.

— Зачем мне это все теперь? — сдавленным голосом спросила Марго, отчаянно махнула рукой и попыталась гордо и отчужденно выпрямиться. Но у нее это не получилось. Мама с папой переглянулись, поняли друг друга без слов, и папа усадил Марго рядом с собой.

— Марго, не плачь и послушай меня внимательно… — и Инго Третий сказал именно то, что так хотела услышать Лиза, да и не только она. И хотя утешал он Маргариту, остальным его слова тоже внушили надежду.

Инго не взял Маргариту с собой не потому, что она не заслужила, не потому, что он ее не любит. Совсем наоборот — он не хочет принимать такую жертву, боится за нее, боится, что она может не выдержать вечного затворничества. Ведь если бы Марго осталась с ним, ничего было бы уже не изменить… А он пока не знает, как выйти за пределы долины, не оставляя Сад без присмотра. И еще Инго, в отличие от безоглядной Марго, сразу же подумал, каково придется ее отцу, если Маргарита вдруг возьмет да и не вернется — безо всякого предупреждения бросит и Илью Ильича, и учебу. И вовсе он не рассердился за сцену, которую Маргарита разыграла, чтобы выиграть время и уйти одной на поимку Черного замка. Просто Инго не хотел подвергать Маргариту опасности — хватит с нее опасностей, шутка ли, в одиночку покорить мутаборское порождение. А свое королевское слово Инго сдержит и вернется.

— К тому же, Маргоша, помни, что без Садовницы там никак нельзя, — добавила Уна и в ее голосе послышалась еле заметная улыбка.

Тут и Костик осмелел и решил внести свою лепту.

— А насчет побрякушек ты не горюй! — во всеуслышание посоветовал он Маргарите. — Ты такое провернула, что за это пол-Сокровищницы не жалко!

— Отстань, — сердито отрубила Маргарита и топнула ногой в спину бестактного звероящера. — Лучше ходу прибавь! Дуралей чешуйчатый…

Остальные не выдержали и заулыбались — правда, через силу и кривовато. Но на душе у путешественников стало полегче. И у Лизы в том числе. Папа принялся негромко расспрашивать Леву — кажется, пригодился ли плащ и как нога. Лева ответил: «И плащ пригодился, а уж перстень! Нога заживет — сильф крылья сменить не успеет». Вроде бы совсем обычные слова, а на самом деле поговорили они совсем про другое и мигом подружились. И вообще все как-то оживились и оттаяли — только каждый по-своему.

Старший Конрад, например, кашлял, ерзал, хрустел суставами и грозно косился на фриккен Бубендорф из-под насупленных кустистых бровей.

Лиза не сразу это заметила: она с надеждой смотрела то на Филина, то на маму и, как заведенная, твердила:

— Вместе что-нибудь да сообразим! Чтобы столько волшебников и не придумали, как быть! Мам, ты тоже волшебница, не отпирайся! Ты ведь нам поможешь? — Лизе очень хотелось верить, что все это сбудется. — А чего не умеешь, тому научишься!

— По такому случаю? — мама крепче обняла Лизу. — Обещаю — у Филина и научусь. — На этих словах она улыбнулась уже Андрею Петровичу. — Вы согласны? Я больше на вас не сержусь.

Волшебник просиял.

— А вы, фриккен Амалия, не откажетесь меня учить? — спросила мама.

Амалия, до этого сидевшая тише мышки, вдруг не выдержала то ли испепеляющих взглядов дракона, то ли того, как открыто и просто обратилась к ней Уна, и срывающимся голосом взмолилась:

— Послушайте! Мне надо вам кое-что рассказать — всем, и вашим величествам особенно.

И она, запинаясь и путаясь, выложила всю свою историю. Кое о чем из этой истории Лиза уже догадалась раньше, когда Амалия отчитывала ее за клубок. Но многого и вообразить себе не могла — например, каково Амалии было чувствовать себя послушной марионеткой Мутабора, или того, как он проучил ее, когда она однажды попыталась взбунтоваться и рассказать обо всем мужу. Заклятие не позволило Амалии разжать губы, и она записала свою историю на бумаге. Никто так и не понял, почему муж Амалии, Дитер Бубендорф, молодой, полный сил и совершенно здоровый, умер во сне от разрыва сердца. А листочки с исповедью рассыпались в прах… С тех пор Амалия больше не пыталась никому открыться и всех сторонилась. Ее считали строгой и замкнутой, а она просто боялась навредить кому бы то ни было — ведь Мутабор, казалось, постоянно держал ее под присмотром. И все это время доппельгангер давал Амалии, вдобавок к ее врожденным способностям, которые он сулился отобрать, еще и огромную колдовскую силу, силу черной магии, иначе нужные ему чары у Амалии бы просто не получились.

Кусая губы, рассказывала Амалия, как он заставлял ее сначала доносить ему на кое-кого из амберхавенских магов, как потом велел шпионить за Радингленом, и ей пришлось приложить немало хитрости и фантазии, чтобы заколдовать радингленские зеркала и подарить зачарованные.

