Александр Грязев

Архивные записки

От автора

Размышляя о русской истории и её месте в сегодняшней нашей жизни, как не вспомнить слова Александра Сергеевича Пушкина: «Ни за что на свете не хотел бы переменить Отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог её дал».

Эти слова великого поэта звучат заветом для всех поколений русских людей, в том числе и для тех, кто в прошедшем двадцатом веке на многие десятилетия был отлучен от родной истории. Только с недавнего времени мы стали поворачиваться к ней лицом и возвращение в нашу жизнь сочинений Н. М. Карамзина, С. М. Соловьева, В. О. Ключевского тому подтверждение. Надо думать и верить, что это только начало, ибо отечественная история богата многими именами писателей, историков, мыслителей, как богата она интереснейшими событиями и неизвестными пока еще фактами. Поведать людям об этом — вот задача и долг любого писателя-историка.

Время же нам только кажется долгим, на самом деле оно удивительно сжато, если посмотреть на него с другой стороны. Ежели, к примеру, моего предка, которого тысячу лет назад крестили на Руси, считать первым, то по прямой линии от отца к сыну я буду всего лишь тридцать девятым, а мой сын сороковым в этом ряду. Все мы от того тысячелетнего предка до нас нынешних могли бы уместиться в одной комнате…

Человеческую жизнь можно сравнить с кольцом, и тогда она — звено в бесконечной жизненной цепи. Вот об этом, о людях прошлого и их судьбах, а через них и о судьбе Отечества и пишутся исторические рассказы и повести, в основу которых почти всегда ставится нравственный поступок человека.

Но есть ещё жанр документального исторического рассказа. Обычно это короткие этюды, миниатюры, зарисовки или «архивные записки», в основе которых лежит документ или воспоминание о прошлом. Ведь и коротким рассказом поведать можно о многом.

Думаю, что каждый человек в своей жизни соприкасается с архивными материалами. Это может происходить в музее, государственном архиве, или в своем личном, домашнем, где хранятся старые письма, фотографии, грамоты, справки и прочие семейные реликвии. Если же у человека нет личного архива, то с ним всегда архив его памяти. И документ и память смогут перенести нас в то время, в котором жили и творили наши предки. Любой архивный документ в первую очередь является свидетелем прошлого, а известно, что без знания прошлого невозможно творить настоящее и думать о будущем, любить ту землю, на которой ты родился и живешь, где будут жить твои дети и внуки. История России — часть нашей духовной культуры, без которой немыслима жизнь народа во все века, а в нынешнее время подъема самосознания русского человека она особенно необходима.

Изучение истории наших предков и передача исторических знаний другим людям — достойное дело всякого истинного сына Отечества.

Слово и слава предков

«В лето 7163-го. Октября в 18 день на память святого апостола и евангелиста Луки поставили единодневный храм во имя всемилостивого Спаса Смоленского на Вологде, на старой площади, а начали рубить против 18-го числа октября в нощи в 6-м часу, а клали светочи и, зажигав скалы на батогах, светили светло, а срубили за два часа до дни, а сомшили в два часа, а святить начали в 5-м часу дня, а осветили в последнем часу дни»…

Так записал вологодский летописец о событии, случившемся в его родном городе осенью 1655 года. О событии, какого не было на Вологде ни до, ни после сего лета.

За год до этого пришла на Русь моровая язва. Опустела Москва: одни люди вымерли, другие разбежались по деревням. Но вымирали и деревни, и целые города. О размерах трагедии можно судить по докладам царю о числе живых и умерших в российских городах. Вот небольшой отрывок из этого списка: «…в Туле умерло 1808, осталось 760 мужского пола; в Переяславле Рязанском умерло 2583 человека, осталось 434».

Не миновала беда и Вологды. Ровно через год после Москвы чума пришла и сюда. Болезнь косила людей сотнями. Опустели лавки посадских людей на Торгу и Ленивой площади, на гостином дворе и у городских ворот. Заколачивались зараженные и вымершие дома на городских улицах Соловецкой и Покровской, Рождественской и Пятницкой, в стрелецкой слободе и за рекой Вологдой на Мироносицком берегу у судовых пристаней. Живые не успевали погребать умерших. Целых семь недель собирала свою черную дань моровая язва в Вологде.

Мы не знаем и гадать не будем, кому первому из вологжан пришла в тот горький час мысль воздвигнуть миром в один день храм во спасение от морового поветрия, но ее подхватили все, оставшиеся в живых горожане и назначили день построения церкви — 18 октября.

Накануне к вечеру на старую Сенную площадь стал собираться народ со всего города и подгородных деревень. Каждый хотел принять посильное участие в деле. Подвозили бревна и доски, тесали и рубили дерева. С наступлением полной темноты сотни горожан зажгли «светочи» — берестяные и смоляные факелы. Стало светло, как днем, и при этом свете плотники рубили храм всю ночь, завершив его за два часа до восхода солнца.

Утром новорубленую церковь украсили иконами и церковной утварью из других городских храмов, а с полудня тогдашний архиепископ вологодский и великопермский Маркел начал творить службу по освящению храма, закончив ее к вечеру. Тем и завершилось сооружение в Вологде Спасообыденной церкви, одной из немногих на Руси ей подобных. «И оттого дни мор на Вологде перестал быть»… — записал летописец.

Но вологжане дело на этом не закончили. В честь сего великого творения изограф Сумароков по их просьбе написал так же за один день икону Спаса Всемилостивого в новый храм. А горожане составили «обетный приговор», в котором обязались сами и наказывали потомкам своим хранить как святыню Спасо-обыденный храм и обеспечивать его жизнь «из мирского ларца, своими мирскими деньгами». В этом поклялись и «обещались все вологжане посадские люди есмя по своему мирскому обещанию, ныне да и впредь детям и внучатам нашим и кто будет по нас на Вологде посадские люди по вся годы»…

Приговор отнесли в Софийский собор с наказом хранить и помнить вечно. Нельзя не помянуть имена тех, кто писал завещание. Вот несколько из сотен подписавшихся: Третьяк Желвунцов, Первой Катромец, Дружина Михайлов, Замятня Евдокимов, Евсевей Носков, Третьяк Яковлев, Иван Вага, Ждан Михайлов, Томило Пушник, Акила Карпов, Семен Стоумов, Якимко Городчиков.

Сыновья и внуки тех вологжан свято хранили и соблюдали наказ предков заботиться о благосостоянии храма. Так, когда через сорок лет деревянную и слишком маленькую, да к тому же приходящую в ветхость церковь, решили заменить на каменную, то старое здание не разрушили. Во все долгое время стройки она находилась внутри воздвигаемого каменного храма и в ней постоянно отправлялась служба.

И через сто, и через двести лет в Вологде 18 октября был днем воспоминания об избавлении города от чумы.

…«Благодарные потомки, — пишет в 1868 году один из вологжан, — не оставляют творить память страшного посещения и славного избавления предков. С тех пор каждодневно на сем месте в настоящий день совершается церковное творчество… Честь и слава благочестию потомков, свято сохраняющих память»… Так делали благодарные потомки еще в начале века нынешнего.

А неблагодарные потомки, поправ память предков, в 20-е годы в обезображенном ими же храме открыли «дом искусств». В 300-летнюю годовщину городской святыни там работал кинотеатр.

Но еще большую неблагодарность совершили нынешние вологжане. В 1972 году они снесли собор с лица земли. Очевидцы помнят, как не хотел погибать храм и долго не поддавался рукам разрушителей. Тогда они с танками и динамитом пошли на него в атаку. И храм был разрушен до основания. За что? Почему? Ради чего? Нет ответа на эти вопросы. Ибо место, где стоял храм, залили асфальтом и разбили цветочную клумбу. Разрушить и ничего не создать! Вспомним историю: так поступали только варвары. Но разве память народную можно разрушить или стереть с лица земли?

Человеческая жизнь или жизнь целого народа пишется сразу на чистовик и в ней ничего нельзя переписать заново, нельзя возвратиться назад. Каждый прошедший миг жизни сразу же падает в Лету, ту самую легендарную реку забвения, которая, по словам поэта, «уносит все дела людей». Так ли? Так да не так.

Ибо дело, претворенное в Слово, в звуки музыки или картину живописца, в камень храма или бронзу ваятеля, живет века и даже тысячелетия. Самым долговечным и крепким, как ни странно, остается Слово. Можно уничтожить храмы, картины, памятники, дома, забыть музыку — что все уже и было в истории человечества. Но нельзя уничтожить Слово. Можно даже сжечь книгу, в которой оно напечатано, но Слово останется, ибо это память рода и всего народа, к которому принадлежит человек.

Пусть неблагодарные потомки танками и динамитом снесли храм Спаса Обыденного, но они память народную не уничтожили. Она осталась в Слове тех, кто писал послание своим потомкам, говоря с ними через века. Так что дело созидателей и имена их остались в памяти, а значит, и в жизни человеческой. Имена же разрушителей храма действительно канули в Лету и вполне достойны забвения.

В будущем, когда состоится суд над разрушителями старой Вологды, он вынесет частное определение в адрес остальных вологжан. За молчание. За то, что замкнув уста, взирали на творимое святотатство и тем помогали разрушать созданное веками. За соучастие.

Ведь рядом с храмом Спасообыденным стояли некогда еще два собора, которые тоже снесены с лица земли, а под Вологдой, незадолго до взрывов и танковой атаки на бывшей Сенной площади, уничтожена была церковь святых Кирика и Улиты, где летом 1917 года венчался великий русский лирик Сергей Есенин. Из ее кирпичей построили свинарник.

И все это творилось на глазах ныне живущих поколений! На глазах «молчаливого большинства».

Разрушители старой Вологды (архитекторы, проектанты, городовые чиновники) творят свое черное дело и сейчас, когда пишутся эти строки. Они сносят деревянные дома и на их месте ставят каменные «монстры». При этом они даже вторгаются в заповедные, охраняемые Законом кварталы старого города, то есть преступают этот Закон.

Разрушители старой деревянной Вологды, выступая против ее не-многочисленных защитников, спекулируют на тяжелых условиях проживания в деревянных домах по части удобств. И жителей, дескать, надо переселять в благоустроенные квартиры.

Но кто же против переселения жителей деревянных домов в новые квартиры?! Только почему же при этом надо ломать сам дом? И почему условием переселения из деревянного дома становится только его снос? Почему на месте деревянных домов в центре города вырастают пятиэтажные солдатские казармы? Разве мало для них места на окраинах?

Есть ведь другой вариант, который предлагают защитники старой Вологды: всех жителей деревянных домов переселить в благоустроенные квартиры. Дома же, оставленные ими, возобновить, благоустроить и вновь заселить теми, кто этого желает. Всякий другой путь ведет только к разрушению. Но зачем же идти варварским путем?

Не лучше ли вспомнить слова великого Пушкина: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие».

Старая деревянная Вологда — слава наших предков.

Доколе же мы будем малодушны и молчаливы?

1988 г.

Ермак — вологжанин?

Кто из нас не знает о Ермаке?

Много песен, преданий и легенд сложил наш народ о своем сыне, с именем которого связано начало освоения Сибири. Но та легенда, встреченная мною в «Вологодских губернских ведомостях» за 1898 год была для меня неожиданна: в статье известного в прошлом историка г. Тотьмы В. Т. Попова на основе народных преданий сделано предположение, что Ермак Тимофеевич был выходцем из Тотемского уезда Вологодской губернии.

Известно, что биографическими данными о Ермаке историческая наука располагает малыми, да и те во многом противоречивы. Одни историки считают, что Ермак был донским казаком. Другие же утверждают, что он был уральцем и называют его Василием Тимофеевичем Алениным. А в доказательство тому приводят сибирское сказание, в котором говорится о деде Ермака Афанасии Григорьевиче Аленине — посадском человеке города Суздаля и о его детях Родионе и Тимофее, которые ушли на реку Чусовую. Один из детей Тимофея — Василий стал впоследствии атаманом вольных людей на землях Строгановых и был «прозван» Ермаком.

В Тотемском уезде Вологодской губернии существовало когда-то, а может существует и сейчас, свое предание о Ермаке Тимофеевиче.

В. Т. Попов рассказывает о том, что «сохраняется среди населения Вожбальского сельского общества, находящегося в тридцати верстах от уездного города Тотьмы, такое предание: отец Ермака Тимофей жил в их местности на починке Тимошкино, который от его имени и получил свое название, а Ермак жил в деревне Слободе в 2,5 верстах от починка (деревня Слобода до сего времени имеет добавочное название Тимошкинской). В деревне Пахтусове, того же общества, есть предание, что Ермак жил некоторое время около их деревни на починке, который по его имени до сего времени называется Ермаково. Ермак и отец его любили петь песни и, по выражению крестьян, „часто спевались“. Оба они, занимаясь разбоем, ушли в дальную сторону»…

На своем месте жительства в деревне Слободе они оставили «трех крестьян с семьями, потомки которых и живут в этой деревне, имеющей уже ныне более 120-ти душ обоего пола. Все домохозяева деревни Слободы Тимошкинской действительно потомки переселившихся семей».

В. Т. Попов сообщает рассказы и о других исторических фактах, касающихся легендарной личности Ермака. Так, еще в 1864 году хранилась у дьякона Иасафа Тихомирова, того же сельского общества, «старинная рукопись о Ермаке». Следы ее утеряны.

Как же попал Ермак Тимофеевич к известным уже в то время промышленникам Соли Вычегодской Строгановым и был нанят ими для защиты их сибирских владений от набегов татарских отрядов хана Кучума?

Дело в том, что под Тотьмой издавна существуют соляные варницы, среди которых были варницы, принадлежавшие в XVI веке тоже Строгановым — родственникам сольвычегодских. Поэтому «весьма возможно, что они, зная лично Ермака, его отвагу и удаль, посоветовали ему отправиться когда-либо в Сольвычегодск к знаменитым родственникам».

В то самое время, когда были сделаны все эти записи о Ермаке, т. е. в самом конце прошлого века, в Тотьме, в доме потомков знаменитого тотьмича И. А. Кускова, хранился «весьма древний на холсте писанный масляными красками портрет с надписью сбоку: „Ермак Тимофеевич“. Портрет, по преданию, принадлежал проживавшему долгое время в Сибири и Америке предку Кусковых И. А. Кускову, умершему в Тотьме тому 75 лет, именно в 1823 году. Ермак изображен на портрете в среднем возрасте, с небольшими усами и бородой, с копьем в руке, не в виде вооруженного русского воина XVI века, а в шляпе с перьями и в одежде вроде кафтана. Один из священников г. Тотьмы Александр Миролюбов удостоверяет, что точно такой же, как у Кусковых, портрет Ермака с надписью он видел назад тому около сорока лет в г. Вологде, в доме священника Сперанцева».

И, наконец, последнее, что, по мнению автора, представляет интерес, — вера местных жителей в то, что Ермак их земляк.

«Так, например, — пишет В. Т. Попов, — я имел случай говорить об этом в нынешнем году с одним престарелым неграмотным крестьянином Вожбальского общества, и на вопрос мой, в какое время жил у них Ермак, старик ответил: при царе Грозном, а на другой вопрос: что же Ермак сделал особенное, я получил ответ, что Ермак завоевал Сибирь…»

Такая вот легенда. Согласимся, что в ней нет ничего неправдоподобного: ведь Вологодская земля славна многими именами землепроходцев, которые вскоре после Ермака от берегов Сухоны и Северной Двины прошли через всю Сибирь до Тихого океана и американского берега.

Среди этих «колумбов русских» устюжанин Семен Дежнев, открывший пролив между Азией и Америкой.

Его земляк Ерофей Хабаров первым в Ленском крае на берегах Киренги занимался хлебопашеством и добычей соли в устье Куты, а потом первым же открыл путь на Амур и составил описание Амурского края.

Владимир Атласов, из того же Великого Устюга, первым описал Камчатку. От него узнали русские люди о неведомых ранее Аляске, Курильских островах и Японии.

Первым открыл Алеутские острова устюжанин Михаил Неводчиков, а устюжанин же Василий Шилов те острова описал.

Тотьмич Иван Кусков основал в Калифорнии на тихоокеанском берегу русское поселение форт Росс.

А Василий Поярков, Федот Попов, Михайло Стадухин, Василий Гусельников по прозвищу Скорая Запись… Да разве всех перечислишь?

Так не вологжанин ли и Ермак Тимофеевич?.. А что?

Очень даже может быть!

Строптивые кадниковцы

Владетельница престола российского императрица Екатерина Вторая, для лучшего управления своими подданными решила провести большую реформу.

Для сего великого дела под ее руководством был разработан и ею утвержден законодательный акт — «Учреждение для управления губерний Всероссийской империи».

Указ императрицы был длинен: первые двадцать восемь глав его она утвердила 7 ноября 1775 года, а последние три главы — четвертого января 1780 года. Но в то же время указ был и короток: многим российским селам и посадам приказано быть городами.

В том же 1780 году января 25 дня дан был Сенату именной ее величества указ «Об учреждении Вологодской губернии и о переименовании некоторых селений городами».

Сим указом учреждалось обширное Вологодское наместничество из трех провинций или областей: Вологодской, Великоустюгской и Архангельской. Приказывалось «все сии области составить из следующих городов и их уездами, а именно: к Вологодской принадлежать будут 5 городов: Вологда, Тотьма, Вельск, Грязовец и Кадников… Вследствие чего все те селения, в коих городам быть назначено, переименовать городами и все города учредить…»

Одним из новых городов под Вологдой учреждался Кадников. В ту пору стояли на том месте, как говорят исторические источники, две деревеньки: Борисово и Кадниково. Борисово сгорело, а деревне Кадниково и надлежало по высочайшему указу императрицы стать городом.

Как и положено в таких случаях, направлен был из губернской Вологды в новый город свой городничий, построена тюрьма и присутственные места для чиновного люда. Даже свой воинский гарнизон образовался из двадцати трех солдат с гарнизонным начальником.

Тем же указом утверждался и герб города, на котором изображена была «Кадка, наполненная смолою, в серебряном поле, означающая имя сего города; а наполнена смолою для того, что жители сего города и всего уезда оною производят знатный торг».

Словом, все было в городе Кадникове. Не было только самого главного: городских жителей.

А случилось вот что.

Крестьяне деревни Кадниково и близлежащих деревень давно знали по слухам, что на их месте жительства учреждается город: не зря строили в деревне присутственные места и острожную избу. Знали, с тревогой ждали этого события и боялись.

Как исконные земледельцы, они хотели жить по своей воле и боялись, что их оторвут от земли и заставят заниматься непривычными для них городскими делами.

Поэтому когда городничий Кехлер собрал через старост всех жителей на мирской сход и зачитал указ императрицы, толпа кадниковских крестьян ответила ему долгим молчанием. А когда городничий объявил, что в городе надлежит быть магистрату, а в него надо выбирать бургомистров и ратманов, то мужики и вовсе духом упали. Городничий сам немец и слова какие-то немецкие говорит, совсем непривычные для русского деревенского слуха.

Но стоило Кехлеру предложить собравшимся заходить в казенный дом и записываться в городских жителей, то мужики в толпе вдруг зароптали.

Из толпы послышались крики:

— Не надо нам ничего!

— Хотим жить по старине!

— На земле хотим жить!

— Как деды и прадеды!

— Мещанами быть не хотим!

Как ни увещевал собравшихся городничий, а кадниковцы не желали становиться горожанами и записываться в мещанство. Народ с городской площади стал расходиться и вскоре на высоком крыльце дома присутственных мест остался один городничий Кехлер с немногими чиновниками.

Это был явный непорядок. А поскольку тем же законом о губерниях в отдельной статье «О городничем…» ему предписывалось «отправлять должность свою с непоколебимою верностью к службе императорского величества, с доброхотством и человеколюбием, с осторожною кротостью, без ослабления во всех делах и с непрестанным бдением, дабы установленный порядок всеми и каждым в городе сохранен был в целости», то на другой день в наместническое правление полетел рапорт, в котором городничий подробно рассказал о случившемся в его городе неповиновении кадниковцев.

В свою очередь и крестьяне свой мирской приговор в совестный суд подали, а тот рапортовал в Вологду, «что по неимению в городе Кадникове купечества, совестного суда судье, равно же и мещанам к выбору и баллотированию приступить не можно; что же касается до записи вновь определенного мещанства в купечество, то по неимению в Кадникове и в прочих селениях капитальных и прожиточных людей, в купечество к записке охочих не оказалось; сверх же того, если у них повелено будет отрешить хлебопашество, то и мещанской должности по недостатку их имущества нести они будут не в состоянии…»

Дело о неповиновении кадниковцев указу императрицы тянулось долго и разбиралось на специальном заседании Вологодского наместнического правления 10 июня 1781 года.

Решением правления прежние указы подтверждались и предписывались к непременному исполнению. Тем же решением в город Кадников направлен был председатель губернского магистрата князь Урусов с тем, чтобы он «по прибытии в Кадников, собрав всех записывающихся в купечество и мещанство обывателей обще с тамошним городничим вразумил их, что учреждение магистрата есть такое благо, которым ее императорское величество соизволяет утвердить на всегдашнюю их пользу, что сообразуясь сему высочайшему соизволению предписанное число членов во присутствии его выбрали немедленно… Если же паче чаяния (чего, однако-ж, правление никак не ожидает) и за сим окажутся они неисполненными, то объявить им, что за столь дерзновенный их поступок, не соответствующий монаршему соизволению, приведены они будут к повиновению строгостью закона».

12 июня 1781 года князь Урусов был уже в Кадникове и сразу же приступил к исполнению порученного ему дела, где уговорами и посулами, а где и «задерживанием под стражею». В своем докладе наместническому правлению князь сообщал, что «крестьяне Кадникова и приписанных к нему с. Среднего погоста, Борисовского, Заречья, Фаломеева, Исаковского, Чурилова, Лысьей Горы, Даниловского…, раскаясь в прежнем своем ослушании пришли в повиновение и объявили свое желание быть в кадниковском мещанстве».

Прошли выборы и в городской магистрат, бургомистрами которого стали Иван Григорьев и Иван Иванов, а ратманами бывшие судьи совестного суда Иван Сидоров, Иван Иванов да Сергей Борисов и Яков Егоров.

Победой кадниковцев в этом деле можно считать оставление за ними общинной пахотной земли и выгонов.

Но все же не все кадниковцы поддались на уговоры губернского и местного начальства. Так, в селе Степановском записался в мещане один лишь староста. «Прочие с. Степановского и д. Тенкова, — пишет в своем рапорте князь Урусов, — по многим моим увещеваниям и задерживанием под стражею от прежнего своего ослушания не отвратились, а явились и ныне ослушными с тем объявлением, что они недовольны и к выбору судей не приступают и в мещанах быть не соглашаются».

Убежище Москвы

В первой половине сентября 1812 года в Вологду пришло известие о вступлении французских войск в Москву. К этому времени город был уже заполнен тысячами беженцев из разных губерний России.

Будущий декабрист Дмитрий Завалишин в своих воспоминаниях так писал о пребывании в Вологде в 1812 году (ему было тогда около десяти лет):

«Вологду мы нашли набитую уже битком приезжими, удалившимися из губерний, ближайших к Москве и Петербургу… Живо помню и до сих пор глубоко поражавшие меня сцены у церкви Спаса Обыденного… Помню очень хорошо, что всегда не только сама церковь, но и вся площадь перед нею бывали сплошь набиты народом и там, при совершении ежедневного молебствия об избавлении от врагов, вид коленопреклоненного, оглашающего площадь рыданиями народа производил на меня потрясающее, никогда не изгладимое впечатление.

Общее отчаяние после взятия Москвы было тем сильнее, что никому уже не доверяли: везде видели несомненные доказательства измены, приводя даже слова, будто бы сказанные самим Бонапартом, что у русских стены (народ) крепки, да столбы (вожди) слабы…»

Из московских знаменитостей в Вологде пережидали военную грозу поэты князь П. А. Вяземский, Ю. А. Нелединский-Мелецкий, профессор Московского университета Христиан Шлецер и знаменитый врач Рихтер.

П. А. Вяземский вел из Вологды обширную переписку, и по ней мы можем сейчас представить себе жизнь Вологды того времени.

К. Н. Батюшков писал Вяземскому в свой родной город из Нижнего Новгорода, куда привез из Москвы свою тетушку Екатерину Федоровну Муравьеву: «Я обрадовался твоему письму, как самому тебе. От Карамзиных узнал, что ты поехал в Вологду… Познакомься с моим зятем и полюби его: он добрый человек и меня любит, как брата».

Речь здесь идет о Павле Алексеевиче Шипилове, который был женат на сестре Батюшкова Елизавете Николаевне.

«Мы скоро познакомились и сблизились с ним и сестрами Батюшкова», — вспоминал потом Вяземский, который так объяснял свой приезд в Вологду: «Выбор мой пал на этот город потому, что в Вологду ехал наш знакомый знаменитый московский врач и акушер Рихтер. Жена моя была беременна первым своим ребенком и вскоре должна была родить. В ожидании родов ее Рихтер просиживал у нас целые часы и в комнате перед спальней ее писал известное свое сочинение о медицине в России („История медицины в России“)».

О том, что первый сын П. А. Вяземского родился в Вологде, мы узнаем из письма к нему известного русского историка и писателя Н. М. Карамзина от 16 октября 1812 года:

«Любезнейший князь и княгиня! От глубины сердца радуюсь и поздравляю вас с рождением любезного сына… Вот новый источник сладчайших удовольствий здешней жизни. Рождение вашего Андрюшки останется навсегда памятным… Дай бог, чтобы родильница и рожденный были совершенно здоровы и чтобы Вологда впоследствии времени не напоминала вам ничего, кроме приятного!..»

В те годы жили в Вологде и свои знаменитости. Так архиепископом Вологодским был в то время известный писатель, автор «Словаря русских писателей», философ и историк, друг Державина Евгений Болховитинов. Это ему посвятил Гаврила Романович свое знаменитое стихотворение «Евгению. Жизнь звонская».