— Свое я разбил, случайно, — вспомнил Филин. — Еще решил, что плохая примета.

— Вот поэтому тебе и повезло больше остальных! Они ведь так и не вернулись… — поспешно сказала Амалия. — Вот ты настоящий волшебник, Глаукс, а я так… чужая игрушка. Думаете, почему я с таким трудом расплела запутавшиеся города год назад? Почему все это время колдовала с таким трудом? Потому что все мои собственные силы были на исходе, а со смертью Мутабора я лишилась могущества, которое он мне давал. Кончено, я больше не волшебница, и поделом мне.

По ее голосу Лиза поняла, что каждое слово дается Амалии все труднее. Еще Лиза слышала, как колотится сердце у мамы, но та слушала, не перебивая, и Лиза была ей за это благодарна. А вот старший дракон сдержатьсяне смог — стоило Амалии на миг умолкнуть, чтобы перевести дыхание, как Конрад сварливо поторопил ее:

— Извольте продолжать, сударыня! Уж если отвечать, так по всей строгости и справедливости, и всем, не только мне. Я готов понести заслуженную кару, но при условии, что примерно накажут и вас.

Драконы все-таки не люди, сердито подумала Лиза, и раскаиваться по-человечески не умеют. Бедный Костик — ему-то каково быть свидетелем этого позора.

Амалия, с усилием вскинула голову.

— Это все. Теперь решайте, что со мной делать. Я очень виновата перед вами.

Наступило молчание.

Филин подождал-подождал и со вздохом произнес:

— Решать не мне, но я бы ни о каких наказаниях даже не заикался. Все это время ты была бессильна, Аль, а совсем недавно чуть не погибла, пытаясь искупить свою вину жизнью. Мы тут все знаем, каков был Мутабор и что умел.

Амалия изумленно ахнула, не веря своим ушам.

А Конрад-старший забурлил от гнева:

— Как можно списывать со счета подобные злодеяния?! Амалия — военная преступница! — но тотчас сник и угрюмо добавил: — Впрочем, я тоже… Простите великодушно, погорячился.

Мама Уна легонько тронула Конрада за плечо.

— Давайте просто вспомним, что справедливость — это справедливость, а милосердие — это милосердие, — произнесла она негромким чистым голосом. Словно серебряный колокольчик прозвенел.

— Вся эта история, к счастью, в прошлом, — добавил папа, — теперь уже навсегда.

Амалия наконец-то вздохнула свободно. Лиза прислушалась: раньше фриккен дышала так, будто ей не хватало воздуха, а сейчас… совсем другое дело!

— Мы миновали уже много миров, и до Радинглена осталось совсем недалеко, — внезапно объявил Костя. Он исправно загребал лапами по воде, но только теперь берега наконец-то поплыли мимо все быстрее и быстрее, а потом и вовсе понеслись так, что было уже не разглядеть деревья, траву, камни — только разноцветные пятна. Зелень то светлела, то темнела, лес отступал от берега и возникали песчаные откосы, суровые скалы или зеленые луга. Пейзаж то и дело менялся, река делалась то шире. Ветер трепал путешественникам волосы, брызги летели им в лицо…

— Смотрите! — мама показала куда-то вперед.

За новым изгибом реки открылся заиндевелый лес, весь в белом кружеве, и показалась занесенная снегом мельница. Лизе эти места показались незнакомыми, но через четверть часа впереди замаячила Приветная гавань. В воде под Костиными лапами шелестели льдинки.

— Радинглен! — уверенно сказал папа.

… Возвращение путешественников в Радинглен никак нельзя было назвать торжественным. В Приветной гавани царило безлюдье и непонятная тишина — только и слышно было, как по-хозяйски разгуливает мокрый соленый ветер. Высадив пассажиров, Костик мгновенно превратился обратно в человека, и все заспешили — молча, потому что берегли силы. Молча миновали гавань и Чужестранную улицу, застроенную рядами одинаковых деревянных складов. Молча углубились в запутанные улочки Нижнего города. Лиза тянула шею и боялась увидеть на дворцовой башне траурный флаг. Остальные, кажется, тоже. Во всяком случае, торопились они так, что то и дело переходили на бег — даже прихрамывавший Лева, даже старший Конрад, придавленный грузом своих восьмисот лет и хватавшийся то за сердце, то за сыновнее плечо, которое Костик не сразу, но додумался подставить. Филин поддерживал Амалию, а Амалия Леву. Лиза не отпускала мамину руку, а папа — Маргаритину.

Город встретил их не то чтобы неприветливо — можно сказать, совсем не встретил. Уже рассвело, но улицы, на которых в это время обычно уже вовсю бурлила жизнь, были пустынны. Ни прохожих, ни котов, ни собак, ни повозок… Над домами висела нехорошая, неживая тишина. Не дымились печные трубы. Поскрипывали распахнутые двери и ставни, некоторые вывески висели криво, а по фасадам кое-где змеились трещины.

Кое-где прямо посреди улиц чернели догоревшие костры или погасшие жаровни, а вокруг них стояли скамьи, кресла, стулья, или просто лежали на булыжнике коврики, тюфяки и подушки, пледы и шали.

— Не волнуйтесь, — твердо сказал всем запыхавшийся Лева. — Горожане пережидали на улице подземные толчки, организованно и без паники. — Он поднял ближайшую шаль и передал старшему Конраду, который стучал зубами от холода. Потом взял плед и протянул его Амалии. Остальные тоже принялись укутываться во что подвернется.

— Лев, это ты им объяснил, как быть? — спросил Инго Третий. — Хвалю! У нас ведь раньше никогда не случалось землетрясений.

— Нет, — честно ответил Лева. — Объясняли Мелисса с Фифи. Мы с Конрадом в это время…

Костя панически оглянулся на Леву — испугался, как бы тот не выдал его позорную промашку и невольное купание в зловонной жиже.

— … были заняты несколько иными делами, — дипломатично закончил Лева.

— Но куда все подевались? — испуганно спросила Амалия.

Словно в ответ, порыв ветра принес издалека гул множества голосов и даже как будто нестройную музыку и отдельные выкрики.

— Это дальше, на Круглой площади… Там все и собрались! — прислушавшись, сообщила Лиза. — Кричат «ура»… кажется, даже пляшут…

— Мурразумеется, у горожан многоу мурр-причин для муррадости, — проурчал у нее под ногами знакомый голосок. О Лизины коленки потерся большой черный кот с белой грудкой.

— Мурремурчик! — обрадовалась Лиза, едва удержавшись, чтобы не схватить кота в охапку. — Откуда вы здесь, доблестный рыцарь? Расскажите нам скорее, что происходит?

— В городе мурр-праздник, потому что мурр-вернулись все наши маги и волшебники! — Мурремурр вспрыгнул на руки Инго-старшего, чтобы его лучше слышали, и лег там, как на полочке. — А я мурр-встречаю вас. С возвращением, государь и государыняу! Во дворце все благополучно. Все целы.

Оказалось, что благодаря Фифи, Гарамонду, Мелиссе и Амальгамссену никакой паники в городе не было. Они дали знать Мурремурру, а тот — всем радингленским котам, которые и подняли горожан с постелей. Ведь если коту нужно, чтобы человек проснулся, он своего добьется! Люди, собрав самое необходимое, вышли на улицу, пережидать подземные толчки. Гарамонд все время держал Илью Ильича под приглядом, чтобы тот не затерялся в толпе, а Циннамон без устали поставлял все новые и новые ведра горячего чаю и кувшины глинтвейна. Сильфы поначалу переполошились, но потом нашли себе занятие — они кружили над горожанами в воздухе и наперебой ловили сыпавшуюся с крыш черепицу, чтобы никого не ушибло и время от времени подлетали погреться рядом с закутанными радингленцами у костров. Гномы же вышли из-под земли только тогда, когда убедились, что Черный замок повержен, и поспешили успокоить наземных жителей, что опасности больше нет, однако рассказывать о самом замке воздержались — зачем зря пугать?

А когда рассвело и горожане засобирались по домам, в небе над Радингленом показалось что-то очень напоминавшее птичью стаю. Над Круглой площадью стая снизилась, и все увидели, что это вовсе никакие не птицы, а радингленские маги и волшебники, которые исчезли четырнадцать лет назад. Они плавно, как пушинки одуванчика, спускались на площадь. Первыми туда поспели проворные сильфы на своих стрекозиных крыльях; они и помогли волшебникам благополучно приземлиться.

— И теперь к каждому волшебнику мурр-приставлено по коту, и мы нашими песнями мурр-возвращаем им память, — кошачий рыцарь спрыгнул наземь. — Нехор-р-рошоу вышло бы, если бы вас никтоу не встретил.

Лиза присела перед Мурремурром на корточки, подметая наброшенным пледом булыжник.

— Котик, миленький, — взмолилась она, — вы не могли бы провести нас во дворец совсем-совсем в обход, а? Праздновать будем потом!

— Понимяу! — Мурремур сощурил глаза и мягкими беззвучными шажками повел их к каменной лестнице, за которой между домами открывался заснеженный садик.

— А теперь можно я анекдот? — обратился к Филину Лева.

— Только если короткий и на ходу, — сурово отозвался Андрей Петрович.

— Вернулся альпинист домой с Эльбруса, стоит у себя в подъезде, а подниматься ему на второй этаж, — и ругается: «Безобразие! Опять лифт не работает!» — на одном дыхании выпалил Лева. После чего подхватил старшего Конрада под правый локоть, поскольку под левый его уже поддерживал Костя, и они принялись втроем одолевать крутую лестницу.