Губернским прокуратором служил тогда в Вологде известный поэт и переводчик, издававший в свое время в Петербурге журнал «Любитель словесности» Николай Федорович Остолопов. Он был также дружен с Державиным, которому посвятил еще в 1803 году написанную и изданную в Петербурге повесть «Евгения или нынешнее воспитание».

В интересных беседах с ними часто и проводил время Вяземский. Вспоминая их, Петр Андреевич рассказывал, как однажды он прочитал Остолопову письмо своего друга А. И. Тургенева, в котором было какое-то «счастливое и пророческое выражение». Вологодский поэт сразу же написал свое стихотворение, закончив его так:

«Нам зарево Москвы

Осветит путь к Парижу».

«Таким образом, — писал Вяземский, — в нашем вологодском захолустье выведен был ясно и непогрешительно вопрос, который в то время мог казаться еще весьма сомнительным и в глазах отважнейших полководцев и в глазах дальновидных политиков. Недаром говорят, что поэт есть вещий. Мог ли Наполеон вообразить, что он имел в Остолопове своего злого вещего и что отречение, подписанное им в Фонтенбло в 1814 году было еще в 1812 году дело уже предрешенное губернским прокурором в Вологде».

Осенью 1812 года в Вологду начали прибывать и пленные французы. «В прогулках моих по Вологде, — вспоминает Вяземский, — встречал я часто пленных французов в самом жалком и бедственном виде. Зима была жестокая, а одежда и обувь их были совершенно летние. Сострадая к их положению, я открыл подписку для сбора некоторой суммы денег на покупку им тулупов, теплых рукавиц, валенок и проч. Я очень был рад тому, что русские штыки, русские пушки и русские морозы истребляют на русской земле вооруженных французов. Но, следуя русской пословице, так хорошо выражающей русское чувство: „лежачего не бьют“, я не видел патриотической потребности и обязанности добивать и домаривать обезоруженных французов, находившихся в плену под крепким караулом. Несчастным была оказана посильная помощь. Вследствие того и познакомился я с некоторыми французскими офицерами, приходившими ко мне с выражением своей признательности».

Об этом же пишет и вологодский историк Фортунатов: «В Вологду в то время приходила почта раз в неделю. С лихорадочным нетерпением ожидали все получения газет и вестей из Петербурга. Покойный отец мой рассказывал, что каждый почтовый день стояла куча народа около лавки купца Коровникова, получавшего газеты. В числе слушателей были и пленные французы, коченевшие от русского мороза. Отцу моему, возвращавшемуся из гимназии мимо этой лавки, не раз приходилось переводить для французов газетные известия о бегстве Наполеона из России».

Но Вологда в 1812 году была не только убежищем для людей. Сюда тогда же, как сообщает тот же Ф. Фортунатов, «привезена была из Москвы святыня: патриаршая, соборная, Троицко-Лаврская и некоторых других монастырей ризницы с патриаршей библиотекой, делами московской консистории и синодальной конторы».

Все эти московские ценности были помещены в одной из церквей Спасо-Прилуцкого монастыря и хранились там «в течение с лишком двух месяцев, с 3 октября до 12 декабря».

Об этом еще в 60-х годах прошлого века напоминали некоторые детали. Так, однажды, во время ремонта келий, где жили «лица, доставившие в Прилуцкий монастырь Московскую святыню», были найдены стихи, написанные карандашом на оконном косяке. Их автор — угрешский игумен Павел писал:

В то время, в грозную для церкви ту годину

Как новый Юлиан в надменности своей,

Безбожною рукой коснулся алтарей,

(Разбойник, взяв царя подложную личину).

Как сорван крест Христов с Ивановской главы,

Как града жители от буйств врага страдали,

(Их крыло рубище — тирана вечный стыд)

В то время в сих стенах спокойно пребывали

Игумен и архимандрит.

Один — монастыря угрешского Николы,

Другой святителя, что в Греции глаголы

В железные сердца златые изливал

И Златоустом свет которого назвал.

О, адских замыслов коварный исполнитель!

Прерви змеиный тон парижанин Лессепс.

Нас гласом матерним Москва к себе зовет,

Прости, священная обитель!

Как ты покоила, как ты хранила нас,

Так да покоит Бог тебя на всякий час.

Еще одно свидетельство этой истории находилось на крыше келий, где стояли три урны с цветами, а «в средней из них изображение всевидящего ока среди цветов с подписью „1812 год“», а под годом двустишие:

«Безбедно Бог меня в сей лютый год хранил

Москве рассеянной убежищем я был».

Сольвычегодский левша

Вот уже более сотни лет на Руси «левшой» зовут всякого, кто в ремесле своем выделяется особо тонкой и хитроумной работой, кто способен удивлять людей и творить зримое чудо. А повелось так с того времени, когда русский писатель Николай Семенович Лесков сочинил «Сказ о тульском Левше и о стальной блохе».

Опубликовав впервые свой «Сказ» в октябрьском номере журнала «Русь» за 1881 год, Лесков объяснил его появление некой легендой, будто бы услышанной им самим на одном из оружейных заводов. Первую публикацию писатель сопроводил подзаголовком — «Цеховая легенда».

Как водится, некоторые тогдашние критики приняли в штыки необычное произведение Лескова и обвинили его в непомерном воспевании «квасного» патриотизма и восхвалении русских умельцев. Создание «Сказа» в статьях критиков сводилось лишь к обычной переделке давно известной легенды.

Дело дошло до того, что писателю пришлось выступать в газете «Новое время» с разъяснением, в котором автор «Левши» писал: «Все, что есть чисто народного в „Сказе о тульском Левше и о стальной блохе“, заключается в следующей шутке или прибаутке: „Англичане из стали блоху сделали, а наши туляки ее подковали, да им назад отослали“. Более ничего нет „о блохе“, а о „левше“, как о герое всей истории ее и выразителе русского народа нет никаких народных сказов, и я считаю невозможным, что об нем кто-нибудь „давно слышал“, потому что — приходится признаться — я весь этот рассказ сочинил в мае прошлого года и левша есть лицо, мною выдуманное. Что же касается самой подкованной туляками английской блохи, то это совсем не легенда, а коротенькая шутка или прибаутка».

По воспоминаниям же сына писателя Лесков еще за три года до написания «Сказа» искал тех, кто мог знать «легенду о блохе», но найти таких людей не смог. Писатель побывал летом 1878 года даже в Сестрорецке под Петербургом, где на оружейном заводе жили выходцы из Тулы, но и среди них легенды никто не знал.

«Так к великому огорчению писателя, — вспоминает А. Н. Лесков, — с каким запасом сведений о „легенде“ приехал он в оружейный поселок весной, с таким и уехал осенью».

Николай Семенович Лесков был совершенно прав, когда говорил, что толчком к написании «Сказа» послужила известная ему русская поговорка. В свою же очередь поговорка сложилась на реальной основе. Ее, этой основы, просто не могло не быть, ибо в любом уголке русской земли и во все времена жили народные умельцы-мастера.

К сожалению, однако, писатель не знал о том, что за сорок лет до его работы над «Сказом» известный русский историк Михаил Петрович Погодин написал об одном из таких мастеров в своем дневнике, опубликованном в восьмом номере издаваемого им же журнала «Москвитянин» за 1842 год.

Дело в том, что профессор истории Московского университета М. П. Погодин, путешествуя летом 1841 года по северу России, в августе приехал в Вологду. В один из тех дней историк был с визитом у профессора философии вологодской духовной семинарии П. И. Савваитова, о чем в дневнике оставил такую запись:

«Августа, 21… Был у г. Савваитова… Увидел микроскопические замочки с ключами сольвычегодского мастера Юницына, который продавал их сперва по гривеннику, потом по рублю и, наконец, по пяти рублей. Есть цепочка из них, где у каждого замочка свой ключик, не подходящий к другим. У мастера блоха привязана на цепь за ногу, однакожь не мешающую ей прыгать. Какова же должна быть тонкость железного волоска и способность русского человека, который все эти чудеса производит с помощью одного напилка. Поверить трудно».

В 1868 году «Вологодские епархиальные ведомости» перепечатали выдержки из дневника М. П. Погодина, дополнив рассказ историка своим примечанием о том, что за много лет до него о микроскопических замочках и других изделиях северных кудесников было напечатано в книжке, выпущенной типографией Московского университета в 1814 году под названием: «Записки, веденные по топографо-исторической части учителем Сольвычегодского уездного училища Протопоповым в первую и последнюю половину 1813 года».

А написано там вот что: «В двух верстах от Сольвычегодска один крестьянин довел себя в сем слесарном искусстве до значительной степени: работает замки, утюги и прочие железные вещи с искусством, мало уступающим тульским. Здешнего же уезда в Кивокурской волости расстоянием от города в 160 верстах работают замочки по 96 в золотник и более, и стенные часы также с хорошим искусством».

Как же малы были замочки, если в старинной русской мере — золотнике — чуть более четырех граммов веса! Нет ничего удивительного в том, что такие мастера могли и блоху подковать.

Заметим также, что по времени рассказанные истории совпадают с хронологическими рамками «Сказа». В одно и то же время жили мастера из «Сказа» и их прототипы, а в далеком Сольвычегодске Вологодской губернии хорошо знали о тульских умельцах. Не тогда ли и родилась та самая поговорка, вдохновившая писателя Лескова на создание своей легенды?

Да, «Сказ о тульском Левше и о стальной блохе» — это легенда. Только не пересказанная Лесковым, а им самим созданная. Тонким писательским чутьем или каким-то внутренним зрением увидел Николай Семенович Лесков, что прибаутка о тульских мастерах-кудесниках сложилась неспроста, что живут такие люди по всей русской земле. Вот и родился «Сказ» о русском характере, о доблести и бескорыстии русской души, о славе умельцев за рубежами России и их скромности.

А подлинное имя одного из чудесников того времени нам теперь известно: мастер Юницын — сольвычегодский Левша.

Памятная история

6 июня 1880 года в царствующем и преименитом граде Москве — древней столице российского государства свершилось знаменательное событие. На площади у Страстного монастыря благодарные потомки открыли памятник Александру Сергеевичу Пушкину. Памятник был воистину всенародным: деньги на его сооружение — сто шесть тысяч пятьсот семьдесят пять рублей и десять копеек — собирали по подписке по всей России. И с той поры вот уже вторую сотню лет к памятнику Пушкину, изваял который русский же скульптор Александр Михайлович Опекушин, не зарастает «народная тропа».

Таким же памятником признательности и тогда же мог бы стать монумент еще одному российскому поэту — другу и учителю Пушкина Константину Николаевичу Батюшкову.

В те же самые восьмидесятые годы того века, когда в Вологде торжественно отмечали столетний юбилей великого земляка, впервые была высказана мысль о памятнике Батюшкову в речи тогдашнего предводителя дворянства Д. В. Волоцкого, который заявил, «что будет возбуждено ходатайство перед правительством об открытии повсеместной по России подписки на сооружение памятника К. Н. Батюшкову в родном его городе Вологде… в Александровском сквере».

Речь Д. В. Волоцкого и в наши дни прозвучала бы достойно, ибо и через сто лет, минувших с того дня, слова его современны.

«Батюшков, — сказал Волоцкой, — в поэзии был учителем Пушкина. Уже одним этим он оказал несомненную услугу литературе и имеет, конечно, полное право на внимание и уважение со стороны своих соотечественников, а тем более сограждан. Я вполне уверен, что интересы просвещения дороги каждому из нас, близки и памятны, поэтому должны быть и те люди, которые своими творениями способствовали развитию в обществе высших сил ума, благороднейших стремлений человеческого сердца и указывали лучшие идеалы жизни.

Памятники таким прославленным людям родины вместе с памятниками славы народной, возбуждая высокие чувства патриотизма, служат выражением народного самосознания и вместе с тем указывают на связь прошедшего с настоящим, отживших поколений с грядущим. Честь и слава страны требует от потомства признательности и уважения к заслугам своих знаменитых сограждан. Эта мысль во всех странах Европы давно уже вошла в сознание образованных классов общества. Подтверждением ее у нас в России служат памятники Ломоносову, Державину, Карамзину, Кольцову, Пушкину, воздвигнутые в местах их родины… Мне кажется, что и от нас долг требует позаботиться о сооружении подобного памятника родному нашему поэту К. Н. Батюшкову.

Такой памятник, поставленный на видном месте города, будет постоянно напоминать каждому вологжанину, что и среди нас были достойные люди, заслуги которых ценит признательное потомство, а эта мысль способна незаметным образом укрепить в человеке сознание своих гражданских обязанностей и вызвать стремление к полезному и честному труду на благо своей родины».

Вологодское земство тогда же, в 1887 году, одобрило предложение о сооружении памятника Батюшкову, но дальше этого дело тогда почему-то не пошло. Учреждена была лишь при Вологодской классической гимназии стипендия имени поэта.

Потом о памятнике совсем забыли, а в нынешнем веке вспомнили только в шестидесятые годы, когда готовились в Вологде отмечать 175-летие великого земляка. Молодая, ей исполнилось всего полгода, вологодская писательская организация на своем собрании 24 января 1962 года подготовила предложения для властей города и области по празднованию юбилея поэта, одним из которых рекомендовалось «провести конкурс или поручить лучшему вологодскому скульптору А. Щепелкину разработать проект памятника К. Н. Батюшкову и просить Совет Министров РСФСР разрешить поставить такой памятник в Вологде».

По каким-то причинам, теперь нам неведомым, эта благородная мысль писателей-вологжан, так ясно опять прозвучавшая, в дело не обратилась. Хотя скульптор из Череповца А. Щепелкин проект памятника разработал, а снимок эскиза его был даже опубликован в молодежной газете «Вологодский комсомолец» в 1966 году. Поэт был изображен скульптором сидящим с раскрытой книгой на коленях.

Далее этого дело не пошло, но мысль жила, и о памятнике поэту заговорили вновь в конце семидесятых годов. По просьбе вологжан московский скульптор Вячеслав Клыков разработал новый проект памятника К. Н. Батюшкову, а в 1980 году этот проект был принят художественным советом министерства культуры России. Но еще семь лет понадобилось, чтобы памятник Константину Николаевичу Батюшкову встал в его родном городе на берегу реки Вологды у Соборной горки — любимом некогда месте его прогулок.

А случилось это событие 28 мая 1987 года в 200-летнюю годовщину поэта. Вологда наконец-то отдала свой долг великому сыну, завершив в этот майский день столетнюю историю создания ему бронзового монумента.

Сам памятник необычен и нетрадиционен для поэтических композиций: Константин Батюшков стоит, держа в поводу своего боевого коня. Будто возвратившись на родную землю после скитаний и боевых походов, решил он отдохнуть от многотрудных дел. Да так оно и было в его беспокойной и непоседливой жизни. Недаром тетушка поэта Екатерина Федоровна Муравьева называла племянника «кочующим калмыком».

У поэта-воина было за плечами три войны, бои и ранения. И все эти годы рядом верный друг его — боевой конь, как и теперь, в бронзе. Не тот ли самый, что вывез его однажды ночью от бивака французов и тем спас ему жизнь?

Куда бы ни заносила Батюшкова судьба, он помнил родные края и мечтал о встрече с родиной. А в одном из стихотворений 1814 года так писал поэт:

…Отдайте ж мне мою свободу!

Отдайте край отцов,

Отчизны вьюги, непогоду,

На родине мой кров,

Покрытый в зиму ярким снегом!

Ах! дайте мне коня;

Туда помчит он быстрым бегом

И день и ночь меня!

На родину, в сей терем древний,

Где ждет меня краса,

И под окном в часы вечерни

Глядит на небеса;

О друге тайно помышляет…

Иль робкою рукой

Коня ретивого ласкает.

Тебя, соратник мой!

У подножья памятника бронзовые слова: «Батюшкову от благодарных потомков». Да, именно так, лаконично, просто и емко. Ибо сей памятник не только от нынешних вологжан, но и от тех потомков, кто сто лет назад задумал увековечить Батюшкова в бронзе. Да, именно так: от всех благодарных потомков!

Вот она — «связь прошедшего с настоящим», а нынешнего времени с будущим!

Уместны были бы на памятнике и гениальные строки поэта:

О, память сердца! Ты сильней

Рассудка памяти печальной

И часто сладостью своей

Меня в стране пленяешь дальной.

С «памятью сердца» — благодарностью к людям и родине жил поэт и завещал каждому из нас хранить ее в душе своей. И этот бронзовый памятник поэту есть память сердца его благодарных потомков!

Тайна Соборной горы

В любом городе, малом или великом, есть место, которое знает любой житель, а при упоминании о нем в памяти непременно возникнет и сам образ города.

Таким именно местом для каждого вологжанина была и есть Соборная горка — часть крутого правого берега реки Вологды против Софийского собора, «от безымянного ручья, протекающего через архиерейский сад до так называемого Соборного моста через реку Вологду». Так обозначил горку вологодский историк прошлого века Н. И. Суворов. Мост, о котором он упоминает, существовал в прежнее время, и въезд на него был у теперешнего памятника поэту Константину Батюшкову, что стоит по другую сторону бывшего въезда на так называемой «известковой горе», возле бывшей когда-то церкви Николая Чудотворца, а в 1869 году переосвященной в храм Александра Невского «в память чудесного спасения жизни» российского императора Александра Второго от первого на него покушения в 1866 году.

Сама же Соборная гора получила свое название по храму Софии, начатому в 1568 году повелением Ивана Грозного и под его присмотром строящегося почти три года, до самого отъезда царя из Вологды. С тех пор для многих поколений вологжан Соборная горка стала вместе с храмом Софии символом Вологды и местом отдыха горожан. Любому гостю в старину показывали ее как достопримечательность губернского города. Здесь любил бывать во время своих прогулок живший неподалеку Константин Николаевич Батюшков.

А по воспоминаниям Варлама Шаламова, жившего в доме у храма Софии, в начале нынешнего века Соборная горка называлась еще и «шаламовской». И связано это было с его братом Сергеем, который являлся «главным организатором знаменитого в Вологде народного катания — ледяной горки с высокой Соборной горы, где сани взлетали на противоположный берег реки… Гору открывали к Рождеству для катания всего города, а таяла она в марте».

Но Соборная гора не всегда была только местом народных гуляний и увеселений с прекрасным видом на заречную часть города. В ее «биографии» есть очень интересная страница, связанная с одной местной легендой, начало которой положено еще в XVII веке. Вокруг этой легенды разгорелись споры в печати в начале прошлого века, приведшие к неоднократным археологическим раскопкам Соборной горы.

А началось все с того, что в одиннадцатом номере журнала «Северный вестник» за 1804 год появилась статья некоего Флёрова, который утверждал, что Соборная гора «не есть гора естественная, но каменное снаружи, округлое наподобие горы здание».

Автор пишет, что гору в середине XVIII века «разламывали» и нашли там сводистые пещеры с железными дверями и «такими крепкими, что не могли их разломать». За этими дверями, «испытатели слышали шум и, приняв пещеры за „пещеры ада“, прекратили раскопки. Еще, рассказывает автор, в горе у самой реки Вологды нашли будто бы „узкий проход с каменною лестницей, нисходящей к реке и простирающейся, по рассказам, до Прилуцкого монастыря“».

Заканчивает свой рассказ Флёров так: «…говорят, что гора сия и проход сделаны для отвращения грабежа и убийств, разорявших Россию литовцев (поляков). Однако целость горы и внутренних ее укреплений подают повод догадаться, что литовцы не проницали в оную и что нечто неизвестное скрывается в оной доселе и, вероятно, имение несчастных вологжан, погибших от литовцев».

В 1813 году журнал «Вестник Европы» перепечатал эту статью и вместе с нею поместил ответ на нее митрополита киевского Евгения, бывшего вологодского епископа, который опровергает рассказ Флёрова.

Митрополит Евгений (Болховитинов) писал, что Соборная гора была раскопана еще в середине XVII века, так как по архивным документам было известно, что в царствование Алексея Михайловича раскапывали погреба в горке и нашли в кладовых «несколько серебра». Но не ясно было происхождение здания, остатки которого находились в горе. Историк П. Б. Иноходцев сделал предположение, что Иван Грозный одновременно с Софийским собором начал строить для себя каменный дворец вместо деревянного. Но, пишет автор опровержения, деревянный дворец Ивана Грозного находился ниже по реке Вологде, у Покровской церкви, которая в старых документах называлась «что у государя на сенях», и выдвигает свою догадку, что «дом сей должен был для архиерея к новостроящемуся собору…»

В 1823 году Соборную гору, представляющую собой пустырь, изрытый ямами, стали благоустраивать под сад. Но тайна горы все продолжала беспокоить умы историков и археологов. И вот летом 1866 года по инициативе археологического общества на Соборной горе начались новые раскопки. Руководил ими «штабс-капитан З.», как называют его «Вологодские епархиальные ведомости».

В течение двух недель десять рабочих рыли Соборную гору «в разных местах и направлениях». Особое внимание обращалось на ту часть горы, где она обрывалась к реке и где в двух саженях от поверхности было обнаружено «устье кирпичной трубы, идущей горизонтально куда-то во внутренность горы к Софийскому собору». Труба была положена на деревянный настил и обернута берестой. Стали искать начало трубы, и в трех саженях от берега вырыли яму. На глубине двух саженей обнаружили трубообразную пустоту, но она вела не к собору, а в другую сторону — к архиерейскому саду.

Больше в этой части Соборной горы не копали, а перешли на южную сторону, где еще в 1859 году при копке канавы видели две кирпичные «пещеры» со сводами и дверью. Но и здесь ничего не было найдено, кроме следов какого-то фундамента на дубовых сваях. «Вообще, — сообщает газета, — скудость средств, которыми мог располагать при своих работах штаб-капитан З., не позволила произвести исследования в значительных размерах, а потому и результаты работ оказались неудовлетворительными».

И тайна Соборной горы осталась нераскрытой.

Так что же все-таки это за «пещеры» со сводами и железными дверями? Что это за кирпичное здание, построенное внутри горы, на одной стене которого самодеятельные археологи прошлого видели «четвероугольное по аршину в обе стороны окно с железною решеткою, на другой стене, обращенной ко внутренности горы, полукруглое углубление — как бы закладенную кирпичом дверь»?

Версий разгадки тайны Соборной горы предложено несколько. А что, если выдвинуть еще одну догадку.

Не связана ли сия тайна с пропавшей библиотекой Ивана Грозного, которую ищут почти триста лет? А вдруг она там, в Соборной горе, и спрятана?

Ничего фантастического, неправдоподобного в этом нет, если внимательно разобраться. Давайте попробуем…

…К нашим северным краям отношение Грозного было особое. Кирилло-Белозерский монастырь царь считал едва ли не родным: ведь именно после поездки сюда на богомолье у бездетного великого князя Василия III и его жены Елены Глинской (правда, спустя два года) родился он — Иван.

…К 1566 году кровавый террор опричников вызвал ненависть многих бояр и служилых людей. Русское государство разделилось на «земщину» и «опричнину». Граница раздела проходила, можно сказать, по самому Кремлю. Дело дошло до того, что царь не жил в своих кремлевских покоях, а выстроил дворец на крутом берегу Неглинной. Опричной же столицей была подмосковная Александровская слобода. Но и тут Грозный не чувствовал себя в безопасности, боясь за личную жизнь и судьбу своих близких. Вот поэтому он и решает перенести столицу опричнины в северный город Вологду. Именно центром опричнины предстояло быть Вологде, а не стольным градом всея Руси, как считают многие до сего времени.

Еще до отъезда на север царь имел беседу с английским послом Дженкинсоном, которому высказал свою тайную мысль о возможности его побега в Англию, и просил у королевы, через ее посла, убежища для всей царской семьи.

Вот как об этом писал в середине семнадцатого века французский врач и путешественник Пьер-Мартин де Ламартиньер в своей книге «Путешествие в северные страны»: «Царь питал уважение и такое особенное расположение к королеве Елизавете, что не упускал ни одного случая засвидетельствовать ей это. Полагают, что он даже хотел на ней жениться, и что когда он приказал укрепить Вологду и свез туда свои сокровища, у него было намерение — искать убежище в Англии, если бы обстоятельства довели его до последней крайности».

Заметим также, что путь в «туманный Альбион» из Москвы проходил через Вологду. Именно по нему ходил вологодский купец Осип Непея — первый русский посол в Англию — еще десять лет назад, в 1556 году посланный Иваном Грозным к владевшей тогда английским троном королеве Марии Тюдор для завязи торговых отношений. Правда, если не считать поездки русских послов Василия III, в 1524 году побывавших в Англии. Но они были там проездом, направляясь в Испанию, к императору Священной Римской империи Карлу V.

Историки отмечают еще одно загадочное событие тех времен: в Вологде Иван Грозный построил несколько морских судов.

«Тысячи вологжан любовались большими кораблями, красовавшимися на реке против города, — замечает в своей книге „Земной круг“ известный русский историк, писатель и исследователь Сергей Николаевич Марков. — Изображения единорогов, слонов, драконов и львов, сверкая золотом и серебром, украшали эти дотоле невиданные отечественные морские корабли».

Для чего же строил Иван Грозный морские суда в Вологде? Ясно, что для плавания по морю. Но вот куда? Точного ответа на этот вопрос нет и сегодня.

Некоторые историки считают, что на этих морских судах царь намеревался плыть в Англию. С. Н. Марков полагает, что корабли были предназначены для плавания на восток, для отыскания морского пути в Китай, ибо «в царствование Ивана Грозного русские открыватели проникали на рубеж Ледовитого и Теплого морей и достигали не только Чукотки и Камчатки, но даже берегов Северной Америки.»

Как бы там ни было, а почти три года жил Иван Грозный в Вологде, лично руководя строительством крепости и собора, который воздвигался по образцу главного великокняжеского храма Московского Кремля — Святого Успенья. Так он поначалу и назывался, до тех пор, пока уже после смерти царя Ивана в 1588 году не был освящен и наречен Софийским — во имя Святой Софии.

Не в ту ли пору рядом с храмом приказал Иван Грозный построить подземное здание для хранения свезенных в Вологду сокровищ, и в их числе, возможно, библиотеки, которые хранил в двухстах тридцати одном сундуке и коробе? Так могло быть.