… После этой пробежки все школьные эстафеты показались Лизе сущей ерундой. Мурремурр просачивался в какие-то щели за сараями, шмыгал в неприметные калитки, сворачивал в узенькие проулочки; кажется, даже тупички ему были нипочем — у Лизы осталось смутное впечатление, что раз или два он провел всю компанию сквозь глухую стену. Куда там магам-пространственникам до обычного кота! Мурремурр, конечно, мог бы добраться до цели и еще быстрее, но благородно учитывал, что не всем двуногим по силам протиснуться и вспрыгнуть туда, куда может кот.

Наконец они очутились у той самой дверцы черного хода, через которую Лиза, преисполненная праведного гнева, не так уж давно проникла в кухню после похода к Паулине — хотя теперь ей мерещилось, что это было сто лет назад.

Лиза набрала в грудь воздуху и опять побежала. И остановилась только в галерее, напротив разгромленной Цветочной гостиной — возле картины.

И недаром.

На картине был Инго. Он сидел в том самом кресле, где раньше сидела Уна, на фоне огромного окна, за которым сияло солнце, сверкала речка и пышно зеленел по берегам весенний лес. Вид у Инго был смущенный, довольный и гордый. В потолке над ним радужно переливались витражи, а стены были сплошь в книжных полках, и Лиза эти полки сразу узнала. И никакой дыры, прожженной драконьим огнем, в холсте больше не было.

Лиза с усилием отвернулась от портрета и помчалась дальше.

Навстречу ей из Бабушкиной спальни выскочили аптекарша Мелисса и старенькая Фифи — такие бледные и расстроенные, что на одну ужасную секунду Лизе показалось, что все кончено и они опоздали.

— Ах, ваше высочество, как хорошо, что вы здесь! — воскликнула Фифи, забыв про книксен. — Ее величеству только что стало хуже… едва дышит… не знаем, что и делать!

— Сейчас, — сказала Лиза, в который уже раз схватившись за карман.

Мама с папой слегка подтолкнули ее вперед.

— Мы потом, — сказал папа. — Не надо ее волновать, ступай ты, Лилли.

Лиза решительно повернулась к бледной Маргарите и сунула ей яблоко:

— Иди.

Та помотала головой.

— Иди, кому говорят! — Лиза повысила голос. — Пусть съест хотя бы маленький кусочек, хотя бы каплю сока.

Яблоко благоухало, как все яблоки на свете, оно сияло, как полная луна, как старинная зеленая лампа в профессорском кабинете, и на нежных яблочных боках не осталось ни следа от Лизиных нервных ощупываний.

Маргарита тихо-тихо скользнула в спальню, и Лизе показалось, что все звуки словно выключили — такая настала тишина. Народное ликование с Круглой площади сюда не доносилось, потому что звуконепроницаемые чары, о которых распорядился Лева, прежде чем убежать в подземелья, до сих пор не снял, — не до того было.

Прошло минуты три, но всем они показались тремя столетиями.

Потом дверь приоткрылась.

— Просит крепкого кофе и плюшек, — не своим голосом проговорила Маргарита, теребя бахрому накинутой на плечи шали. — И одеться. И еще — чтобы все сразу не заходили, а по очереди.

— Лизавета, ты первая, — немедленно сказал Филин.

— В таком случае, я пойду ставить чайник, — очень твердо заявила Маргарита и добавила, повернувшись к Уне. — Вы не против? Я знаю, где кухня.

Уна улыбнулась в ответ и тихонько промолвила:

— Будь как дома.

Эпилог, в котором Садовник получает подарок

Лиза не спеша шла по дворцовому парку, обходя глубокие мартовские лужи, в которых отражалось голубое небо и розоватые от солнца облачка. Она тихонько напевала подаренную Маргаритой мелодию-невидимку — очень уж хотелось побыть одной. Утром, когда Лиза убегала в школу, было еще по-зимнему морозно и пасмурно, и в Радинглене, как и в Петербурге, повсюду лежал снег, а сейчас вдруг выглянуло яркое весеннее солнце, кругом звенела капель, дорожки оттаяли и лишь кое-где под ногами похрустывали льдинки. В каждой льдинке алмазной искрой сверкало солнце. Лиза расстегнула куртку, размотала шарф и подставила нос солнечным лучам.

Сегодня день рождения Бабушки — это само по себе замечательно. Но лучший подарок королева Таль и все остальные получили еще вчера. Бабушка ходила к врачу, и ей сказали, что она совершенно здорова. Вечером Лиза с родителями и Филином пришли к Бабушке вместе порадоваться этому чуду, думали просто попить чаю, но за разговорами засиделись далеко за полночь. Лиза наверняка проспала бы сегодня все на свете, если бы не Маргарита, которая упорно барабанила ей в дверь, пока Лиза не сползла с кровати и не открыла. Маргарита так и осталась жить во дворце, и все были этому только рады, и Бабушка тоже. Она даже самолично подарила Маргарите клавесин, чтобы та могла упражняться, а мастер Амальгамссен помудрил-помудрил и присоединил к клавесину Маргаритин смартфон, так что домашние концерты не просто вошли в обиход, но и отличались разнообразием репертуара. Филин как-то попробовал завести с Марго разговор о том, что в Амберхавене на Магическом факультете учат и музыкантов с композиторами, но Марго в ответ лишь грустно улыбнулась и помотала головой. Не в Амберхавен ей хотелось, и это понял не только Филин, но и все остальные, включая Илью Ильича, который сделался во дворце частым гостем и против Маргаритиного пребывания во дворце не возражал. А Филин вскоре стал снабжать Маргариту толстыми книгами по музыкальной магии, и она прилежно их штудировала. Еще она втихомолку собирала и читала книжки по садоводству и засыпала вопросами придворных садовников.

За магическую учебу взялась не только Маргарита, но и мама Уна. Уроки ей давал Филин, а помогала ему фриккен Бубендорф, которая присылала из Амберхавена книги, свитки и длинные письма. Кроме того, мама последнее время о чем-то секретничала с мастером Амальгамссеном и подолгу просиживала у него в мастерской. На днях Лиза не выдержала и робко поинтересовалась, что за тайны такие и не надо ли чем помочь. Но мама только потрепала ее по волосам и ответила: «Мы готовим подарок для Бабушки. Лилли, если я тебе скажу, ты разволнуешься и будешь целыми днями держать пальцы скрещенными — на удачу. А скрещенными пальцами на скрипке не поиграешь и ложку за столом не удержишь». Разволноваться Лиза все равно разволновалась, но вопросов больше не задавала. Она догадывалась, к чему идет дело, и боялась даже заикаться об этом — а вдруг и впрямь сглазит?

От Амалии приходили не только посылки и письма для мамы, но и открытки для Лизы. В последней открытке, со старинной гравюрой, изображающей скалу Великанья голова в Амберхавенской гавани, фриккен настойчиво приглашала Лизу на лето в Зеенландию — посмотреть Магический факультет. Вернее, присмотреться на будущее. Лиза похвасталась открыткой Леве, и тут Лева твердо заявил, что одну он Лизу не отпустит, а когда та удивилась, добавил: «Математику у них там преподают? Наверняка. Вот я тоже поеду и присмотрюсь. Кроме того, гномы меня все равно приглашали принять участие в их посольстве — говорят, решили поискать в Зеенландии сородичей». — «А как же Хранительские обязанности?» — напомнила Лиза. — «Учиться можно и заочно, — победоносно ответил Лева. — Буду ездить на сессию, вместе экзамены сдавать веселее. А то знаю я тебя, ты перед каждой контрольной дрожишь, как заяц». Лиза обрадовалась: совсем одной ехать в Амберхавен не хотелось, пусть и инкогнито, а по части официальных церемоний и путешествий со свитой — это теперь, пожалуйста, не к ней.

Последнее Лизу особенно радовало. Она и сама не подозревала, как устала быть одновременно и принцессой, и волшебницей-скрипачкой, и просто ученицей восьмого класса Елизаветой Кудрявцевой. Очень уж много всего. А теперь у нее, несмотря на усиленные занятия скрипкой, все равно стало больше свободного времени.

Вот, например, сегодняшние приготовления к празднеству обошлись почти без Лизиного участия. Она посмотрела на часы — несмотря на то, что пришлось остаться после уроков переписывать очередную контрольную по химии, времени еще много. Можно спокойно погреть нос на солнышке. А что веснушки проступят ярче — не беда. Левка говорит, ему нравятся веснушки. Лиза решила, что погуляет по парку, а потом побежит репетировать: они с Филином и Маргаритой вознамерились дать вечером домашний концерт для двух скрипок и клавесина, с разными волшебными эффектами — прозрачными бабочками и стрекозами, которые запорхают под потолком… мало ли что еще можно сымпровизировать по ходу дела да еще перед такими слушателями!.

Главное, чтобы папа не опоздал к началу концерта — он ведь занят с утра до ночи. Инго Третий с большим удовольствием принял от Бабушки бразды правления. «За четырнадцать лет я соскучился по этим делам», — объяснил он Лизе. Зато теперь наверстывает, и особенно много времени и сил занимает у него прием послов: сообщение между соседними мирами восстановилось, в Приветной гавани полно кораблей и что ни день пристают новые. К счастью, из королевства Ажурия никаких вестей не поступает — ни воевать, ни свататься ажурийцы больше не пытаются. Вот и хорошо, и без них хлопот хватает. Радинглен перестал быть крошечным городом-государством, наглухо отрезанным от всех соседей, кроме Петербурга, и превратился в обширное королевство, где есть и горы, и реки, и поля, и озера, а значит, рыбаки, крестьяне, охотники… Лиза и сама еще толком не везде побывала — папа и мама обещали, что, когда сойдет снег, они объедут всю страну. Оказывается, до мутаборского нашествия была такая традиция — чтобы земля плодоносила, королевская сеьмя весной отправляется в путешествие и ходит по полям и пашням босиком. Прознав об этих планах, Костя Конрад твердо заявил, что будет сопровождать монаршее семейство по воздуху — в качестве охраны. Он-то уже успел облететь почти все королевство, расписывал Лизе, какая и где именно красотища, и предлагал прокатить. А вот в Сокровищницу Костю теперь было не заманить, и драгоценностями он больше не интересовался. О причинах, кажется, знал только Лева, но упорно не разглашал, за что Костик явно был ему очень благодарен. Король твердо пообещал или дать Косте отпуск, или взять с собой в путешествие, тем более что при Сокровищнице теперь состоял Конрад-старший.