Не доведя до конца строительство собора, Грозный внезапно покидает Вологду в 1570 году. Народная молва объясняет отъезд царя тем, что в новостроящемся храме ему на голову упала «плинфа красная». Это, якобы, разгневало царя, и он уехал в Москву. На самом же деле Иван Грозный отбыл из Вологды, когда получил тайное известие о новом боярском заговоре в столице, нити которого вели в Польшу. Получив донесение о поимке королевского лазутчика, Иван Грозный и выехал срочно в Москву.

Взял ли с собой Иван Васильевич привезенные в Вологду сокровища? Без сомнения, какие-то увез. Ибо, по свидетельству близкого к царскому двору английского посла Джерома Горсея, Грозный незадолго до смерти показывал ему в отдельной комнате кремлевских покоев свою знаменитую коллекцию драгоценных камней, рассказывая об их чудодейственной силе.

Среди сокровищ царя в Вологде могла быть и легендарная библиотека («либерия») его отца Василия III, доставшаяся тому в свою очередь от своего родителя Ивана Васильевича Третьего, женатого вторым браком на племяннице последнего византийского императора Софии (Зое) Палеолог. По преданию, она привезла с собой в Москву часть императорской библиотеки, спасенную от турок ее отцом и вывезенную в Рим, где после завоевания Византии турецкими войсками и падения Константинополя жила царевна.

Приглашенный из Греции Василием III для описания библиотеки ученый-монах Максим Грек был поражен богатством книг царской «либерии», многие из которых видел впервые. В «Сказании о Максиме философе» говорится, что когда Василий III показал ему библиотеку, то «инок во многоразмышленном удивлении бысть о толиком множестве бесчисленного трудолюбивого собрания и с клятвою изрече перед благочестивым государем, яко ни в Грецех такое множество книг сподобихся видети».

Иван Грозный тоже гордился этим своим сокровищем и редко кому показывал библиотеку. А после его смерти она исчезла и никто не знает, что с ней случилось и где она.

Легендарную «либерию» ищут уже не одну сотню лет. Следы ее искали в богатых собраниях древних книг: синодальных библиотеках и государственных архивах России, но без результата. Искали библиотеку в подземельях московского Кремля, в его тайных подвалах и переходах, в подмосковных монастырях и бывшей Александровской слободе, но библиотека не найдена до сего дня.

Говорят, что поиски библиотеки приводили ученых в Вологду и Кирилло-Белозерский монастырь. И вполне обоснованно. Ведь Иван Грозный почти до конца своей жизни не оставил мысли об отъезде в Англию. Об этом говорит хотя бы то, что он в 1581 году, будучи женат в седьмой раз — на Марии Нагой, просил у королевы через своего посла руки ее племянницы Мэри Гастингс. Но отъехать в Англию — означало вновь прибыть в Вологду, где остался незавершенным храм и построено из камня подземное тайное здание.

Так не хранилась ли в нем знаменитая библиотека — одно из главных сокровищ царя? Не осталась ли она в подземелье, скрытом в Соборной горе, дожидаясь своего часа, да так и не дождавшись его? Долго ли Соборная гора в Вологде будет хранить свою тайну? Ведь современные приборы позволяют «видеть» сквозь многометровые земные толщи. В наши дни с помощью таких приборов «заглядывают» внутрь фараоновых пирамид. Так почему бы и нам не «заглянуть» внутрь Соборной горы?

Будем надеяться, что когда-то такое случится, и тайна Соборной годы в Вологде станет известна.

Я видел их

С детских лет я люблю бывать в музеях и могу часами находиться среди немых свидетелей прошлого, глядеть на старые вещи и представлять их в той жизни, в которой они когда-то имели значение. В эти минуты они не кажутся немыми, а время даже длиною в тысячу лет представляется не таким уж невообразимо далеким.

Так, однажды подумал я, какого-то моего прародителя ту самую тысячу лет назад крестили и обратили в православие. Если считать его первым, то по прямой линии от отца к сыну я в наши дни могу быть всего лишь где-то сороковым по счету. Все мы, от того первого тысячелетнего и до меня с моим сыном могли бы уместиться в одной комнате. Вот почему время тысячелетней давности мне не кажется далеким, а старые музейные вещи могут много рассказать о том времени и людях, среди которых находились в их повседневной жизни. Нигде, кроме музея, невозможно так ощутить связь времен настоящих с прошедшими. Все это будоражит воображение и движет мысль…

Как-то, проходя по залам вологодского краеведческого музея, в котором когда-то работал и исходил его, как говорится, вдоль и поперек, я остановился у витрин, где выставлены материалы археологических раскопок на реке Модлоне, что течет в древнее озеро Воже. В экспозиции я увидел черепки глиняных сосудов, обломок острозатесанной сваи, орудия труда и охоты из кремня: скребки, топоры, долота, наконечники стрел. Более всего поразили меня предметы из янтаря, шлифованные осколки древних украшений: привесок, пуговиц и колец. Как и откуда появился янтарь здесь, на месте нынешнего вологодского леса еще четыре тысячи лет назад? Ведь родина его известна одна — побережье Балтики.

Заинтересовавшись, я решил узнать о древнем поселении побольше, и в библиотеке нашел работу археолога А. Я. Брюсова «Свайное поселение на реке Модлоне». И вот что я узнал…

…Оказалось, что в этих северных лесах люди жили и в третьем тысячелетии до нашей эры и их места обитания среди археологов известны как поселения «каргопольской культуры». Но поселок на Модлоне отличается от всех других тем, что дома его были построены на сваях. Это открытое поселение поставило перед археологами много вопросов и неразгаданных тайн. И главная из них — почему люди ставили свои дома на сваях в болотистом месте берега, когда рядом было сколько угодно сухих, на которых в той округе жили люди «каргопольских» племен?

А каким образом проделали тысячеверстный путь с балтийских берегов янтарные привески и кольца? Люди поселения меняли на них свои товары? Возможно. А может, они сами пришли сюда на Модлону с берегов Балтики и принесли с собой янтарные украшения?

Тайн много, но несомненно одно: свайные поселенцы — пришлые люди.

Среди археологических находок было донце прялки и несколько семечек льна. Значит, те древние люди знали прядение и ткачество? Конечно, знали, и не это удивляет. Поражает другое: когда семена посеяли в лаборатории, то они проросли. Это было так неправдоподобно, что ученые вначале не поверили археологам.

Через несколько лет, в сентябре 1945 года, в Череповецкой лаборатории семенной инспекции опыт был повторен и семена льна, пролежавшие в глубине земли четыре тысячи лет, вновь дали ростки. Стебель вырос почти в метровую высоту, с боковыми побегами и зелеными листьями! Как же такому не удивляться? Ведь эти семечки льна — современники фараоновых пирамид в Египте.

Так, может и не надо разгадывать все тайны той далекой жизни? Важно, что те люди были, и мы теперь многое знаем о них. Отголоски их бытия дошли до нас через огромную толщу веков. А проросшее семечко льна, как весточка из того далекого времени, как доказательство вечности жизни, как связь между прошлым и нынешним…

Когда же я вновь пришел в музей и остановился у витрин с находками из модлонского раскопа, то я по-другому стал глядеть на эти черепки глиняных горшков с ямочками, кремневые ножи и наконечники стрел, янтарные привески и рыболовные крючки… Все, что когда-то брали в руки древние люди, занимаясь своими делами в домах и на улицах свайного поселка. И мне казалось даже, что я видел тех людей…

…Хозяин проснулся раньше всех еще до солнца, что было для него привычным с тех пор, как стал он главой своего рода.

В хижине было темно. Лишь через узкую щель занавешенного входа пробивалась полоска серого предутреннего света, разрушая полумрак хижины. Хозяин поглядел на спящую рядом жену, на детей, лежащих у другой стены на звериных шкурах, которыми был устлан глиняный пол дома, потянулся, встал и, откинув полог, вышел наружу.

Лохматый пес у входа, узнав Хозяина, стал к нему ласкаться. На воле было намного светлее, и Хозяин привычным взглядом окинул знакомую картину: дома поселения, стоящие в два ряда по краям небольшого, вдающегося в реку болотистого мыса. Все хижины стояли на сваях, с трех сторон омываемые речной водой. Посредине улицы, меж рядами домов, пролегал неширокий бревенчатый настил, к которому от каждой хижины вели узкие мостки. Такие же мостки были проложены и между домами.

Никто из людей поселения не помнил, как пришли на этот мыс их предки и почему они построили дома на сваях. Но так было заведено в роду, и если была нужда строить дом новой семье, место для него выбирали на мелководье, у самого берега мыса. Вон и сейчас торчат из воды у песчаной косы первые сваи новой хижины, которую начали вчера строить мужчины, свободные от охоты.

Дом Хозяина находился в середине поселка. Постояв немного на свежем ветерке, он спустился на бревенчатый настил и пошел вверх по мысу, туда, где за крайними домами начиналась сухая земля и стояли первые деревья большого соснового бора. Здесь, между поселком и лесом, на невысоком холме, огражденный валом камней, стоял врытый в землю шест. На вершине его беле череп женщины — прародительницы и хранительницы поселян.

Каждое утро Хозяин приходил сюда до восхода солнца и совершал поклонение предкам, испрашивая удачи в наступающем дне для всех людей своего рода. Удачи в охоте и рыбной ловле. Больше он не хотел ничего, ибо это было в жизни самым главным.

Когда Хозяин, сопровождаемый псом, возвратился к своей хижине, небо с той стороны, куда текла река, сделалось красным — всходило солнце. Поселок просыпался от недолгого летнего сна. Начинался новый день с его старыми, до мелочей знакомыми заботами.

Поселяне выходили из хижин, пристально глядели на небо и реку: от хорошей погоды многое зависело в наступающем дне. Женщины разводили огонь своих очагов и легкий синий дымок струился из дверей и вился уже над многими домами.

В доме Хозяина тоже все проснулись, и каждый занимался своим делом. Жена сидела у очага и, вращая ладонями тонкую палку, вставленную в ямку небольшой сухой плашки, добывала огонь. Ей помогала старшая дочь, придерживая одной рукой плашку, а в другой держа наготове пучок сухих стружек. Младшая дочь ломала хворост на растопку. Два сына, сидя у порога, готовили охотничьи снасти: один крепил новый кремневый наконечник к дротику, а второй увязывал плетенку для ловли рыбы. Затем он, положив в корзину с ловушкой небольшой камень, зашел со своей снастью в воду у самой хижины, где у сваи, омываемой течением, стояла с вечера поставленная им ловушка. Он опустил в воду и привязал к свае новую ловушку, а старую вытащил и, увидев бьющуюся в ней рыбу, весело закричал, подняв плетенку над головой. Меж домов по всей деревне вынимали из воды верши…

…После утренней еды: свежей рыбы, испеченной на камнях очага, вчерашнего мяса, оставшегося от ужина, люди поселка занялись своими обычными делами.

Часть мужчин, вооруженных охотничьими луками, дротиками, топорами, а то и просто палкой с привязанным к ее концу увесистым камнем собрались у святилища, куда недавно перед восходом солнца приходил Хозяин. Все они, встав на колени перед черепом, молились, прося удачи в охоте. На груди у них поверх рубах висели на нитках каменные фигурки то птицы, то лося. Без них охота не могла быть удачливой.

Сегодня охотники уходили за добычей далеко от поселка. Поблизости вот уже несколько дней не добывали они ничего, кроме бобров да мелких птиц. Поэтому мужчины брали с собой вяленой рыбы и сушеного мяса. У многих были привязаны к поясу дощечки и труты для огня.

Поднявшись с земли, мужчины пошли друг за другом вокруг шеста, что-то крича и размахивая оружием, а затем так друг за другом скрылись за деревьями леса, куда вела широкая и утоптанная тропа.

Для оставшихся жителей поселка дел тоже было много и работы всегда хватало всем.

Вот несколько мужчин, что еще вчера начали строить у самой воды новую хижину, готовятся забивать очередную сваю. Дерево, остро заточенное каменным теслом и с развилкой на другом конце мужчины втыкали в мягкую болотистую землю, всякий раз раскачивая его в стороны и приподнимая над образовавшейся ямой в которую уже набралась вода. А когда руками забивать сваю стало невозможно, они стали ударять по ней большой и широкой плахой, которую поднимали сразу несколько человек. Потом на забитые сваи они положат толстые поперечины, выкладут пол и примутся за стены, бревна для которых уже лежали тут же.

А на другом конце поселка, где у леса берег реки крут и переходит у крайнего дома в песчаную отмель, собрались женщины. Тут издавна люди поселка брали из берега глину для обмазки стен своих домов, пола, плетеных крыш, для устройства очага, и здесь же делали глиняную посуду.

Весь этот берег был изрыт ямами, из которых доставали глину. Ребятишки помогали женщинам и носили глину на небольшую, огороженную камнями площадку, где ее поливали водой и месили ногами. Затем женщина-мастерица брала большой ком хорошо размятой глины и делала в нем рукой глубокую яму, раздвигая стенки все шире и шире, пока, наконец, он не стал похож на горшок. Мокрой рукой женщина гладила бока горшка, пока они не стали чистыми и ровными. Затем она, взяв висевший на поясе небольшой и острый кремешок, стала делать на мягких боках горшка неглубокие, но ровные ямки, располагая их в ряд по кругу. Так она ряд за рядом прошлась по всем бокам горшка и, убедившись, что он стал красивее от этих ямок, покрывающих весь горшок, женщина положила его на плетеный из ветвей щит для просушки…

Недалеко отсюда, на песчаной отмели, толпилась куча ребятишек. Там двое мужчин ловили сетью рыбу. Один заходил в воду, держа в руках конец сети и, сделав захват во всю ее длину, возвращался к берегу. Здесь конец сети принимали ребята повзрослее и помогали мужчинам вытаскивать ее на отмель. И каждый раз, когда в ячейках сети трепыхалась, блестя на солнце, рыбешка, над рекой раздавались радостные крики ребятни…

Дела хватало всем и даже старики не были без работы. У входов многих домов сидели с прялками старухи или плели с помощью деревянного крючка и дощечки ткань для одежды. Старики-мужчины ушли в лес за хворостом и сухими деревьями для очага…

Солнце еще жарко горело высоко в небе, когда в поселке вдруг услышали крики со стороны леса, а потом увидели выбежавших из-за деревьев стариков, размахивающих руками.

Тревога передалась и всем обитателям поселка. Взял топор и спустился на мостки Хозяин. Мужчины, строящие дом, тоже похватали топоры и вышли на мостки посредине поселка. Женщины и дети столпились позади них. Но тревога оказалась напрасной: оглашая лес громкими возгласами, в поселок возвращались охотники. Сегодняшний день оказался для них неожиданно удачным. Молодого оленя загнали в ловчую яму не слишком далеко от поселения.

Тревога в поселке сменилась всеобщей радостью и ликованием, когда из леса вышли охотники, несущие на длинных шестах большую тушу оленя. Удачная охота для обитателей поселка всегда была праздником, и он начинался именно с этого момента.

Охотники положили оленя у большого общего очага. Затем они отделили рога, передали их хозяину и все обитатели деревни пошли с ним к святилищу с черепом на шесте. Хозяин положил рога оленя у подножья шеста, шепча слова благодарности Матери-прародительнице и хранительнице рода.

Потом все вернулись к очагу и мужчины начали свежевать тушу оленя кремневыми острыми ножами.

Жарко пылал костер. Мужчины, возбужденно размахивая руками, рассказывали всем об охоте. Все обитатели деревни, от мала до велика, собрались у общего очага. До самого захода солнца будет сегодня праздник…

Загадка князя Меншикова

Всем нам со школьных лет хорошо известно имя сподвижника Петра Первого Александра Даниловича Меншикова, а из его жизни то, что от продавца пирожков дошел он до высокого положения сверхтитулованной особы: Светлейший князь Российской и Римской империй, рейхсмаршал и генералиссимус. К концу своей жизни, до ареста в 1727 году, имел во владении «90 тысяч крепостных, шесть городов, имения в России, Польше, Пруссии. Пять миллионов рублей золотом наличными и девять миллионов в английских и голландских банках», как сказано в энциклопедии.

Вот уж воистину «из грязи да в князи».

Прошедшим именно такой путь мы видим Меншикова и в романе А. Толстого «Петр первый».

Писатели, журналисты и даже известные историки до сегодняшнего дня продолжают утверждать, что отец Меншикова будто бы служил придворным конюхом. Для подтверждения низкого происхождения Александра Даниловича пустили в ход легенду об абсолютной неграмотности любимца Петра, который, якобы, не мог ни писать, ни читать и с трудом царапал пером на бумагах свое имя.

Если это действительно так, то в пирожки можно поверить. А если нет?..

Ведь известно, например, что молодой царь Петр сам ездил учиться разным наукам за границу и посылал туда же с этой целью одаренных юношей. Среди них рядом с Петром был и Алексашка Меншиков, постигавший вместе с царем инженерное, артиллерийское, корабельное дело, искусство крепостного строения и многое другое. Трудно поверить, что царь Петр взял тогда за границу неуча. Еще труднее вообразить, что всем этим сложным и точным наукам мог обучаться человек, не умевший ни писать, ни читать.

В архиве Меншикова хранится диплом Лондонского королевского общества, подписанный самим Исааком Ньютоном — президентом этого академического учреждения. Известно и письмо великого ученого к Меншикову от 25 октября 1714 года по поводу избрания светлейшего князя в члены общества за заслуги в развитии в России просвещенности и «прежде всего в распространении хороших книг и наук»…

Но в том же архиве, как пишет историк Н. И. Павленко в своей монографии о сподвижнике Петра Первого, «cреди десятков тысяч листов… не обнаружено ни одного документа, написанного рукою князя». Даже письма к жене, царю и разным лицам, а их сотни и тысячи, написаны стряпчими личной канцелярии Александра Даниловича.

Однако утверждение о полной безграмотности Меншикова построено в основном на свидетельствах иностранцев, а их суждения о России большей частью сомнительны. Стоить заметить, кстати, что по словам тех же иностранцев Александр Меншиков сносно говорил по-немецки.

Трудно представить, что все пишущие о князе, в том числе и Алексей Толстой, не читали пушкинскую «Историю Петра». А ведь именно там черным по белому написано о том, что «Меншиков происходил от дворян белорусских. Он отыскивал около Орши свое родовое имение. Никогда не был он лакеем и не продавал подовых пирогов. Это шутка бояр, принятая историками за истину».

Нынешние историки говорят, что не найдены документы, которые бы подтвердили эти пушкинские слова о сподвижнике Петра Великого. Но это вовсе не значит, что их не было.

Я верю Пушкину.

О чем не поют песен

Прочитал у Владимира Солоухина: «Не знаю, чем объяснить, но посмотрите, сколько песен сложено в народе про Стеньку Разина, про его удаль и разбойничьи похождения, и нет ни одной народной популярной песни про Пугачева».

Действительно, странно. Но только на первый взгляд. А объяснение этой странности находим у Пушкина. В его «Истории Пугачева». Там, в примечаниях к восьмой главе он поместил «Описание, собранное поныне из ведомостей разных городов, сколько самозванцем и бунтовщиком Емелькою Пугачевым и его злодейскими сообщниками осквернено и разграблено Божиих храмов, также побито дворянства, духовенства, мещанства и прочих званий людей, с показанием, кто именно и в которых местах».

Список этот страшен.

В Казани и Пензе, в Оренбурге и Саратове, во всех городах и уездах обширных российских губерний, по которым прокатилось восстание, пугачевцы действовали огнем и мечом беспощадно. Они оскверняли церкви, въезжая туда на лошадях, раскалывали иконы, «оклады с икон и всю утварь церковную грабили», а часто церкви просто сжигали.

В городах, крепостях и уездах были «убиты до смерти» многие сотни и тысячи невинных людей. В этом потрясающем документе среди убитых значатся рядом с офицерами и дворянами фабричные работники, дворовые люди, канцеляристы, писаря, священники, дьячки, государственные и экономические крестьяне и прочие люди разных званий и возрастов вместе с женами и детьми. Убивали целыми семьями. Не жалели даже грудных младенцев.

Вот примеры из этого скорбного списка:

«В городе Алатыре убиты до смерти: …секретарь Василий Попов с женой Авдотьею Ивановою, с детьми — дочерьми: Варварою, Глафирою, с сыном Алексеем и матерью Матреною Васильевою, протоколист Матвей Леонтьев с женою Марьею, с детьми — сыном Николаем, дочерьми: Анною и Александрою»…

Среди убитых в городе Петровске значатся «капитана Николая Коптева сын, младенец Лев, корнет Михала Шильников с женою Прасковьею Макаровою и малолетний сын Григорий»…

В Зелаирской крепости города Оренбурга: «адъютанта Бурунова жена Матрена Иванова с прочими оставных с женами ж в числе четырех человек, с пятью обоих полов младенцами».

Таких записей много.

Даже каплю невинной крови нельзя оправдать ничем, а Пугачев и пугачевцы пролили ее, этой крови, целые реки. О таком песен не складывают.

Ум без разума — беда

Недруги России с давних лет носятся по миру с мифом о «пьяной Руси». Будто бы русский народ всегда жил в пьянстве, а сама наша земля чуть ли не родина этой пагубы человеческой. Даже наклейку на бутылку придумали — «Русская водка». А между тем она, водка, никогда не была изобретением русских людей. Ее к нам завезли из Европы в четырнадцатом веке, а туда еще ранее из «полуденных» стран.

Но обратимся к истории… Известный знаток русской народной жизни А. Терещенко еще в 1848 году писал в своей монографии «Быт русского народа» о том, что «некто Раймонд Луллий, находясь на острове Мальорке, бывшем тогда в руках аравитян, узнал там от одного ученого мужа способ приготовления водки, именовавшейся жизненною водою и привез ее в Европу». Это случилось в 1290 году.

Сначала водку употребляли как лекарство и принимали каплями, а продавали в аптеках. Потом о способе приготовления зелья узнали генуэзские купцы и стали продавать склянки с нею везде, куда заносили их торговые дела. Через Крым, где у генуэзцев были свои порты и города, водка попала и на русскую землю.

«Правдоподобнее полагать можно, что водка появилась у нас не ранее 1398 года, — пишет А. Терещенко. — Тогда уже генуэзцы доставляли водку в Литву и ознакомили нас с пагубным напитком». Так что Европа уже пила водку целых сто лет, прежде чем она попала на Русь!

Случилось это в правление сына Дмитрия Донского Василия Первого. В то же самое время распространение опасного зелья получило отпор со стороны православных духовных пастырей, увидевших в водке причину разорения и бедности многих людей и опасность для их нравственного и телесного здоровья.

Один из таких пастырей, Кирилл Белозерский, за советом к которому по делам правления и жизни не раз обращались великие московские князья, в грамоте, посланной другому сыну Донского Андрею Дмитриевичу Можайскому, владевшему в то время Белозерьем, советовал не открывать на этой земле корчмы и не продавать крепких напитков.

«…И ты, господине, внимай себе, — пишет Кирилл Белозерский, — чтобы корчмы в твоей вотчине не было; занеже, господине, то велика пагуба душам, крестьяне ся, господине, пропивают, а души гибнут»…

Далее Кирилл не советует князю учреждать и винные откупа, ибо деньги, заработанные таким способом, являются, по его словам, «неправедными». Заметим, что слова эти написаны в самые первые годы распространения водки по русской земле.

Внук Василия Дмитриевича Иван III Васильевич запретил совсем изготовлять водку. Употреблять ее позволялось только по большим праздникам.

Его же внук Иван Грозный в 1656 году в Москве на Балчуге открыл первый кабак, где позволил пить только своим опричникам. А остальные москвичи могли себе позволить такое только в праздник Рождества, в Дмитриевскую субботу и на Святой неделе. За питье водки в другие дни года строго наказывали и даже бросали в темницу.

Сын Ивана Грозного, последний из Рюриковичей царь Федор тот кабак приказал снести с лица земли, а Борис Годунов отстроил его вновь и впервые тогда же изготовление и продажа крепких напитков были отданы на откуп, ибо государственной казне дело это приносило большой доход. Кабаки и кружечные дворы стали открываться во всех городах.

Первый царь из династии Романовых Михаил Федорович, принявший в свое управление до крайности разоренную в Смутное время страну, закрыл кабаки по всей русской земле, а его сын Алексей Михайлович учредил их вновь, отдав на откуп.

Естественно, что государственная политика на поощрение и расширение продажи водки не приносила ничего хорошего для народа. Люди переставали работать, нищали, по-рабски завися от тех, кто изготовлял и продавал водку. Пьянство в народе было не в чести. Недаром говорили: «Вина напиться — бесу предаться», «Кабак — яма, стой прямо! Кабак прόпасть, там и пропа́сть» и «Счастлив тот, кто вина не пьет».

И боролись с отравой на Руси всегда. Особенно те здравомыслящие люди, которые понимали пагубность водки для здоровья человека, нравов и всего уклада народной жизни.

Отголоски той борьбы, к примеру, в Вологодском крае дошли до наших дней в старых грамотах. Об одном документе здесь уже упоминалось. Историкам известна и челобитная Вологодского архиепископа Маркелла, жившего в Вологде в середине семнадцатого века, царю Алексею Михайловичу.

В тридцати верстах от Соли-Вычегодской находилось село Никольское с деревнями — вотчина вологодского Софийского собора. Беспокойство архиепископа было вызвано чрезмерным потреблением крестьянами хмельного питья и всеми, связанными с этим явлением, бедами.