Он и так постоянно наведывался в Радинглен — навестить дворец и королевское семейство, и приводил с собой Надежду с маленькой Викой в коляске. Надежда поначалу корила супруга за то, что он так долго скрывал от нее радингленскую часть своей жизни, а теперь подумывала, не перебраться ли сюда насовсем. Сегодня, ранним утром, как только они прибыли, Конрад, как всегда, отправился в Сокровищницу. Он очень сдал с тех пор, как утратил драконье бессмертие, но утверждал, что часик-другой, проведенный на груде золота и драгоценностей, помогает ему лучше любых эликсиров. После такого лечения он неизменно водраконивался и совершал торжественный, хотя и несколько тяжеловесный облет города. Облететь все королевство, увеличившееся до прежних размеров, ему уже было не по силам. Лиза сначала думала, что не сможет со старшим Конрадом даже здороваться, но мама и папа и все остальные разговаривали с ним как ни в чем не бывало, и Лизина злость постепенно прошла. Что было, то было — пусть оно остается в прошлом. Гораздо важнее то, что будет.

А Лиза не теряла надежды на возвращение Инго — и знала, что остальные тоже на это надеются. Знала она и то, что Маргарита уже приняла решение, недаром же корпит над книжками по садоводству. Правда, с января Инго ни разу не подал о себе весточки. Никакой. Наверно, не получалось. На его портрете в галерее почти ничего не менялось, Лиза проверяла. Иногда становилось видно, что сегодня на коленях у Инго раскрыта уже другая книга, или за нарисованным окном вместо безоблачного неба возникали тучи с дождем или мокрая сияющая радуга. Но ни заглавие книги, ни радуга не расскажут, как живется Инго в недостижимой долине, как он управляется с яблоневым садом, как хозяйничает в доме, не выходит ли на холод без куртки, не болеет ли… и о чем думает по вечерам, когда сгущается темнота. А ведь это самое главное…

Лиза сама не заметила, как ноги принесли ее в самый укромный уголок дворцового парка — туда, где за вечнозелеными кустами был проход к калитке. Постояла у ограды, посмотрела на склон холма, на голые мокрые ветви деревьев, на далекие черепичные крыши, башенки и шпили в весенней дымке. Вон Приветная гавань, и, если включить волшебный слух, то донесется перестук молотков и голоса — на верфи строят новые корабли. А если повернуться и, заслонив глаза рукой от солнца, посмотреть на запад, там теперь видны горы. Здесь была северная сторона холма, поэтому снега еще лежало много. А в Саду должно быть лето, подумала Лиза, там ведь всегда царит лето.

Она зажмурилась и втянула носом сырой весенний воздух.

Едва слышно скрипнул влажный гравий, захрустели льдинки. Тихонечно щелкнул в замке ключ и длинно пропела калитка. Кто-то подошел и встал рядом. И почему-то повеяло летним зноем и цветочными запахами — сиренью и жасмином.

— Привет, лисенок! — окликнул ее знакомый негромкий голос.

Лиза велела себе ничему не удивляться. Инго дал слово — вот он его и сдержал.

Что-то защекотало Лизе нос, она все-таки решилась открыть глаза и увидела огромный букет белой сирени и жасмина.

Букет держал Инго. Такой же, как всегда, и все-таки изменившийся. И дело было не в том, что отросшие рыжие волосы брат связал в хвост или что окончательно решил носить бородку. У него сделалось совсем другое выражение глаз, поняла Лиза. Раньше в зеленых глазах Инго то и дело появлялась какая-то тревога — иногда она пряталась на самом дне, как рыба в глубокой темной воде, а иногда всплывала на поверхность. Но теперь взгляд у него спокойный — взгляд человека, который наконец-то очутился на своем месте и его никто никуда не торопит и ни к чему не принуждает. Взгляд того, кто много молчит и думает в одиночестве, и гладит по корешкам книги в Библиотеке, пахнущие старой бумагой, пергаментом, выделанной кожей, вековой пылью. Кто смотрит в звездное небо, когда оно по ночам раскидывает над Садом свою темно-синюю мантию и мерцает тысячами огоньков, а в траве в ответ мерцают светляки. Лизе показалось, что даже в складках одежды у Инго затаилась тишина, что она облекает его, будто плащ. Она смотрела в лицо брату, а видела и слышала и даже чувствовала сразу множество вещей. Стук летнего теплого дождя по черепичной крыше домика. Журчание родника у дома. Щебет птиц в утреннем тумане. Жужжание пчел и запах меда. Шорох травы и листвы на ветру, однообразную песенку цикад. И тихий, едва различимый звук — то, как медленно вызревают, наливаются соком яблоки на ветках.

— Я знала, что ты вернешься! — только и вымолвила Лиза.

Повиснуть у Инго на шее она не решалась, поэтому брат обнял ее сам. На Лизу посыпались лепестки.

— Цветы настоящие, никаких иллюзий, сам вырастил, — с гордостью объяснил Инго и кивнул куда-то себе за спину. — А еще у меня там теперь пасека… да много чего.

Лиза глянула ему через плечо и ахнула: она по-прежнему видела заснеженный склон холма и за ним — крыши и башни Радинглена и даже полоску моря и мачты в порту, но все это стало каким-то полупрозрачным, и сквозь знакомый пейзаж просвечивали очертания старых яблонь. А на кованый узор парковой калитки наложились металлические кружева другой — украшенной розами. Картинка проступала все четче, ярче… вот Лиза уже различила солнечные часы, маленький пруд, в котором резвились сверкающие рыбы, и плетеное кресло в тени, и небывало пышные цветы, каких она никогда раньше не видела, и в отдалении — пасеку с ульями…

Инго осторожно прикрыл калитку, убрал в карман ключ-розу, и видение пропало. Лиза потерла глаза. Сколько он всего там уже насочинял! Вот бы посмотреть поближе…

— Все… все тебя ждут, — с запинкой произнесла Лиза. — Знаешь, мы почему-то так и думали, что ты именно сегодня придешь. Никто не говорил, но я все равно слышала. А вчера Филин с Бабушкой учили маму с папой танцевать настоящий венский вальс. Очень красиво… А ты еще никому не показался? — спохватилась она.

— Успею. Я хотел сначала немножко побыть с тобой, — признался Инго, и по его голосу Лиза поняла, что он очень волнуется перед встречей со всеми, и особенно — с Маргаритой.

— А к тебе в Сад можно? — решилась она.

— Нет, Лизкин, — Инго притянул ее к себе и поцеловал в макушку. — Я могу туда взять только одного человека — Садовницу.

— Маргоша, по-моему, уже все решила, — выпалила Лиза. — То есть она даже и не сомневалась, с самого начала! А сейчас она пока у нас живет. И магии учится, и… садоводству.

— Правда? — обрадовался Инго и с облегчением выдохнул. Зеленые глаза на загорелом лице так и засветились.

Вот чудак, подумала Лиза, и он еще сомневался, что Маргоша пойдет за ним на край света!

Набравшись храбрости, она спросила самое главное:

— А ты еще придешь? Ты надолго?

Инго помолчал. Переложил букет из руки в руку и только потом ответил — тихо и очень серьезно:

— Я смогу приходить лишь изредка.

Сердце у Лизы тревожно кольнуло.

— Изредка — это как? — потребовала она.

— Четыре раза в год: на солнцестояние и на равноденствие, — тихо, но очень отчетливо ответил Инго. — И, кстати, всегда через эту калитку, я ее заколдовал.

Лиза опустила глаза и стала смотреть на льдинки под ногами.

— Садовник должен быть на своем месте. Как Хранители городов. — Инго ласково взял Лизу за подбородок и заглянул ей в лицо. — Ты же не хочешь, чтобы опять повторилась такая история? Вот и я не хочу. А ради этого можно и потерпеть.

Ответа у Лизы не нашлось. Она незаметно проглотила слезы. Четыре раза в год — это очень редко. Но это гораздо, гораздо лучше, чем никогда. Один раз летом, один осенью, один весной и один — зимой. А как же в промежутках? Как мы вообще будем знать, что у Инго все хорошо?

— Всего четырежды в год… — прошептала она. — И больше тебя не видеть? Не разговаривать?

— А вот и нет! — звонко воскликнула за спиной у Лизы подоспевшая мама. — Видеть мы тебя будем гораздо чаще и разговаривать хоть каждый день!

Начались объятия и поцелуи и опять посыпались лепестки, но Лиза нетерпеливо подергала маму за зеленый бархатный рукав и спросила:

— Ты что-то придумала?

— Да! — Уна гордо тряхнула рыжей головой и извлекла откуда-то из складок плаща зеркальце в деревянной рамке, величиной как раз с ладонь Инго, и протянула сыну. — Возьми.

В зеркальном овале заиграл солнечный свет.

— Почаще держи его на солнце и протирай водой из того самого родника у дома, — растолковала Уна. — И тогда стоит только пожелать, и ты сможешь увидеть в зеркале нас, а мы — тебя, и будем разговаривать, сколько душе угодно. Правда, лучше, чем волшебные бубенчики?