«И от Соли, государь, Вычегодской таможенный кабацкой голова Михайло Сидоров с товарищи, — жалуется царю Маркелл, — посылают в Софийскую домовую вотчину в сельцо Никольское целовальников с продажным питьем, с вином и с пивом: да они же, государь, Михайло с товарищи велят кабацким целовальникам в Никольское сельцо приезжать с продажным же питьем с Ильинского кабака, а тот государь Ильинский кабак от Софийской вотчины пятнадцать верст. И твои, государь, черных волостей, крестьяне и софийские домовые крестьянишка то кабацкое привозное питье покупая, пьют и бражничают, зернью играют и напився дерутца и от того, государь, твоим государевым крестьянам и софийским, государь, домовым вотчинным крестьянишкам бобылям чинятца налоги и убытки великие и оттого питья твои государевы крестьяне и софийские бобыли оскудели и стоят на правеже и твоих государевых податей и моих, богомольца твоего оброков, платить нечем и разбрелись в Сибирские городы и Софийская, государь, домовая вотчина, запустела»…

Вологодский архиепископ просит царя вмешаться в это дело и запретить Михайле Сидорову ездить в село Никольское с кабацким питьем. Для чего Маркелл умоляет государя прислать о том сольвычегодскому воеводе грамоту, «чтоб и последним софийским крестьянишкам от того кабацкого привозного питья в конец не погибнуть».

Мы не знаем, что ответил на челобитную архиепископа царь Алексей Михайлович. Нам известна лишь грамота Маркелла от 30 августа 1660 года, посланная им в село Ивановское «посельскому старцу Макарию».

«Как к тебе ся память придет, — говорится в грамоте, — и тебе б по нашему указу села Ивановского всем крестьянам заказать, чтоб оне к празднику Иоанна Богослова пив без нашего указу не варили, а заказать бы всем крестьянам села Ивановского с деревнями, чтоб ни к коим праздникам пив не варили без нашего указу»…

Обе грамоты полностью были опубликованы в «Вологодских епархиальных ведомостях» за 1898 год и, как видим, свидетельствуют о борьбе против пьянства в то далекое время. Ибо эта пагубная страсть всегда вела к разорению крестьянских семейств и разрушению личности человека.

Заметим также, что народ сам себя никогда не спаивал. Во все времена делало это само государство, имея монополию на водку. А боролся с дурманом только здравый смысл. К сожалению, не всегда он одерживал верх.

«Ум без разума — беда», — говорили наши предки. Как хочется верить, что разум когда-нибудь да победит и навсегда развеет миф о пьяной Руси.

Череповецкие американцы

Среди интересных, а порой уникальных экспонатов Череповецкого краеведческого музея хранится редкая реликвия — старый американский флаг.

Когда и каким образом попал он в Череповец? Какова его история?

Поиски ответа на эти вопросы привели меня вначале к книге Ф. И. Кадобнова «Краткий очерк возникновения города Череповца Новгородской губернии», изданной в Калуге в 1910 году и также хранящейся в музее. Там, среди прочих известий, есть и упоминания об американском флаге, а, точнее, о том, как в августе 1866 года в Череповце стало известно, что в Россию с дружественным визитом прибывает американская эскадра с делегацией членов Конгресса, возглавляемой заместителем военно-морского министра Густавом Фоксом.

«Недолго думая, черепане (они вообще в то время не задумывались, а шли натиском, грудью вперед), — пишет Кадобнов, — решили отправиться в Кронштадт приветствовать американцев. Живо составилась делегация из И. Г. Озерцова, П. М. Тарасова, В. М. Волкова во главе с В. А. Милютиным».

В те годы большинство работного люда на речных судах проходившего мимо Череповца Мариинского водного пути состояло из черепан. Они носили домотканые «понитники» и «посконники», и на всем водном пути до самого Петербурга их называли «белохребтными».

«Но не таковы были черепане по натуре, — замечает Ф. Кадобнов. — Они стремились снять с себя „понитники“ и из „белохребтных“ превратиться в европейцев».

Этим он и объясняет решение депутации граждан Череповца ехать в Петербург и приветствовать прибывших в Россию американцев.

Но кто же эти американцы и что это за эскадра пришла через океан к берегам России и бросила якорь на кронштадтском рейде?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно возвратиться несколько назад по времени и обратиться к другим источникам.

В 1861 году в Соединенных Штатах Америки началась Гражданская война между рабовладельческим Югом и штатами Севера, где господствовал свободный фермерский труд. Эта война вела к расколу страны, чего очень желали европейские державы Англия и Франция. Их симпатии были на стороне южан, и через дипломатические каналы они предлагали России вмешаться вместе с ними в междоусобицу.

Но Россия ответила на их предложение об интервенции отказом. Она дорожила дружественными отношениями с Соединенными Штатами и через своего посланника в Вашингтоне барона Э. А. Стекля не раз подтверждала, что желает в сложившейся ситуации только одного: скорейшего мира между Севером и Югом и недопущения раскола США.

Летом 1863 года, в самый разгар гражданской войны, император Александр II и российское правительство решают направить к берегам Америки две военно-морские эскадры с одной и лишь единственной целью: не допустить вмешательства Англии и Франции в американские дела.

А реальная опасность этого была, и возможность военных действий с самого начала морского похода не исключалась. Командование эскадр имело твердое указание: в случае открытия Англией и Францией боевых действий на стороне конфедерации южных штатов предоставить русские корабли в распоряжение федерации Севера.

Во второй половине июля 1863 года одна эскадра под командованием контр-адмирала С. С. Лисовского вышла из Кронштадта и, перейдя через Атлантический океан, 1 октября прибыла в Нью-Йорк. Другая эскадра контр-адмирала А. А. Попова направилась к берегам Америки через Тихий океан и пришла в Сан-Франциско тоже в октябре.

Визит русских военных кораблей был с благодарностью и даже восторгом воспринят федеральным правительством. Более восьми месяцев находились русские моряки в водах США и городах далекой страны, и задачу свою с честью выполнили.

Российский канцлер и министр иностранных дел князь А. М. Горчаков говорил посланнику США в России Б. Тайлору: «Только Россия с самого начала поддерживала вас и впредь будет поддерживать. В России очень желают, чтобы любыми средствами, любым путем было предотвращено разделение, ибо за одним отделением последует другое и США распадется на части».

А тогдашний президент Соединенных Штатов Авраам Линкольн, еще только узнав о решении России не вмешиваться в конфликт, сказал русскому посланнику в Вашингтоне: «Будьте добры передать императору нашу глубокую признательность и заверить его величество, что вся нация оценит этот новый знак дружбы».

Следует заметить, что со стороны русских это был действительно «знак дружбы», ибо Россия ничего не просила и не требовала взамен.

Вот в благодарность за эту бескорыстную помощь в трудное для страны время и отправил конгресс США к берегам России с дружеским визитом свою эскадру с чрезвычайным посольством. Кроме того, Конгресс «с глубоким прискорбием узнал о покушении на жизнь императора России», которое совершил террорист Каракозов 4 апреля 1866 года, и посольство, в знак избавления государя от беды, везло приветственное послание «его императорскому величеству и русскому народу».

Возглавил чрезвычайное посольство капитан Густав Ваза Фокс, а в состав эскадры вошли монитор «Миантономо» и корабли «Аугуста» и «Асулот». И если два последних были обычными кораблями, то «Миатономо» представлял собой нечто необыкновенное, а именно броненосец — детище американского инженера Эриксона. Он был так тяжел, что его корпус возвышался над водой всего лишь на аршин, и потому считалось, что переплыть океан на мониторе невозможно.

Однако решение конгресса США было принято, и капитан Густав Ваза Фокс в начале июня 1866 года повел «Миантономо» из Бостона сначала в город Сент-Джонс на Нью-Фаундленде, а 5 июня из порта этого города американская эскадра вышла в открытый океан.

Через десять суток эскадра прибыла в Ирландию, а затем в Лондон, где Фокс со своими спутниками провел несколько дней и был принят в Букингемском дворце королевой Викторией, так же как затем императором Франции Наполеоном III и королем Дании Христианом IX, когда эскадра следовала мимо берегов этих государств в Балтику, куда вошла в начале августа и третьего числа бросила якорь в гавани Гельсингфорса, чтобы через два дня выйти в Кронштадт.

…Казалось, что все население этой русской крепости у морских ворот Петербурга вышло приветствовать гостей из-за океана: причалы и берега были усеяны кронштадцами, когда, встреченная в море русским отрядом военных кораблей, американская эскадра под праздничный салют бросила якорь на рейде Кронштадта.

В тот же день на пароходе «Нева» Густав Фокс прибыл в Петергоф, где в императорском дворце вручил Александру Второму благодарственное письмо Конгресса Соединенных Штатов Америки, на что российский государь ответил так:

«Радуюсь тому, что между Россиею и Соединенными Штатами существуют столь дружественные отношения и весьма доволен, что отношения эти хорошо оценены в Америке. Я убежден, что эта национальная дружба будет вечной, и я с своей стороны употреблю все усилия, чтобы ее поддержать и укрепить. Весьма тронут этими доказательствами личной ко мне симпатии и любви американского народа, нашедшими свое выражение в резолюции конгресса, и за них весьма признателен. Желаю поблагодарить тех, кто прошел столь огромное расстояние, дабы принести мне эти доказательства и уверяю, что они являются желанными гостями на русской земле. Сердечный прием, какой оказан был моей эскадре в Соединенных Штатах три года тому назад, никогда не изгладится из моей памяти».

Об этой встрече с императором России и вручении ему послания Конгресса Густав Фокс в тот же день сообщил телеграфом в Новый Свет. Следует заметить, что к этому времени по дну Атлантического океана был проложен подводный кабель, и телеграмма Фокса была первой телеграфной депешей, посланной из России в Америку.

Слова Александра Второго о том, что американцы есть и будут «желанными гостями на русской земле» начали подтверждаться с первого же дня пребывания их в России.

Сам император на яхте «Александрия» прибыл в Кронштадт и посетил монитор «Миантономо», который с интересом осмотрел, затем пригласил гостей наблюдать практические стрельбы на русских броненосцах «Перун» и «Не тронь меня», а на обеде в честь американской делегации сказал тост:

— «Я пью за благополучие вашей страны и за то, чтобы братские чувства, какие ныне существуют между нами, остались незыблемыми навеки».

С этого дня и началась у Густава Фокса и его делегации целая полоса встреч, банкетов и приемов в столице: у городского головы, в морском клубе, купеческом обществе, у императрицы в Петергофе, в Благородном собрании. Американский посланник был избран почетным гражданином Санкт-Петербурга, а по подводному атлантическому телеграфу в Америку пошла вторая телеграмма президенту Соединенных Штатов Э. Джонсону: «Члены санкт-петербургского Благородного собрания на приеме в честь г. Фокса, чрезвычайного посланника американского Конгресса пьют здоровье вашего превосходительства и за счастье американского народа. Дружба между Америкой и Россией да утвердится навсегда».

В то время в Кронштадте служило много русских офицеров, которые в 1863 году участвовали в походе через океан к американским берегам, и почти на каждой встрече американским офицерам выражалась благодарность за прием, оказанный русским кораблям в Бостоне, Нью-Йорке и Сан-Франциско.

Только в конце августа американские посланники смогли выехать из Петербурга. В двух вагонах, украшенных американскими флагами, и прицепленных к почтовому поезду, они отправились по железной дороге в первопрестольную Москву, где встречи и приемы были не менее горячими, чем в Питере.

Американцы обозревали Москву с колокольни Ивана Великого, съездили в Троице-Сергиевскую Лавру, где их принял митрополит Филарет, побывали в Большом театре на опере М. И. Глинки «Жизнь за царя» и во многих знаменитых местах древней столицы.

Особенно же поразило Густава Фокса посещение подмосковного имения князей Гагариных села Кузьминского, где депутация крестьян преподнесла ему на серебряном блюде хлеб-соль. В ответ Фокс подарил крестьянам американский флаг, сказав при этом: «Это флаг моей страны, примите его. Пусть русский крестьянин видит в нем знак дружественного народа, который сочувствует вам в благородных усилиях ваших».

Из гостеприимной и хлебосольной Москвы американские гости по железной дороге отбыли в Нижний Новгород. Там в те дни шумела знаменитая российская ярмарка и гости также были встречены с почетом и ликованием. Лишь 1-го сентября на пароходе «Сарапул» американцы, провожаемые музыкой и криками «ура», отбыли из Нижнего в Кострому.

В родном городе царствующей династии Романовых американцы побывали у памятника Ивану Сусанину и в Ипатьевском монастыре. Костромичи устроили для них в зале Дворянского собрания парадный обед и вечерний бал. Только в полночь американская делегация на пароходе «Депеша» отплыла из Костромы вверх по течению и, минуя Ярославль, Рыбинск, Углич, Кимры, 5 сентября прибыла в Тверь, а оттуда на другой день возвратилась в Петербург.

Следует заметить, что на коротких остановках во всех городах американское посольство в любое время суток встречалось толпами народа, музыкой и выражением дружеских чувств.

Еще несколько дней делегация американского Конгресса пробыла в Петербурге и Кронштадте, нанесла в Царском Селе прощальный визит императору, а 15 сентября в Кронштадте, перед самым отплытием американских посланников домой в Новый Свет, на борту яхты «Рюрик» состоялся и прощальный завтрак.

Густав Ваза Фокс был так потрясен приемом, оказанным его делегации в России, что, произнося тост, еле сдерживал волнение.

— До этого момента, — сказал Фокс, — я думал, что мое сердце так же твердо, как тот лед, который зимой покрывает воды Невы и подобно этому последнему отражает ту теплоту, которая на него ниспадает. Однако сейчас, в эти последние минуты, восторженное ко мне уважение моих русских друзей преодолело меня. Язык прилипает к гортани. Сердечность, которая окружает меня, растворяет мое сердце. За Россию и наших русских друзей! Прощайте!

Одна из газет отметила, что «из уважения к тому глубокому волнению, какое в эту минуту овладело посланником американского конгресса, предлагаемый им тост был выпит в совершенном молчании».

А что же черепане, отправившиеся целой делегацией в Кронштадт для встречи с американцами? Им суждено было поставить последнюю точку в душевном потрясении Густава Фокса. В тот самый момент, когда он произнес свой прощальный тост, и все присутствовавшие на завтраке молча его поддержали, к борту яхты «Рюрик» пристал небольшой бот, в котором и была депутация города Череповца Новгородской губернии.

Поднявшись на борт яхты, черепане преподнесли американскому посланнику на расписном деревянном блюде свой хлеб-соль, а глава депутации В. А. Милютин сказал при этом несколько слов о том, что «Череповец, небольшой город великой России, благодарит его за те слова сочувствия и уважения, какие преподнес он государю благодетелю России от имени великой республики по ту сторону океана».

Густав Фокс в ответ произнес: «Господа! Подобно тому, как океан составился из собрания капель, так и эта могучая империя сложилась из объединения отдельных общин, крестьянские представители одной из которых сейчас находятся передо мной. Как солнце, находясь в центре вселенной, является источником света и теплоты и сосредоточением силы, так и царственный благодетель России является зиждительной силой для тех миллионов, которых поднял он из унижения рабства на высоту человеческого достоинства».

«Поднося посланнику хлеб ситный, испеченный в Череповце, — сообщает о том же Ф. Кадобнов, — депутация объяснила ту его особенность, что он всегда поднимается, как бы сильно не сжимали его». На что г. Фокс отвечал: «…Этот хлеб похож на Россию и Америку. Обе эти страны также поднимаются, как бы сильно ни сжали их извне». Затем осушил бокал за благоденствие города Череповца.

Этот бокал вместе с национальным американским флагом и собственноручной подписью на нем и своею фотографическою карточкой г. Фокс вручил депутации на память городу Череповцу. Бокал, фотокарточки г. Фокса и депутатов Череповца, оправленные в серебро на особом постаменте, и национальный флаг Америки находятся в зале городской думы. Вот с этого момента черепане уже стали называться «американцами», а не «белохребтными».

Остается лишь добавить, что в материалах фонда городской думы Череповецкого филиала областного архива хранится опись имущества этого учреждения, где имеется запись об американском флаге. Отсюда, после упразднения городских дум в июне 1918 года, он, очевидно, и попал в краеведческий музей, став одним из многих свидетелей прошлого.

1973 г.

По земному кругу

Много лет назад мне посчастливилось знать замечательного русского писателя и моего земляка Сергея Николаевича Маркова, человека удивительной литературной и человеческой судьбы — поэта, прозаика, ученого-историка, географа и путешественника.

Немного было у меня с ним встреч и бесед, но след в душе они оставили неизгладимый, а две книги стихов и прозы с дарственными надписями Сергея Николаевича — одни из самых ценных в моей личной библиотеке. К его книгам я обращаюсь часто, да и как не обращаться, прочитав однажды такое:

Знаю я — малиновою ранью

Лебеди плывут над Лебедянью,

А в Медыни золотится мед…

Многогранность таланта С. Н. Маркова проявилась с первых же его шагов в литературе еще в начале двадцатых годов. Но и через пятьдесят лет, в предисловии к одной из своих книг, он писал: «И теперь продолжаю писать и стихи, и художественную прозу, и исследования по истории русских географических открытий, не делая никакого предпочтения ни одному из этих жанров».

Люди разных мест считают Сергея Николаевича Маркова своим земляком: костромичи из Парфентьева, где он родился в 1906 году, жители Вологодчины, Урала, Сибири, Казахстана. Но, куда бы не забрасывала его беспокойная судьба, он всегда помнил родной ему Север, «костромские и вологодские черные леса, белокаменный Великий Устюг, голубые валуны, разбросанные по долине Онеги, затерянная в лесах Тотьма, беломорские маяки…»

Он был истинно русским человеком, писателем. Прочитанные в первый раз строки его стихотворения «Русская речь» до сей поры звучат в душе моей:

Я — русский. Дышу и живу

Широкой, свободною речью.

Утратить ее наяву –

Подобно чуме иль увечью.

Бессмертной ее нареки!

Ее колыбель не забыта:

В истоках славянской реки

Сверкают алмазы санскрита…

О своей малой родине в костромских краях Сергей Николаевич всегда говорил и писал с любовью:

«Нас, уроженцев старинного посада Парфентьева в глухой костромской стороне, издревле называли „парфянами“. Как родилось это античное прозвище северян, сказать трудно: может быть над парфентьевскими людьми решил подшутить какой-нибудь монастырский книжник, читавший Плутарха? Но „парфяне“ на Нее упоминались в грамотах семнадцатого века….

…Посад Парфентьев стоял частью на косогорах, над глубокими оврагами, а вокруг шумели великие леса. В Парфентьев ежегодно устремлялись скупщики и торговцы из Петербурга и Москвы. Они вывозили в столицы лучшие во всей стране белые грибы, грузди, рыжики. В пору грибных закупок посад и Николо-Полома, ближайшая железнодорожная станция, становились похожими на посёлки лесных золотоискателей.

Здесь, в древнем посаде Парфентьеве я и родился 12 сентября 1906 тода. Отец мой, Николай Васильевич Марков, служил землемером. Он межевал земли Северных Увалов, пространства между Унжей и Неей в Кологривском уезде, …изучая чертежи старых землевладений, знал удивительные парфентьевские истории. К примеру: на наших землях в семнадцатом веке поместили выходцев из Шкотской земли — Лермонта да Рылента. Жили они на наших грибах и толокне. Приняли русские обычаи, и этих выходцев могли бы и забыть, да ан нет! Странствующие шотландцы основали у нас дома Лермонтовых и Рылеевых»…

А с Вологодским краем у писателя тоже были связаны особые воспоминания. Отец его, окончивший в свое время Константиновский межевой институт в Москве, после службы в Парфеньтеве Костромской губернии, был переведен в Вологду на должность начальника губернской землеустроительной конторы.

«Больше всех, — вспоминал Сергей Николаевич, — этому радовалась моя бабушка Прасковья Михайловна Козырева, урожденная Леонтьева, коренная вологжанка. Отец ее в прошлом столетии служил в Вологде губернским стряпчим». Бабушка очень гордилась, что «родилась при Батюшкове» и была знакома с вологодской писательницей Е. П. Ледковой-Султановой, близко знавшей Достоевского и Тургенева.

Вскоре отца перевели в Грязовец на новую должность «непременного члена уездной землеустроительной комиссии». Здесь Сергей учился в гимназии, здесь же в отцовской библиотеке, редком по тем временам для Вологды и Грязовца собрании книг, началась его любовь к русской литературе. К сожалению, библиотека отца и его личный архив пропали при переезде семьи в Верхнеуральск.

…В двадцатых годах, когда Сергей Марков начал печататься в газетах и журналах, произошла его встреча с Максимом Горьким. Вот как об этой странице своей биографии вспоминал сам Сергей Николаевич:

«Мой рассказ „Голубая ящерица“, опубликованный в „Сибирских огнях“, попал к Горькому, и он разыскал меня…

1 июня 1929 года я и пришел к нему в Машков переулок. В конце беседы Горький попросил меня подготовить рукопись первой книги рассказов: он будет хлопотать о ее издании!

— Вот здесь, в рассказе, я подчеркнул одну вашу мысль. Вы пишете: „Вероятно, боязнь забыть слово и породила поэзию“. Любопытно, очень любопытно!

Так, благодаря заботам А. М. Горького, я стал прозаиком, стал сотрудничать в „Наших достижениях“ и других горьковских изданиях».

Перед войной С. Н. Марков издал две книги рассказов «Арабские часы» и «Соленый колодец», а также роман «Юконский ворон». По дорогам Отечественной войны писатель прошел рядовым солдатом, занимаясь и в эти тяжелые годы литературным трудом.

Сергей Николаевич Марков был автором многих книг стихов и прозы, сотен публикаций в различных изданиях и главной темой его творчества была, несомненно, тема русских землепроходцев и мореходов. Подтверждение тому его романы «Юконский ворон», «Летопись Аляски», повести «Подвиг Семена Дежнева», «Великий охотник», «Таморус Маклай».

А откройте его книгу «Земной круг». В ней собрано около двухсот новелл о русских людях — открывателях иных земель. В этих рассказах о землепроходцах писатель не просто фиксирует интересный, ранее неведомый исторический факт. Он сопоставляет его с другими, приходит через него часто к интересным догадкам, а то и к историческим открытиям, и читатель совершает это вместе с автором, восхищаясь им, его героями, удивляясь и радуясь, и совсем не подозревая, что за всем этим стоят трудные годы поисков литератора и ученого.

Невозможно себе представить даже, сколько пришлось автору исколесить по стране километров дорог, отыскать и просмотреть архивных документов, книг и других исторических источников, а потом воплотить все это в интереснейшие произведения.

Читаешь «Земной круг» и не перестаешь удивляться тому, что в небольших по объему документальных рассказах такое множество разных деталей: бытовых, исторических, географических, и они так плотно спрессованы, что в каждой новелле их хватило бы с лихвой на повесть или роман. Просто не верится, что сделать это Сергей Николаевич смог один, но в этом-то, очевидно, и заключается тайна настоящего таланта.

Кроме «Земного круга» писатель выпустил еще одну книгу о землепроходцах и мореходах — «Вечные следы». Эти книги связаны одной темой, но и отличаются друг от друга. Вот как об этом говорит сам автор «Если в „Земном круге“ я рассказывал о том, как наши предки получили первые сведения о Тибете, то в „Вечных следах“ я уже смог поведать …о Филиппе Ефремове, Пржевальском… о гренадере И. Менухове — спутнике Пржевальского, дожившем до нашего времени… Индия, Китай, Корея, Восточный Туркестан, Малакка, Афганистан, Бразилия, Аравия, … Индонезия и другие страны были исследованы русскими людьми — героями книги „Вечные следы“…»

…Одним из первых русских писателей еще в тридцатые годы Сергей Марков обратился к истории Русской Америки. А началось все с того, что в 1934 году, работая в архангельской газете «Правда Севера» и занимаясь краеведением, он узнал, что в Вологде совершенно случайно были найдены документы и материалы архива Российско-Американской компании. Находка эта была из ряда уникальных, ибо весь архив компании после продажи Аляски был передан в 1867 году Соединенным Штатам Америки и хранился в Вашингтоне.

Работая с архивными документами, молодой писатель всего себя отдает этой теме. Он сам проводит поиски новых материалов в Вологде, Тотьме, Великом Устюге, Сольвычегодске, Каргополе, делает много находок. С этих лет берет начало его знаменитая «Тихоокеанская картотека» — энциклопедия русских географических открытий и всего, что с ними было связано.

Отсюда же и произведения писателя о русских первопроходцах неведомых земель — «Колумбах Росских»: основателе Российско-Американской компании Григории Шелихове, первом Главном правителе Русской Америки Александре Баранове, родом из Каргополя, его помощнике и основателе русской крепости Росс в Калифорнии Иване Кускове из Тотьмы, об устюжанах Семене Дежневе, Ерофее Хабарове и многих других русских землепроходцах, оставивших на земле делами своими «вечные следы» и принесшие славу Отечеству.

Вставали с плачем от ржаной земли,

Омытой неутешными слезами.

От Костромы до Нерчинска дошли

И улыбались ясными глазами…

…Шли на восход… И утренний туман

Им уступал неведомые страны.

Для них шумел Восточный океан,

Захлебывались лавою вулканы…

…Хвала вам, покорители мечты.

Творцы отваги и суровой сказки!

В честь вас скрипят могучие кресты

На берегах оскаленных Аляски…

Читая книги Сергея Николаевича, я и сам заинтересовался историей Русской Америки. Особенно фортом Росс в Калифорнии и личностью его основателя тотьмича Ивана Александровича Кускова. Собирая библиографический материал об этом, я увидел, как много исследователей работало и продолжает работать по этой теме. И среди них два американских профессора, два русских американца Виктор Порфирьевич Петров из Вашингтона и Николай Иванович Рокитянский из Сан-Франциско.

Еще в детские годы покинувшие Россию, они, поскитавшись по свету, осели в Америке. Оставаясь всегда истинно русскими людьми и став историками, оба не обошли вниманием историю заселения Аляски нашими соотечественниками. В. П. Петров написал несколько монографий на эту тему, в том числе и книги о форте Росс, а Н. И. Рокитянский, тоже писавший о русской крепости в Калифорнии, стал одним из основателей общества «Друзей форта Росс» и одним из его хранителей. Это их стараниями и заботой живут сейчас старинная русская крепость на самом берегу Тихого океана, как напоминание и свидетельство одной из интереснейших страниц в истории Русской Америки.

В послесловии к своей «Летописи Аляски» Сергей Николаевич Марков с благодарностью упоминает имена этих русских американцев среди других наших и зарубежных исследователей этой истории. Рассказывает С. Н. Марков и о том, как профессор Н. И. Рокитянский подарил ему медаль, выбитую в Калифорнии в честь И. А. Кускова к 200-летию Соединенных Штатов Америки в 1976 году.

Эту медаль из позолоченной бронзы с портретом строителя форта Росс и я в то же самое время держал в руках, когда она поступила в Вологодский областной краеведческий музей. Помнится, с благодарностью подумалось о тех незнакомых людях в далекой Америке, которые берегут память о соотечественнике и делах его, и с горечью о том, что на родине Ивана Александровича Кускова, в городе Тотьме, куда он вернулся из Америки в конце жизни, даже не знают, где он похоронен. И, держа в руках памятную медаль, мог ли я думать тогда, что через много лет встречусь с ее автором, профессором Николаем Ивановичем Рокитянским.

А случилось это летом 1990 года. Тогда в августе на родине И. А. Кускова в Тотьме намечалось редкостное событие: открытие дома-музея знаменитого земляка и памятника ему московского скульптора Н. Н. Мухатаевой. Вот на этот праздник и пригласили тотьмичи американских гостей.

Надо ли говорить, что для семидесятивосьмилетнего Н. И. Рокитянского и восьмидесятитрехлетнего В. П. Петрова путешествие из Америки в Москву и далее, в самую глубину России, было едва ли не подвигом, на который решится в их возрасте далеко не каждый. Но они были счастливы находиться на вологодской земле — родине российских мореходов и радовались оттого, что многолетняя мечта их осуществилась.

И когда на флагштоке у дома-музея И. А. Кускова был поднят флаг Российско-Американской компании, привезенный Н. И. Рокитянским из форта Росс, надо было видеть их счастливые лица. А профессор В. П. Петров сказал после этого торжественного момента, что сей минуты он ждал целых сорок лет.

С Николаем Ивановичем Рокитянским мы были вместе несколько дней и в Вологде, и в Тотьме. Поговорили о многом, вспомнили и о Сергее Николаевиче Маркове. И тут я напомнил Н. И. Рокитянскому, что, завершая «Летопись Аляски», С. Н. Марков написал следующие строки:

«Прощаясь с Н. И. Рокитянским, я сказал, что он сможет замкнуть звено. Преодолев воздушный океан на реактивном самолете на пути в Москву, он мог бы теперь поехать в Вологду и на легковой алюминиевой стрекозе лететь оттуда в Тотьму, где я лишь недавно побывал. Там он увидит дом Ивана Кускова. Наших друзей, зарубежных историков Русской Америки, гостеприимно встретят древние поморские города, где родились и начали свои походы „Колумбы Росские“.»

Николай Иванович улыбнулся и сказал:

— Да, такой разговор был. Пророчество Сергея Маркова осуществилось почти через пятнадцать лет. Все так и произошло, как он предсказал. Только из Вологды до Тотьмы я ехал на автомобиле. Я воистину сейчас счастлив.

Мы стояли на высоком берегу Сухоны, по которой когда-то начинали свой путь «встречь солнцу» по земному кругу многие русские землепроходцы и открыватели неведомых земель, и Н. И. Рокитянский жалел лишь о том, что ему не удалось побывать в столице российских мореходов Великом Устюге — родине Семена Дежнева, Ерофея Хабарова, Владимира Атласова и многих иных, известных и совсем незнаемых.

И как тут было не вспомнить вновь строки Сергея Николаевича Маркова:

Разливайся, свет хрустальный

Вдоль по Сухоне-реке!

Ты по улице Вздыхальной

Ходишь в шелковом платке.

Разойдись в веселой пляске!

Пусть скрипит родимый свет,

Незадаром по Аляске

Ходит русский человек…

И на хладном океане

Нету отдыха сердцам –

Там ревнуют Индиане

Девок к нашим молодцам!

Где шумят леса оленьи –

Черноплечие леса

В индианском поселенье

Вспомним синие глаза.

Видя снежную пустыню

Да вулканские огни,

Вспомним улицу Гульню,

Губы алые твои…

Пророчество С. Н. Маркова в отношении Н. И. Рокитянского сбылось, но, надеюсь, на этом не завершилось. Ведь заканчивается оно следующими словами:

«…А кто-то из нас, сняв шапку, взойдет на Камень-Кекур в Ситке или в лиственничные ворота форта Росс в благодатной Северной Калифорнии, обжитой отважными русскими людьми…»

Я верю, что будет именно так!

Красная красота

Однажды, зайдя в комиссионный магазин, я увидел среди прочих предметов, выставленных для продажи, висящие на крючках свадебные фаты невест, и был удивлен этим. Мое удивление заметила молоденькая продавщица.

— А чему вы удивляетесь? — спокойно и даже равнодушно сказала она и посмотрела на меня, как на человека, явившегося невесть откуда. — Нам давно уже фаты сдают. И чего в этом такого?

Я не разделил с милой продавщицей и будущей чьей-то невестой ее спокойствия и, поясняя свое удивление, поведал ей вот о чем…

…Издавна на Руси девушки носили на голове ленту — символ девичьей свободы или «волюшки вольной», как говорили в старину. Называлась она «красная кра́сота». Замужеством «воля вольная» для девушки кончалась и прощание с нею, всегда трогательное, полное светлой печали, постепенно превратилось в обряд, вернее, оно стало частью нашего национального свадебного обряда. Это было одновременно и расставание с «красной кра́сотой», ставшей теперь предметом наряда одной только невесты. Ленту расшивали золотыми нитями или делали из парчи. Она считалась семейной реликвией и переходила по наследству из поколения в поколение.

«Красную кра́соту» невеста начинала носить за несколько дней до венчания, а утром в день свадьбы или накануне в дом к ней приходили подружки и будили ее причетами. Невеста им отвечала:

Вам спасибо, мои подруженьки,

Разбудили да молодешеньку,

И не забыли красну девушку.

Где-то ты есть, сестрица милая,

Потрудись, моя подруженька,

Подвяжи мне красну кра́соту,

Мне девичью волю вольную.

Мине надо, красной девице,

Расставаться с красной кра́сотой.

Находитесь, резвы ноженьки.

Намашитесь, белы рученьки,

Накрасуйся, красна кра́сота…

Младшая сестра невесты с причетом же повязывала ей ленту. Все девушки пели песни и причитали, после чего наступала минута прощания «с красной кра́сотой». Невеста вставала и начинала примерять ее подружкам, говоря при этом:

…Моя подружка да и кумушка,

Моя молодая ровесница.

Подойди, моя голубушка,

Ко мне да молодешеньке.

Ты возьми, моя голубушка,

Девичью кра́соту.

Ты носи, моя голубушка,

По средам носи, по пятницам,

По Христовым воскресеньицам…

Мне недолго да красоватися

Во девичьей красной кра́соте

Во девичьей воле вольной.

Я надену да красну кра́соту,

Что девичью да волю вольную

На свою миленькую да подруженьку.

Как надену я да красну кра́соту

Да на миленькую на сестрицу…

С этими словами невеста повязывала «красную кра́соту» своей младшей сестре, а если ее не было, то самой близкой своей подружке…

…Так было еще в начале нынешнего века в древнерусской земле Белозерья, где этот обряд тогда же записали братья Соколовы.

Значит, он не исчез вовсе. Его просто забыли. Вот я и подумал: а разве нынешний символ девичества — свадебную фату невесты — обязательно нести в комиссионный магазин? Разве нельзя ее хранить в семье, как фамильную реликвию и передавать по женской линии из поколения в поколение? Надо только вспомнить, что когда-то так и было.

«То не лебеди летят…»

Слова эти из хорошей и доброй песни о вологодских кружевах и кружевницах, которую поют в наше время на вологодской стороне.

«То не лебеди летят над берегом,

Не снежинки водят хоровод,

То меж пальцев вьется нитка белая,

То девчонка кружева плетет…»

Многих поэтов и художников побудила к творчеству красота вологодских кружев, потому что сами они как хорошая песня о красоте человеческой души, о вечном ее стремлении к красоте…

… Когда я однажды утром впервые вошел в здание вологодского кружевного объединения «Снежинка», то сразу же остановился в изумлении: коридор был заполнен каким-то легким переливчатым звоном. Коклюшки! Так звенят коклюшки, догадался я, остановившись у одной из дверей. И показалось мне, будто стою я на берегу лесного весеннего ручейка, а светлая и прозрачная вода его, освободившись от льдинок и снега, скатывается веселей струйкой, звеня и переливаясь, в вырытый ею же бочажок. Такое ощущение не покидало меня весь тот день. А он был особенный в «Снежинке». В такие дни принимают здесь от кружевниц-надомниц Вологды заказанные им изделия.

Я заметил, что почти все мастерицы-надомницы пенсионного возраста, но они надежда и опора «Снежинки», а значит и всего этого редкого ремесла. Всем необходимым для кружевоплетения их снабжают в достатке: сколками, нитками, булавками. А работают они разное кружево. Одни мерное, а другие плетут штучные изделия: воротнички, манишки, галстуки, косынки.

Здесь, в приемном пункте можно услышать много интересного о кружевах и кружевницах. Ведь приходят сюда те, кто начинал плести кружева еще в начале нынешнего века, а то и в конце прошлого.

Разговорился и я с одной из них — Анной Васильевной Груздевой.

— С шести лет плету, — рассказывав старая узорница, — а мне вот уже семьдесят пять скоро. А плести меня отец научил. Жили мы тогда в деревне под Вологдой. Сам-то он тоже с детства плел. Лето-то коров пас, а зимой плел… Да у нас все в семье плели. И отец, и мама, и бабушка. И у меня в детстве большое желание было плести. Бывало мама и все взрослые не сенокос уйдут, а я украдкой и поплету. Потом отец меня учить стал. Сперва заплел мне «головку», потом «листочек», а потом и «городок». Теперь уж такие не плетут, теперь все по номерам.

— А где вы рисунок брали, сколки, — спрашиваю Анну Васильевну.

— А сами выдумывали. Бывало и у других перенимали, когда приезжали на Благовещенский базар кружева продавать. А то и с морозного стекла срисовывали. Всяко бывало. Сколки из бересты делали. Это теперь из картона, а раньше мы из бересты… Так и плели. Жили мы раньше на кружево-то. Одевались и кормились от кружева.

— Не устали кружева-то плести за столько лет? — опять спрашиваю старую узорницу.

— Так ведь я, — отвечала светло улыбаясь Анна Васильевна, — желание-то плести с детства имела. Так вот через всю жизнь и пронесла. И сейчас желание есть. Без него в нашем деле нельзя. За коклюшками-то я отдыхаю и никогда не устаю…

Эта встреча случилась несколько лет назад. Такие кружевницы, как Анна Васильевна Груздева были свидетелями истории кружевного дела в Вологде с начала нынешнего века и читая свою давнюю запись в старом блокноте мне захотелось узнать об истоках этого удивительного народного творчества на вологодской земле. И я обратился к архивам…

… Посмотрите на карту Вологодской области. Ту самую, на которой обозначены достопримечательности этой земли и вы увидите, что круже-воплетение среди них занимает особое место. А кружки с волнистой полоской щедро рассыпались близ Вологды, плотно окружив ее. Стало быть, не зря кружево зовется вологодским, да и название это произошло, как говорят от слов «окружать», «кружить»… Старое, Кубенское, Новленское, Богородское, Никольское, Устье, Никольский погост, Чекшно, Харовск, Грязовец, Сокол и, конечно, Вологда — вот места, где живет и здравствует это удивительное и древнее ремесло Вологодской земли.

Правда, некоторые исследователи истории вологодского кружева прошлых лет и нынешнего времени утверждают, что появилось оно здесь под Вологдой сперва в дворянских усадьбах. Иные говорят даже, что пришло кружево на Вологду то ли из Германии, то ли завезли его к нам венецианцы.

Но это всего лишь красивая легенда, не более. Потому что искусство кружевоплетения издавна на Руси известно. И разве отыщешь сейчас точную дату того времени, когда люди стали «окружать» нитяными узорочьем края одежды. Искусство это сродни ткачеству, шитью, вышивке и прочим древним русским ремеслам и имеет свою историю, к которой обращались все, кто писал когда-нибудь о русском и вологодском кружеве.

Перелистаем же и мы некоторые странице этой истории…

Первое упоминание о русском кружеве относят историки к ХIII веку. В Галицко-Волынской летописи под 1252 годом рассказывает летописец о встрече русского князя Даниила Галицкого с венгерским королем. Восхищаясь вооружением Даниила и его воинов летописец сообщает, что на князе был «кожух оловира грецкого и круживы златыми плоскими ошит».

От тех лет и даже позднего времени дошли до нас лишь металлические кружева из золотых да серебряных нитей, представляющие собой чаще всего сплетенные ромбы на сетке. Но и этих кружев сохранилось очень мало, а о кружевах из льняной нитки и говорить не приходится: украшавшие одежду людей, кружева исчезали вместе с нею. Кружево же из проволочных нитей, кстати, можно видеть и сейчас в экспозиции вологодского краеведческого музея.

Исследователь истории русского кружева С. А. Давыдова в конце прошлого века в своем труде «Русское кружево и русские кружевницы», непревзойденном, кстати сказать, и по сие время, приводит найденные ею записи в старых документах, из которых мы можем узнать и о первых вологодских кружевах.

Самое раннее упоминание о них имеется в сговорной грамоте 1612 года по поводу женитьбы крестьянина Спасо-Прилуцкого монастыря Марка Скоровского, где записаны «две шапки женских камчатых, лазорева да красная, одна с круживом жемчужным». А в описи имущества другого жениха-вологжанина Ефима Иванова 1670 года читаем про «охабень желт, камчат, круживо серебряное»…

Еще две-три подобных записи — вот и все, что сохранила нам история о вологодском кружеве ХVII столетия, но, читая эти скупые строчки, мы можем говорить о том, что народное искусство Вологодского края намного древнее, чем считалось до сих пор, когда начало его относили к первым годам прошлого века и мы можем раздвинуть хронологические границы его истории.

В начале же прошлого века появилась в среде богатых женщин на кружевные изделия мода. И там, где жило ремесло кружевоплетения, стали появляться целые мастерские — фабрики при дворянских усадьбах. Одной из таких фабрик и стала под Вологдой мастерская помещицы Засецкой в ее сельце Ковырине.

В конце прошлого века еще жила в Вологде мастерица Анна Михайловна, которую мы можем считать первой из известных нам вологодских кружевниц. Это ее, свою крепостную, еще девочкой отправила помещица Засецкая учиться кружевоплетению в Пошехонье на кружевную фабрику Окулова. Вернувшись в Вологду, мастерица сама стала обучать крепостных девушек в мастерской Засецкой и работало их там семь кружевниц. Плели они в основном мерное кружево, но выплетали и штучные изделия: женские чепчики и воротнички.

Развитие кружевного дела в Вологде в то же самое время связано с именами замечательных мастериц Анфии Федоровны Брянцевой и ее дочери Софьи Петровны.

Анфия Федоровна Брянцева явилась родоначальницей «вологодского манера» плетения кружев. А началось все с того, что в сороковых годах прошлого столетия появилась мода выкладывать узор из нитяной тесемки, а промежутки узора заполнять обыкновенной «решеткой». Анфия Федоровна решила попытаться тесемку узора выплести коклюшками. Так родился новый «вологодский манер» плетения кружев в отличии от старого «белозерского манера», когда плели «густыми бородами». Новым способом вологодские кружевницы стали выплетать косынки, покрывала и целые платья. Это было новое слово в искусстве кружевоплетения в России.

Дочь вологодской мастерицы Анфии Федоровны Брянцевой Софья Петровна плела кружева с пяти лет, а десятилетней девочкой учила уже этому искусству таких же, как и она сама, вологодских девчонок. Это была своеобразная шкала кружевоплетения в 60-х–70-х годах прошлого столетия, из которой вышло более восьмисот мастериц.

В эти годы кружевоплетение широко распространяется в селениях на пятьдесят верст вокруг Вологды, особенно по Кирилловскому, Архангельскому, Петербургскому и Пошехонскому трактам, а также по реке Вологде, в деревнях и селах вокруг Кубенского озера.

Первые сведения о вологодском кружевоплетении тех лет собрал и напечатал журнал «Акционер» в 1860 году: «В Вологде главное занятие небогатой женщины, девицы и девочки лет с семи — плетение кружева. Пряжа на них идет фабричная. Ширина кружева простирается от 1/2 дюйма до 15 дюймов. Пряжа наматывается на коклюшки, которых употребляется в дело, судя по ширине и рисунку узора от 8 до 300 пар. По внутреннем употреблении кружева в значительном количестве при посредстве торговок вывозятся в Петербург».

В самой Вологде кружева у мастериц скупались торговками, лотошницами, коробейницами, и комиссионершами на Благовещенском базаре. Затем это делалось в Кубенском, Новленском, Архангельском, Устье. Отсюда изделия вологодских кружевниц попадали в Москву и Петербург, расходясь потом по всей России и за границу.

В 1872 году изделия вологодских кружевниц впервые показывались на Всероссийской выставке в Москве, затем в Вене в том же году и в Париже в 1877.

Работало тогда в Вологде, как сообщал «Вестник Московской политехнической выставки» в 1872 году, сотни мастериц. О труде их один из первых исследователей кружевного дела в Вологде, писатель-демократ Николай Васильевич Шелгунов, писал в журнале «Дело» в 1867 году, что «в настоящее время кружева плетет почти вся Вологда, или точнее все население чердаков и подвалов или первых этажей… Кружевницы составляют в Вологде совсем особый слой населения бедствующего, голодающего и униженного, занимающего подвальные этажи. Только нужда, да и нужда неисходная, делает женщину кружевницей…»

Вологодский писатель Александр Васильевич Круглов в очерке «Вологодские кружевницы», обращаясь к своим читательницам, пишет: «Знакома ли вам, читательница, одевающаяся в великолепные платья с кружевными отделками, жизнь кружевниц? Если вы думаете, что им живется хорошо, то разочаруйтесь скорее, оставьте свои иллюзии. Плохо живется кружевницам, тяжел их труд, мало вознаграждение…»

Что же заставило писателей обратить внимание на жизнь и труд кружевниц? Думается, что им бросился в глаза резкий контраст между красотой вологодского кружева и тем, в каких условиях оно создается.

По свидетельству Н. В. Шелгунова «кружевницы работают обыкновенно от 8 часов утра до 12 ночи или 16 часов в день. Сократить число рабочих часов немыслимо, ибо враг кружевниц, заставляющий их просиживать по 16 часов, а иногда даже по 20 часов в день — враг скрытый, ему нельзя ничего приказать административным порядком, потому что этот враг — бедность, против которой бессильны филантропические меры».

Кружевному делу в Вологде обучали с раннего возраста. Как только девочке исполнилось пять лет, ее начинали учить этому ремеслу прямо в семье, для многих из которых кружевоплетение являлось круглогодичным ремеслом, за счет которого они жили. Для других это было только зимним занятием и подспорьем в хозяйстве. Такие кружевницы могли сами покупать материалы для плетения и продавать свои изделия. Но таких мастериц было немного.

Большинство же имело дело со скупщицами и торговками, которые давали мастерицам материалы и принимали от них готовые заказы, наживаясь при этом на труде кружевниц.

Один из современников, рассказывая об этом, пишет, что покупаемый у кружевницы десяток (10 аршин) мерного кружева за 15 копеек, пройдя через руки других перекупщиц, продавался в лавке покупателю за 40 копеек и дороже.

В 30-е годы нынешнего века еще жили старые мастерицы, которые могли рассказать историю о том, как одна из скупщиц кружевных поделок некая Брусенкина заказала в 1908 году талантливой мастерице из деревни Федяево Вологодского уезда Даниловой кружевной зонтик, чулки и халат для царицы Александры Романовой. На исполнение заказа понадобился год работы мастерицы и помогавших ей девушек. Вещи, выполненные из цветного шелка, удались на славу. Брусенкина увезла их в Петербург и щедро была награждена царицей, а кружевнице Даниловой прислала несколько рублей…

В последние десятилетия прошлого века число мастериц в Вологде и округе продолжает увеличиваться, а вместе с этим дешевеет само кружево и падает его художественная ценность. Необходимо было оградить кружевное дело от сильного влияния скупщиц и упорядочить его стихийное развитие. С этой целью в Вологде весной 1866 года был открыт кустарный комитет, который взял в свои руки дело по развитию кустарных промыслов, в том числе и кружевного. При этом комитете действовал склад кустарных изделий с постоянной выставкой.

Склад снабжал кружевниц материалами для плетения, рисунками, сколками и принимал от них изделия для сбыта. И хотя кустарный склад объединял всего лишь несколько сотен мастериц в Вологде и окрестных селениях, он оказал большое влияние на развитие кружевного дела.

Вологодские кружева и кружевницы стали в то время известны и в России и за границей. С именами вологодских узорниц связано открытие в Петербурге летом 1883 года Мариинской практической школы кружевниц, в которой мастерицы обучались разрабатывать новые рисунки, составлять по ним сколки. Сначала в школу были приглашены две вологжанки, одна из них была С. П. Брянцева — известная в Вологде мастерица. Через год они вернулись в Вологду, а на их место уехали в школу еще шесть кружевниц. Пять из них после окончания школы остались в Петербурге преподавать кружевное дело.

А в самой Вологодской губернии с 900 годам работало уже около 20000 кружевниц. По земской статистике в 1910 году число мастериц было уже 35181 да 245 мастеров — мужчин, а в 1912 году — 39000.

Можно говорить, что кружева вошли в быт и жизнь почти каждой семьи вологжан. Старики рассказывают о бытовавшем в деревнях под Вологдой обычае убирать к свадьбе или другому какому празднику горницу широкими полотенцами, а для невест, женихов и дружек готовить убрусы, концы которых зашивались ярким узором и обязательно отделывались кружевом.

Это от той далекой поры дошли до нас поэтические названия вологодских кружевных узоров: «морозы», «бараньи рожки», «сердечки», «вороний глазок», «елочка», «меленка», «снежинка».

Социальные потрясения в России не обошли стороной и кружевное дело на Вологодской земле. После революции ремесло кружевоплетения находилось в тяжелом положении из-за упадка спроса на него. И чтобы спасти древний промысел, необходима была кооперация кружевниц. Это дело взял на себя Северосоюз и Кредитный союз. С их помощью с октября 1918 года вологодские кружевницы стали организовываться в артели, которые работали самостоятельно или при потребительских обществах. В них принимались кружевницы не моложе 16 лет. Им выдавались необходимые для плетения кружев материалы, а от них принимались готовые изделия.

Но это была только половина дела. Ведь ко времени кооперирования очень низко упало качество кружевных изделий, почти, исчезли самобытность и оригинальность кружев, то, что давало ему право называться «вологодским». Всей этой стороной возрождения ремесла и занялась созданная в ноябре 1919 года кустарно-промысловая секция Северосоюза с кружевным подотделом при ней.

Тогда же решено было создать в Вологде центральную художественную рисовальную школу со специальным кружевным отделением, где мастерицы учились сами составлять рисунки оригинальных кружев, делать сколки и плести по ним кружева. При районных союзах кооперации были созданы учебно-показательные кружевные мастерские, открыты курсы инструкторов кружевного дела. Только на первых курсах в Вологде с 8 октября 1919 года по 15 мая 1920-го обучалось 96 мастериц из 14 артелей и трех районных союзов. Все они несли на места умение создавать новые рисунки и плести кружева более технично.

Все это несомненно способствовало подъему кружевного дела в Вологде и дало возможность к столетнему юбилею кружевного промысла, отмечавшегося в 1921 году, устроить в Москве юбилейную выставку вологодских кружев.

Забота о возрождении кружевного промысла не замедлила сказаться на его состоянии. Число кооперированных кружевниц росло с каждым годом. А чтобы повысить художественную сторону промысла, в Вологде, в 1928 году, была создана кружевная школа, которая стала готовить квалифицированных специалистов кружевного дела для артелей всей области.

С созданием же в августе 1930 года Вологодского кружевного Союза куда вошло 50 артелей была проведена полная реорганизация промысла, суть которого сводилась к укрупнению кооперации кружевниц, установлению твердых цен на кружевные изделия и повышению заработка кружевниц.

Тогда же идет и внедрение в традиционное вологодское ремесло новой тематики, создаются новые образцы кружев. Всем этим занимается лаборатория, созданная при кружевном Союзе в 1936 году.

Изделия вологодских кружевниц в те годы завоевали признание и у нас в стране и за рубежом. Этому способствовали многочисленные выставки, на которых кружевные изделия из Вологды всегда отмечались в числе лучших. В экспозиции Вологодского областного краеведческого музея, посвященной кружеву можно увидеть высшую награду Всемирной выставки в Париже 1937 года — Диплом «Гранд При», где только кружевная школа была представлена пятнадцатью экспонатами. Большой успех имели вологодские кружева на выставке в Нью-Йорке и на Всесоюзной текстильной в Москве.

Только война ненадолго помешала работе вологодских кружевных артелей: необходимо было работать вещи для фронтовых нужд. Кружевная школа и лаборатория были закрыты. Но все же и в это тяжелое время государство не оставило без внимания кружевной промысел: во второй половине 1942 года, едва ли не самый тяжкий период Отечественной войны было решено возобновить кружевное дело в Вологде.

С тех пор прошли десятилетия. В кружевном деле было множество и радостных и горьких страниц. Но несмотря ни на что традиции кружевоплетения не прерывались никогда. Ведь даже в годы войны в самой Вологде и вокруг ее занимались своим ремеслом кружевницы. Это их стараниями и заботой жило народное искусство во все времена.

Вологодское кружево давно приобрело мировую известность, представляясь своими изделиями на международных выставках и ярмарках в Шанхае, Дели, Загребе, Генуе, Вене, Буэнос-Айресе, Монреале, Брюсселе… Да и не перечислить все города и страны, где побывали работы вологодских художниц — кружевниц.

В истории вологодского кружева минувших десятилетий много ярких страниц, которые написали своим творчеством В. Д. Веселова, К. В. Исакова, Э. Я. Хумала, В. Н. Ельфина, М. Н. Груничева, В. В. Сибирцева.

А что же ныне, в самом начале последнего десятилетия двадцатого века? Как живет сейчас древнее ремесло?

Если вы зайдете в здание кружевного объединения «Снежинка», то, как и много лет назад, вас очарует переливчатый звон коклюшек. Так же, как и пятнадцать лет назад в штате «Снежинки» шесть тысяч кружевниц-надомниц пенсионного возраста. Так что же, время у кружевниц остановилось?

Сказать так нельзя. В «Снежинке» трудиться новое поколение художниц: Г. Н. Мамровская, А. Н. Ракчеева, Н. Д. Веселова, М. Ю. Пальникова. Они сейчас и определяют творческое начало вологодского кружевоплетения. Работает при «Снежинке» и кружевная школа, каждый год выпуская молодых мастериц.

И все же шести тысяч кружевниц-надомниц для полнокровной жизни древнего ремесла мало. Вспомним, что по данным земской статистики в первые десятилетия нынешнего века в Вологодской губернии плело кружево почти сорок тысяч кружевниц.

Искусство кружевоплетения, как и всякое народное искусство, тем дольше будет жить и здравствовать, чем больше народа будет этим искусством заниматься.

Вспомним также, что в давние времена в вологодских семьях девочек приучали плести кружева с малолетства. Времена изменились и традиции нарушились. Но их можно возродить в школах и даже в детских садах. И примеры тому в Вологде уже есть.

Ничего прекрасное не рождается легко. Нелегок, утомителен труд кружевниц. А мы до обидного мало знаем о них. Жаль, что они остаются безвестны, выплетая какое-нибудь выставочное панно или скатерть, которая никогда ни покроет праздничный стол, а зритель в Москве или Париже, Токио или Ныо-Йорке так и не узнает имен кружевниц. А ведь это плетеное чудо рождается мыслью художника и золотыми руками мастериц.

И это о них написана песня на стихи русской поэтессы Ларисы Васильевой, словами которой я начал свой рассказ. Ими я и закончу:

«Душу чуткую растревожили

Взгляды нежные и слова.

Не запутать бы нитки снежные

Вологодские кружева…»

Автографы дяди Гиляя

Вряд ли возможно описать то чувство, какое испытываешь, когда среди старых архивных бумаг вдруг находишь что-то необыкновенное. Такую радость открытия испытал я, работая однажды в архивных фондах Вологодского областного музея, когда в моих руках оказалась папка с выцветшей надписью на обложке: «Вл. Гиляровский». А в ней среди газетных вырезок, книжек, фотографий и разных бумаг я обнаружил два подлинных письма земляка вологжан, известного русского писателя и журналиста Владимира Алексеевича Гиляровского. Оба письма были адресованы литератору Александру Никаноровичу Зуеву, другу В. А. Гиляровского, находившемуся тогда, как видно из текста письма от 15 июня 1934 года, в Шенкурске, Архангельской области.

Второе письмо написано карандашом и не датировано. Лишь в левом верхнем углу первой страницы помечено, очевидно, рукою А. Н. Зуева: «Последнее письмо». Второго октября 1935 года Владимира Алексеевича не стало.

Читая Гиляровского, я обратил внимание на то, что в его творчестве не так уж много страниц посвящено Северу и родным вологодским местам. Лишь глава «Детство» в «Моих скитаниях», несколько рассказов и стихотворений навеяны воспоминаниями вологодской юности. Слишком рано, еще не закончив учебу в гимназии, убежал он из родного дома скитаться по Руси.

И все же, как видно из последних писем Владимира Алексеевича, он и на закате дней не забывал про свою вологодскую родину. Эти его письма — признание в любви к ней.

«Юный мой друг Александр Никанорович, — пишет Гиляровский в первом письме. — Сижу один за столом, все давно спят, а мне не спится: голова болит, очень переутомился за зиму и 18-го я с Марьей Ивановной еду на все лето в свое прекрасное Картинно… Буду отдыхать в первый раз в жизни целое лето без работы, в первый раз, после 60 лет непрерывной работы. И уже сейчас, на этом первом письме тебе, которое само пишется, я отдыхаю. Мне грезится мое детство беззаботное среди северных вологодских лесов, радостно вспоминаются наши лыжные зимы и ягодные, жаркие и короткие лета… Судьба меня бросила на Волгу, в степи задонские табунные, на Дунай, на Балканы, на Кавказ. И с той поры я больше не видел прекрасного, то тихого, то грозно-морозного Севера — и вот сейчас только, в этом письме, предвкушая грядущее лето отдыха, полного отдыха, уже заранее охваченный поэзией, я вдохновляюсь воскресающими передо мной кусочками красочного детства и первых дней юности»…

Конечно, Гиляровский не мог забыть город своего детства и юности. Вологда была для этого незаурядного человека не просто местом жительства, а началом всех его творческих дел.

Именно здесь Володя Гиляровский в 1865 году пошел в первый класс гимназии. В гимназии же он начал писать и первые свои стихи, одобряемый в этом своем творческом увлечении учителем русского языка Прохницким. Позже, в 1873 году этот учитель выпустит книжку в Вологде и напечатает там стихотворение своего ученика Владимира Гиляровского «Листок». Так что и первая публикация будущего писателя появилась в Вологде.

В 1865 году вологодский гимназист Гиляровский впервые посещает местный драматический театр, который с этого дня становится его любовью на всю жизнь.

В Вологде же впервые Гиляровский попал и в цирк. В долгой и бурной своей жизни был он и актером, и циркачом, и основателем «Русского гимнастического общества». А начиналось все в Вологде, еще в детские годы. Вот почему Владимир Алексеевич с любовью вспоминает родные места:

Там детство я провел,

Там родина моя…

Сияние северное…

Волчий вой… Метели…

Корявые березки,

Купольные ели,

И снежной тишины

Суровые края

Я как-то бросил,

Отдал юность я

С моим характером

Тревожным, беспокойным

И приключениями, и войнам.

До старости мотался

По концам земли

От родины вдали.

И вот теперь уж

На закате дней

Я вспоминаю

С детской радостью о ней.

Земляники — поляники

Ароматные долины,

Воздух свежий,

След медвежий

В диких зарослях малины…

Эти стихотворные строки Гиляровского тоже из его письма А. Н. Зуеву.

«Когда я начинал первую строчку, — пишет далее Владимир Алексеевич, — я, как всегда, не знал, что будет дальше — и, как видишь, начинаю мое предполагаемое летнее увлечение, благодаря тебе, с моего детства. И как рад, что я в первый раз вспомнил за этим письмом все дорогое, давно забытое — и будто вот сейчас передо мной еще задолго до земляники желтеют луга — ты, наверное, их застанешь еще, эти „золотые бубенчики, дикие розы холодного Севера“. Я забыл, как их называли в детстве, а, по-моему, это желтые розы Севера! Вот только сию минуту, на этой строчке я вспомнил, что у нас в деревнях называли земляница, поляница, брусница, голубица (гонобобель)… И так с детства я начинаю мои „Записки поэта“…

…Тороплюсь послать письмо, чтобы оно застало тебя. Береги его и каждую пятилетку читай, чтобы не забыть нашу прекрасную родину, где зимой первое дело катаники! А я вот позабыл в теплых странах катаники, а письма такого, как это, мне никто не написал — и я забыл поэзию детства»…

Так несколько страничек, написанных рукою Владимира Гиляровского, высветили для меня по-новому одну из сторон его личности: постоянную и незатухающую до глубокой старости любовь к родной земле и возвращение к ней хотя бы мысленно в письмах к своему другу.

Адресату Гиляровского, журналисту и писателю Александру Зуеву было в то время около сорока лет. Впоследствии он стал известен как автор нескольких книг повестей и рассказов; возглавлял в свое время отдел прозы журнала «Дружба народов». От него-то в 1948 году и поступили в Вологодский краеведческий музей письма В. А. Гиляровского.

В архивной папке лежали и две книги писателя, изданные в Москве в 1926 году. На одной из них «Москва и москвичи. Воспоминания», издания Всероссийского союза поэтов рукою Гиляровского написана простым карандашом дарственная надпись: «Ив. В. Федышину на память о Москве, когда я знал его учеником училища живописи. Вл. Гиляровский».

На другой — «От Английского клуба к Музею революции» — красными чернилами написан еще один автограф: «Тов. Федышину Ив. Вас. на память о старой Москве и авторе. Влад. Гиляровский. 1926 г. окт. 28».

Рядом с книгами в той же папке — почтовая открытка, на которой рукой писателя выведено: «В Чистополь, Якову Ивановичу» и совсем короткое письмо: «Привет из Москвы. Дядя Гиляй». Столь краткое послание объясняется, очевидно тем, что на лицевой стороне почтовой открытки, выпушенной в первые дни Отечественной войны 1914 года напечатано было патриотическое стихотворение Владимира Гиляровского «Война и мир»:

На небе яркие зарницы,

Предвестник гроз, рокочет гром

И от деревни до столицы

Русь встала в вихре боевом.

Переродилась, отрезвела,

Вздрогнула мощная стена,

Рука огнем борьбы полна.

И вижу я полет орлиный,

Все имена, народ и Царь

Сплотились крепко в дух единый,

Несут все жертвы на алтарь.

Слились сермяга и порфира

В стенах незыблемых Кремля,

И добывает мир для мира

Железом русская земля.

И силен, правдой вдохновенный,

В борьбе с коварством исполин —

Кто победит? Тевтон надменный

Иль благородный славянин?

Двоим нам тесно! Не искали

И не хотели мы войны,

Мы для спасенья братьев встали,

Пошли за честь родной страны.

И грозно на защиту права

Волной поднялся весь народ —

Кто встал за правду — честь и слава,

А меч поднявший — да падет!

Влад. Гиляровский

г. Москва. 4 августа 1914 г.

Тому же адресату послана была Гиляровским и небольшая записка, которая теперь лежала в архивной папке. Написанная в семнадцатом году, она показалась мне на удивление современной.

Милый Яков Иванович!

Будь здоров и весел! Черкни и мне словечко. Мы в Москве живем, слава Богу, хотя и впроголодь, но это уже вошло в привычку!

Больше болтаем языком.

Я еще месяц назад, сказал:

«Комитеты! С вашим вечем

Скоро с… нам будет нечем!»

. . . . . . . . . . . . .

Твой Гиляй

1917 г. Авг. 27.

Я закрыл архивную папку с желанием узнать что-нибудь о тех людях, с кем связаны эти автографы Гиляровского. Фамилия Жидкова мне ни о чем не говорила, а вот Федышиных в Вологде хорошо знают. Знавал и я по работе в музее известного реставратора и собирателя древних икон Николая Ивановича Федышина. Предположив, что Иван Васильевич, которому посвящены автографы В. А. Гиляровского его отец, я и отправился к старому знакомцу.

Оказалось, что книги с автографами сдал в музей сам Николай Иванович. Поведал он и об истории знакомства его отца со знаменитым писателем.

Имея с детства художественное дарование, Иван Федышин захотел его развить в первопрестольном граде Москве, в знаменитом тогда Училище живописи, ваяния и зодчества. Для чего и приехал вологодский паренек в начале 900-х годов в Москву, где жил его родной дядя Яков Иванович Жидков, служивший в правлении общества Московско-Казанской железной дороги.

А Яков Иванович был в добрых отношениях с известным всей Москве литератором и «королем репортеров» Владимиром Гиляровским или дядей Гиляем, как все его звали. Да к тому же был дядя Гиляй земляком вологжан. Так что лучшего покровителя для молодого художника и желать было нельзя.

Владимир Алексеевич Гиляровский дружил со многими великими русскими живописцами, знал и как мог помогал десяткам молодых и только еще начинающих свой путь художников из Училища живописи. Об этом дядей Гиляем в книге «Москва и москвичи» написан очерк «Начинающие художники».

А о взаимоотношениях Гиляровского с художниками написана целая книга внучкой писателя Е. Киселевой, которая так и называется «Гиляровский и художники». В ней, кстати, есть упоминание о знакомстве юного вологодского художника с дядей Гиляем, когда Ваня Федышин принес знаменитому земляку свои работы.

Так в круг друзей и добрых знакомых дяди Гиляя, куда входили А. Чехов и Л. Толстой, А. Куприн и Ф. Шаляпин, И. Репин и А. Саврасов, И. Бунин и братья В. и А. Васнецовы вошел и юный художник из родных Гиляровскому вологодских мест.

В 1920 году, будучи преподавателем рисования, И. В. Федышин писал: «Учитель жизни моей, Владимир Алексеевич! Памятую Ваш завет любить человека. Двадцать лет назад я пришел к Вам в Москву из Соловков мальчуганом, а теперь учу Вашим заветам своих учеников».

— Есть у меня и книга, подаренная Гиляровским Якову Ивановичу Жидкову, — сказал Николай Иванович, когда мы вновь заговорили об автографах и подал мне небольшой томик сборника «Шипка прежде и теперь», изданного в 1902 году, и я прочитал на обложке дарственную надпись: «Моему другу Якову Ивановичу Жидкову от автора».

А Николай Иванович Федышин, у которого оказался богатый личный архив совсем уж неожиданно достает из шкафа большой бумажный лист, на котором я вижу строчки, написанные размашистым почерком дяди Гиляя. Целое стихотворение! Вот оно:

Султанову

Кругом настроил разных будок

Таков царей должно быть рок

И смело говорит рассудок,

Что то не памятник — судок!

Любуйся, древняя столица,

Чего ты не видала встарь:

Здесь уксус, перец и горчица,

А посередке государь!

Способен инженер Султанов —

От всей душ я говорю:

Гаремы строить для султанов,

Ну, а не памятник царю!

В. Гиляровский.

В этом стихотворении дядя Гиляй высмеивает некого автора памятника, поставленного в Московском Кремле и вызвавшего насмешки многих москвичей.

Дядя Гиляй был известен как автор многочисленных экспромтов на разные случаи жизни. Вспомним хотя бы его знаменитый экспромт на выход пьесы Л. Толстого «Власть тьмы»:

«В России две напасти:

Внизу — власть тьмы,

А наверху — тьма власти».

Вот и на листе из федышинского архива рядом со стихом «Султанову» Гиляровский пишет едкий экспромт:

«Восьмое чудо на земле

У нас явилося в Кремле.

Царь-колокол,

Царь-пушка,

И рядом Царь-избушка

27 авг. 28 г.»

— А свою первую книгу Гиляровский подарил моему отцу еще в 1905 году, когда тот учился в Училище живописи, — говорит Николай Иванович. — Ее нет в той архивной папке. Она выставлена в экспозиции.

Мы идем в музейный зал и там я читаю еще один автограф дяди Гиляя на обложке его книги стихов «Забытая тетрадь»: «Молодому художнику Ив. Вас. Федышину от старого писателя на добрую память. В. Гиляровский. 15 июня 1905 г.»

И тут же на обложке стихотворные строчки, посвященные его молодому другу:

«Пройдут года, откроешь ты

Тетрадь случайно пред собою,

И пусть кипучею волною

Воскреснут с прелестью былою

Далекой юности мечты

Вл. Гиляровский».

Иван Федышин на всю жизнь запомнил мудрые советы дяди Гиляя и с благодарностью следовал им.

В 1909 году он закончил Училище живописи, ваяния и зодчества и до 1912 года жил в Ростове-на-Дону. Потом переехал в Вологду, преподавал рисование в учительском институте, а в январе 1924 года стал заведовать художественным отделом Вологодского музея.

В те трагические для России годы особенно потери несла Русская Православная Церковь. Закрывались и разрушались монастыри и храмы, уничтожались иконы и церковная утварь. Иван Федышин почти постоянно находился в поездках по Вологодчине, спасая национальное достояние. В эти годы он и положил начало знаменитому и поныне иконному собранию Вологодского музея. Иконы нужны было не только сохранить, но и возвратить к жизни. Для этого в 1926 году он вновь едет в Москву, где заканчивает курсы в Центральных реставрационных мастерских, а в Вологде создает собственную реставрационную мастерскую при музее. В этот год он вновь встречается с дядей Гиляем, о чем свидетельствуют автографы старого писателя.

В 30-е годы в иконном собрании Вологодского музея благодаря стараниям Ивана Федышина насчитывается уже пять тысяч спасенных от гибели икон.

В Вологду зачастили «спецы» из Москвы, для оценки собрания и отбора некоторых икон для выставок, в том числе и зарубежных. По сути же отбирали для продажи. Иван Васильевич противился этому грабежу: подсовывал плохие иконы, замазывал и прятал особенно ценные. А однажды, когда очередная комиссия пришла снимать с колокольни Софийского собора старинные колокола, он встал в дверях на пути комиссаров и сумел победить.

Такой строптивец не мог нравиться тогдашним властям, и зимой 1937 года по ложному доносу Иван Федышин был арестован и без суда и следствия отправлен этапом в концлагерь под Белозерск, в бывший там Новоезерский монастырь. Всего два года провел он в том лагере, но здоровье свое подорвал и еще через два года, 5 мая 1941 года, умер в самом творческом возрасте, 56 лет от роду.

Для его сына Николая Ивановича Федышина Вологодский музей — дом родной. Здесь он родился и жил до пятидесяти лет. Здесь Николай Иванович продолжил дело своего отца, став художником-реставратором еще в 1954 году. Так же, как и отец, Николай Федышин по вологодским градам и весям в разрушенных храмах, на чердаках заброшенных домов искал и находил старые иконы. Он пополнил поредевшее иконное собрание отца и всю свою жизнь посвятил реставрации древнерусской живописи, став реставратором высшего класса, Заслуженным работником культуры России.

Но, по словам Николая Ивановича, жизни его не хватит, чтобы восстановить все собранные иконы. Потому-то рядом уже многие годы работают его сыновья Иван и Николай — внуки Ивана Федышина — третье поколение семьи художников-реставраторов и хранителей прошлого. Так в старину и было на Руси.

И еще об одном вологодском автографе дяди Гиляя здесь стоит сказать. Он давно известен вологжанам, так как находится в областной библиотеке на книге «Негативы» и доступен каждому читателю.

Сборник «Негативы» вышел в Москву в 1900 году и многие из его рассказов навеяны вологодскими впечатлениями автора. Недаром дядя Гиляй книгу эту подарил вологжанину, написав: «Дорогому земляку Сергею Васильевичу Рухлову[1] от всей души. 5 января 1902 г.» А рядом четыре стихотворных строки:

«Здесь все: тревоги и мечтанья

Порывы прежних бурных дней,

Народа горькие страданья

И беды юности моей!

В. Гиляровский».

Всенародный избранник

1

«Се яз Воздвиженской церковной староста Патрекей Степанов Кулемин, да земской целовальник Воздвиженского стану Иван Алексеев Карпов, да земской же сотской Ферапонт Васильев Ермолин, да крестьяне Амос Ананьин Федоров, Некрас Семенов Колотилов, Ждан Сидоров Верещагин, Стефан Анисимов Тряблов, Орех Григорьев Бачюрин и все крестьяне Окологородной волости выбрали еси и полюбили в Окологородную волость ко Государеву Цареву и Великого князя Алексея Михайловича всея великия и малыя и белые России Самодержца делу в выборные земские судьи Федора Нечаева Худякова, да выбрали и полюбили к нему, судье, в выборные земские целовальники Поспела Иванова Селиверстова, назвищем Кунка. А судити ему, судье, на стану у Воздвижения нас, крестьян по челобитным и по кабалам и по духовным и по всяким письменным крепостям. Управу меж нас, крестьян, чинити по Государеву Цареву и Великого князя Алексея Михайловича крестному целованию в Государевых делах и в земских по Государеву указу, по Соборному уложению и по уставным Государевым грамотам, каковы от Государя из Москвы наказы придут, его Государевы деньги, данные и оброчные и всякие Государевы денежные доходы ему судье Федору с товарищи с нас крестьян Окологородской волости собирать и к Москве ко Государю отсылать. А в татинных и в разбойных и в душегубных делах ему судье Федору с товарищи по Государеву указу и по наказанным спискам про те дела сыскивать и судить во всем у Воздвиженья на стану по нашему мирскому выбору, а нам крестьянам с ним, судьею за ворами, за разбойниками и за всякими воровскими людьми ходить в погоню и воров, татей и разбойников и душегубов и всяких воровских людей с ним, судьею, имати вместе и приводить на стан к Воздвиженью.

А случится в волости питье продажное, пиво или вино, а ему судье Федору с товарищи котлы и трубы вынимати и писать на Государя.

А кто учнет держать питье продажное, пиво или вино, ино на продавце пени имати на Государя два рубля денег, а на питухе четверть рубля.

А будет кто в нашей волости зернью и картами играть и таким ворам указ чинить по сему нашему мирскому выбору.

А кто учнет держать блядню и на том пени имати на Государя ему, судье Федору с товарищи по Государеву указу и Соборному уложению.

Судити во всем у Воздвиженья на стану и указ чинить безволокитно. И оттого ему, судье Федору с товарищи, во всех земских делах посулов и поминков не имати ни у кого, ни от чево, ни которыми делы. Судити вправду, другу в суде не дружити, а недругу не мстити.

А будет где объявляться тати, разбойники и душегубцы и всякие воровские лихие люди и сотникам и полусотникам и десятникам и всем крестьянам земского судью Федора с товарищи во всем слушати и на бой против воровских людей идти со всяким ратным боем, с копьи и с луками и с пищалями и выборного земского судью Федора с товарищи разбойникам не подати и в погоню за ворами ходити.

А пристава к нему, судье, выбрали Третьяка Никитина Лобанова, кому у него нас, крестьян, на поруки давати и на суд ставити.

В том мы, крестьяне Окологородной волости и выбор дали.

А выбор писал у Воздвиженья на стану церковной дьячок Артемка Поздеев по их, крестьян, велению.

Лета 7167 (1659) году, генваря в 24 день».

2

«Царю Государю и Великому князю Алексею Михайловичу всея великая и малыя и белыя России Самодержцу бьет челом сирота твой Артемко Фомин. Жалоба, государь, мне сироте твоему на земского судейку на Федьку Худякова. В прошлом, государь, во 167 году он Федька был у нас в Окологородной волости в земских судейках и воровал он многими твоими, Великого Государя пошлинами и пересудными деньгами. Послал утайкою с подъячим своим Наумкой два рубля пятнадцать алтын к тебе Великому Государю на Москву, а не ведомо с кого и которого cудника и сколько рублев взял и в котором числе и году.

Да он же Федька больше того ведая своего воровства, что многие за ним есть пошлинные присудные, твои Государевы деньги, отписал на Москву, будто у него на мне, сироте, пошлины и пересуды и на иных крестьянах не взяты и будто мы, сироты твои, чинились сильны и ослушны. А я, сирота, платил ему Федьке, после судного приговора в тех же числах. И ныне на мне, сироте, по указу твоему Великого Государя спрашивают другие деньги.

А не токмо он вор Федька с подъячим своим Наумкою воровали моими пошлинами и пересудными деньгами, но он еще покорыствовался твоими, Государь, пошлинными деньгами, потаил он моим ведомом пять судников, а у кого именно, того будет у меня роспись под сею челобитною.

Да он же вор Федька потаил по его приговору с Игнашки Бизяева, что взял лишних его иску рублев семь и больше. И о том вели, государь, у него, Федьки, допросить, у кого именно и с которого судника взяты и в котором году и числе.

Милостивый Государь, Царь и Великий князь Алексей Михайлович, пожалуй меня сироту своего, вели, Государь, в том его, земского судейки воровстве указ учинить, а с меня, сироты, не вели другие деньги имать. Царь, Государь, смилуйся и пожалуй.

Помета: 168 году генваря в 11 день. Против сего челобития допросить».

3

«Государю Царю и Великому князю Алексею Михайловичу всея Руси холоп твой Степанко Тюфякин челом бьет. По твоему Государеву Цареву и Великого князя Алексея Михайловича наказу велено мне, холопу твоему сыскивать блядню и зернь и всякое воровство и, смотря по вине, чинить наказание, бить кнутом.

И в нынешнем, Государь, 168 году во 2-й день на четвертой неделе великого поста к вечеру привели в съездную избу земского судейку Федьку Худякова с женою, со вдовою Марфуткою Редозубихою. А взяли их в харчевне, пьют вино, лежа в постеле. И я холоп твой того Федьку и жонку велел посадить в тюрьму на день да на ночь, а кнутом его бить не смел, потому что он здешней Окологородной волости земский судейка.

И о том ты, Государь и Великий князь Алексей Михайлович всея Руси, как мне холопу своему укажешь.

Помета думного дьяка: отписать, велети бить батоги и из тюрьмы выпустить».

Держали щит

Далекий XIII век…

В русские пределы со стороны причерноморских степей вторглись полчища неведомого ранее народа — монголов. «В лето 6731 (1223)… пришли народы незнаемые, — рассказывает древнерусский летописец, — пришла неслыханная рать, безбожные моавитяне, называемые татары, их же никто ясно не знает, кто они и откуда пришли, и каков язык их, и какого племени они, и что за вера их».

Кочевники называли себя общим именем «татар». Отсюда и взялось русское название этого народа — татары.

Первое столкновение дружин южно-русских князей с передовыми разведывательными отрядами монголов произошло на берегу Нижнего Днепра. Бой был недолгий, и монголы обратились в бегство.

Основная же встреча с главными силами монголов произошла на реке Калке 16 мая 1223 года. Среди русских князей не было единства и поэтому из-за несогласованности их действий победа в этой битве досталась монголам.

Только через четырнадцать лет завоеватели решились на первый поход вглубь Руси. К этому времени татаро-монголы уже полностью овладели средней Азией и Кавказом. К 1237 году перед ними открылись необозримые просторы Европы и первой на их кровавом пути туда стояла русская земля. Это нашествие известно как «нашествие Батыя». То было страшное время. Русские люди, никогда раньше не знавшие рабства, стали перед лицом коварного и безжалостного врага, пришедшего поработить их. Это было испытанием на крепость русского национального духа.

…Батыево войско не заходило в пределы нынешней Вологодчины, во всяком случае летописи не сообщают об этом, но жители края были свидетелями и даже участниками тех трагичных дней русской истории.

Перелистаем страницы летописей, написанных по горячим следам событий.

Первый удар полчищ чигизханова внука Батыя, пришедших «с восточной стороны», приняла на себя Рязань. По обыкновению татары направили в город послов — «жену чародейку и двух мужей» — с предложением о сдаче и требованием десятой части «от всего — князей, простых людей и коней, десятины от коней белых, от вороных, бурых, рыжих, пегих». Рязанцы на это ответили с достоинством: «Отцы и деды наши испокон дань никому не давали и в рабах не были, а за свою землю и честь головы клали. То ж и мы не вредили царю сердца, но если хочет царь воевать, то мы готовы и лучше головы сложим, нежели сором земли нанесем. Когда нас не будет, то все ваше будет…»

16 декабря 1237 года татары осадили Рязань, а 21-го взяли после непрерывного шестидневного штурма, истребив «горожан всех».

После Рязани пала Москва. Татарское войско своеобразно вело осаду небольших русских городов. Выросшие в степях, неспособные подолгу стоять на одном месте, татары делились на небольшие — по 2–4 тысячи человек — отряды, которые, меняя друг друга через несколько часов, беспрерывно вели штурм.

3-го февраля 1238 года бесчисленные толпы татар окружили столицу Владимиро-Суздальской земли — город Владимир. Через четыре дня и этот город постигла судьба Рязани…

После взятия Владимира и Суздаля татары, разделившись на отряды, пошли по русской земле и «попленили всю страну поволжскую до самого Галича». За один февраль они сожгли 14 городов. Кострома, Углич, Переяславль-Залесский, Юрьев, Дмитров, Тверь, Торжок… И ни один из русских городов не просил о пощаде. Все они были взяты лишь после того, как погибал последний защитник.

Символом русского мужества и духа стал небольшой городок Козельск. Он был окружен стотысячным татарским войском и держал оборону целых семь недель. А ведь на каждого жителя Козельска, среди которых было много женщин, детей и стариков, приходилось больше десятка нападавших татар. Решение драться до последнего, но не покориться завоевателям было принято на городском вече. Но жители Козельска не только оборонялись, а и нападали на татарские полки. Всего за время обороны они перебили около 4 тысяч татар.

Батый все же «взял город и не пощадил никого, перебил всех до сосущих молоко», но при этом татары были так поражены мужеством русских, что с той поры боялись произносить слово «Козельск» и придумали для города свое название — «злой город».

В феврале 1238 года татарские отряды сожгли город Галич Мерьский, что, примерно, в 160 верстах от Вологды, а затем повернули на Мологу, куда еще до падения Владимира ушел великий князь владимирский Юрий сын Всеволода Большое Гнездо и внук Юрия Долгорукого, — чтобы собрать войско для отпора врагу. Юрий остановился у границ Белоозера на реке Сити, притоке Мологи (сейчас река Сить впадает в Рыбинское «море»), и по окрестным волостям собрал несколько полков. В этом деле ему помогал и Ростовский епископ Кирилл. «Блаженный же епископ Кирилл идее с Белоозера, тамо избыв ратных», — отмечает древний летописец.

Так в русском войске на Сити-реке оказались белозерские ратники, дружину которых привел племянник великого князя Юрия Василек Константинович Ростовский, владевший в то время Белозерьем.

Узнав, что пал Владимир и другие города, русское войско на Сити стало готовиться к брани. Навстречу татарам была выслана разведка «мужа храбра Дорофея Семеновича» с тремя тысячами ратников, чтобы узнать о намерениях неприятеля. Но воевода «мало отошед», скоро воротился с отрядом и сообщил, что татары уже близко и обходят русское войско. Построившись для битвы, русские полки двинулись на татар и «была брань великая и сеча зла и лилась кровь, как вода, и долгое время никто не хотел уступити». Весь день 4 марта 1238 года шло сражение на Сити. Храбро бились русские ратники, но их было слишком мало, и к вечеру татары стали одолевать. «Был тут убит великий князь Юрий, — сообщает летописец, — и многие воеводы и большая часть воинства пала, а Василька взяли руками безбожники и повели в станы свои».

Татары долго склоняли Василька к измене и говорили ему: «Будь нашим другом и воюй под знаменами великого Батыя». «Лютые кровопийцы и враги моего отечества не могут быть мне друзьями», — отвечал Василек и даже не принимал пищи из рук врагов. Ничего не добившись от Василька, татары убили его «без милости» и бросили в Шеренском лесу.

Летописные рассказы о стойкости русских городов, о битве на реке Сити, о пленении и гибели предводителя белозерцев Василька Константиновича — это свидетельства мужества русского характера в борьбе за свою независимость. Белозерцы были в числе первых защитников русской земли от ее злых ворогов-захватчиков. Будут они ее защитниками и впредь, в сей век, и в будущий, и во все времена.

Государыня

София-Августа-Фредерика, принцесса Ангальт-Цербстская, дочь Христиана-Августа, герцога Ангальт-Цербст-Бернбургского и Иоанны-Елизаветы, принцессы Голштейн-Эттинской, а после принятия православия и восшествия на российский престол Екатерина Вторая Алексеевна родилась в немецком городе Штеттине в 1729 году, а в Россию приехала в 1744-м.

Была она, по словам русского историка Василия Ключевского, женщиной «умной и образованной», сделавшей много для просвещения народа российского. Общеизвестна и её переписка с тогдашними деятелями французского просвещения Вольтером и Дидро. По свидетельству статс-секретаря императрицы Адриана Грибовского, она «знала почти наизусть Перикла, Ликурга, Солона, Монтескю, Локка и славные времена Афин, Спарты, Рима, Новой Италии и Франции и историю всех государств».

Но особенно преуспела государыня Екатерина на литературном поприще: в журналистике и драматургии. Её комедии «Из жизни госпожи Ворчалкиной», «Обманщик», «О, время», «Передняя знатного боярина», пьесы «Из жизни Рюрика», «Шаман сибирский» и другие сочинения с успехом шли на русской сцене наравне с драмами и трагедиями А. Сумарокова, Я. Княжнина, Д. Фонвизина, М. Хераскова, Н. Николаева, П. Плавильщикова.

Екатерина Вторая была автором «Записок касательно российской истории», «Наказа», «Былей и небылиц». Литературным трудом она занималась постоянно и говорила, что «не написавши нельзя и одного дня прожить».

Будучи императрицей всероссийской Екатерина показала себя великой государственницей и много сил и ума своего положила на укрепление Державы Российской.

При Екатерине II Алексеевне европейская часть России увеличилась на 560 тысяч квадратных верст за счет присоединения Крыма, Кубанского края, Волыни, Подолии, воеводств: Минского, Гродненского, Виленского, Ковенского и герцогства Курляндского, а население империи при этом почти удвоилось.

Но поразительнее всего была любовь Екатерины, немки по рождению, к России, к русским людям и вообще ко всему русскому. И в этой своей любви она признавалась не раз, в том числе и в своих литературных трудах.

Впрочем, в её титуле слово «Цербская», переводится как «Сербская» и, стало быть, род принцессы имеет и славянские корни, что совсем неудивительно, ибо в тех её родных местах Балтийского Поморья с древних времен обитали многие славянские племена, в том числе и сербы.

Может быть, именно поэтому Екатерина II с таким убеждением и даже с восхищением писала о скифах — предках славян и русских.

Среди бумаг личного архива императрицы была обнаружена записка об этом, опубликованная в журнале «Русский архив» за 1886 год:

«На свете нигде нет существа более мужского, более основательного, благотворительного, услужливого, как скиф. Никто не сравнится с ним правильностью очертаний, красотою лица, свежестью кожи, широтою спины, станом и ростом. Обыкновенно у него члены тела или очень откормленные, или изобилуют нервами и мускулами. Борода густая, волосы долгие и густые. Он по природе далек от хитрости и уловок; его прямота и честность не терпят приемов непозволительных. Нет на земле ни всадника, ни пехотинца, ни моряка, ни домохозяина, кто бы с ним сравнялся. Никто с такою нежностью не любит детей и своих ближних. У него прирожденное уважение к родителям и к высшим себя. Он скор, точен в повиновении и верности». Не портрет ли это и характеристика русского человека того времени! Заметим, кстати, что у императрицы Екатерины Великой не было слуг из иностранцев, как писал все тот же Грибовский.

«Нет такого народа, о котором было бы выдумано столько лжи, нелепостей и клеветы, — писала Екатерина Алексеевна в своем „Противоядии“. — …Все те, кто писал о России, были иностранцы, которые по незнанию языка и страны говорили скорее то, что им казалось, чем то, что они действительно видели. Немецкие писатели, например, исполненные предубежденности в пользу своей страны, искали в русских немцев; не находя их, сердились: всё было дурно. Русским было непростительно быть русским».

А вот слова Екатерины II, достойные истинного патриота России: «Я имею честь быть русской, я этим горжусь, я буду защищать мою Родину и языком, и пером, и мечом — пока у меня хватит жизни!»

Эти бы слова да в головы и души нынешних государственных мужей и многих рядовых граждан нашего Отечества!

Панкратовцы

Раскройте энциклопедический словарь «История Отечества. С древнейших времен до наших дней» издания 1999 года, и там, на странице 326, прочтете:

«Панкратов Александр Константинович (1917—41), политрук роты танкового полка, Герой Советского Союза (1942, посмертно). В Великую Отечественную войну первым совершил подвиг, повторенный А. М. Матросовым и др. 24.8.1941 при штурме Кирилловского монастыря в районе Новгорода закрыл телом вражеский пулемет».

В эту короткую энциклопедическую справку я добавил бы только то, что Александр Панкратов был родом из-под Вологды, а точнее, из деревни Абакшино Вологодского района.

В «Словаре» всё — правда, а, стало быть, и этот великий подвиг самопожертвования справедливо будет называть «подвигом Панкратова», а тех, кто его совершил, «панкратовцами». Ведь долгое время считалось, что первым это сделал Александр Матросов, чей подвиг получил наибольшую известность.

Впервые же имена Героев Великой Отечественной войны, закрывших своим телом амбразуры вражеских дотов, были опубликованы в журнале «Молодой коммунист» за февраль 1966 года.

Всего в том списке двести девять известных к тому времени имен Героев и Александр Матросов, совершивший свой подвиг 24 февраля 1943 года, числится там сорок пятым.

Правда и вологжанин Александр Панкратов в этом значится четвертым, но по уточненным данным давно стало известно, что он совершил свой подвиг через два месяца после начала войны — 24 августа 1941 года и был действительно первым в этом славном ряду Героев.

В многонациональном Советском Союзе и защита Отечества была делом каждого человека, к какой бы нации он не принадлежал. Да никто на передовой о национальности и не спрашивал. Все были едины перед лицом врага.

Поэтому среди положивших жизнь за Отечество и «за други своя», закрывших свои телом амбразуры долговременных огневых точек есть русский и грузин, украинец и еврей, белорус и киргиз, казах и армянин, азербайджанец и таджик, татарин и эстонец… Пусть простят меня те, кого не назвал.

Есть среди них и женщина-воин, москвичка и партизанка Римма Ширшнева, закрывшая амбразуру осенью 1942 года на земле Белоруссии.

Надо сказать, что среди Героев этого великого подвига, кроме Александра Панкратова, значатся еще восемь вологжан.

Вот их имена, известные по материалам вологодских газет «Красный Север» и «Вологодский комсомолец»: Василий Прокатов, Сергей Орешков, Николай Петухов, Иван Прохоров, Владимир Усанов, Федор Соколов, Александр Мельников, Николай Варламов.

Вполне возможно, что панкратовцев больше, чем известно до сего времени — поиск продолжается. А долг ныне живущих — помнить имена воинов-героев и передавать память эту другим поколениям. Чтобы в нынешнем веке и в будущих люди знали и чтили их, за нас с вами жизнь свою положивших.

Надо только верить

Железноборовский мужской монастырь Костромской епархии был основан в 1390 году при сыне Дмитрия Донского Василии Дмитриевиче учеником преподобного Сергия Радонежского иноком Иаковом возле моего родного села Железный Борок на древней земле Галического княжества.

Монастырь благополучно дожил до тридцатых годов прошлого века, когда безбожная власть закрыла старую обитель, а ее насельников-монахов во главе с игуменом Серафимом осудила и выслала в места отдаленные.

Перед судилищем иноки монастыря многие иконы тайно разнесли по сельским избам с наказом хранить их до лучших времен. По рассказам моей матери два монаха пришли и в нащ дом к бабушке Прасковье и деду Александру — родственникам последнего игумена о. Серафима. Они передали им икону «Распятие Господа нашего Иисуса Христа» и наказали ее вернуть в монастырь, когда службы церковные там возобновяится.

Какую же веру надо было иметь, чтобы говорить так и надеяться на возрождение поруганной и порушенной монастырской обители!

При жизни деда и бабушки этого не случилось. Лишь в середине девяностых годов на развалины монастыря пришли трудники-строители во главе с настоятелем отцом Адрианом и его помошником о. Андреем. В сохранившейся северо-восточной башне монастырской стены они открыли часовню и стали служить молебны и читать акафисты преподобному Иакову Железноборовскому. Случилось то, во что верили монахи семьдесят лет назад: службы Господу в монастыре возобновились — святая обитель стала возрождаться!…

И в один из дней церковной службы в монастырской башне я, выполняя наказ бабушки и матери, передал икону «Распятие» иеромонаху и настоятелю монастыря о. Адриану. Старая икона возвратилась в свой дом…

Все исполнится и сбудется… Надо только верить!

О беремени власти

Великий князь Александр Михайлович Романов, внук Николая Первого и двоюродный дядя Николая Второго в своей «Книге воспоминаний» так описывает состояние племянника, старше которого он был всего на два года, при мысли о том, что Николаю надлежит стать императором России после своего отца Александра III, умершего от болезни почек всего лишь 49 лет от роду 20 октября 1894 года в ливадийском дворце:

«Мы обнялись и плакали вместе. Он не мог собраться с мыслями. Он сознавал, что сделался императором и это страшное бремя власти давило его.

— Сандро, что я буду делать! — патетически воскликнул он. — Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!»…

Так сокрушался молодой государь земли русской, вступая на царский престол и понимая всю ответственность, которую ему приходилось брать на себя.

И это при том, что Александр Третий готовил сына к управлению Россией. Он привлекал его к государственным делам через участие в работе правительства и Государственного Совета. В свое время Николай был Председателем комитета по сооружению Великого Сибирского железнодорожного пути.

А за два дня до своей кончины отец-император в личной беседе дал своему сыну наказ: «Тебе предстоит взять с плеч моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы так же, как нес его я и как несли наши предки… твой дед с высоты престола провел очень много важных реформ, направленных на благо русского народа. В награду за все это он получил от русских революционеров бомбу и смерть… В тот трагический день встал предо мною вопрос: какой дорогой идти? По той ли, на которую меня толкало так называемое „передовое общество“, зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую подсказывало мне мое собственное убеждение, мой высший священный долг государя и моя совесть. Я избрал мой путь. Либералы окрестили его реакционным. Меня интересовало только благо моего народа и величие России… Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит ко благу чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя притом, что ты несешь ответственность за судьбу твоих подданных пред престолом всевышнего. Вера в Бога и в святость твоего царского долга да будет для тебя основой твоей жизни. Будь тверд и мужествен, не проявляй никогда слабости… В политике внешней держись независимой позиции. Помни — у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней прежде всего покровительствуй Церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства».

Но даже после отцовского наказа душа двадцатишестилетнего Николая была в смятении перед таким поворотом его судьбы, хотя и ожидаемом…

А посмотрите на нынешних претендентов на пост президента России. Сколько их, известных и совсем нам незнакомых толпою стоит у дверей президентских, жаждая «порулить» Россией и наивно полагая, что дело сие всякому из них по плечу.

Из архива моей памяти

Воспоминание детства… В каждое послевоенное лето я гощу в городе у деда Ивана и бабушки Марфы со стороны отца. Город этот — большая узловая станция Буй, через которую идут поезда на Урал и в Сибирь, в Москву и Ленинград. Там всегда много людей и всего интересного. Мы с моими городскими приятелями, а особенно с нашим соседом Гошкой Царевым каждый день бегаем на станцию. Нас больше всего привлекают товарные поезда с разбитой военной техникой, которую, мы это знаем, везут в переплавку на уральские заводы.

На открытых платформах этих эшелонов обгорелые танки, искореженные машины, артиллерийские орудия, груды разного лома. Но для нас все это интересно и мы лазаем по платформам, обследуя каждую, достойную нашего внимания машину.

Вот на платформе стоит разбитый немецкий танк. Мы с каким-то страхом забираемся внутрь его. Но там ничего страшного нет. Только грязные от копоти борта, на которых узкими полосками выступают какие-то белые таблички с черными нерусскими буквами на них.

…Там же, на станции, мы увидели однажды пленного немецкого солдата. В длинной шинели с поднятым воротником он стоял у большого ящика с отбросами и тщательно копался в его содержимом. Вид его был жалок, но жалости мы к нему не испытывали. Впрочем, ненависти тоже.

…На обратном пути со станции мы заходим во двор бывшей школы, а сейчас военного госпиталя. На крыльце и в садике бело от рубах ходячих раненых. Среди них у нас есть много знакомых. Они расспрашивают нас о чем-то. Потом просят сбегать то ли на вокзал, то ли на маленький рынок рядом со станцией и мы, сломя голову, мчимся выполнять поручение.

…Вечером приходит с работы брат отца дядя Коля и мы с ним опять идем на вокзал. Только теперь совсем по другому делу… Возвращаются домой фронтовики и дядя Коля, сам недавно вернувшийся с войны, почти каждый день ходит на вокзал посмотреть, кто из его друзей уцелел и вернулся. Он всегда берет меня с собой. Дядя Коля хороший гармонист и часто мы несем на вокзал его трофейную гармошку — голубое перламутровое чудо.

На вокзале полным-полно военных. Сплошные гимнастерки, погоны, фуражки. Таким я его и запомнил — вокзал сорок пятого года. Я не знаю, многих ли друзей своих встретил в те дни дядя Коля, но помню, что такие встречи были. Тогда раздавались звонкоголосые веселые переборы. Вокруг нас тут же собиралась большая толпа народа, и долго в такой вечер плясали и пели фронтовики, счастливо смеялись и плакали дождавшиеся своих отцов, братьев и сыновей горожане.

Вспоминая это, я думаю, что дядя Коля, приходя со своей трофейной гармошкой на вокзал, не просто играл плясовую. Он делал еще более ощутимей этот великий праздник солдатского возвращения с войны. Для себя, для своих друзей, для всех, кто был тогда на вокзале.

* * *

…Однажды в кругу друзей мне довелось рассказывать о своей службе в воздушно-десантных войсках, о парашютных прыжках с аэростата и с различных самолетов, об учениях и марш-бросках, об отцах-командирах и в том числе, конечно же, о нашем командующем в те годы генерале Василии Филипповиче Маргелове.

И мои друзья мне посоветовали обо всем этом написать. Особенно о генерале Маргелове. ВДВ, как говорится, «войска дяди Васи».

Я долго размышлял: ну много ли о командующем целым родом войск может рассказать рядовой солдат или сержант? Но потом все же решился: сильная личность всегда оставляет след в памяти любого человека, который на своем жизненном пути ее, эту личность, когда-нибудь встретил.

В архиве моей памяти сохранилось несколько случаев, когда я видел генерала Маргелова, да еще несколько легенд, ходивших о нем среди солдат. О них-то я и решаюсь поведать…

…В армию меня призвали 4 июля 1956 года, когда впервые, пожалуй, была нарушена традиция осенних призывов. Но на то была причина: прямо с призывных пунктов многих из нас в тот год в воинских эшалонах везли на целинные земли Казахстана, где предстояло убирать небывалый по тем временам урожай.

А из бескрайних казахских степей, со станции Шортанды Акмолинской области в ноябре месяце мы уехали в город Псков и стал я служить в 234-м гвардейском Черноморском парашютно-десантном полку 76-й гвардейской Черниговской воздушно-десантной дивизии.

С первых дней службы в полку мы воспитывались на боевых воинских традициях прошлого, в том числе и совсем недавнего: ведь многие наши офицеры и старшины были фронтовиками, а мы детьми фронтовиков.

Гвардейский наш полк был знаменит тем, что происходил из Таманской армии, которая «железным потоком» прошла по Северному Кавказу в годы гражданской войны и тем еще, что полк послужил основой формирования в 1939 году нашей дивизии, в то время просто стрелковой.

К слову сказать, когда 1 сентября 1959 года отмечалось 20-летие 76-й гвардейской воздушно-десантной дивизии, то на торжественном параде мне, тогда старшему сержанту полковой школы, было поручено нести ее гвардейское боевое знамя.

Наименование «Черниговская» дивизия получила в 1943 году за освобождение города Чернигова. А свой боевой путь от Новороссийска и Одессы, через Сталинград, Орел, Чернигов и Брест, через бои в Польше 76-я закончила на побережьи Балтийского моря взятием города Гданьска.

С первых же дней службы в парашютном полку узнали мы и о генерале Маргелове, который был в то время командующим воздушно-десантными войсками, а в недавнем прошлом командиром нашей дивизии.

О нем среди солдат ходили легенды и его очень любили в войсках. Во всяком случае, в нашей дивизии это было. Старослужащие говорили нам, что генералу Маргелову хотели в расположении дивизии даже поставить памятный бюст, да не разрешили власти.

За что его любили? За то, что солдат своих он называл сыновьями и относился к ним по-отечески. Когда он приезжал в полк, например, и шел по городку, то офицеры старались обходить его стороной, а, встретив солдата, генерал, часто бывало, с ним разговаривал, расспрашивал о службе, о родителях. Так же было и на учениях, и на тренировочных прыжках с аэростата на площадке приземления.

Надо сказать, что с точки зрения техники этот прыжок не был сложным: поднимут тебя в «корзине» аэростата на высоту 400 метров, а оттуда, встав на узенький порожек, надо лишь оттолкнуться и прыгнуть вниз. Но вот оттолкнуться-то и было самым трудным, особенно для начинающих: ведь большинство из нас до службы в армии выше второго этажа не поднимались. А тех, кто не мог преодолеть страха высоты и прыгнуть, у нас называли «отказниками».

Однажды с таким «отказником» аэростат спустился к земле, когда на площадке для прыжков находился генерал Маргелов. Он долго говорил с солдатом один на один и тот, забравшись опять в «корзину», совершил прыжок.

Рассказывали еще, что и своих сыновей-школьников генерал заставил прыгнуть с аэростата, несмотря на отчаянное сопротивление жены. Не знаю, так ли было на самом деле, но такая байка среди солдат ходила.

Если же это и была легенда, то она, все-таки, получила реальное воплощение через двадцать лет, когда 5 января 1973 года под городом Тулой состоялось уникальное десантирование БМД-1 /Боевая машина десанта/ с двумя членами экипажа внутри ее.

Этот способ десантирования являлся давней мечтой генерала. Прыжок был не только историческим, но и смертельно опасным для членов экипажа машины. И генерал Маргелов для его выполнения послал своего сына, офицера-десантника Александра.

Так как же было не любить такого генерала, который вел себя с нами, солдатами, по-отечески, по-суворовски!

Так, однажды, в последний день учений, когда наш полк пешком возвращался в казармы, генерал Маргелов оставшиеся до военного городка двадцать с лишним километров прошел вместе со своими десантниками.

Или еще один известный многим случай, и тоже бывший на учениях, когда генерал Маргелов, увидев на солдате рваные сапоги, и, подозвав к себе начальника тыла то ли полка, то ли дивизии, приказал офицеру снять его хромовики и отдать солдату, а самому надеть солдатские рваные керзовики.

Запомнилась мне и еще одна история, где я сам был участником событьий.

Случилось это тоже в последний день учений. За двое или трое суток до того дня нас выбросили с самолетов далеко от Пскова и мы «с боями» шли до самого города. Последний привал был километра за два или три от наших казарм и надо ли говорить, как мы мечтали о скором отдыхе.

Во время этого короткого привала появилась, вдруг, на дороге машина самого командующего, который недолго о чем-то поговорил с офицерами полка и уехал. А через некоторое время нам дают его приказ преодолеть оставшиеся километры бегом. И вот мы, и так-то еле бредущие, бежим к воротам военного городка, под руки волоча совсем ослабевших. А у ворот городка встречает нас сам генерал Маргелов, рядом с которым полковой оркестр бодро наяривает «Польку-бабочку». Слов нет, было очень тяжко, но все соответствовало известому суворовскому завету, о котором мы знали с детства: «Тяжело в ученьи — легко в бою».

Генерал Маргелов вообще много заботился о физической подготовке парашютистов-десантников. Помимо прыжков у нас были занятия на тренажерах, кроссы, марш-броски, борьба самбо.

Боевое самбо генерал внедрял в своих войсках особенно настойчиво. Приемы борьбы по его приказу мы отрабатывали с подъема до отбоя в любую свободную минуту. Было даже приказано каждому солдату и сержанту носить за голенищем деревянный нож, подобный боевому десантному, позже замененный на резиновый из-за нескольких случаев ранений, и отрабатывать эти самые приемы ежедневно, включая и выходные дни.

Помню, как в очередной свой приезд генерал Маргелов пришел к нам в полковую школу. Курсантов собрали в спортзале, чтобы показать командующему наше умение владеть приемами боевого самбо.

Начальник школы подполковник Крячек отобрал десять самых крепких ребят, в число которых попал и я.

Во время показа приемов мы так отчаянно «работали», что генерал встал со стула и сам остановил схватку. Он подошел и поблагодарил нас. Что, помню, удивило и обрадовало: личную благодарность командующего воздушно-десантными войсками мог получить не каждый.

К тому же генерал Маргелов заговорил с нами. Из той беседы помню его слова о том, что десантник должен уметь делать все, но, главное, хорошо ориентироваться в воздухе. А для этого, говорил генерал, надо здесь на земле уметь, например, крутить на турнике большие обороты «солнце».

Он тут же предложил нам заняться тренировками и, обращаясь к командиру полка полковнику Головко, приказал: каждому, кто исполнит на турнике эти самые обороты, предоставить десять суток отпуска. И добавил для всех нас, присутствующих в спортзале: «А если кого командиры не отпустят, то обращайтесь прямо ко мне».

Что тут началось!…На другой же день во всех полках дивизии солдаты и сержанты ринулись на спортивные площадки и в залы крутить на гимнастических турниках обороты «солнце» /руки разрешалось привязывать ремнями к перекладине/. Все свободное время мы занимались только этим.

А через месяц или два, выполняя приказ командующего, специальные комиссии из офицеров и старшин принимали у нас экзамен.

Генерал Маргелов сдержал свое слово: всем нам, кто прокрутился на турнике хотя бы два раза, был предоставлен десятидневный отпуск, в приказе о котором так и говорилось: «за исполнение крутых /больших/ оборотов „солнце“».

А еще из той давней беседы с нами генерала Маргелова я помню его воспоминание о недавней войне и что он в те годы какое-то время командовал полком балтийских моряков. Говорил нам еще, что в будущем у воздушных десантников — «крылатой пехоты» — будет другая форма. У нас же была в то время обычная пехотная форма одежды. Отличались мы от других только во время парашютных прыжков и учений.

Думаю, что тельняшки у нынешних парашютистов-десатников появились по воле генерала Маргелова и именно потому, что он во время войны командовал полком морской пехоты.

Василий Филиппович Маргелов был истинно русским боевым генералом. Говорили, что Звезду Героя он получил за то, что одним своим батальоном пленил целую немецкую дивизию, явившись в ее штаб и предъявив ультиматум.

Как и во всякой легенде все было так и не так… В книге «Генерал армии Маргелов» ее автор и сын генерала Герой России Александр Васильевич Маргелов пишет, что звание Героя Советского Союза Василию Филипповичу было присвоено в марте 1944 года «за форсирование Днепра и освобождение города Херсона», когда полковник Маргелов командовал 49-й гвардейской стрелковой дивизией.

Что же касается пленения Маргеловым немецкой дивизии, то это тоже истинная правда. Только на самом деле ему сдалась не одна дивизия, а целых три! Да каких! Это были элитные соединения немецко-фашистской армии, входившие в танковый корпус «СС»: «Великая Германия», «Мертвая голова» и 1-я полицейская дивизия «СС».

А дело было так …

49-я гвардейская стрелковая дивизия завершила свой боевой путь в Австрии. Там 8-го мая 1945 года и застала Маргелова весть о капитуляции Германии. Война для него закончилась. И вдруг 11-го мая командир дивизии получает приказ пленить или уничтожить танковый корпус «СС», находящийся на границе с Чехословакией, так как эсэсовцы задумали сдаться американцам.

Генерал Маргелов сел в свой «виллис» и в сопровождении нескольких офицеров и переводчика поехал в расположение вражеского корпуса. Прибыв к штабу противника, он приказал сопровождавшему его командиру артиллерийской батареи 76-ти миллиметровых пушек: «Установить орудия прямой наводкой на штаб полка и через десять минут, если я не выйду, открыть огонь по штабу». А находившимся тут же эсэсовцам приказал провести его к их командирам, которым и предъявил ультиматум о безоговорочной капитуляции с сохранением жизни и наград. Эсэсовские комдивы вынуждены были согласиться на капитуляцию, оговорив, что «сдаются только такому храброму и боевому генералу, которого они знали еще по боя под Сталинградом». Эта ночь, по словам Маргелова «была последней в этой проклятой войне».

Утром следующего дня генерал Маргелов принимал капитуляцию эсэсовских дивизий. Как пишет в своей книге об отце его сын Александр Васильевич, «всего было взято… более 32 тысяч военнопленных, в том числе: 2 генерала „СС“, 806 офицеров, 31.258 солдат и унтер-офицеров. Трофеи: автомобилей грузовых — 5.874 шт., легковых — 493 шт., танков и САУ — 77 шт., минометов 6-ти ствольных — 46 шт., пушек — 120 шт., 16 паравозов, 397 вагонов, большое количество стрелкового оружия».

После же процедуры капитуляции генерал Маргелов, как истинно русский человек и воин, для которого поверженный противник достоин жалости, «отметил» с немецкими генералами это событие, а заодно и окончание войны за походным столом. Те напились до полусмерти и уснули под столом. Может быть именно поэтому генерал Маргелов и не получил обещанную ему вторую Звезду Героя.

Но главное в том, что мы теперь знаем: последнюю точку в Великой Отечественной войне 12 мая 1945 года поставил «бескровным пленением» танкового корпуса «СС» русский полководец генерал Василий Маргелов.

Так что, перефразируя слова известного со школьных лет лермонтовского стиха, генерал Маргелов был «слуга Отечеству, отец солдатам». Именно при воспоминании о нём возникают перед глазами образы Суворова, Кутузова, Багратиона, Скобелева и других русских полководцев.

Таким я его и запомнил, а больше, естественно, никогда не встречал. Но знал, что он продолжал ещё долго служить в нашей Армии.

Летом 1986 года в Вологду на праздник 25-летия Вологодской писательской организации приезжал маршал авиации И. И. Пстыго. Мне приходилось с ним общаться, и в одном из разговоров я спросил Ивана Ивановича о генерале Маргелове. Маршал ответил мне, что знает его хорошо, так как вместе с ним служит то ли в Главной военной инспекции Министерства обороны, то ли в военных советниках.

Эх, если бы такие генералы, как Маргелов, да были в нынешнее время! Не страдала бы наша Русь-матушка. А сейчас, кажется, что за неё и постоять некому. Дай-то Бог, если я ошибаюсь.

Прошло больше сорока лет с тех трудных и счастливых дней моей срочной службы в наших воздушно-десантных войсках, но я и сейчас, вспоминая о них, с гордостью говорю: «Я служил при Маргелове».

* * *

…Перечитывая недавно стихи Николая Рубцова, удивительное я сделал для себя открытие: чем дальше мы уходим от времени, в котором жил поэт, тем ближе нам его поэзия, да и он сам…

С Николаем Михайловичем Рубцовым, говоря его же стихотворной строчкой, я был «не больше чем знаком». Но две встречи с ним, которые подарила мне судьба, остались в памяти, хотя с тех майских дней 1969-го года прошло уже более тридцати лет.

Той весной я приехал в Москву на очередную сессию в историко-архивный институт, где учился заочно и в один из дней случайно встретил череповецких ребят — Эмиля Смирнова и Мишу Ганичева, с которыми был немного знаком по городскому литературному объединению. Оказалось, что они тоже приехали на заочную сессию в Литературный институт. Прощаясь, ребята пригласили меня навестить их в институтском общежитии.

И вот, выбрав один из дней между экзаменами, я приехал к ним на улицу Добролюбова. Помню, что весь день мы провели в разговорах, а ближе к вечеру пошли в соседнюю столовую попить пивка.

В столовском зале Эмиль с Мишей сразу увидели знакомую компанию своих ребят-студентов, сидевших за столиком у самого окна, о чем-то спорящих и тоже пьющих пиво.

— Там Коля Рубцов, — сказал Миша. — Пойдем к ним.

Мы подошли к ребятам и прервали на время их громкий разговор. Миша Ганичев представил меня Рубцову как земляка из Череповца и мы познакомились. Николай подвинулся и пригласил присесть рядом. Слева от него сидел, как мне запомнилось, поэт Володя Липатов и по всему было видно, единомышленник Рубцова.

Напротив их пили пиво два или три студента-заочника и, как оказалось, противники Никола в сегодняшнем литературном споре, который тотчас же возобновился. Мне запомнился и почему-то не по имени, а по фамилии только один из них — Шевченко. Он яростнее всех, как мне показалось, нападал на Рубцова из-за каких-то стихов.

Книги Николая Рубцова у меня дома были, стихи его я читал, но наизусть, естественно, не знал ни одного и поэтому все время думал, что Николай может спросить меня о своих стихах, но он лишь вяло отбивался от слов и суждений споривших с ним однокашников. Горячился только его товарищ Володя Липатов, а потом и Миша Ганичев с Эмилем стали помогать ему в этом споре.

Рубцов же больше молчал, наклонив голову, и выглядел каким-то совершенно беззащитным человеком. Мне стало даже его жаль и я, впервые оказавшись в кругу поэтов, чувствовал себя из-за этого как-то неуютно. В то время я был далек от поэзии, судить о стихах не мог, но видел, что Рубцов был прав в этой словесной перепалке.

Но как пиво в наших кружках, закончился скоро и разговор. Мы вышли из столовой и на улице попрощались с Николаем…

Ночевал я в общежитии Литинститута. В тот вечер, помнится, было еще много разговоров и мы легли спать поздно ночью. Утром же пошли в ту самую столовую завтракать.

Вчерашняя компания поэтов, но без Рубцова, уже сидела там за одним из столов в глубине зала. Они все так же шумно спорили, как и вчера. Но мы подходить к ним не стали, а выбрали столик недалеко от дверей.

Миша Ганичев первым увидел входившего в столовую Рубцова и громко сказал нам:

— А вот и Коля пришел!

Я обернулся. Николай Рубцов стоял в дверях и оглядывал зал. Заметно, что он был не такой грустный как вчера и одет по-другому: выглаженный темный костюм, белая рубашка и темный узкий галстук. Так одеваются только по торжественным дням.

Николай подошел к нашему столу и поздоровался с каждым из нас. Мы, конечно же, пригласили его за стол, но Коля отрицательно замотал головой и, наклонившись к нам, сказал:

— Нет, земляки, извините, не могу. Вон, видите, там за столом сидят вчерашние ребята?

Мы закивали головами.

— Так вот, — продолжил Рубцов и резко при этом махнул рукой. — Я сейчас пойду туда и покажу им, что такое настоящий русский поэт!

И Коля решительно направился к шумному столу поэтов.

Больше я его никогда не видел… Только на фотографиях. На одной из них он снят вместе со всеми своими однокурсниками в день окончания Литературного института. Николай Рубцов стоит вторым справа в том самом торжественном костюме. Эта фотография и напомнила мне мою встречу с ним в теплые майские дни шестьдесят девятого года теперь уже прошлого века.

г. Вологда, январь 2002 г.

Слава тебе, Русь!

Дон-река несет свои воды в Азовское море, Днепр в Черное, Волга питает Каспий, а Западная Двина течет в Балтику. Но все эти реки берут начало на российской земле, в самом сердце Руси. Все они питаются от ее светлых родников.

* * *

Не надо кричать о любви к России и ко всему русскому. Во всяком таком крике есть что-то фальшивое, ряженое. Русь, Россию надо просто любить. Как любят родную мать, но никогда громко не говорят об этом.

* * *

Есть, существует и действует украинский национальный театр, есть грузинский, узбекский, удмуртский, кумыкский, эстонский и многие другие. А куда делся наш русский национальный театр? Есть ли сейчас в России современная русская национальная опера, балет, драматургия, телевидение? Существует ли вообще сейчас русское национальное искусство?

* * *

Каких только драм и трагедий не пришлось перенести России за долгие века своей истории. Тем более удивительна одна черта русского характера: смеяться над самим собой при любых жизненных обстоятельствах и в любой темноте видеть свет впереди, как усталый путник в ночной тьме видит свет в окошке и идет на этот огонек.

* * *

Как часто бывает коротка человеческая память. Даже на былые трагедии с высоты прожитых лет люди глядят без особого волнения. Конечно, это касается поколений, идущих за теми, кто пережил, например, войну, голод, разруху.

Не случится ли так через много лет с воспоминаниями о последней Отечественной войне, и она не будет восприниматься с болью, как не воспринимается сейчас Отечественная война 1812 года со всеми ее трагедиями и ужасами, которые сопровождают всякую войну, а подлец и преступник Наполеон, виновный в бессмысленной гибели сотен тысяч людей разных народов, возносится до высот чуть ли не великой личности?

* * *

Случайно раскрыл музыкальный энциклопедический словарь издания пятьдесят девятого года на слове «гимн» и сделал для себя открытие.

Государственный Гимн — торжественная песнь Советского Союза — впервые прозвучал первого января сорок четвертого года. Тогда же в сороковые годы были созданы гимны всех союзных республик: Армении, Азербайджана, Белоруссии, Грузии, Казахстана, Киргизии, Латвии, Молдавии, Таджикистана, Литвы, Туркмении, Узбекистана, Украины, Эстонии.

Не было в этом перечне только российского гимна.

Как же такое могло случиться? Кто лишил Россию ее торжественной песни?

* * *

Никогда не скудела талантами земля Русская. Почитайте «Слово Даниила Заточника», написанное им своему князю Ярославу восемьсот лет назад. Оно написано настоящим писателем.

Как образна его речь! Сколько в ней пословиц, поговорок, мыслей! Сколько народной мудрости! Что ни строчка, то золотинка, что ни страница, то россыпь слов и выражений древнерусской речи!

Но более всего поразительна современность «Слова». Да, так написать мог только большой русский писатель. Он им и был — Даниил Заточник, этот «разумом обилен», широко и глубоко образованный человек. Знавший, как и поле вспахать, и как полки уставить на поле битвы, хорошо знакомый с литературой своего времени и книгами древних авторов.

Даниил Заточник, как писал о нем В. Белинский, был «…из тех личностей, которые, на беду себе, слишком умны, слишком даровиты, слишком много знают и, не умея прятать от людей свое превосходство, оскорбляют самолюбивую посредственность; …словом, одна из тех личностей, которых люди сперва хвалят и холят, потом сживают ее со свету и наконец, уморивши, снова начинают хвалить». Разве не современно?

* * *

Со времени первого издания в 1800 году «Слова о полку Игореве» об этом гениальном произведении древнерусской литературы написаны тысячи исследований, статей, диссертаций и прочих научных трудов. Сделаны десятки переводов «Слова», и поэтических, и прозаических, написаны целые книги и монографии. И поток этот в наше время все еще не ослабевает.

На все лады разбирается чуть ли не каждое предложение «Слова». Занимаются этим и ученые мужи, и самодеятельные дилетанты. Все, кому не лень, упражняются на «Слове» в своем красноречии и многомудрии, примеряют его на себе, как одежду. Договорились уже до того, что стали сомневаться в подлинности «Слова», а враги всего русского утверждать, что происхождение «Слова» и вовсе иноземное.

Так не пора ли остановиться, братцы? Не пора ли оставить в покое нашу национальную святыню? А всякое дальнейшее «препарирование» «Слова» считать издевательством над ним.

Ведь никому сейчас не приходит в голову с научными целями разобрать по кирпичику церковь Покрова на Нерли или храм Василия Блаженного. Но не будем забывать, что и это в голову кое-кому уже приходило!

* * *

Одна из удивительных граней характера русских людей — их неистребимая наивность, доверчивость, вера в то, что и все другие исповедуют те же добродетели.

Это проявилось в том, например, что когда русские промышленные люди пришли в конце восемнадцатого века на Аляску, то стали в первую очередь обучать местных жителей грамоте и разным ремеслам, чем отличались от испанцев и англичан, тех индейцев уничтожающих. А русские православные люди индейских детей отправляли учиться в Иркутск, Петербург, Кронштадт. Мечтали даже построить на матером американском берегу большой город Славороссия с проспектами и дворцами, как и в стольном Петербурге. Да чтобы жили в том городе тамошние индейцы.

Трудно сказать сейчас, чем бы все это дело обернулось. Скорее всего тем же, что и в самой России…

Ведь многие народы Кавказа, Средней Азии и других окраин Россия в свое время взяла под свое материнское крыло, спасая их от вымирания и уничтожения агрессивными соседями. Научила их грамоте, построила города, заводы, институты и университеты. Научила хозяйствовать и государствовать и никогда не была тюрьмой народов, как говорили и говорят ее недруги до сего дня.

А неблагодарные приемные сыновья и потомки их, получив от России все необходимое для жизни, отвернулись от нее, забыв обо всем, что она для них сделала, вытащив, порой, из первобытного невежества и грязи, поставив рядом с собой и приобщив к своей цивилизации и культуре.

* * *

Ученый Ю. Афанасьев в «Литературной газете» от 15-го ноября 1993 года написал следующее: «Я считаю, что до тех пор, пока, например, не будут в России стоять памятники немецким солдатам, погибшим здесь во время войны и у них не будут лежать цветы, мы не излечимся как нация».

По-моему, так может говорить только человек без роду и племени или ярый русофоб, коим и является, очевидно, Афанасьев. Ему подобные говорят еще, что если бы победили немцы, то в России пили бы баварское пиво. А кто бы пил? Конечно, немцы!

К счастью, так думают только отдельные русоненавистники, да и то с уродливым сознанием, но никак не народ наш.

Ведь для нас, русских, и всех народов России последняя война была не просто второй мировой, а Великой Отечественной. Немцы же и иже с ними для нас — захватчики. Их никто к нам в Россию не звал. Как не звали наши предки в пределы Руси половцев, татар, поляков, французов, шведов и прочих «захватчиков подлых».

Так что же, теперь на русской земле мы должны ставить памятники варварам Батыя, Мамая и Тохтамыша, солдатам Стефана Батория, Карла Двеналцатого и Наполеона, а на Дальнем Востоке японским самураям?

Осиновый кол им в назидание потомкам, а не памятник! Нация наша не больна! Лечиться же надо господам «ученым» Афанасьевым и всем им подобным.

* * *

Русская семья веками держалась на власти отца и добром, нравственном образе жизни матери. Потому и была крепка.

Отечество наше — семья с тысячелетней историей, в которой государь был строгим, но справедливым и заботливым отцом.

Вот почему президенство, как форма правления, чуждо России. Ей нужен не президент, а государь. Ибо только государь может быть отцом нации. Президент же — приходящий папа.

Государь — это стабильность в стране при многообразии общественных мнений. При нем отпадает необходимость будоражить народ бесконечными выборами и возбуждать в обществе предвыборные и пагубные для душ человеческих страсти.

Светлое будущее России — Православная Монархия. Государственное устройство, в коем жила Святая Русь целое тысячелетие.

* * *

На пороге XXI века очень много было размышлений о русской национальной идее и поисках ее.

А чего ее искать, ежели идея эта давно известна и заложена в Русском Православии.

Посмотрите на «Троицу» Андрея Рублева, древнерусского изографа-живописца, писавшего эту икону в 1427 году, где изображено явление трех ангелов простому кочевнику Аврааму.

Этот образ «Ветхозаветной Троицы» перешел в древнерусское искусство иконописи от Византии. Он и написан по византийскому канону.

На иконе левый ангел символизирует Бога Отца, благословляющего трапезу и жертвенную чашу. Средний ангел символизирует Иисуса Христа, жестом десницы отвечающего Отцу согласием. Правый ангел — Дух Святой. И мы не видим, а скорее угадываем, что все они находятся в незримом круге — символе жизни.

Над левым ангелом художник изобразил дом, как символ «божественного домостроительства» — Вселенной, а отсюда и всечеловечности русского национального характера.

Над средним ангелом — дерево, как «древо Креста», а над правым ангелом изображена гора, как символ всего возвышенного в душе человеческой, а, стало быть, и в русской душе.

Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой и есть Троица — Бог, единый в трех ипостасях. В этом-то триединстве и состоит суть русской идеи.

А известный государственный деятель России Сергей Семенович Уваров еще в девятнадцатом веке изложил ее так: «Православие, самодержавие, народность».

Да и государственное трехцветное знамя России (не нынешнее торговое и перевернутое голландское, а именно русское) тоже символизировало русскую национальную идею. Полотнище флага было трехполосным — бело-желто-черным. Белая полоса означала чистый свет Православной веры, желтая или золотая полоса — символизировала самодержавную власть, черная же — отчую землю, на которой мы живем и которая нас кормит.

Указом императора Александра Второго от 1 января 1865 года цвета белый, оранжевый (золотой) и черный объявлялись государственными цветами России.

Так что русская идея давно обозначена и сформулирована. Осталось только ее осуществить.

* * *

Откройте Евангелие от Иоанна и там в пятнадцатой главе прочтете такие строки:

«Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

Слова эти из «Заповеди о любви».

«За други своя», «Сам погибай, а товарища выручай», — так согласно заповеди Христовой говорили и поступали издревле на Святой Руси.

«Каждый выживает в одиночку», «Это его проблемы», — так всегда говорили и поступали на Западе. По таким либеральным правилам и сейчас живут люди в Европе и Америке.

«Последний герой» у них часто становится тот, кто построил свое счастье на несчастьи других. Для нас же такой человек — последний негодяй.

Свои правила и законы человеческого общежития западники вдалбливают сегодня в головы народов России. Устоим ли? Надо устоять!

* * *

Историки давным-давно подсчитали число пережитых Россиею войн. Цифры эти впечатляют. Так, с 1228 года по 1462-й (по В. О. Ключевскому — Ф. Нестеров. «Связь времен») на Руси было 160 войн. В 16 веке Русь воевала 43 года, в 17-м — 48 лет, в 18-м — 56, в 19-м веке тоже не один десяток лет и, наконец, войны прошлого двадцатого столетия.

Набеги полоцких и татарских орд, походы отрядов ливонских рыцарей и Речи Посполитой, войск шведов, немцев, поляков, венгров, румын, французов, англичан, турок, японцев, американцев, итальянцев, испанцев и многих иных… С кем только не приходилось воевать россиянам, защищая Матушку-Русь! И удивления достойно то, как мы вообще смогли после всего этого выжить! Ведь каждая война убивала самый цвет нации: юношей и молодых мужчин.

Но еще более достойна восхищения и уважения русская нация за то, что, пройдя через такие страшные испытания, она не только выстояла, но сумела не ожесточиться и сохранить в себе мирное начало — основную черту русского характера.

Слава тебе, Русь моя! Живи вечно!

Литература

«Слово и слава предков»

1. Полное собрание русских летописей. т.37, л.1982, Вологодская летопись.

2. Засецкий А. А. Исторические и топографические известия о России и частно о городе Вологде. М., 1782

3. С. Непеин. Вологда прежде и теперь. 1906.

4. Вологодские епархиальные ведомости. 1868, № 23. Прибавления.

5. Мерцалов А. Е. Очерк г. Вологды по писцовой книге 1627 года. «Вологодский сборник», т.5, Вологда, 1887.

6. Дёмкин И. И. Вологодский край. 1901.

«Ермак — вологжанин?»

1. Вологодские губернские ведомости, 1898, № 47.

2. Русская Америка в «Записках» Кирилла Хлебникова, Ново-Архангельск. М., 1985.

3. С. Н. Марков. Земной круг. М., 1976.

4. Сборник «Русские мореходы в Ледовитом „тихом“ океане». М.-Л. 1952.

«Строптивые кадниковцы»

1. Вологодские губернские ведомости, 1865, № 14. Прибавления.

2. Полное собрание законов Российской империи — «Об учреждении Вологодской губернии и о переименовании некоторых селений городами». Том ХХ, 1775–1780. Спб, 1830.

«Убежище Москвы»

1. П. А. Вяземский. Выдержки из старых бумаг Остафьевского архива, «Русский архив», 1866 г., год 4-й, стр. 226–233.

2. Ф. Фортунатов. Памятные записки вологжанина. «Русский архив», 1867 г., стр.1646.

3. Д. Завалишин. Из воспоминаний современника о 1812 годе. «Вологодские епархиальные ведомости», 1884 г. № 10

«Сольвычегодский Левша»

1. Лесков А,Н. Жизнь Николая Лескова. Очерк. В кн. «Н. С. Лесков. Избранные сочинения.» М., 1945.

2. Вологодские епархиальные ведомости. 1868 г., № 3. Прибавления.

«Памятная история»

1. Тузов В. И. Памяти поэта-вологжанина К. Н. Батюшкова. Вологда, 1892 г.

2. «Русские ведомости» за 1887год., № 141.

«Тайна Соборной горы»

1. «Вологодские епархиальные ведомости», 1866 г. № 15–16. Прибавления.

2. Непеин С. Вологда прежде и теперь. Вологда, 1906 г.

3. «Вестник Европы», 1813 г., № 11

4. П.М. де Ламартиньер. Путешествие в Северные страны. /1653 г./ — Записки Московского археологического института, т. 15, 1912 г.

5. Р. Пересветов. Тайны выцветших строк. М. 1961 г.

6. М. Тихомиров. О библиотеке московских царей. «Новый мир», 1960, № 1.

7. «Северный Вестник», 1804 г., № 11

8. Р. Скрынников. Иван Грозный. М., 1975 г.

«Я видел их»

1. А. Я. Брюсов. Свайное поселекние на реке Модлоне. «Материалы и исследования по археололгии СССР», № 20, 1951 г.

«Загадка князя Меншикова»

1. А. С. Пушкин, ПСС, т.6. Историческая проза. «История Петра». М., 1960.

2. Н. И. Павленко. Александр Данилович Меншиков. М., 1984.

«О чём не поют песен»

1. А. С. Пушкин. История Пугачёва. Полное собрание сочинений, т. 6.

«Ум без разума — беда»

1. А. Терещенко.

Примечания

1

Рухлов Сергей Васильевич, вологжанин, земляк Гиляровского. С 1909 г. по 1915 г. — Министр путей сообщения России.

Content

Александр Грязев
Архивные записки

От автора

Слово и слава предков

Ермак — вологжанин?

Строптивые кадниковцы

Убежище Москвы

Сольвычегодский левша

Памятная история

Тайна Соборной горы

Я видел их

Загадка князя Меншикова

О чем не поют песен

Ум без разума — беда

Череповецкие американцы

По земному кругу

Красная красота

«То не лебеди летят…»

Автографы дяди Гиляя

Всенародный избранник

Держали щит

Государыня

Панкратовцы

Надо только верить

О беремени власти

Из архива моей памяти

Слава тебе, Русь!

Литература

Примечания