Инго бережно спрятал зеркало за пазуху.

— Откуда оно взялось? — изумился он. — Кто его изготовил — Амальгамссен или Амалия?

Уна слегка покраснела и созналась:

— Я придумала его благодаря Амалии и ее заколдованным зеркалам. Мастер с фриккен мне чуточку помогли, но…

— Ты сама? — восхитился Инго. — Вот это да!

Уна кивнула и прибавила:

— Амалия просила тебе передать — она будет рада, что ее идея с чарами пригодилась теперь уже для хорошего дела.

Из-за вечнозеленых кустов донеслось торопливое пыхтение и дробный топот маленьких лапок. К калитке рысью выбежали четверо дворцовых домовых с раскладными деревянными стульями и вышитыми подушечками наперевес.

— Ну вот, меня заметили, начинается шум, сейчас все набегут, — улыбнулся Инго. — Здравствуйте, Розен, Стерн, Гильден и Кранц! Рад видеть вас в добром здравии!

Надо же, даже после долгого отсутствия по-прежнему помнит по именам все радингленское население, удивилась Лиза и восхищенно посмотрела на брата.

Домовые кланялись, подскакивали, мели гравий хвостами, украшенными кисточками.

— С прибытием!

— Располагайтесь!

— Негоже на ножках-то стоять!

— Милости просим!

Потом один из них шаркнул лапкой и церемонно осведомился у бывшего короля:

— Как вас теперь прикажете величать?

— Лучше просто по имени, — ответил Инго. — А можно — Садовником.

Садовник обернулся к королеве Уне:

— Мама, а где Маргарита?

— Погоди, я сейчас ее тебе позову, — поспешно предложила Лиза.

— А мы все пойдем, пожалуй, чтобы никто вам не мешал, — с пониманием дела добавила мама, и четверку домовых как ветром сдуло — Уну во дворце слушались так же беспрекословно, как Таль и Инго Третьего. — Все-таки вопрос серьезный…

— Я и так знаю ответ, — засмеялся Инго.

— Самоуверенности у некоторых — хоть отбавляй. — Лиза смахнула с волос лепестки и побежала звать Марго.

Вприпрыжку, пока никто не видит.

Автор выражает благодарность:

Александре Евстратовой — за глаз-алмаз и бесконечную деликатность;

Дэвиду Джонсу и Джону Спэрроу, профессорам Амберхавенского университета, — за любезное предоставление научной разработки «закон Горриона-Йенсена», также известный как «закон ключа и замка»;

А. Ю. Волькович — за бесчисленные и бесценные сведения;

Петеру ван Гюйсу — за партию в шахматы;

Дронту Додо — за указания по маршрутам;

Егору Поповскому — за неиссякаемое терпение;

Господину Магору — за поучительную историю мистера Симпсона;

Дмитрию Мирошникову и Елене Пахомовой — за штрихи к портрету;

Максу, который живет на крыше, — за конструктивную критику;

Аркадию Наумовичу Ратнеру — за тайну Рахманинова;

Джованни Солима — за музыку Черного замка;

Андрею Петровичу Ефремову — за все с начала и до конца.

Content

Александра Егорушкина
Настоящая принцесса и Наследство Колдуна

Пролог, в котором принцессе Радингленской негде поплакать

Глава 1, в которой полыхает огонь и слышится плач младенца

Глава 2, в которой игра в фанты приводит к удивительным последствиям

Глава 3, в которой принцесса теряет тапки в сугробе

Глава 4, в которой совершается некая сделка, а король прощается со старым годом

Глава 5, в которой Лиза пугается летающих тарелок, а драконы ссорятся не на шутку

Глава 6, в которой заморская гостья допускает роковой промах

Глава 7, в которой звучит песня о розе, а музейный хранитель надевает музейные шлепанцы

Глава 8, в которой волшебник вызывает дождик, а малиновый пирог никому не нужен

Глава 9, в которой дракон готовит бутерброды

Глава 10, в которой Лиза не узнает старого знакомого

Глава 11, в которой рассказывается о застарелых обидах, а компьютер требует шоколада

Глава 12, в которой у Лизы лопается терпение

Глава 13, в которой стрелки часов ускоряют ход, а Хранителя подстерегает неожиданность

Глава 14, в которой от коронованной особы требуют всей правды, а волшебная скрипка отстаивает свое мнение

Глава 15, в которой читатель заглядывает в далекое прошлое

Глава 16, в которой Лиза торопится во дворец, а Маргарита отказывается от обновок

Глава 17, в которой Лиза совершает чудеса дедукции

Глава 18, в которой лопается мыльный пузырь

Глава 19, в которой Конрад-старший пытается произнести речь в неподходящих обстоятельствах

Глава 20, полная находок и потерь

Глава 21, в которой Лева наконец рассказывает анекдот

Эпилог, в котором Садовник получает подарок

Автор выражает благодарность: