Сергей Александрович Калашников

Внизу наш дом

Глава 1

Всплеск памяти

Все когда-нибудь возвращались в прошлое. Во снах или грёзах. Или, перебирая в памяти дела минувших дней. Дело обычное. Но со мной это произошло иначе. То, что это реальность, я осознавал отчетливо. Потому, что сон вылезает из подсознания, из тех дебрей, в которых разум недавно блуждал наяву. В мои-то годы понимаешь это отчётливо. А тут — взрывная импровизация на тему давным-давно забытую. Мне наступили на ногу. Сделала это очень красивая девушка старше меня считанными годами. Кыз-бала — говорят про таких на востоке. Чуть-чуть взрослее, чем совсем девочка, хотя всё женское уже при ней.

Так вот — я сразу вспомнил и её, и каблук её ботиночка, потому что довольно долго был в неё влюблён. И только смерть разделила нас. Не супругами мы были, не любовниками, а хорошими товарищами. Разве что я сох по ней. Но, как же это было давно!

Вместо того, чтобы шумно возмутиться, я охнул, посмотрев на предмет своих будущих воздыханий незамутнённым страстью взглядом. Ума не приложу, что он выражал. Каблучок ботиночка — это Вам не шуточки. Больно! Но я сдержал то, что хотел высказать, и только поморщился. В прошлый раз, лет семьдесят тому назад, крепко ругнулся и приготовился дать ей леща, но остановился. А сейчас даже рта не раскрыл. Произошло это не из-за всплеска понимания, что произойдёт с нами в будущем, а из-за тонкого аромата касторового масла, исходившего от неё.

Назвать этот запах столь возвышенно способен только тот, кто в прошлом всласть поковырялся в моторе «Рон» с вращающимися цилиндрами. Про это сейчас мало кто помнит, но на самолёте У-1 был установлен именно такой. И им, этим самым авиационным мотором, от неё уловимо веяло — авиационным двигателем, окончательно и бесповоротно устаревшим к настоящему моменту.

Закончена высадка из вагона на слегка расширенную в этом месте насыпь железнодорожного полотна, и мы шагаем в сторону построек аэроклуба. Год на дворе одна тысяча девятьсот тридцать четвёртый, мне одиннадцать лет и я сегодня сбежал из детдома. Не насовсем сбежал — посмотрю на самолёты и вернусь обратно, за что обязательно буду наказан.

Только всё не так просто. На самом деле мне восемьдесят семь лет — я дожил до две тысячи десятого года. Хотя, уверен, что здесь и сейчас находится не тот состарившийся ветеран, а уже немаленький мальчик, полный энергии, задора и любопытства. В сей момент неожиданно понявший, что знает ответы на все вопросы… ну да, личность человека это его память. Эта память и возникла внезапно в голове воспитанника детского дома — сорванца, забияки, но в целом, не такого уж плохого паренька. Меня. Александра Субботина.

Прикольно, знаете ли, поглядывать на покачивающиеся бёдра идущей впереди Шурочки и знать наперёд всё, что произойдёт с нею в будущем. Через три года я в неё влюблюсь и, чтобы казаться взрослее, сразу вступлю в комсомол. А ей тогда как раз стукнет восемнадцать… или девятнадцать. Она выйдет замуж за Саню Батаева — мне, четырнадцатилетнему тайному воздыхателю не на что надеяться рядом таким красавцем. Он погибнет в сорок втором на штурмовике от зенитного снаряда. А в сорок третьем фоккер очередью из пушек развалит прямо в воздухе истребитель Шурочки.

Ну а я буду участвовать в Берлинской операции уже на Пешке, на которую пересяду со штурмовика после очередного ранения. Хотя начну воевать истребителем. Знаете, сбивали меня много раз, но исключительно зенитки — я был очень хорошим пилотом. Только вот задачи нам ставили подчас убийственные. Чайку-то мою тоже срезали во время штурмовки переправы…

И всё это я знаю об этой пятнадцатилетней девчонке в день знакомства, любуясь на её грацию и изящество взглядом отца троих детей и деда семи внуков. В подсчёте правнуков могу ошибиться — много их у меня. Хотя, нет — это только в воспоминаниях, а на самом деле — всё ещё впереди.

Итак, появившаяся память о будущем, это довольно интересно. Вот сейчас я впервые в жизни появлюсь в аэроклубе, зная по именам добрую половину учлётов и поголовно — весь технический персонал — среди них я «вращался» довольно долго, ожидая, когда подрасту настолько, что меня допустят до полётов. Сейчас повторить предыдущий вариант будет очень сложно чисто психологически. Впрочем, в том, произошедшем (по моему внутреннему календарю семьдесят шесть лет тому назад) случае я обругал Шурочку, когда она сегодня наступила мне на бутс. Путаюсь… Я…, не я…? Тогда…, сейчас…? Сложно правильно выразиться, когда давно прошедшее снова стало реальностью.

— Тебя как зовут, мальчик? — девушка обернулась рядом с невидимой границей, отделяющий остальной мир от волшебного места — аэродрома. Видимо, почувствовав спиной мой взгляд.

— Шурик, — ответил я, дурацки улыбаясь.

— Тёзка, значит, — она, как всегда, не поддалась на моё обаяние и смотрела хмуро. — И чего это ты так на меня уставился?

— Ты красивая, — отозвался я, ничуть не смущаясь. — На тебя приятно смотреть. Взгляд просто сам притягивается — ничего прекраснее не видел, — добавил я стандартный комплимент. Внутренне-то я не мальчик, и разговаривать с представительницей прекрасной половины человечества о разных там «отношениях» мне не впервой.

Она сурово нахмурилась, видимо готовясь устроить взбучку малолетнему ловеласу, но вдруг переменила намерение.

— Если не струсишь, покажу тебе сегодня кое-что получше. Ты ведь приперся сюда, чтобы смотреть на самолётики и слюни пускать от желания полетать?

Я кивнул.

— Прокачу тебя за то, что ты не ругачий. Понимаешь, поезд качнуло на стрелке, — добавила она извиняющимся тоном и продолжила: — Мне сегодня ушку облётывать после ремонта. Вот и сядешь в переднюю кабину для центровки. Только, чур не визжать.

— Рта не раскрою, — кивнул я солидно. И удивился нежданному намерению этой строгой во всех отношениях девушки грубо нарушить правила, и без того нарушаемые тем, что руководство аэроклуба выпускает её — малолетку — в самостоятельные полёты. Неужели простой комплимент растопил чувствительное девичье сердечко?

Техники выкатывали из просторного сарая деревянно-тряпочный биплан с торчащей вперёд противокапотажной лыжей. Машина эта устарела несколько лет тому назад, когда на смену ей пришли знаменитые У-2. Но кое-где ещё сохранились и эти старички — летают, благодаря заботливым рукам техников, и вёдрами пожирают масло.

Спустя несколько минут я устроен и пристёгнут в передней кабине. Голова моя помещена в кожаный шлем, из которого назад тянется резиновый шланг. Упругий поток воздуха, отбрасываемый винтом, пытается забраться мне в рот и надуть щёки, как только голова выставляется из пределов «тени» прозрачного щитка — не могу припомнить, сколько лет не сидел я в открытой кабине летательного аппарата.

Рулёжка завершена, прошёл обмен жестами с руководителем полётами, отчетливо виден разрешающий взмах флажка, и машина разгоняется, вращая не только винтом, но и всеми девятью расположенными по кругу цилиндрами. Шурочка аккуратно взлетает и выполняет около лётного поля «коробочку» — четыре прямых отрезка, соединённых плавными виражами. Она, если серьёзно, лучший лётчик из всех, кто есть здесь и сейчас, просто очень скромная и аккуратная, к тому же не выпендривается лишний раз, вот и считается просто нормальным ответственным курсантом — ей доверяют, словно инструктору. Но по малолетству никакого документа выдать не могут — как бы не замечают её молодости и даже иногда нарочно отворачиваются — кадров реально не хватает, что при техобслуживании самолётов, что при «вывозе» новичков.

В памяти меня прошлого… э-э… будущего… тьфу, запутался. Короче, сам я не летал годиков пятнадцать, но перед этим лет шестьдесят с гаком уверенно поднимал в воздух поршневые машины самых разных типов. Последнее время, созданные собственными руками. Это уже когда совсем старым стал — тогда и перестал резвиться в эфире. Простите за патетику. Другим любителям-самодельщикам помогал. Больше расчётами или советом, чем руками или примером.

Но сейчас, располагая сильным юным телом, невольно «придерживал» и ручку, и педали, изо всех сил стараясь делать это настолько легко, чтобы пилотесса не заметила моего «участия». Дудки! Шурочка — исключительно чуткое существо. И ещё она совсем не ругачая. Нет, спуску не даст, но сделает внушение без скандала. То есть — сразу в тыкву.

— Курсант, возьмите управление, — это прозвучало прямо в мой коротко стриженый затылок.

Вообще-то у меня пока коротковаты конечности. Не фатально, но изрядно неудобно. Особенно с педалями. Тем не менее, я вцепляюсь в ручку и начинаю «пробовать» машину на вкус — на У-1 я ни разу не летал. Пока вырос, они уже полностью выработали свои возможности и были сданы на утиль. Поэтому подробного знакомства с новой для меня техникой никак не избежать — скольжения, крены, лёгкие плоские повороты — надо прочувствовать планер.

Маневрируя, слышу, что Шурочка тоже легонько «сопровождает» органы управления, но не вмешивается, поскольку ничего опасного я не предпринимаю. Наконец — всё в порядке. Слился я разумом и телом с этой этажеркой. Совершил «коробочку» у аэродрома, закладывая аккуратные виражи, вышел в створ полосы и мягонько, точно по наставлению, приземлился.

Никто мне после этого ничего не сказал. Да и не видно было со стороны, что это я пилотировал, а не Шурочка. Даже «покатавшая» меня лётчица вела себя так, как будто пацаны, умеющие пилотировать, каждый день десятками являются на это лётное поле и, выстроившись в очередь, ждут, когда кто-нибудь наступит им на лапоть, а потом даст полетать, чтобы загладить вину. Однако совсем без последствий произошедшее не осталось.

Начальник аэроклуба застал меня за подачей ключей механику, перебирающему снятый с «аппарата» движок.

— Окончишь школу, получишь аттестат — тогда и приходи к нам, — сказал он дружелюбно. — Где летать-то выучился?

— Само получилось, — потупил я смущённый взор. — Почувствовал машину.

Наш разговор прервал недовольный жест механика, протянувшего руку, в которую я и вложил отвёртку.

Глава 2

Обустройство

Окончить школу — отличная мысль! Мне сейчас не так уж трудно ответить на большинство вопросов, которые способны задать преподаватели. Кое в чём и самому рассказать им что-то новое. Конечно, всех аспектов школьной программы я уже не помню, но учебники от меня никто не прячет. А хорошо организованная память взрослого человека, имеющего инженерный склад ума уж, надеюсь, меня не подведёт. Так что вопрос о завершении школьного образования экстерном представляется мне вполне решаемым — ну не просиживать же штаны за партой ещё шесть лет, изнывая от скуки и разными дурацкими выходками выводя учителей из себя.

Опять же, драться с пацанами по поводам, которых сейчас совершенно не могу припомнить — глупо. Хотя, Ваську Клюкина вздуть просто необходимо за то, что сплюнул мне на бутс… нет, воздержусь, хотя точно знаю, что он специально. Васька, кстати, тоже воевал и вернулся с фронта без левой ступни — служил он в артиллерии. Не стану его лупить, потому что уважаю, пусть даже за то, чего он ещё не совершил. Займусь, лучше, настоящим делом.

С чего его начать? Конечно с разговоров с предметниками. Не за жизнь с ними балаболить, а про преподаваемые дисциплины. И к каждому такому «рауту» необходимо хорошенько полистать буквари за будущие классы, за те, сидеть в которых мне ни капельки не хочется.

Проще всего было с математиком. Он «спёкся» на пятом варианте доказательства теоремы Пифагора. Откуда я их столько знаю? Старший внук услышал где-то про то, что известно около двадцати пяти способов подтвердить равенство суммы квадратов катетов квадрату гипотенузы. Я показал ему второй — в его годы в школе преподавали не тот приём, которому учили меня. А потом мы с ним хорошо поковырялись в библиотеках и разыскали ещё несколько таких, что не требуют знания высшей математики.

Решение квадратичных и кубических уравнений этого старого сморчка почему-то ни в чём не убедили, а в зоне стереометрии он вообще ограничился выслушиванием нескольких определений, после чего заявил:

— Вам, юноша, я бы с удовольствием выдал аттестат, но посмотрим, что скажут другие учителя.

С физиком я почти поссорился из-за разногласий относительно взглядов на строение вещества. Нет, ничего принципиального, на мой вкус. Но, когда я уверенно рассказал ему устройство атомного ядра, он нахмурился и буркнул:

— Довольно фантазировать, — на минуту призадумался, потом добавил: — Впрочем, курс вы знаете на отлично. Что же касается смелости, с которой вы рассуждаете о нейтрино, то это, скорее говорит о том, что чтение последних научных публикаций не повергает в уныние столь юный разум.

С химичкой мы легко обо всём договорились потому, что сама она предмет знала слабовато и вообще не любила. Ей оказалось достаточно того, что отвечая на вопросы, я вещал долго и уверенно. С литераторшей мы просто обстоятельно поговорили. О Пушкине, конечно. О Лермонтове. Я откровенно сознался, что у Толстого мне нравятся только его короткие произведения. Ещё помянули Беляева. Добрая женщина, узнав, что четвероклассник дерзнул сдать экстерном все предметы за десятилетку, прониклась ко мне искренним сочувствием. Но, Маяковский ей тоже не очень нравился, а о Блоке и Есенине мы в два счёта сблизили позиции. Фет, Тютчев, Некрасов, Крылов… я многое читал, когда учились дети. Да и с внуком иногда спорил, отчего перечитывал вещи из школьной программы. Поэтому в отношении Чехова и Куприна согласились — эти писатели насочиняли кучу просто замечательных вещей. А «Куст сирени» она, оказывается, не прочитала. «Пять, Субботин», — приговорила она. И пригласила захаживать к ней поболтать об интересных книгах. Уловила книгочея со сложившимся вкусом, отчасти совпадающим с её, и не стала настаивать на чём-то большем.

Так потихонечку я за конец апреля и май месяц «выхлопотал» себе совершенно честный аттестат зрелости. Не понял только, отчего преподаватели школы столь единодушно согласились со мной расстаться — я ведь немало досаждал им раньше. Или именно в силу этой самой причины? Чтобы избавиться поскорее от проказника и драчуна? Хотя, перерывая учебники за все годы и назад и вперёд, чтобы освежить в памяти давным-давно пройденное, я был тише воды, ниже травы.

Есть у меня и другая версия — как раз в этот период вышло постановление об упорядочении всеобщего образования, в котором не только разделили школу на начальную, среднюю и неполную среднюю, но и потребовали от директоров этих учебных заведений наличия профильного образования. Похоже, под кем-то зашаталось кресло. И в этот момент четвероклассник успешно сдаёт экстерном за десятилетку — отличный повод для составления победной реляции о том, как преподавательский коллектив под руководством партии добивается невиданных успехов на почве народного образования. Думаю, мне крепко подыграли.

Словом, выправив документ о среднем образовании, я явился с ним на аэродром, где и получил должность ученика моториста и место в общежитии. Так, чтобы взаправду летать — конечно, меня не допустили. Зато прокатиться с пилотом в пробном полёте после ремонта машины — это считалось в порядке вещей. Ну а уж «подержаться» за ручку ребята мне позволяли всегда. В общем, былое мастерство возвращалось, хотя, до фигур высшего пилотажа дело не доходило — я не был уверен в том, что моё юное тело способно с ними справиться. Его (тело) следовало, и подкормить, и натренировать. Турник, брусья, акробатика — я же помнил, какие моменты особенно важны, хоть для обеспечения высокой подвижности машины, хоть для уверенной ориентации.

Скажем, висение вниз головой на кольцах необходимо для тренировки сосудов головного мозга при работе в условиях самых неприятных перегрузок — отрицательных.

Режим у меня образовался довольно благоприятный — в аэроклубовской столовой ученика моториста поставили на довольствие, а общежитием назвали койку в казарме тут же. Хотя, напрасно я нарёк эту заставленную кроватями комнату казармой — особых строгостей здесь заведено не было. В просторной многоместной спальне ночевали и учлёты, и технический состав. Народ приезжал и уезжал в соответствии с графиками и планами Бассейнового отделения Осоавиахима, на которые накладывались «перебои» с лётной погодой или в поставках горючесмазочных материалов.

После лётных происшествий тоже всё сбивалось, а мы пахали, латая машины, которые в будущем будут носить гордое название «рус фанер». Зачем мне это нужно? Закопошилась под причёской одна мыслишка. Началось всё со списания вконец износившегося У-1, на мотор которого я положил глаз. А потом — и лапу. Начальник вообще-то приветствовал разного рода самодельное творчество, а желающих построить самолёт своими руками в это время хватало. Комсомол эту увлечённость поддерживал, даже некоторые средства где-то изыскивал для энтузиастов.

В общем, снял я со списанной машины старичка «Рона», сиденья, и много разных других полезных мелочей — не делать же своими руками в кустарных условиях ремонтной мастерской решительно всё! И призадумался — чего бы такого сотворить? Ведь моё увлечение авиацией так и не прошло… с одной стороны. И знаю я о ней столько, что и сам порой понять не могу, чего ещё хочу.

* * *

— Шурик! Что это ты такое плетёшь? — Шурочка теперь официально оформлена инструктором и частенько днюет и ночует здесь, на аэродроме, выжидая просветов в непрерывной череде осенних дождей. Разумеется, она часто и подолгу скучает, глядя на сплошную свинцовую пелену, нависшую над лётной полосой — синоптическая служба пока налажена… пропущу несколько рвущихся из души слов. Плохо налажена. Над недалёким Чёрным морем бушует шторм, после завершения которого ожидают несколько ясных дней.

Казармы заполнены ждущими лётной погоды учлётами, а мы, технари, зачехлили подготовленные машины и совершенно свободны.

— Ты ведь уже узнала, — отвечаю я на заданный вопрос констатацией очевидного факта.

— Лонжерон из проволоки, — смешно морщит девушка свой восхитительный носик. — Или это ты делаешь просто макет, чтобы проверить, какие силы в каком месте возникают?

Я смущённо киваю, потому что начинать лекцию о достоинствах композитных материалов с моей стороны было бы опрометчиво. Тем более — не вполне уверен в правильности выбранного пути. Дело с том, что имеющиеся в это время пластмассы не слишком хороши. Скажем, целлулоид является одной из форм пироксилина, то есть горит он так, что дух захватывает и даже если сбить пламя, тление может продолжиться. Самым доступным из негорючих полимеров в это время является бакелит — вариант известный в наше время как фенолформальдегидная смола. В авиации сейчас применяют бакелитовый лак. Пропитывают им ткань, которой обтягивают фюзеляжи и крылья самолётов. Не все догадываются, что высыхание этого лака — на самом деле — полимеризация. От этого проистекает и довольно высокая прочность ткани и стойкость её к морозу, солнцу и дождям.

В результате сочетания прочных, но гибких, волокон с обычно хрупким, но очень крепким полимером получается интересная во многих отношениях композиция. Отсюда и появилась у меня мысль «поручить» работу на растяжение проволочкам и развитых стальных тросов, а на сжатие — тем же проволочкам, обволочённым «футлярами» из бакелита, связанного волокнами.

Для серийной постройки летательных аппаратов подобная технология непригодна совершенно, но для одинокого кустаря — вполне приемлема. Сначала я согнул длинные верхнюю и нижнюю дуги, работающие на растяжение, потом связал их многочисленными диагоналями на манер железнодорожных ферменных мостов, скрепив это всё точечной сваркой, и получил весьма лёгкий, но очень неслабый каркас лонжерона сразу на два крыла. Впрочем, это предстояло оклеить тканью и волокнами обычной верёвки, пропитывая их послойно бакелитовым лаком.

То есть настоящую прочность конструкция должна обрести лишь после надёжной пространственной фиксации элементов, работающих на сжатие. Тем более что связанные полимером волокна тоже весьма крепки. И вот, теперь я размышлял над тем, как бы не отравиться этой фенолформальдегидной дрянью — я-то знаю, чем чреват контакт с нею. А здоровье мне очень даже пригодиться для того, чтобы летать. Если честно, то в качестве средства защиты подошёл бы изолирующий противогаз, да вот не ведаю, есть ли они в это время — невозможно знать всего на свете.

Про это я и рассказал Шурочке — она призадумалась и долго разглядывала закреплённую на стене семиметровую ажурную конструкцию.

— Поспрашиваю у знакомых, — наконец улыбнулась она своим мыслям и принялась помогать мне с шаблоном второго лонжерона ещё тоньше первого. Ей не надо объяснять, какой выигрыш даёт тонкое крыло. В прошлый раз сама об этом мечтала в моём присутствии. Года через два, если по-нынешнему считать.

Мы прямо по нанесённой мною разметке набивали на ровную дощатую стену деревянные баклашки, намечая пути прокладки проволоки. Хитрые такие чурбачки с пазами, через которые будут поданы к местам будущих связей губки сварочного аппарата. А потом я долго гнул неподатливую сталистую жилу троса по тщательно выбранному радиусу — тут ведь и прочность нельзя потерять, и поломать не хочется, и нагревать нельзя — боюсь «отпустить» закалку. Нет, я не материаловед в данной области — это работает обычная конструкторская паранойя. Следствие незнания.

Изолирующий противогаз Шурочка доставила вместе с молодым и статным военным моряком. Вернее, она вела за руку этого человека, а уж за ним следовала группа матросов, несущих водолазный скафандр, круглый медный шлем с окошком, шланги и ручную помпу для нагнетания воздуха. Несли они это от грузовика, на котором доставили. Парни облачили меня в сей нелёгкий доспех, проинструктировали и принялись качать. А я вошел в сарай и попытался приступить к работе. Увы, мои мышцы — мышцы мальчика — выдерживали сие испытание недолго. «Спёкся» я, пытаясь откупорить банку с лаком — водолазные рукавицы не позволили добиться успеха. К тому же, костюм надулся и стал сковывать движения, а достать макушкой до клапана, чтобы стравить лишнее, я не смог.

Жаль. Ребята искренне хотели помочь. Но не по Сеньке пришлась эта шапка. Я потом скрутил последовательно хоботы нескольких противогазов, чтобы обеспечить шланг нужной длины, а воздух подавал в него от электромоторчика с вентилятором. Знаете — при работе с постоянной подкачкой снаружи пары фенола (или формальдегида — не знаю что правильно) ни разу не коснулись моих ноздрей. А противоипритная накидка защитила тело. Ну и перчатки я выбрал не такие жёсткие — всё стало получаться.

Глава 3

Обживаюсь

Что же — достигнутая прочность лонжерона оказалась даже больше расчётной. А в весе я, несомненно, выиграл. Имеется в виду, выиграл, по сравнению со случаем, если бы применил другие материалы, рассчитывая на планируемую толщину плоскости. Во всяком случае, для статических нагрузок утверждать это можно вполне уверенно — испытал выклеенную балку, подвешивая к ней грузы. Проверять же прочность при динамических воздействиях мне было решительно не на чем. Потом по такой же методе изготовил нервюры — своеобразные рёбра крыльев, а уж затем и обшивку выклеил большими скорлупами. Две тонких длинных плоскости, выполненных как единое целое с центропланом, были узкими и лишь немного «сбегались» к концам. На них я и «нахлобучил» торопливо собранный фюзеляж — переделанное немного под требующийся размер туловище ветерана У-1. К этому моменту я уже сильно торопился, потому что за делами подкатила весна — зиму и осень меня особо не отвлекали — летали редко из-за неустойчивой слякотной погоды. В то же время опробовать в полёте сооружённый моими трудами свободнонесущий моноплан хотелось просто до трясучки.

Что рассказать о результате? Да ничего особенного — средненький получился самолётик. С разваливающимся на ходу движком, неизвестно который раз перебранным от рождения, он оказался заметно быстрее, чем У-2, но и посадочная скорость у него тоже была о-го-го. Сам же малыш хорошо слушался и никаких неожиданных коленец не выкидывал. Я ведь ещё не упоминал, что после войны несколько лет работал заводским лётчиком-испытателем и, заодно, учился в авиационном институте по специальности «планер». А потом довольно долго трудился в КБ простым расчётчиком. Так что данный аппарат для меня в какой-то мере хрестоматиен, тем более — схема классическая.

И, по всем законам аэродинамики, с двигателем подобного рода ничего более толкового мне не создать. Не выходит из этого ни шедевр, ни даже конфетка. А как раз наступил тридцать пятый год и пошел слушок о закупке за границей двигателей специально для легкомоторных и спортивных самолётов. Но кто же мне их даст?! Тем более — приближалось лето, и работы на нас, техников, навалилось невпроворот. Начались интенсивные учебные полёты.

Признаться, не один я занимался любительским самолётостроением — в старом сарае на смежном краю лётного поля группа товарищей сооружала мотопланер — назвать их задумку самолётом ни у кого язык бы не повернулся. Тем более что двигатель они для своего детища собирались применить мотоциклетный. Он тяжелее авиационного, если считать на каждую лошадиную силу, но менее требователен к горючему — авиационный бензин — штука дефицитная.

Почему я про это знаю? Так обратились ко мне ребята, попросили помочь с наладкой. Как-никак я моторист, причем далеко не худший. Вот они и поделились со мной одним из моторов, всё равно он у них неважно вставал, да и с пропеллером к нему они никак не могли угадать. То есть, всё как бы в порядке, а тянет слабо. Тут дело упиралось в недостаточную скорость вращения вала и сложности с выбором подходящего редуктора.

Если сравнивать моё новое приобретение с «Роном», то в мощности мотоциклетный мотор проигрывал примерно в восемь раз, зато, после приведения в порядок, работала эта машинка надёжно. Причём, по расчётам, была вполне в состоянии поднять в воздух вместе с пилотом и небольшим бензобаком сделанное мною композитное крыло тонкого профиля.

Сейчас, через год после возникновения в моей голове памяти о будущем, когда я убедился в том, что могу сделать почти всё то же самое, что умел в начале двадцать первого века, пришла пора подумать о ближайших планах.

Для окружающих я — двенадцатилетний мальчик. Отрок. Тот, кто молчит, если его не спрашивают. Мне не дозволено лезть к кому бы то ни было с непрошеными советами — дядьки авиамеханики, хотя и знают, что в деле я разбираюсь не хуже них, продолжают держать меня на побегушках — подай, принеси, подержи. Подшучивают, правда, беззлобно. Для порядку. Если честно, мне и поговорить-то не с кем. Пацаны-сверстники редко появляются тут, да и крутятся они, в основном, вокруг лётчиков — промасленные железяки их мало интересуют.

Шурочка заглядывает иной раз. Бывает, поможет в работе или пуговицу пришьёт. Она хорошая и чуткая, от неё так и веет женским теплом. Только вот женственность её до меня никакого касательства не имеет — я пока вообще сопляк. А просто по-человечески дружить — это у нас как-то не складывается. Приятельствуем.

Между тем в голове с каждым днём всё настойчивей колотится мысль о войне, что случится через шесть лет. Нет, рисовать на картах стратегические стрелочки я не способен, да и по части чёткой хронологии и направлениям наносимых немцами ударов спрашивать меня бесполезно. Зато я точно знаю, какие в этой войне потребуются самолёты, кому и какие технические задания необходимо выдать, что за проблемы возникнут при испытаниях и даже способы их решения смогу подсказать. Словом, поручи мне оснащение ВВС новой техникой, и не видать фрицам господства в воздухе.

Потому что известна мне и тактика использования авиации, и важные моменты в подготовке лётного состава и наземных служб — всё это пройдено на собственном опыте, изучено по книгам и даже в Интернете я многое находил, потому что всю жизнь интересовался покорением пятого океана.

И куда, скажите на милость, обратится с этими знаниями подростку, учащемуся на моториста в одном из аэроклубов в Причерноморских степях, живущему на бескрайних просторах Украины? Написать письмо товарищу Сталину? Объяснить ему всю глубину его заблуждений и ласково попенять за то, что профукал нападение Гитлера? И жизнь моя после этого станет ужасно познавательной, зато недолгой.

Ну и признаюсь, личные качества этого вождя мне чисто по-человечески не нравятся. Не люблю я того, чего побаиваюсь. Впрочем, сколь плох или хорош этот человек — не важно. Важна высота административной пирамиды, в которой он на вершине, а я — у подножия. Чтобы достучаться, мне придётся пройти длинную череду встреч с разного рода людьми, занятыми, кроме всего прочего, заботами о своём продвижении по карьерной лестнице или борьбой за сохранение места… а то и жизни. Времена-то нынче суровые, внутри партии проходят процессы, непонятные человеку, неискушённому в политике.

На любом этапе можно упереться лбом в элементарное недоверие, поскольку дара убеждения у меня отродясь не было и даже к концу жизни толком не появилось. Разве что преклонный возраст вызывал у людей доверие. Так этого «аргумента» я нынче начисто лишён.

Что мне реально под силу — это построить самолёт, способный противостоять мессерам и сбивать юнкерсы. А потом, частным порядком, рубить их пока меня не завалят. Не знаю, одного я успею уничтожить, десяток или сотню, но разум шепчет всё-таки о десятке. Так примерно оцениваю я свои возможности. Опыт и знания у меня есть, дело за послушным летательным аппаратом, способным и догнать, и удрать, и увернуться. И обязательно с пушкой. Хоть бы и дульнозарядной на один полновесный выстрел. Уж прицелиться-то я сумею, и выдержки мне хватит, чтобы не пальнуть раньше времени.

Только — вот беда. Негде мне взять для этой затеи ресурсы. Даже просто добыть хороший двигатель — и то проблема. А ведь хотелось бы оборудовать кабину более-менее приличными приборами. Вообще, в самолёте довольно много внешне незаметных вещей, без которых он делается крайне неудобным в эксплуатации. Изготавливают их на десятках предприятий, ни с одним из которых у меня нет ни малейшего шанса договориться, потому что у всех имеется план, за выполнением которого ведётся неусыпный контроль. Спалюь в два счёта, едва хоть кто-то проявит интерес к «запросам» простого паренька с юга Украины.

Глава 4

Первые шаги

Итак, у меня есть не то, чтобы чёткий план, но понимание, как действовать. Для того чтобы добиться результата требуются довольно серьёзные вещи, получить которые можно от какой-то влиятельной организации. Если вы подумали о комсомоле, так я тоже с этого начал. Он активно содействует творчеству любителей авиации — казалось бы, чего ещё желать?

Однако присутствует «но». Во-первых, мне ещё парочку лет нужно подрасти — возраст-то у меня пока пионерский. Во-вторых, комсомольская организация напрямую вплетена в существующую вертикаль власти — все достижения, так или иначе, станут известны партийным органам и ГПУ. Оно бы и ничего, на первый взгляд. Но когда речь пойдёт об установке на самолёт вооружений или заграничного оборудования, например, авиагоризонта или радиополукомпаса — вот тут возможны серьёзные осложнения.

Опять же, действуя под присмотром «руководящей и направляющей», я могу не сохранить лидирующей позиции — приставят ко мне «старшего товарища», и вместо ястребка будем клепать машину, которая и жнёт и шьёт и на дуде дудит в благородном деле борьбы с религиозными предрассудками. Время нынче строгое — партия сказала «надо» — комсомол ответил «есть». Не докажу ведь, что именно я лучше всех знаю, что сейчас действительно необходимо, а не просто показалось руководящим товарищам. Правда, есть шанс, что мне удастся как-то стихушничать, повернуть дело так, чтобы строить самолётик для рекорда скорости, например, а уж маневренные качества в него заложить сразу неплохие, ну и местечко для пушки приготовить, обосновав это, скажем, как разбрасыватель агитационных листовок.

Зыбкий путь, неверный. Сомневаюсь.

А поддержкой какой ещё могущественной организации я могу заручиться? Говорят, нынче существуют разные контрреволюционные подполья, пляшущие под дудку мирового империализма. Так у нас с ними слишком разные задачи — не раскошелятся они на развитие советской авиации.

Церковь остаётся. Она нынче несколько не в чести, бывает, что и страдают служители культа, да и храмы нынче как-то не в почёте. Однако советские времена православные успешно пережили и паствы не лишились. Вот уж, воистину, организация, так организация! Тот факт, что ни во что божественное я ни капельки не верю, значения не имеет — у меня со святыми отцами сейчас вполне сходные цели — им гитлеровцы на нашей земле совершенно ни к чему. И гибель миллионов сограждан они будут переживать вместе со всем народом. К тому же — ведут они себя сейчас достаточно скромно, поэтому велика вероятность, что не «сдадут» меня с потрохами. Вот только как с ними столковаться — ума не приложу.

Впрочем, и поддержка комсомола моим начинаниям не повредит — всё равно я никуда не спрячусь от аэроклубовского комсорга. Он заглядывает в мой сарай, интересуется. Нужных шурупов достал, когда понадобились. И втулки его хлопотами выточили на каком-то из Одесских заводов по моим эскизам. Не крикун он, не руками махатель, а дельный парень. Именно он и «уведёт» у меня в будущем Шурочку — а она бы за худого человека не пошла.

Сам я нынче — пионер. Красный галстук ношу всегда — он кокетливо выглядывает из ворота технического комбинезона, который я, почитай, и не снимаю. Хотя с пионерской организацией школы давно потерял всякие связи — я ведь не вылезаю с аэродрома. Разве что иногда заглядываю в соседнее село. Ниток купить, иголок, ирисок. Зарплата ученика моториста невелика, но ни на что не расходуется, потому что я тут на полном пансионе. Нет, на покупку материалов или мотора для самолёта у меня средств недостаточно, однако в бытовом плане я в тратах не стеснён.

Так вот — мелькнула идейка организовать пионерскую группу будущих самолётостроителей под моим руководством. А потом начинать работы над… ну, для разминки соорудим мотопланер с мотоциклетным мотором, а там и за рекорд скорости возьмёмся — уж тут-то можно рассчитывать на целевое выделение средств от Осоавиахима под присмотром комсомола. Глядишь, и моторы французские сумеем выбить. Я читал про них в будущем — однорядные они, силёнок под двести моща и, слушок был, в морозы не запускаются. Так мне до морозов дела нет — фашисты летом нападут. А до холодов меня обязательно собьют просто по закону больших чисел. Это я не к тому, что полагаю себя обречённым, а просто или с парашютом придётся выпрыгивать, или на вынужденной посадке приведу машину в состояние полной негодности, пропахав полосу брюхом. Вторую же мне не построить, хоть вывернись я наизнанку. Да, в конце концов, двигатель выработает ресурс — он ведь нынче считается на сотни часов, ресурс-то — месяц-другой боевой работы из расчёта по три вылета в сутки — и можно разбирать технику кувалдометром, чтобы не досталась врагу. А сам — в строевую часть рядовым пилотом.

Что-то шибко далеко я заглядываю. До тех пор ещё шесть лет и куча хлопот, а уже всё распланировал. Мне нынче нужна группа воодушевлённых сказочным чувством полёта юных пионеров. А взять её можно в том самом селе, куда я хаживаю за конфетами. Есть в нём школа или нет — не интересовался, а пионеры живут, видел. И месяц нынче вполне весенний — уже по-летнему тепло и погода для такого случая прекрасная — низкая облачность, полётов нет — руководство легко одобрило мою отлучку. Тем более, когда бывает в том надобность, я не скулю, что рабочий день кончился, а продолжаю делать то, что нужно и не напоминаю про сокращённое для несовершеннолетних «время на труд».

Я с ними по-людски, и они со мной по-человечески. Нормальный начальник нормальному работнику палок в колёса не вставляет. А мы с ним оба ничего так мужики. В общем — переодеваюсь из спецовки в штаны и рубашку, тщательнее, чем обычно, повязываю красный галстук, и выхожу на дорогу к ближнему селу — тут километра четыре. В этот момент меня подлавливает Феофилактыч, сует денег и пустую торбочку:

— Купи, — говорит, — сальца, лучку там. Может огурчики солёные у кого остались, помидорки квашеные, капустка.

— Ага, — отвечаю. — Закусоиды, что из второго снизу ряда таблицы имени товарища Менделеева.

— Вот приятно говорить с образованным понимающим человеком, — кивает мой наставник. — К вечеру, чай, обернёшься. Посидим по-человечески в тесном кругу товарищей по ударному труду.

— Мне, — отвечаю, — нельзя по малолетству хмельное вкушать, но для товарищей по ударному труду — всегда готов. Я же не просто так, погулять вышел, а пионер.

Хмыкнули мы, да и пошел я, солнцем палимый. Жаркая нынче весна задалась. Нет, про солнце — чисто для красного словца ввернул — низкая облачность никуда не девалась, но уже всерьёз тепло. Я босиком топаю — это пионерам не запрещено, а мне нравится, да и бутсы мои разлезлись, если по правде. Пора обзаводиться новой обувкой.

Дорога выписывает кривулину, обходя оконцовку балки, сливается еще с двумя, приходящими с других сторон, и тут вижу я девочку-подлеточку в светлой блузе и тёмной юбке, присевшую рядом с корзиной и очищающую крашеное яичко. Первая мысль — сегодня Пасха! Вторая — так ведь она же пионерка! Это потому, что аккуратно свёрнутый красный галстук торчит из корзинки. И, наконец, третья — пионерка тайком собралась съесть символ веры… не, ну я вообще безбожник, поэтому прошу пардону, если не так сказанул.

Но самая главная мысль всё-таки четвёртая:

— Здравствуй, Мусенька, — мгновенно проговариваюсь я. — Кушай на здоровье, я никому не скажу, — дело в том, что прямо передо мной — моя будущая жена. Мать троих детей и бабушка семерых внуков. А насчет правнуков — не уверен, что точно назову их число.

— Христос воскрес, — отвечает мне девочка и протягивает яичко.

— Воистину воскрес, — автоматически даю я правильный отзыв. А потом отработанным за полвека совместной жизни движением обнимаю светоч грёз моих и целую прямо в уста сахарные.

Потом мы сидим рядышком на не так давно проклюнувшейся свежей травке и вкушаем лакомство — яйца в эту эпоху, хоть и не редкость, но и не просто еда. Правда в селе с этим заметно проще, чем в городе, хотя многие деревенские жители их продают, поэтому особого яичного изобилия в этом мире пока не наблюдается. А ещё в корзинке несколько куличей. Самый маленький мы делим пополам и деловито уплетаем. Они — тоже лакомство. Изделия из сдобного теста пекут только по праздникам.

Во мне, наконец, просыпается разум и я способен вместо того, чтобы делать глупости, попытаться вести речи честные, случаю пристойные:

— Это ты в храм бегала, куличи святила?

— Батюшка их освятил, а я да, бегала, — и смотрит издевательски. — Знаю я, что вы лётчики, завсегда быстрые, но ты вообще как коршун. В другой день только попробуй так сделать — кубарем покатишься. А сегодня — ладно. В честь Пасхи можно.

Ха, это же она про объятия мои и поцелуй! Ну да, ей же нынче всего одиннадцать — на год меня моложе — и видит она меня в первый раз в жизни. Поэтому решила, будто я подкатил к ней христосоваться… да, есть такой обычай, только я не по обычаю, и не для этого. Но почему тогда назвала лётчиком? И не удивилась, что знаю её по имени? Не иначе сиживала с краешку лётного поля, любуясь на взлетающие и садящиеся самолётики. Примечал я стайку деревенских ребятишек. И знал, что она может быть среди них, но нарочно не подходил, чтобы не вышло нам встретиться раньше времени, потому что в аэроклуб она поступила в сороковом году, если считать по версии моей предыдущей жизни. Тогда мы с ней и познакомились — вот не хотелось мне опережать старый график.

Да и встреча та, первая, никакой привязанностью не обернулась — мы уже после войны нашли друг друга. Два капитана. Она тоже летала, в основном к партизанам, да разведгруппы высаживала-забирала. Но сейчас, когда ничего подобного ещё не было, она в полном неведении относительно моих мыслей и, чего уж греха таить, привычек. Оно бы и ничего, если бы я не повёл себя с ней так по-хозяйски.

— Целый год ждать, — непроизвольно вздыхаю я, — меня продолжает переть глупая уверенность старого супруга. Девочка, между тем, с одной стороны смущена, с другой — не робкого десятка. Кроме того в ней уже проснулось главное женское качество — любопытство.

— А чего такого ты никому не скажешь? — спросила она недоуменно и, не дожидаясь ответа, продолжила «наезд»: — Вот если бы я пообещала, что не скажу отцу про твоё охальство, тогда бы и спросу не было, — снова уперла в меня тот самый взгляд, под которым я таю, и молчит, дожидаясь ответа.

— Буду счастлив, если ты представишь меня своим достойным родителям, — под воздействием её бездонных очей я мгновенно слетаю с катушек и несу полную чушь. — Ты не сомневайся, как только наступит срок, поженимся. Деток вырастим, внуков побалуем, на правнуков полюбуемся, — вижу, как Мусенька обворожительно краснеет, но держит себя в руках просто великолепно.

— Ну, уж нет, — заявляет она решительно. — Рано пока знакомить тебя с моими батьками. Сначала я для себя решу, люб ли ты мне, а уж потом, как разрешу, тогда подкатывай, — говорит, а сама галстук из корзинки достала и повязывает. Пионерка, понимаешь, возвращается из церкви.

Видимо, прочитав на свой лад выражение моего лица, она поясняет: — Неладно, как-то, в галстуке в храм входить. Батюшка пугается, с добром ли человек пришёл, не станет ли хулу нести?

— Допускает пионеров к молитве? — насмешливо тяну я.

— К службе, — поправляет меня Мусенька. — Молитву всяк сам может прочитать. Так он и комсомольцев венчает, хороший у нас батюшка. Всё-всё понимает. Добрый человек и рассудительный.

Эти слова меня мигом протрезвили — чары девичьи отпустили раскрывшийся бутон мальчишеской души, отчего он мигом схлопнулся. Итак, местный поп — мужик с понятием и с властями живёт в ладу. Это может крепко помочь моим планам, если удастся вступить с ним в контакт.

— Познакомишь нас? — слёту беру быка за рога.

— Ты и сам не без языка, а он людей не чурается, — язвительно смотрит на меня будущая жена.

— Так безбожник я, — лучше сразу сознаться.

— Это ничего, лишь бы человек был хороший, — улыбается своим мыслям девочка и до боли знакомым жестом ерошит мою макушку. Таю. Но держусь.

— Понял, — отвечаю. — Сегодня из-за Пасхи он весь день на работе. Так что зайду в другой раз. А мне бы закуски купить для мужиков, — потрясаю пустой торбой и шелестю… шелещу… (не знаю, как правильно) парой купюр.

— И чего мы стоим, кого ждём? — упирает руки в боки Мусенька. Опять до боли знакомая поза, при виде которой всё внутри взбалтывается, но не смешивается. — Православные ждут тебя, чтобы вкусить от щедрот великого праздника, а ты тут встал посреди дороги и лясы точишь. За мной, телепень, — подхватив корзинку, она даёт мне знак следовать за ней.

Следую. Куда ж деваться! В будущем я всегда её слушался — привычка. Только вот не примечал ни разу, чтобы она в Бога верила. Если и было что, то всегда молча, про себя.

Глава 5

Заявка

— Здравствуйте, отец Николай, — священнослужитель сейчас дома. Сидит под деревом и что-то просматривает, надев на нос очки. Книжка перед ним лежит толстая, но тиснения на корешке не видно. Может статься, что мирского содержания.

— Здравствуй отрок…

— Александр, хотя, обычно Шуриком зовут. По делу я к вам.

— Так присаживайся, рассказывай, — поп откладывает книгу, не закрывая её, и сморит на меня поверх стёкол.

— Для начала докладываю — я совсем безбожник, но агитировать за атеизм не стану. Мне помощь нужна, причём не от вас лично, а сразу ото всей вашей церкви, — вот так, без хитростей. Я ведь понимаю, что ответственный работник самого устойчивого в человеческой истории предприятия любые пацанячьи уловки мигом раскусит и легко запутает меня словесами так, что глаза на лоб полезут. Ну и вообще, с даром убеждения у меня дела обстоят неважно.

— Дело моё богоугодное, — тороплюсь я поскорее внести ясность. — Только это положение требует доказательств, — снова я спешу предвосхитить неизбежные в таких случаях вопросы. — Через шесть лет немец на нас нападёт, — окончательно раскрываю я свои карты. — И столько случится горя, что многие поколения будут помнить об этом нашествии. Людей погибнет страсть…

Пока я перевожу дух, мой собеседник успевает вставить словечко:

— А ты знаешь, как этому делу помочь, но без поддержки никак не справляешься? — и смотрит пытливо.

— Ага, — говорю. — Вроде того. Только со всей бедой мне не совладать — лишь с малой её частью справлюсь. Это сохранит несколько тысяч человеческих жизней.

Священник отложил очки и глядит на меня, словно на экзотическую букашку… экзотический фрукт, появившийся неведомо откуда. А мне пока добавить к сказанному нечего — надо посмотреть на реакцию собеседника и только потом гнать зайца дальше. Только вот не видно пока отклика на мой посыл — человек думает, как бы повежливей отшить малолетнего идиота — вот и всё.

— От врагов страну и её население защищает армия, — наконец изрекает он банальность. — Тебе отроче, нужно не в храм Божий обращаться, а к большому военному начальнику.

Ух ты! Реакция не совпала с ожидаемой. Нормальный человек принял меня за тихого помешанного и пытается избавиться от хлопот по общению с тронутым. А я-то думал, что именно такими ребятами святые отцы должны интересоваться, как своими наилучшими клиентами. Наставить, так сказать, утешить, приголубить и втянуть прямиком в лоно. Чтобы или юродивого организовать, или верного последователя к делу приставить.

В общем, рухнул приготовленный план беседы. Буду импровизировать.

— Военные мне, скорее всего, поверят. Насчёт угрозы их оценки моим познаниям не противоречат. А вот план противодействия нападению у них совсем другой. Не нужен командирам отдельно взятый богатырь одним махом семерых побивахом. Им требуется много бойцов в едином строю под руководством Коммунистической партии давящих гидру мирового империализма прямо в её логове.

С другой стороны, коли они даже возьмутся помогать мне изо всех сил, то и руководить этим делом примутся на свой манер, чем всё окончательно и бесповоротно испортят. Информация о замысле сразу поползёт вверх по вертикали власти и останется тайной только от собственного народа, но не от противника — никакой неожиданности для немцев не выйдет и ничего из затеи не получится, кроме напрасной траты сил.

А потом они ведь, руководители, то есть, станут отдавать команды что когда и где делать, и будут требовать неукоснительного подчинения прямиком по воинскому уставу. Сразу всё дело загубят.

Пока я нёс эту скорострелку, мой собеседник поглядывал на меня оценивающе. «Сейчас наладит куда подальше», — появилась в душе скорбная мысль. Но не тут-то было:

— Сколь годков тебе, отрок, — спросил священник.

— Двенадцать полных, — ответил я не задумываясь.

— И ты уже успел разувериться в Советской власти? — продолжил он свою мысль с наигранным изумлением на лице.

— Не во власти дело, — принялся я отбиваться. — В людях проблема. В тех, которые принимают решения. Они ведь не с Луны свалились — как и любые миряне хлопочут о том, чтобы не наделать ошибок. Поэтому изберут консервативный путь, связанный с минимальным личным риском. А немец — вояка серьёзный, он эти варианты тоже продумывает. Оттого поначалу будет раз за разом одерживать верх. Мой же способ рисковый и с виду вообще ни на что не годный, поэтому мало того, что откажут, так еще и присматривать станут, чтобы поперёк ихнего решения я ничего делать не посмел. Если про свой замысел хоть заикнусь — обязательно найдется, кому позаботиться, чтобы у меня ничего не вышло.

— Уж не зависти ли людской ты опасаешься, сын мой?

— Не в зависти дело, — помчался я срочно объяснять прописную истину. — Загвоздка в служебном положении руководящего работника. Ему же надо следить за тем, чтобы не «подпёрли» снизу и не вытеснили с занимаемой позиции. Поэтому, как только закопошится в его епархии кто-то предлагающий какую-то неожиданную затею, он сразу старается её загнобить. Но не прямым приказом, а задержками, вопросами, дополнительными никому не нужными требованиями — поверьте мне, арсенал приёмов такого рода отработан веками и чрезвычайно богат на уловки, — в этом месте я сдулся, сообразив, что нить беседы как-то странно вильнула. Во всяком случае, не имел ни малейшего представления, о чем говорить дальше.

— Значит, лет тебе двенадцать, а ты и аттестат о завершении десятилетки получил, когда сверстникам твоим ещё учиться и учиться, и мотористом наравне со взрослыми мужчинами работаешь, и самолёт выстроил, быстрый, как ветер, — рассудительно произнёс священник. — И ещё знаешь нечто о будущем такое, о чём другим неведомо, — и поглядел на меня с прищуром.

Тут я и захлопнулся, чтобы не зашла речь о чудесном прозрении или снизошедшей на меня благодати. Ясно ведь, что ветер подул куда-то в эту эфемерную сторону.

— Не по годам мысли твои, Александр. Уж не открылись ли тебе видения грядущего?

— Не знаю, как правильно это назвать, — ответил я торопливо. — Только память во мне возникла. И не чужая, а моя собственная, однако сведения в ней собраны из будущего, из времени, когда я стал сбиваться, подсчитывая правнуков.

— Вот оно как, стало быть, — пробормотал отец Николай. — Значит на бумажке, кою ты мнёшь в шуйце, записаны события, что свершатся в ближайшее время. Это чтобы я поверил, будто ты видишь то, чего ещё не случилось. Ну, давай уж, чего труду пропадать, — протянул он руку и принял от меня изрядно пожамканный в нервном напряжении конверт. — Ладно, ступай пока. Не ты один в затруднении, мне тоже следует поразмыслить над услышанным.

Так и не понял я, то ли раскусил меня духовный наставник здешнего селянства, то ли послал в пешее путешествие по ни кем так и не хоженому маршруту?

Глава 6

Созидательная

Между тем, группу пионеров-энтузиастов авиастроения я сколотил. Поэтому мотопланер мы строили сразу двухместный — я обещал, что каждого прокачу и дам порулить, как только закончим. Комсомол нас активно поддержал, а работе с древесиной крестьянских детей особо учить не нужно — они сызмальства с этим знакомы. Фюзеляж мы сделали из реек и обтянули тканью — жирно было бы расходовать на подобный примитив драгоценный бакелит.

Самая большая возня была с пропеллером. Я его установил позади кабины — так называемый толкающий винт. Почему так? Есть небольшой выигрыш за счет того, что не нужно обдувать фюзеляж. Крохи, конечно, но при нашем слабом движке и никуда не годной аэродинамике, получалась очень нужная добавка. Кроме того, сам пропеллер я сделал нетрадиционным для этой эпохи — четырёхлопастным.

Выклеил целиком из волокон и ткани на каркасе из проволоки от троса. Зачем такая возня, спросите? Из-за низких оборотов двигателя. Даже когда я поменял местами звёздочки, поставив большую ведущей, а маленькую ведомой, и то не хватало тягового усилия. Откуда звёздочки? Так с того же мотоцикла, что и мотор. Говорил же, что всю жизнь посвятил исключительно поршневым машинам. А для них качество винта — важнейший момент. Скорость вращения, шаг, диаметр — все эти факторы тесно связаны с мощностью двигателя, его оборотами и скоростью полёта. И примерно прикинуть их я в состоянии, хотя это для меня и не было основной специальностью.

В результате наш мотопланер оказался похожим на самолёты «Вуазен» — их показывали в фильмах «Новые приключения неуловимых» и «Служили два товарища». Только там штуковина была здоровенная — биплан с кучей расчалок. А у нас свободнонесущий моноплан с верхним расположением крыла. Того самого крыла, что я собрал ещё зимой. Его сняли с предыдущей модели — моноплана, у которого вконец износился старый изработавшийся в хлам мотор «Рон» с вращающимися цилиндрами. Вот под этими плоскостями и подвешен двигатель, перед которым расположена открытая кабина. Винт дует назад прямо на хвост, который прикреплен не к корпусу аппарата, а к его крыльям. Это, чтобы вышла хорошая управляемость. Прикреплён хвост через две балки, отчего самолёт напоминает немецкого корректировщика «Рама», которого мы в войну ужасно не любили.

Развивать особо больших скоростей на этой конструкции никто не собирался, поэтому чересчур её не вылизывали. Заботились исключительно о лёгкости и прочности. Полетела наша ласточка нормально. Несколько небольших исправлений внесли в перерывах между испытаниями, да и всё. Потом я много времени потратил на обучение всех пятерых энтузиастов, на то, чтобы дать им слиться в воздухе с машиной, а там и в самостоятельные полёты стал отпускать. Спросите, кто мне это позволил? А я никого и не спрашивал. Мы вообще с просёлка взлетали и в зону полётов не совались, а ребята толковые. Ну и управление весьма простое. К тому же скорость вообще смешная — мы эту каракатицу даже до шестидесяти километров в час разогнать не могли — сороковка у неё крейсерская скорость. Она же — и посадочная, и взлетная. Ну и планирует наше создание средненько — долго на нём без мотора не продержишься, хотя садится легко и даже приятно.

Собственно, все плюсы этой летающей табуретки обеспечены тонким крылом большого удлинения — классика, в общем. Таких шедевров на планете пока не делают. Имею в виду, на серийных моделях. А за всех умельцев не поручусь.

В начале осени начались дожди, и полёты сами собой прекратились. Местечко в уголке ангара для нашей самоделки выхлопотал наш комсомольский вожак Саня Батаев, поэтому я без помех принялся за совершенствование аппарата. Скажем так — винтомоторной группы. Дело в том, что нам явно не хватало тяги, поскольку использовался недостаточно сильный мотор. Зато у меня был шанс увеличить коэффициент полезного действия винта. Как? Взять его в короткую трубу, чтобы воздух, разбрасываемый лопастями во все стороны, не разлетался вместе с напрасно потраченной мощностью, а направлялся назад, давая прибавку к создаваемому усилию. Такое своеобразное сопло, хотя и без сужения.

Спросите, почему подобная конструкция не применяется повсеместно? Есть тому веские причины. При больших диаметрах винта эффективность этого сооружения резко падает из-за значительных его размеров и массы, необходимой для обеспечения прочности. Трение воздуха о внешние поверхности «лишней» детали тоже не пустяк. А установленное перед фюзеляжем или крылом подобное сооружение вообще только вредит, потому что прижимает воздушный поток к самолёту и увеличивает сопротивление. Задние же винты справедливо считаются опасными для пилота при аварийном покидании самолёта с парашютом.

Кроме того, при нештатной посадке с разрушением машины самая тяжелая её часть — мотор — неотвратимо расплющивает пилота. А кто же станет строить самолёт, которого боятся лётчики? В общем, подобная схема вызывает справедливые опасения и вполне объяснимые трудности.

Одним словом, применять приспособление подобного рода имеет смысл в достаточно узком диапазоне случаев, а то недолго добиться и противоположного эффекта. У меня же шансы на успех были очень велики, потому что две балки, тянущиеся от крыльев к хвосту, сразу давали две линии опоры для полого цилиндра. Третью же точку опоры я организовал искусственно, пробросив вперёд ещё одну балку от верхней точки вертикальной плоскости хвоста. И спереди поставил вертикальную стоечку, подкрепив её укосиной — треугольник жёсткости замкнулся красиво и функционально.

Конечно, в основе успеха лежал малый диаметр винта — всего-то восемьдесят сантиметров. Для самолётов этой эпохи совершенно смешная величина.

После усовершенствований скорость заметно возросла — семьдесят километров в час эта авиетка выжимала, то есть вопросы аэродинамики стали существенными. Как раз в период этого триумфа на лётном поле появились корреспондент и фотограф. Они запечатлели наше детище с сидящим в кабине комсоргом и лётчиком-инструктором Саней Батаевым, а рядом — наша пионерская команда в строгих новеньких технических комбинезонах и с обязательными галстуками. Была публикация в газете — два снимка и статья о том, как комсомольская организация аэроклуба растит для страны будущих авиастроителей.

Ни на фото, ни в тексте я никак не был выделен — рост у меня пионерский, а свой аттестат зрелости я на лоб не приклеиваю, как и диплома о высшем образовании, который остался в далёком будущем, ставшим для меня прошлым. Ну и, когда наш гость писал заметку, я ему подсказывал нужные формулировки, чтобы повыпуклей выпятить руководящую и направляющую роль партийной организации и её верного помощника — Ленинского Союза Молодёжи Украины.

Некоторый ажиотаж, возникший на этой волне, позволил нашему комсоргу «пробить» где-то у себя наверху положительное решение о постройке группой пионеров-энтузиастов самолёта для побития рекорда скорости. Разумеется, речь шла не об абсолютном мировом достижении, а просто о том, что среди машин определённой группы мы окажемся быстрее всех — великих свершений от энтузиастов самоучек никто не ждал, хотя гонки на приз ОСОАВИАХИМА проводились ежегодно.

Главное — через центральный аппарат ОСОАВИАХИМа нам выделили средства на покупку двух моторов Рено. Однорядных, шестицилиндровых, мощностью аж за двести лошадиных сил. Ещё сказали, что их производство освоят на каком-то заводе в Воронеже, что не может не радовать. Хотя, это решение пока находится на стадии подготовки.

* * *

Появление на горизонте вполне приличных двигателей привело меня к пониманию — можно начинать движение прямиком к намеченной цели. То есть — строить полноценную боевую машину. Москитный истребитель. В предвоенные годы подобное веяние в нашей авиации было, но завершилось ничем — весьма интересный образец конструкции Воронежского авиаконструктора Москалёва — САМ-13 — благополучно «замотал» большой начальник из авиационного управления. Его отправили на продувку куда-то в Москву, а потом тянули время, пока не началась война, и все работы по новым образцам не были вынужденно свёрнуты. Собственно, его идею я и хотел воспроизвести с некоторым опережением по срокам. Дело в том, что машина эта получилась настолько лёгкой и гладкой, что с двумя моторами суммарной мощностью менее пятисот лошадок разгонялась у земли шибче, чем мессеры. То есть догнать их или удрать от них могла уверенно.

У этой лёгкости имелась и оборотная сторона — не могла эта боевая машина нести серьёзного вооружения. Пара ШКАСов винтовочного калибра — это, по мнению военных, маловато. Собственно, и я не возражаю против подобной позиции — для фронтового истребителя такой батареи недостаточно. Поэтому планирую поставить пушки, да не какие-нибудь, а тридцатисемимиллиметровые. И стрелять из них осколочными снарядами.

Однако не будем забегать вперёд — никто никаких пушек мне не даст, поэтому — действуем последовательно и целеустремлённо.

* * *

Разыскала меня Мусенька. После нашей встречи на Пасху она больше ни разу не появлялась в поле зрения и к группе энтузиастов-пионеров не присоединилась. Одни пацаны мне помогали. Так вот, заглянула она в ангар, подошла и сказала:

— Отец Николай просил зайти, — повернулась и пропала из виду. И это хорошо, а то в её присутствии я мигом теряю адекватность — слишком большой пласт памяти начинает ворошиться в голове.

Отец Николай принял меня у себя дома в обычной для юга Украины мазанке. Не стану долго рассказывать — получилось что-то вроде исповеди. Я вываливал всё, что помню и что по этому поводу думаю. Но не о себе, безгрешном, а о ближайшем будущем. Слушал святой отец внимательно и только изредка задавал вопросы. Такие, знаете ли, вопросы, которые помогают сосредоточиться, а не сбивают с толку. Как-то очень гладко лилась моя речь, и мысли не путались, перескакивая с пятого на десятое.

С другой стороны я и не намеревался ничего скрывать, потому что помощи от организации, которую представлял священник, ждал огромной, а вот опасений служители культа у меня не вызывали. Не представлял я, каким образом и в силу каких причин эти люди смогут помешать моим планам. Не помочь — это запросто. А вот испортить хоть что-то, это никак. Да и незачем им в подобном вопросе пакостить.

Словом, исповедовался я, но ни отпущения грехов ни благословения не получил, потому как безбожник. На этом и был отпущен с миром. С ним в душе и вернулся на аэродром, размышляя о том, что до встречи с отцом Николаем вообще никогда ни с кем из церковников ни разу не общался, во всяком случае, в том возрасте, о котором помню. А, гляди ж ты! Люди они, хоть и рядятся на работе в чудные одежды, в обычной жизни вполне адекватные. Это я о том, что меня неспешно и обстоятельно изучают, собирая важную для них информацию.

Скажем, о репрессиях, что начались в тридцать седьмом, я рассказал всё, что помнил. А это всего три слова: репрессии и номер года. Ещё самые громкие имена расстрелянных перечислил, но сознался — забыл уже, в каком году кого из них, и за что конкретно. Блюхера вроде как в тридцать восьмом за Хасан.

Про начальный период войны упомянул, про Дунайский десант, про оборону Одессы и её совершенно бессмысленную (по моему мнению) сдачу. Про длинные колонны советских военнослужащих, бредущих под конвоем фрицев, про танковые клинья, про окружение Ленинграда — у меня был длинный счёт претензий к товарищу Сталину. Понимаю, что это он не со зла, а по недомыслию, но зачем же было стрелять тех, кто имел несколько иное мнение?

Вот эту затаённую боль, эту обиду на негодное руководство, я и выплеснул на отца Николая. Кажется, его крепко торкнуло. Уж не знаю, показалось ли это мне но, кажется, слезинка в уголке глаза у него блеснула.

* * *

Двенадцатый год моей жизни — тридцать пятый от Рождества Христова прошел относительно спокойно. Уже в декабре доставили французские двигатели — я мог начинать реплицировать оплаканную мной в прошлом модель самолёта САМ-13. Признаюсь честно — шансов на то, чтобы превзойти в деле её создания прошлого конструктора — Москалёва — у меня было очень много. Всё дело в крыле — моё тонкое, прочное и упругое детище, собранное вручную по технологии с применением композитных материалов, это просто шедевр по нынешним временам. Тут тебе и лобовое сопротивление чуть не вдвое меньше, нежели у современных конструкций, пусть даже и дюралевых. И большое удлинение, и высокая удельная нагрузка. Даже сам Поликарпов на со вздохом сожаления поминаемом И-185 до этих значений не дотянул… немного.

В общем, вычертил я самолёт, поскольку компоновку этой оригинальной конструкции помню прекрасно. В нём два мотора. Один установлен перед пилотской кабиной, второй позади. И два пропеллера: на носу и позади фюзеляжа. А хвост вывешен на таких же продольных балках, как и у нашего мотопланера или у фашистской «Рамы». И сел за расчёты, уточняя размеры частей и способы их соединения.

В оригинале, в модели, разработанной первоначальным конструктором машины Москалёвым, меня смущала короткая кабина, куда никак не входила ни рация, ни более-менее приличное оборудование. Да и для топлива места оставалось маловато в промежутке между двигателями. В крыльевые же баки его тоже входило мало — повторюсь, они у меня примерно вдвое тоньше и чуточку уже.

А ещё куда-то в нижнюю часть фюзеляжа следовало поместить «ногу» убирающегося шасси. Прятать колёса в крыльях совершенно не хотелось, потому что плоскости у меня для этого чересчур тонкие. Поэтому даже бензобаки в них помещаются весьма скромного объёма. Повторяюсь? Так это я нарочно, чтобы лучше запомнили главную мысль — про тонкие крылья.

Начался мучительный процесс выбора компромиссов. В первую очередь пришлось пожертвовать частью удлинения крыла, но не за счёт его укорочения а, увеличив ширину. «Благодаря» этому первыми «полетели» тяги управления элеронами, которые пришлось заново переизобретать. И так шаг за шагом, узел за узлом, я «вылепливал» самолётик заново, после каждой прорисовки проводя целый комплекс расчётов. Это без компьютера — на одной логарифмической линейке.

Чтобы не погрязнуть в технических деталях, сразу пожалуюсь на жизнь. Дело в том, что построить этажерки времён Первой Мировой вроде Ньюпора или Вуазена — это сравнительно несложно. Совсем другой коленкор создать боевую машину, пригодную к использованию в тысяча девятьсот сорок первом году. Тут требуется уйма вещей, специально изготавливаемых на десятках заводов. Если бы не наш комсомольский вожак, горячо взявшийся за дело снабжения «пионерского проекта», ничего бы у меня не вышло. Про такое говорят «загорелся» идеей. Тем более что сам он пилот-инструктор, то есть авиация для него — это серьёзно. Однако, на мой взгляд, он не столько вспыхнул энтузиазмом, сколько почуял перспективность идеи и принялся деловито «разрабатывать жилу». Задатки организатора в нём были большие, и ещё он умел убеждать. Этот парень легко устанавливал контакты с комсомольцами заводов ближайших городов — Одессы и Николаева. Наносил визиты и в Киев и в Харьков. Да где он только не побывал! И каждый раз удачно. Ведь в самолёте требуется куча самых разных штукенций, которых не видно непосвящённому взгляду, скользящему по гладкой обшивке и отмечающему изящество внешних форм крылатой машины.

Я со своей стороны старался не разочаровывать его и уже на первом варианте машины показал очень приличную для тридцать шестого года скорость. Нет, километров тридцать в час «придержал», чтобы время от времени радовать товарищей всё новыми, ещё более высокими достижениями. Потому что мне нужно было летать и совершенствовать аппарат. И еще объяснил, что никакого высшего пилотажа рекордный самолёт не может выдержать, потому что он для этого чересчур лёгок — не заложено в нём никакого запаса прочности. Сам же крутил бочки и петли над седой равниной моря, удалившись, как следует, от берега. Порождение моего замысла оказалось вполне приличным истребителем. Не вооруженным пока, но в продольных балках были оставлены достаточно просторные пазухи, и места крепления я приготовил для орудий весьма серьёзных.

Настал период доводки машины — устранение разных недостатков и неудобств. Это неизбежный период в жизни любого оружия — только опыт эксплуатации выявляет недодумки и заблуждения конструктора. А иногда и просчёты.

* * *

— Шурик, как полагаешь? Если взять задний винт в кольцо, как на мотопланере, получим мы добавку тяги? — подкатил ко мне с вопросом Саня Батаев.

— Прибавку к тяге получим, — согласился я мгновенно. — Но получим ли прибавку к скорости — неизвестно. Ведь лобовое сопротивление тоже возрастёт.

Дело в том, что никаких революционных решений применять в будущем истребителе я не собирался. Полагал позаниматься «зализыванием» фюзеляжа и ещё поработать с формой крыла — у меня зрела мысль о придании ему стреловидности, но балансировка планера при этом начинала нарушаться — нос слишком отползал назад, что создавало проблемы с продольной устойчивостью — машину тянуло вверх.

— А если оба двигателя заставить работать на один только задний винт? — не отставал назойливый комсорг.

— Тогда вообще ничего доброго не выйдет. Один из моторов, тот, что шибче разогнался, начнёт торопить второй, который, в свою очередь будет его тормозить. А попытаешься применить для решения такого конфликта хитрую механическую приспособу, так веса она получится большого и размера ужасного… и тут меня торкнуло:

— Слушай, — говорю, — если оба винта заставить крутиться на одном валу в разные стороны, да ещё сделать им изменяемый шаг, вот тут точно получится толк. Кольцо-то одно, а тяга более, чем двойная. Только тут тоже кинематика будет непростая. Редукторы, вал, подшипников куча. Сейчас прикину.

И я сел за чертежи. Механические передачи — это опять не моя специальность, но сами конструкции подобного рода мне в будущем встречались, поэтому устройство знаю. Ставили подобные пропеллеры на поршневых самолётах. Конечно, работа точная и материалы нужны такие, что и не знаю, существуют ли они нынче. Опять же, есть ли нынче станки, способные с этим справиться?

Но у меня имеется и своеобразный «зазор» — дальний от мотора конец оси я могу закрепить во всё том же вертикальном пере руля. Видел я подобное решение на одном из образцов какого-то авиасалона в девяностых. Там плоскость хвостового стабилизатора выполнена в виде тонкой пластины. То есть и устойчивость получается отличная, и сопротивление набегающему потоку у этой конструкции с гулькин нос. Словом, мысль замечательная, но весь планер опять «поплыл».

Ну да за его переделку я не брался даже на бумаге, пока Саня не привёз готовую трансмиссию, сделанную под мой замысел по эскизам — нашёл он КБ при заводе, где квалифицированные люди, как следует, просчитали шестерни, вал и передачи. А потом отыскал завод при этом самом КБ, где всё это смогли изготовить. Рассказывал, что сотрудники горкома очень помогли — вовремя подсказали руководящим товарищам, что лозунг «молодёжь — на самолёт» — не пустой звук, а должен быть наполнен достойным содержанием.

Разумеется, после этого от прежней конструкции москитного истребителя остались только двигатели. Внешне как бы и не много отличий, но каркас фюзеляжа понадобилось сваривать заново. Обводы почти не пострадали. Собственно в ней, в форме корпуса, и скрыта основная хитрость — два узких двигателя в носу и в задней части (которая далеко ещё не хвост) требуют меньшей ширины, чем пилотская кабина. В результате в их зоне и происходит сужение сечения, прикрытое обшивкой, что даёт возможность «вылепить» форму почти идеального обтекания. Такое же, как у морского судна с совершенными обводами.

Вал пропеллеров торчит горизонтально из верхнего окончания «кормового» сужения над задней кромкой крыла. Ну а остальное я уже описывал. Винты изменяемого шага — четырёхлопастные — взяты кольцо. Мне крупно повезло, что Саня сумел раздобыть остродефицитного в это время в стране листового дюраля, что расходуется преимущественно на постройку бомбардировщиков. Если бы не это — перетяжелил бы я своё детище. А так — уложился в тонну веса. Даже с запасом. Этот лист отлично пошел на обшивку корпуса, встав поверх каркаса из стального профиля, выполняющего и функцию моторамы. Вернее, он и стал двумя моторамами, между которыми оставлено пространство для кабины. Это пространство сразу образмерено в расчёте на двух пилотов на случай необходимости обучения курсантов. Хотя, на самом деле лётчик здесь будет один. «Лишнее» место потребуется для рации и навигационных приборов. Тут и бензобак можно будет разместить, и бомбовый отсек, если потребуется. Не всё вместе, а то, в чём возникнет нужда.

Ещё я подумывал о локаторе — их испытывали англичане в тридцать девятом году, так что есть надежда разжиться этим нужным для будущего перехватчика приспособлением в случае, если святые отцы сумеют связаться со своими зарубежными коллегами.

Когда попробовал машину в воздухе — не пожалел о проделанных трудах. Стала она, если выражаться языком автомобилистов, приёмистой. Отлично разгонялась и бодро набирала высоту. Вот теперь и начались доделочные работы. Вы не представляете себе, какие неожиданности порой вылезают, если начинаешь гонять аппарат в режиме постоянных полётов и лично заниматься её обслуживанием. Тридцать шестой год как корова языком слизнула. Она же «слизнула» и ресурс моих двигателей. Я хорошо их погонял. Настолько хорошо, что в каждом полёте опасался отказа по любому поводу.

Вообще — затруднения с авиационными моторами — это нескончаемая проблема предвоенных лет. Об этом много писалось. И я напишу — доведя самолёт до вполне пригодного к использованию состояния, я остался у разбитого корыта. До второго капремонта заездил движки, хотя им и первого-то не намного хватило.

Тот морской офицер, что по просьбе Шурочки принёс когда-то водолазный скафандр, узнав об этой беде, несказанно обрадовался и забрал двигатели себе. Сказал, что на маломерном судне они будут служить вполне хорошо. От отказа мотора корабли немедленно не тонут, в отличие от самолётов, вынужденных плюхаться где придётся. Хе-хе… я несколько раз дотягивал до посадочной полосы на одном движке.

Глава 7

Добывательная

Уже два года, как я почти не показываю носу никуда, кроме аэроклубовского аэродрома. Тут ко мне постепенно привыкли и перестали подкалывать, поскольку поведение малолетнего занудливого старичка скрыть мне ни в какую не удавалось. Народ приспособился к подобным «особенностям», начал окликать по отчеству — среди технического состава люди, в основном, с понятием. «Вычислили» родственную душу и «приговорили» — очередной помешанный на авиации пацанёнок. Но с головой. Хотя и стукнутый на своих придумках.

Тем не менее, чувство потери в этот период постоянно меня угнетало — следующий шанс обзавестись моторами выпадет мне нескоро, потому что новых «Рено» нынче за границей не купить — их аналоги (точнее — копии) весьма неуспешно осваивают в Воронеже, отчего закупки во Франции провести ну никак невозможно — в этой области ворочаются интересы руководителей из высоких кабинетов — начни мы с Саней шевелиться, запросто нарвёмся на какую-нибудь неприятную неожиданность.

Знаете, как обидно видеть перед собой ясный путь, и не сметь даже никуда двинуться, находясь на нём, чтобы не спугнуть, не повредить ненароком своему хитроумному замыслу. Впрочем, есть у меня, чем заняться в период вынужденного простоя — речь идёт о системе вооружения будущего самолёта. Ведь истребителю требуется пушка. Но раньше пушки необходим двигатель. Вот для того, чтобы своевременно разыграть задуманную комбинацию, я и принялся активно дружить с военными моряками. Нет, сами они авиационных двигателей не делают, но могут крепко мне помочь в реализации далеко идущих планов.

* * *

— Эй, юнга! Сгоняй-ка в баталерку за компрессией, — это дядя Веня, седоусый механик, посылает меня-недоросля в какую-то из береговых мастерских. Шутка юмора здесь такая.

Беру пустое ведро и с видом лихим и придурковатым рапортую: — Я сейчас, я мигом, — и мчусь по сходням вниз на землю, чтобы отправиться, куда послали. Моряки любят пользоваться своими специальными словами. Скажем — в баталерке работает баталер, а в каптёрке — каптёр. Но, и то и другое — просто кладовки, а оба этих человека — кладовщики. Зато не простые, а морские. Хотя тут, на хоздворе, всё расположено в наземных постройках. Даже судёнышко, на которое мы ставим двигатель, покоится на суше, укреплённое распорками, чтобы не упало. И эту конструкцию местные называют эллингом, хотя, на мой сухопутный взгляд — обычные леса. Ну, не совсем леса, но я бы не стал выпендриваться, применяя непонятное слово для столь примитивной конструкции.

Ещё есть у военных моряков один вид кладовок — подшкиперская. Меня тоже туда посылали. Ну я — простая душа — и подкатил к кладовщику с совершенно естественными словами: «Товарищ, — говорю, — подшкипер…». Ржал он долго, обозвал салабоном, но пару пустых вёдер выдал, вытирая слёзы смеха. Словом, морской лексикон — не моя стихия. Не понимаю я его, как и матушка-императрица Екатерина вторая.

Судёнышко, на которое мы ставим мотор, называют фелюгой, хотя размерами она вовсе даже не напоминает рыбацкую лодку — большое шибко и заметно сужается к килю. Длиной если и поменьше двадцати метров, то немного. На ней смонтирована водолазная станция. Одна беда — двигатель, сделанный ещё до Империалистической, стар и слаб, отчего в движении данное плавсредство медлительно до безобразия. Ну и процесс ремонта сердца корабля замучил уже экипаж, а особенно его механика. Дело в том, что водолазной станции энергия требуется и во время стоянок: крутить лебёдки, приводить в действие стрелы подъёмных кранов, нагнетать воздух.

У мотора, которым я поделился с водолазами, есть три достаточно неудобные для них свойства, справиться с которыми нам предстоит.

Во-первых, коленвал торчит из картера не внизу, а вверху — это так задумано авиаконструкторами, чтобы капот самолёта получился низким, давая лётчику хороший обзор. Во-вторых, воздушное охлаждение требует интенсивного обдува цилиндров, которое не так-то просто организовать в закрытом пространстве машинного отделения. Ну и, наконец, Рено — высокооборотный двигатель, и для передачи от него мощности на судовой винт необходим понижающий редуктор.

Словом, работы у нас много. Поэтому бестактность дяди Вени я спускаю без последствий — всё равно надо наведаться в наш ящик с причиндалами за шплинтовочной проволокой и торцевым ключом.

Редуктор мы сразу сделали не шестерёнчатый, а цепной, собственно, как и на моём самолёте. Это позволило заодно и момент вращения подать куда нужно, то есть вниз на вал винта. Сцепление пришлось устанавливать от трактора, раздатку мастрячить. Ну и проблему охлаждения решать комплексно — снижать степень сжатия в цилиндрах, ограничивать подачу смеси в цилиндры, надевать на них «рубашку» для циркуляции воды. Словом — дефорсировал я двигатель, отчего он заметно снизил обороты. Из былых двухсот с лишним лошадок осталось где-то под сотню.

Когда управились, побежала водолазная станция весело и бодро. У меня же наладились хорошие отношения с ЭПРОНовцами. Они нынче на слуху, можно сказать, в фокусе внимания советской общественности. Ну и комсомол не может оставаться в стороне от забот флота.

Только я так и не разобрался, военная это организация, или гражданская. То разговаривают друг с другом совсем по-человечески, то начинают по званиям обращаться. Ну да у нас в аэроклубе точно такие же непонятки. Главное же — моторами мужики довольны. И хотят ещё. Так мне сказал Лёша — старший брат Шурочки. Он здесь по технической части главный. На мой вкус я бы его назвал Главным Инженером организации. А только в местном исполнении данную должность и не выговоришь по-человечески — все части слова знакомые, а вместе — язык сломаешь.

Тем не менее у нас с ним образовался вполне ясно очерченный преступный сговор. Не то, чтобы криминальный, однако строки Грибоедова:

«Минуй нас пуще всех печалей

И барский гнев, и барская любовь»,

— нашли в наших сердцах общий отклик, когда он признался, что не согласовывал проводимых работ со своим руководством.

— Запретят ведь, пока не прогонят бумаги по всем инстанциям, а там осенние шторма… — сказал он поморщившись.

А я почуял в человеке родственную душу, ну и рассказал о том, что моторы-то, в принципе есть, только путь до этого принципа тернист и извилист.

* * *

— Итак, отрок, скажи, будь ласков, чем же способна церковь помочь тебе в твоих замыслах? — отец Николай смотрит на меня серьёзно, ни капельки не пытаясь смутить.

— Авиагоризонт и рация мне требуются. Лучше всего — американские, с самолёта «Аэрокобра», который где-то году в тридцать девятом пройдёт испытания в США.

— САСШ они нынче называются, — улыбнулся священник. — А почему именно с этого самолёта?

— Про авиагоризонт — так можно с любого, лишь бы компактный и полегче был. А вот рацию с «Аэрокобры» наши лётчики сильно одобряли в ту войну. И ещё я знаю что она сделана не одним ящиком, а несколькими относительно небольшими блоками — её удобно запихивать в разные небольшие пространства. А больших пространств в самолёте немного.

— Да уж, наслышан я о том, какой маленький аэроплан ты построил. Так, Мусенька говорит — он у тебя шустрый и такой вёрткий, что никому его не поймать. Хорошо, отпишу я про эту нужду людям знающим. И это всё?

— Не всё, конечно. Но только мне, скорее, совет нужен, и деньги на то, чтобы совету этому последовать.

— Ох, Александр! Ведь знаю я, что ты не отрок по опыту и знаниям, а всё путает меня молодость твоя. А ну, скажи, что у тебя с Муськой в будущем случится?

— Да ничего особенного, батюшка. Обычная семья.

Священнослужитель посмотрел на меня одобрительно:

— Это правильно, это благо. Так какой совет тебе потребен?

— Пушку мне нужно и снаряды к ней. Вернее, не всю пушку, а только стволы… две штуки. Но небольшие. Калибра тридцать семь миллиметров. А снаряды можно с отдачей гильз. И ещё капсюли.

— Зачем они — понятно. На самолёт поставишь. Но вот взять их мне неоткуда — не по моей части такая амуниция. Что же до совета — отчего же не дать. Есть в Одессе особое место — Привоз. Там, если хорошо поспрашивать, чего только не отыщется. Что же до денег, то про них речь зайдёт, когда станет понятно, сколько их потребуется.

* * *

Привоз, это название рынка. Рынка особенного — Одесского. Тут, кроме того, что встречается на обычных базарах, торгуют и вещами, доставленными со всех концов света моряками торгового флота. Одним словом, не сразу и сообразишь, чего здесь нет. Я выбрал подходящий день, оделся сообразно возрасту и поехал в Одессу. После дня сутолоки и толчеи голова моя раскалывалась от утомления, а несколько кусочков картона, специально положенных в карманы, чтобы изображать кошелёк, бесследно испарились — местные «специалисты» мгновенно меня «срисовали» и «обработали» так, что я даже ничего не заподозрил.

Но вот ни артиллерийских стволов, ни снарядов тут на прилавках выложено не было, а спрашивать я опасался. Словом, первый заход завершился ничем, а каким образом предпринять вторую попытку я что-то никак не мог сообразить.

— Ты дразнишься, да? — парень с похищенной из моего кармана прямоугольной картонной карточкой смотрит с угрозой во взоре — видимо его рассердило подобное проявление высокомерия со стороны незнакомца. — Таки я понял юмор.

— Да, — отвечаю. — Шутка юмора — вещь простая. Только я ведь неспроста эти обманки по карманам распихал, а в расчете на знакомство с человеком знающим толк в местных обстоятельствах. Да, вот беда! Не оценил я достигнутой вами степени совершенства в деле очистки карманов покупателей.

— Ну, ты сказанул! — парень не то, чтобы сдулся, однако во взоре его мелькнули признаки смены настроения. — Уважаешь, значит? — попытался он перевести с высокопарного на понятный.

— Пушку хочу купить, — ответил я прямо. — И боеприпас к ней. А их никто не предлагает.

Мой визави согнулся от хохота и невольно опёрся о стену, чтобы не упасть:

— Ты откуда взялся, такой весь из себя простой? — спросил он, вытирая слёзы смеха.

— Лётчик я. Мне сверху видно всё — ты так и знай, — для впечатления решил я процитировать строку из ещё не написанной песни. — Нет на Привозе пушек.

— Сопля ты зелёная, а не лётчик, — скривился незнакомец.

— Чем оскорблять незнакомого человека, товарищ, вы бы лучше предприняли шаги к тому, чтобы во всём удостовериться лично, не доверяя обманчивому внешнему впечатлению.

— Ты кончай так разговаривать, — мальчишка сразу разъярился и ударил меня в ухо. А у меня, оказывается, не только в голове память о будущем проснулась, но и рефлексы взрослого тела вступили в противоречие с силой и мышечной массой астеничного подростка. То есть среагировал я чересчур резко для столь безобидной ситуации. Нырок, прямой с левой, нокаут. Минуты через две мой несостоявшийся обидчик заморгал и открыл глаза.

— Ладно, можешь говорить, как тебе удобней, — примирительно протянул паренёк и опёрся на мою руку. — Захар

— Шурик, — я помог ему встать. — Завтра на рассвете подкатывай на Лонжерон и дуй прямо к морю. Полетаем, — завершил я программу первого знакомства.

* * *

Фигурку Захара я разглядел издалека. Он стоял на ровной площадке недалеко от кромки, до которой докатываются волны спокойного в эту пору моря, и махал мне рукой. Прилетел я за ним на мотопланере — мы с парнями его несколько раз переделывали, отрабатывая разные идеи, отчего он превратился в послушную руке опытного пилота игрушку… не стану долго о нём рассказывать, но кольцо вокруг винта было перфорировано сверху, отчего создавалась дополнительная подъёмная сила, превращающая что пробег после посадки, что разбег при взлёте в короткие отрезки метров по тридцать-сорок.

Эта неторопливая этажерка вид имела самый архаичный, напоминая творения зари авиации, зато показывала чудеса летучести и порхала в небе, словно мотылёк. Мы с Захаром от души полетали на ней, разглядывая сверху всё, что приходило к нам в головы. В общем — день удался. Юный карманник с Привоза так и сказал. Поэтому я, рассчитывая на помощь с его стороны, и рассказал о своей нужде — пушечных стволах и снарядах.

— Слушай, — ответил он мне, — Смит и Вессон тридцать восьмого калибра достать несложно. А вот про тридцать седьмой я ни разу не слышал.

— Так не пистоль мне нужен, а некоторые части от противотанковой пушки, — я показал на пальцах приблизительный размер.

— Ну, ты и придумал, — озадаченно почесал в затылке парень. Потом мечтательно закрыл глаза, думая о чём-то своём. — Ладно, давай в следующий четверг ещё полетаем. А я тем временем поговорю с уважаемыми людьми. Может и получится что-то.

* * *

Мужчина, с которым свёл меня Захар, показался мне по ухватке похожим на старшину-хозяйственника. Однако одет был во всё гражданское, а, по понятным причинам, имён мы с ним друг другу не называли, только торговались до последней возможности. Мне показалось, что этот человек возжелал за одно действие решить финансовые проблемы себя и всех своих потомков на бесконечную перспективу. Только сбив запрошенную поначалу цену раз в десять, я начал обсуждать технические детали.

И тут всплыло одно немаловажное обстоятельство:

— Так ты мне сразу отдашь гильзы, только снаряд из них достанешь и высыплешь порох, — повторил «старшина» мои слова. — А на что они мне сдались?

Тут я несколько завис, потому что полагал сдачу гильз обязательной процедурой после учебных стрельб. То есть, думал — снаряды спишут, как израсходованные в практических целях, и всё будет шито-крыто. Совсем непонятная история. Попросил показать.

Арсенал, куда привёл меня старшина, оказался в старой каменоломне. Чтобы добраться до него мы ломиком вскрыли кладку, сооруженную из ракушечника.

— Вот, с Гражданской приховано, — мой «гид» с трудом отлепил парусиновую обёртку от здоровенного продолговатого предмета, и при скудном свете карбидного фонаря взору моему предстала… митральеза. Пять расположенных револьверным образом стволов, сзади рукоятка. Покрыто это густой смазкой, окаменевшей от долгого хранения

— Противоминный калибр, только очень старое — орудие Гочкиса. Уж и не знаю, белые прятали, красные, или ещё какие — давно тут лежит, — «старшина» потеребил усы и озадаченно почесал в затылке, глядя на меня вопросительно.

Мне думалось, что в это время в войсках уже шла замена противотанковых тридцатисемимиллиметровок сорокапятками, отчего выведенные из употребления орудия просто отправляли на переплавку. Вот и надеялся, что кому-то, связанному с артиллерийским снабжением, пользуясь особенностями переходного периода, удастся выкрасть хотя бы стволы и снаряды. А тут тебе — залежи антиквариата, сделанного, возможно, ещё в прошлом веке!

Снаряды, вернее унитарные патроны артиллерийских выстрелов, тоже оказались не те. Короткие почти цилиндрические гильзы со слабо выраженной бутылочностью были двух видов: осколочная граната ударного действия и картечь, заключённая в стаканчики, которые раскрывались после вылета из ствола. Я забрал и те и другие — они мне идеально подходили. Главное — порох бездымный, а не чёрный… а то могло ведь и так «повезти». Относительно короткие стволы этих орудий меня вполне устраивали. Ну и самих «митральез» я взял все — их тут было четыре. Это целых двадцать стволов.

Снарядов тоже оказалось в достатке — это было важно для дальнейших планов. Отец Николай денег мне дал, так что хлопоты даром не пропали. И я принялся за самое главное — за созидание. По-существу, моё орудие представляло собой револьвер, из барабана которого носиком вперёд смотрели снаряды, а назад — пыжи, закрывающие массивную песчаную пробку. Порох размещался посерёдке и поджигался капсюлем через боковое отверстие. Жевело, которым воспламеняют охотничьи патроны с картонной гильзой, оказались подходящими.

При выстреле снаряд улетал вперёд, а песок назад, компенсируя отдачу. Гильз тоже нет, то есть нет нужды нагружать мой будущий самолётик ничем лишним. Недостаток подобной конструкции — всего восемь выстрелов в боекомплекте — один полный барабан.

Зато перезарядка идёт быстро — заменой всего барабана. И есть два подходящих боеприпаса — осколочный и картечь. Бронебойные, если потребуются… там увидим. Но пальба болванкой по самолёту представляется мне неэффективной. Понятно, что работы свои я вёл в укромной балке, с заросшими склонами. Дорога, проходившая по её дну, использовалась редко, так что звуки выстрелов не разносились слишком далеко. А помогали в этом исключительно пионеры — они крепко мне доверяли и отлично знали, какими средствами воздействуют а них отцы, узнав об устроенной пальбе. Но сами в «мероприятиях» участвовали охотно.

Основная возня была на стыке барабана и ствола — тут при выстреле прорывались газы и вспучивали макет продольной балки самолёта, в которой я предполагал расположить орудия. Так эту проблему мы решили тупо в лоб, сжимая стык внешним усилием от привода вращения барабана. Делать больше двух выстрелов в секунду никто не собирался.

* * *

Совершенствовали мы и технологию выклеивания нужных нам деталей — Саня Батаев обеспечил нас проволокой, которую мы чуть прокатывали между самодельными валками, создавая две узкие плоскости с противоположных сторон. Из такой с позволения сказать полосы нужные профили и выгибались ловчее, и сваривались такие поверхности лучше. Для силовых элементов настоящей полосы привёз, профилей стальных для каркаса. Из Киева доставили настоящий аппарат для точечной сварки — с ним дело пошло куда быстрее, чем с нашей самоделкой.

Мы научились из бакелитового композита уверенно формовать листовые детали сложной выпуклости, армированные тонкой металлической сеткой. Не выколачивать из металлического листа, а выклеивать на болванках. Из них создавалась несущая обшивка, позволившая сначала упростить и облегчить нервюры, а потом и набор корпуса значительно ослабить. Экспериментировали мы, разумеется, с мотопланером, создавая достаточно смелые его вариации. Но результат сразу примеряли к будущему истребителю.

Количество деревянных элементов в наших конструкциях устремлялось к нулю, а наработанная оснастка здорово ускорила процесс изготовления крылатых машин — вшестером (я с пятью пионерами) мы уверенно могли собрать планер совершенно новой машины примерно за месяц. Приобретённая сноровка очень пригодилась нам позднее.

* * *

Так в хлопотах шло время. Я заметно вырос и уже не выглядел мальчишкой — стал юношей. Наступило долгожданное и тревожное лето тридцать восьмого года. В Воронеже проходили испытания Москалёвского самолёта САМ-10. Так, собственно, было и «в прошлый раз», то есть ничего неожиданного жизнь мне не преподнесла. Более того, в этот период я надеялся решить проблему моторов для своего истребителя, для чего пригласил с собой брата Шурочки — военного моряка, работавшего на руководящей должности в водолазной организации.

Загвоздка была в трагической судьбе интересующего меня в авиадвигателя — это малоизвестный ММ-1, созданный в Москве на бывшем заводе «Икар» под руководством конструктора Бессонова. Об этой истории я читал когда-то в интернете, отчего знаю немного и не точно. Но, думаю, что движок этот появился, как половинка четырёхсотсильного М-5 (бывшего «Либерти»), которые года четыре тому назад сняли с производства. В варианте же, воплощённом москвичами, лишившись половины цилиндров, этот мотор стал однорядным шестицилиндровым, избавился от водяного охлаждения, впитав в себя большое количество давно отработанных за восемь лет серийного производства деталей — ведь моторов М-5 было сделано несколько тысяч и служили они на многих самолётах, по-прежнему остававшихся в эксплуатации. То есть прекращение выпуска этих двигателей не означало полного закрытия производства — для ремонта техники требовались запчасти.

Вообще-то ММ-1 можно с некоторой натяжкой считать первым по-настоящему отечественным авиадвигателем — он не был целиком содран с заграничного аналога. И прекрасно подходил для легкомоторных самолётов, во многом будучи сходным с теми самыми «Рено», которые я износил. Да вот только судьба этого двигателя печальна — как-то его так незаметно «затоптали», что даже следов почти не осталось. И даже конструктора Бессонова сумели репрессировать прям как только, так сразу. Хоть я в будущем и пытался найти следы этих событий в интернете, но запутался в противоречиях.

Загвоздка в том, что в этот период на одном из Воронежских заводов «сдирали» те самые «Рено», на которые во Франции приобрели документацию. Они, кстати, впоследствии таки и «не пошли», отчего двигателей подобного класса в стране как бы и не стало. То есть: делали-делали, и остались у разбитого корыта.

В настоящий же момент прямо тут на Воронежской земле демонстрировался яркий пример непокорности Бессонова и Москалёва воле Партии и Правительства — на отличном самолёте испытывался отличный мотор. Мотор — конкурент, зачёркивающий одним махом смысл расходования немалых средств на покупку лицензии и налаживание серийного выпуска так нужного стране двигателя для легкомоторных и спортивных самолётов.

Мы с Шурочкиным братом и обязательным в подобных случаях Саней Батаевым в Воронеж не поехали — о том, что испытания завершились блестяще, я и так знаю. Наша троица направила свои стопы в Москву, чтобы оформить заявку на эти самые моторы для оснащения ими судов ЭПРОНа. Дело в том, что отработав пару раз технологию установки их близких аналогов на плавсредствах и имея готовые проверенные решения, не так уж сложно разговаривать с технически грамотными людьми.

Подобрали редукторы, применив имеющиеся в производстве шестерни. Другие моменты согласовали. Для меня было важно, чтобы ММ-1 перестал позиционироваться, как конкурент Воронежскому Рено, но остался в номенклатуре выпускаемой продукции, пусть и в мизерных количествах. То есть — избежать грозного окрика сверху, после которого рассыпаются, словно карточные домики, результаты вдохновенного труда больших коллективов. По-существу — замаскировать авиадвигатель под силовую установку для маломерных судов.

Так вот! Парторганизация завода приняла близко к сердцу заботы флота, тем более, что её горячо поддержал собственный конструкторский коллектив, девять месяцев гонявший на стенде опытные образцы вылизывая их с тщанием настоящих производственников. С другой стороны — Саня Батаев вовремя проработал вопрос по комсомольской линии, от ЭПРОНа пришло толковое письмо, из штаба флота… — поездку мы готовили тщательно, хотя в успехе уверены не были.

Производственные подразделения в этой продукции тоже были заинтересованы, потому что их колбасило в связи с освоением новых «самых-самых» передовых и мощных моторов, в которых то и дело происходили спотыки и остановки на устранение выявленных недостатков, в течение которых образовывалось своеобразное «зависание» — остановка работ до выявления и принятия новых решений. А тут можно потихоньку обеспечивать работой переживающий очередную встряску трудовой коллектив — да, с цеховым руководством общался я. Спокойно так, по человечески потолковал за жизнь и с мастерами и с администрацией.

Главное, чтобы одновременно стало ясно, что это заводу одновременно и нужно, и возможно — какая же дирекция станет против такого возражать? Словом, пошел двигатель под наименованием «Комплект запчастей в сборе» — и дальше — цифробуквенное обозначение. Понятно, что такая комбинация могла работать только до тех пор, пока договаривающиеся стороны ничего не забыли. Собственно, мне и требовалось-то немного времени — до ожидаемых событий оставалось пережить тридцать девятый и сороковой годы. Хотя я надеялся за это время создать некоторый запас моторов для себя — от четырёх до восьми штук — это не так много.

За что я бился? Признаюсь сразу — вполне приличная, хотя и ничем не выдающаяся машина, массой двести тридцать пять кило и мощностью двести пятьдесят лошадиных сил. Но из результатов испытаний самолёта САМ-10 (с ней в качестве двигателя) стало понятно — это нормальная рабочая лошадка. Я не просил большего, потому что для моих целей хватало того, что уже есть.

Отдавал я себе отчёт и в том, что данные моторы… возможно… потребуют от меня того, что в наше время иногда называют наладкой — проверить работоспособность ремонтного комплекта в сборе заводчане могли запросто «забыть». Ну а куда деваться? налажу. Не в моём подвешенном положении капризничать или выделываться. Как говорят французы: «арбАйт унд Арбайт. И будет тебе Орднунг». Или не французы — путаю я языки заграничные.

В этот момент у меня остро щемило в груди от осознания того, что все необходимые составляющие моего замысла уже собрались. Дело только за мной.

Глава 8

Доделки-переделки

Средства на продолжение работ по пионерскому рекордному самолёту Саня уверенно выбил и обеспечил меня новенькими моторами ММ-1 — теперь их не надо было добывать в заграницах. Тут я и приступил к дальнейшим действиям. Прежде всего, конечно, долг. То есть — рекорд скорости. Так вот, на маршруте Одесса-Севастополь я показал среднее по всему пути значение в шестьсот два километра в час. Справедливости ради отмечу, что птичку свою я немного «придерживал», потому что иначе просто не хватило бы горючего на весь путь. Но и без того результат куда положено зарегистрировали и нашему комсомольскому вожаку, как организатору и вдохновителю, стали оказывать ещё более заметную поддержку в самых высоких кругах.

Меня это здорово забеспокоило — не нужно в таком деле лишнего внимания, особенно со стороны властей. Уже хотел было потолковать с Саней начистоту, но вмешался человеческий фактор. Шурочка, если кто не сообразил.

— Шурик! Ты ведь говорил, что твой склеенный из проволочек и тряпочек самолётик годится только для полёта по прямой, — с такими словами подкатила ко мне девушка как-то в утренний час, когда я готовился к проверке в воздухе нескольких особенно интересных режимов. Разумеется, я сразу насторожился и ответил обтекаемо:

— Знаешь, с тех пор, как были произнесены эти слова, в конструкцию планера вкрались существенные изменения.

— Вот и мне так подумалось, — мурлыкнула подруга, — когда братик рассказал, что за фигуры ты выписываешь над морем вне видимости с берега. Короче — дай полетать, — и улыбается так призывно и обещающе, что просто сердце тает. А ведь мне уже шестнадцать — на дворе тридцать девятый год.

Только нехорошо это, потому что моей Мусеньке нынче пятнадцать — она совсем взрослая стала и частенько заглядывает ко мне с узелком домашней снеди. То есть у нас с ней отношения развиваются неторопливо но, в целом, успешно. Однако и Шурочке отказать в столь естественном для лётчицы желании я в себе сил не нахожу. Словом — плющит меня. Особенно же плющит оттого, что как раз между Шурочкой и нашим комсоргом Саней Батаевым ну ни в какую не проскакивает та самая искра, что помню я из прошлого варианта уже не будущей, а самой настоящей теперешней жизни. Той, в которой эти ребята в этот период делали навстречу друг другу явные шаги… опять запутался в «тогда» и «теперь» — ох уж эти мне временные парадоксы! Но в прошлый раз они в этом году поженились.

Так не о парадоксах я, а о том, что краса наша писанная явно строит мне глазки. Не обращает внимания на малолетство предмета внимания — видать её женское чутьё расслышало в моей натуре не мальчика, но мужа. В общем — сомневается девушка и никак между нами двумя не сделает выбора. Я-то на неё не реагирую, хотя, похоже, нравлюсь ей шибче. Зато Саня, как ни вьётся вокруг объекта своих воздыханий, никак окончательного допуска не получает.

Такой вот клубочек у нас закручивается.

— Ладно, — отвечаю, — лети. Слушай инструктаж — есть у аппарата особенности…

* * *

Выпустил подругу в небо, а сам остался переживать за неё на земле — не получилось у меня сделать второго места для инструктора, потому что машина вообще очень маленькая и тесная. Ну и в управлении не слишком дружелюбная к пилоту. Не то, чтобы норовистая, но резкая при маневрах. У неё ведь рули, что вертикальные, что горизонтальные, расположены прямиком в воздушной струе от пропеллера, то есть можно в полёте развернуться, считай, вокруг центра тяжести планера и лететь хвостом вперёд. Хе-хе. Недолго, конечно, потому что все основания для устойчивого полёта при этом мгновенно исчезают и машина начинает вытворять такое… я, когда попробовал, так с четырёх тысяч сыпался почти до самой воды, пока вышел из положения.

Такой вот эффект получается при резком горизонтальном маневрировании — словно рука великана берёт самолёт за хвост и разворачивает. А направление движения во внешней системе координат при этом сохраняется.

Спросите про вертикальный маневр? То есть, если ручку резко взять на себя? Это получается жалкая потуга на «кобру Пугачёва» — нос задирается вверх, плоскости, встав поперёк потока, дают резкое торможение, от перегрузки теряешь сознание, выпуская ручку. Что последует за этим — ума не приложу. Я проверял только на небольших скоростях, прибавляя помаленьку разгона от попытки к попытке до тех пор, пока у меня не начало темнеть в глазах.

Думаю, могут и совсем крылья отвалиться. А если нет — у пилота сосуды полопаются.

Так к чему я это? А к тому, что аппарат у меня получился весьма опасный для лётчика. То есть он очень послушный, но при этом ни из какого положения в ровный полёт сам не возвращается. И никаким образом не страхует лётчика от неправильных действий — неограниченная свобода сочетается в этой машине с незамедлительным наступлением последствий любых неверных действий.

Вот это, и многое другое, я Шурочке и втолковал, прежде чем выпустить на «рекордной» машине. Потом волновался и переживал. Вообще-то она — очень хороший лётчик и не теряется в сложных ситуациях, но червячок тревоги шевелится в груди.

Ну, наконец, дождался — посадив «птичку», девушка выползла из неё на полусогнутых мокрая, как мышь, и с «мечтательным» выражением на прекрасном лице — Саня Батаев как раз вовремя подоспел — подхватил и унёс бедную на ручках, пока она не сомлела окончательно.

Откуда так вовремя взялся Саня? Я его подогнал и проинструктировал — мы с ним вообще-то в хороших отношениях… и не хочу я, чтобы из-за девушки между нами начали бегать кошки. Хорошей девушки, но не моей.

* * *

Кажется, не напрасно я сводничал — пошло развитие отношений у моих друзей. И обернулось это желанием Сани тоже полетать на рекордной птичке. Вообще-то, поскольку для воплощения этого замысла он потрудился, как никто другой — отказать ему, отличному лётчику, в подобном «капризе» я никак не мог.

Батаев мгновенно почувствовал в «рекордной» машине истребитель, после чего между нами состоялся тяжёлый разговор. О том, представлять ли машину на суд военных, или продолжать скрывать ото всех столь замечательный летательный аппарат, выставляя его как чисто рекордный образец.

Напомню — зная, сколь причудливыми путями шло предвоенное развитие авиации, я был уверен, что публичная огласка мой замысел погубит — обязательно найдётся начальник, который или запретит, или помешает. Мой же оппонент свято верил в мудрость Партии и был уверен в неизбежности самой активной поддержки нашего проекта со стороны военных.

Я его достаточно легко в этом разубедил, чётко указав «пунктики», на которых нас «завалят». Начал с чересчур тесной кабины и закончил «строгостью» в управлении. Потом изложил ему свой план «партизанской» войны, когда она начнётся. Но тут столкнулся с полным непониманием — комсорг полагал что боевые действия пойдут на чужой территории, где сделать заранее запасы хотя бы для нескольких боевых вылетов просто немыслимо.

Признаюсь, тут и у меня возникло чувство вины перед всем Советским народом. Ведь, пусть и небольшая, но вероятность принятия на вооружение нашего самолёта сохранялась… ну, не вполне нашего, а САМ-13 Москалёва. То есть, считай, того, с повторения которого я и начал.

Неудобно стало мне перед Александром Сергеевичем… или Сергеем Александровичем — в тех статьях из интернета, что попадались мне на глаза, имя и отчество постоянно переставляли местами. Надо было как-то дать ему знать, что схему его мы уже отмакетировали, и сообщить данные проверок. Хорошие, кстати, данные, обнадёживающие. Только вылезать из самоизоляции на всеобщее обозрение ох как не хотелось.

Вот тут судьба и преподнесла мне чудесный подарок. Один из пятерых моих пионеров — Макар Голыгин — совсем уже вырос, закончил школу и пришел советоваться, куда бы ему дальше отправиться учиться авиации. А я вспомнил, что тот самый Москалёв был, кроме всего прочего, директором Воронежского авиатехникума.

А первый прототип будущего истребителя — тянитолкай с винтами впереди и сзади, так и стоял у нас со снятыми моторами. Теперь, когда привезли ММ-1 взамен Рено, мы их быстренько вернули туда, и я Макарку на этой машине «обкатал». Он ведь и аэроклуб успел закончить и самодельным творчеством со мной позаниматься — очень серьёзный молодой человек. Думаю, найдёт возможность включиться в работу тамошнего КБ — вот и передаст мужикам из группы Москалёва наши находки. Собственно, по сравнению с «оригиналом» мы внесли совсем небольшие усовершенствования, исключительно из опыта эксплуатации, да в расчёте на установку пушечного вооружения. Всё это коснулось, в основном, тех самых балок, которые выходят назад из крыльев и держат хвост, да прибавили пару лопастей в пропеллеры — а то они имеют чересчур большой диаметр для столь маломерного самолётика, отчего шасси получается высоковатым. Мы сумели выиграть сразу сантиметров пятнадцать на радиусе.

* * *

По прошлому варианту развития событий Мусенька появилась в аэроклубе в сороковом году в возрасте шестнадцати лет. Я в тот период вздыхал по Шурочке. Наверное, поэтому и просмотрел свою судьбу. Так вот, нынче моя судьба стала учлётом на год раньше. И не почему-нибудь, а исключительно из-за меня. Приметила она, что мы с Шурочкой часто общаемся, вот и вскипела в девушке ревность.

А как же нам не общаться? Весь год мы упорно доводили до ума истребитель в варианте чистого «толкая». Мы, это ещё четыре не совсем выросших бывших пионера (теперь — комсомольцы) и Саня Батаев. Про нас с Шурочкой я уже помянул. А Мусенька, начиная с некоторого случайного события на Пасху, считает меня своим будущим супругом, отчего сначала избегала встреч, а потом наоборот — начала чаще, чем в силу естественных причин, мелькать перед глазами. Это, как я понимаю, таким образом проявился у неё процесс созревания.

А потом, подержавшись за ручку управления мотопланера, возомнила себя великим авиатором и легко и непринуждённо поступила в учлёты, сдав, естественно, экзамены и пройдя медкомиссию. Одним словом, ускоренными темпами влилась в нашу команду.

* * *

Такой примерно расклад сложился на тридцать девятый год. Ещё я ждал поступления из-за границы рации и авиагоризонта, полагая, что с их установкой разработку самолёта завершу и приступлю к тренировкам по его боевому применению. Увы — всё оказалось не так. Вообще этот период сложился для меня удивительно напряжённым. Я, гонимый неспокойной своей совестью, сочинял большое письмо товарищу Сталину. Писал, переписывал, исправлял, дополнял и вычёркивал.

Дело в том, что на старости лет мне удалось причаститься… или припасть… или как-то иначе выразиться, но довелось крепко поковыряться в интернете. Понятно, что историю развития отечественной авиации я просеял через мелкое ситечко собственного немалого опыта самым тщательным образом, отчего сделался нигилистом и карбонарием. То есть — бунтовщиком и скептиком. В общем, открывшаяся моему взору картинка оказалась столь неприятной для былой гордости за Советскую авиацию, что уступила в душе всё возможное место преклонению перед мужеством людей, сумевших, несмотря на совершенно негодные выходки руководства, добиваться побед там, где лица начальствующие подложили им неимоверную свинью.

Надеюсь, я понятно выразился? Словом, до меня дошло, что побеждают не лучшие идеи, а способность убеждать в том, что они действительно лучшие. Ну а потом упорным трудом или обманным путём добиваться реализации даже самых «сереньких» — так называемых взвешенных решений — просто ставить их на серию и убеждать всех, что так и должно быть. Надо было только не забывать непрерывно кричать о гениальности реализованного замысла и напрягать многотысячные коллективы рвать жилы воплощая в жизнь «решения партии».

Это я сообразил, когда ползая по сети смог охватить всю картину проведённых разработок. Вы не поверите — у меня просто «в зобу дыханье спёрло» от осознания того, чтобы мы творили в небе войны, когда бы этот… ну… Верховный выбрал бы действительно то, что нужно, а не дожидался, пока заработанный жизнями людей опыт приведёт к закономерному результату.

Теперь представьте мои терзания, когда до меня дошло, что при некотором упорстве и изворотливости можно сделать истребитель, способный на начальном периоде боевых действий решить одну-единственную задачу — задачу уничтожения в воздухе истребителей противника. И сделать это можно своими силами, не пытаясь перехватить инициативу у других конструкторских коллективов, то есть не тратя сил ни на конкуренцию, ни на подковёрную борьбу, ни на попытки доказать то, что сам я знаю наверняка, но обязательно будет подвергнуто самой жёсткой критике или скомпрометировано выражениями сомнений лицами, облечёнными доверием или властью — ведь для них этот вид деятельности — основа выживания на властной пирамидке.

Так уж вышло, что на самые разные способы решения технических вопросов административными методами я в своё время насмотрелся вдоволь. Одна беда — в бою подобные решения не работают.

Ну вот, ругнулся, и полегчало на душе. Так и с письмом — ругался я в нём со страшной силой. Мне представлялось в корне неверной переделка в пикировщик Пе-2 неплохого двухмоторного истребителя. Он же так разгонялся на пикировании, что его приходилось начинать «выводить» на большой высоте, отчего точность бомбометания получалась так себе. То есть — проигрывало основное назначение машины — мастера точечных ударов из этого самолёта не получалось. Или судьба самолёта «Иванов» — Су-2. Нормальный ближний бомбардировщик сняли с производства потому, что применять его без поддержки истребителей было никак нельзя. Что в полной мере относится и к Юнкерсу восемьдесят седьмому, от использования которого немцы отказались, едва наши истребители завоевали небо. И вообще, без прикрытия с воздуха истребители врага сбивали любые бомберы. И даже штурмовики. Это не вопрос качества машины, а предмет скрупулёзной организации боевой работы.

И вот при наличии вполне приличного пикировщика Ар-2 вдруг принимается решение о замене его на Пе-2, потому что тот скорее летает, что позволяет ему в ряде случаев убегать от мессеров, но вредит точности бомбометания. Хотя в войну близкие к Пешке по бомбовой нагрузке Сушки несли несколько меньшие боевые потери и почти не несли небоевых, составлявших каждую третью потерю пикировщиков — факт настолько аккуратно замалчиваемый, что просто оторопь берёт. Дело в том, что взлёты и посадки столь скоростной машины требовали высокого мастерства от лётчиков. А аэродромы у нас были исключительно грунтовые.

Вот и открывал я товарищу Сталину глаза на подобного рода обстоятельства, пытаясь излагать свои аргументы убедительно. Про ТИС — одномоторный истребитель Поликарпова, внешне похожий на МИГ, вооруженный тридцатисемимиллиметровой пушкой и способный вывести из строя танк периода начала войны. Вот самолёт, который может действовать без сопровождения, поскольку и сам сумеет крепко огорчить мессера. И про также Поликарповский ИТП — тоже истребитель, но двухмоторный. И тоже с тридцатисемимиллиметровками — это уже на замену Пешке. Оба эти самолёта могут и бомбы нести и даже бросать их с пикирования. Да, бомбы небольшие и немного их — главное оружие этих машин — артиллерия.

Писал я свой обзор с анализом и прогнозами, сомневался, зачёркивал, исправлял, откладывал… а потом куда-то задевались мои черновики. Так и не вспомнил, куда засунул, потому что было у меня безумно много дел со своим собственным москитным истребителем.

* * *

Началось с того, что заднему мотору не хватало воздуха для охлаждения — он находился в тени фюзеляжа в его сужающейся части в зоне, откуда «сосал» пропеллер. При коротких полётах это было не слишком заметно, но стоило чуть задержаться в воздухе, как ситуация становилась критической. Тратить мощность на обеспечение работы вентилятора не хотелось, да и тесно было в маленьком до предела зауженном корпусе для того, чтобы заталкивать туда ещё и приводы с крыльчатками.

Вот тут я и сообразил что, по закону Бернулли и в силу угла атаки нижней стороны несущей плоскости, под крылом создаётся область повышенного давления. Давления того самого воздуха, которого так не хватает для охлаждения мотора. Значит нужно переделывать нашу птичку в верхнеплан, чтобы естественно возникающий напор гнал воздух из-под крыла к цилиндрам. Причём — по раскладке масс было видно, что голову лётчика необходимо пропихивать сквозь центроплан, что никак не получается из-за многих силовых элементов, расположенных в нём.

Отодвинув центроплан назад, неизбежно сталкиваешься с необходимостью повернуть крылья вперёд, чтобы обеспечить центровку — и выходит из этого обратная стреловидность. Кроме того, для того, чтобы образовавшееся под крылом давление гнало воздух к фюзеляжу, к жалюзи задних воздухозаборников, концы плоскостей нужно загнуть вниз. От этого возникает поперечная неустойчивость машины в воздухе и растёт вероятность чиркнуть крылом по шарику при посадке.

С обеими проблемами я решил бороться организационно: самые окончания плоскостей загнул вниз и «обул» в стальные полозья — пускай чиркают. Более того, пускай всегда чиркают, сообщая самолёту поперечную устойчивость на земле. Этот приём конструктор Бартини использовал в самолётах Сталь-4 и Сталь-6. Хотя, цифры могу путать, но помню, что номера моделей чётные. И, да, Бартини крыльев вниз не загибал — просто вывесил на них длинные обтекаемой формы костыли. Для меня тут важен принцип.

Я даже пошел дальше и рассчитал вариант с посадкой при не вышедшем шасси — оказалось, что можно садиться и так, повисая на концах опирающихся о грунт крыльев. Знаете, сразу стало легче, потому что передняя выпускаемая стойка шасси постоянно конфликтовала с валом, передающим движение от переднего двигателя на заднерасположенный винт.

Задняя опора шасси — вертикальная плоскость хвостового стабилизатора в части, обращённой вниз от поверхности горизонтальной плоскости, тоже имеет подпружиненный полоз внизу — то есть я получил машину с неубираемым, не сопротивляющимся встречному потоку шасси, совершенно непригодным к использованию на аэродромах с твёрдым покрытием. Тем не менее, взлетать с бетонки я не собирался, зато испытал огромное облегчение в части насыщенности планера подвижной механикой. Нам, знаете ли, одной трансмиссии по самые ноздри хватает. Хотя, с моторами ММ-1 этот элемент стал проще и легче. Дело в том, что движки Бессонова одинаково хорошо работают картером хоть кверху, хоть книзу. Поэтому передний двигатель стоит вверх цилиндрами и выставляет свой вал внизу назад. Вот на него и насажена труба собственно вала, передающая вращение в хвост.

Редуктор же на заднем моторе меняет направление вращения, передаваемого на пропеллер — и раскладка получается удачной. В этом месте вообще всё сложно, потому что нужно еще обеспечить изменение шага двух соосных винтов, причем изменение углов поворота мне требуется большое — от случая постановки плоскостей пропеллера параллельно потоку (зафлюгерить), до некоторого обратного поворота — хочу тормозить при пробеге, чтобы машина могла садиться на не слишком длинную полосу.

Пушки разместились в продольных балках, сплюснутых спереди до толщины крыла, посредине вмещающих барабаны для восьми тридцатисемимиллиметровых выстрелов, а в задней части сжатых с боков до ширины трубы-ствола, через которую вылетает при стрельбе песок.

С кабиной дела тоже обстоят совершенно не по-человечески. Она очень узкая — только-только входят плечи. Из этой тесноты вылезать вверх ужасно неловко. Поэтому в бортах ниже остекления сделаны дверки-лазы. Зато сверху голова лётчика возвышается над крылом, прикрытая каплевидным фонарём — обзор во все стороны вполне приличный.

Если кто не понял, от себя добавлю — вид у машины совершенно футуристический. Такая и в начале двадцать первого века выглядела бы бредово. В отношении же её качеств… тут в наших интересах очень сильно сработал эффект масштабирования. Многие знают — то, что прекрасно действует на маленьких моделях, перестаёт быть возможным для крупных изделий того же назначения. У нас очень маленький самолёт. Размах крыльев всего шесть метров. Длина — чуть больше пяти. Композитные технологии с выклеиванием на стальном каркасе любых деталей полностью развязали нам руки в части форм и сопряжения поверхностей, несущая обшивка (а мы научились формировать и её на стальной сетке) ослабила требования к набору фюзеляжа и крыльев. В общем, моторы составляют в аккурат половину веса всей «птички», а сам он не дотягивает и до тонны.

Сколько технических задачек пришлось решить на пути реализации этой затеи — длинный получился бы рассказ и очень насыщенный скучными подробностями. Потом было очень много полётов, режимов, уточнений и переделок. Добавлю, пожалуй, что от кольцевого туннеля вокруг винтов мы отказались быстро — уже при скоростях около четырёхсот километров в час он тормозил сильнее, чем давал прибавки к тяге. И с ростом скорости этот процесс нарастал. Зато я выклеил саблевидные лопасти винтов, что заметно улучшило эффективность пропеллеров.

Машина получилась норовистая но, применю автомобильный термин, приёмистая. Ускорение на разгоне давала почти четыре десятых «Же», карабкалась вверх, не теряя скорости, с носом, задранным под углом двадцать с лишним градусов, а уж какие фокусы на ней можно было вытворять…! ни на секунду не расслабляясь.

Вообще-то я создавал машину для маневренного воздушного боя, а не прогулочную таратайку.

Упомяну про стрельбы — мы их провели очень много, как по конусам, таскаемым мотопланером, так и по сброшенным им парашютикам. Расстреливали поплавки в море и наземные мишени. Бумажные монгольфьерчики со свечкой внутри сбивали и в свободном полёте и в падении после попадания. Понимаете, упреждения всякие и рассеяния — бич для воздушного стрелка. Я и сам тренировался, и ребят своих приучал к поражению цели с минимальной дистанции навскидку. А это даётся практикой. И несть числа тараненным при неудачных «подходах» парашютикам. К счастью, с нашей стороны обошлось без жертв.

Глава 9

Последний рывок

Сороковой год прошел относительно спокойно. Не могу сообразить, когда и как я проговорился, но все вокруг вели себя так, как будто целиком и полностью разделяли мои планы. Только в несколько расширенной интерпретации. Например, Саня привёз из Киева сразу два сварочных аппарата и опытного сварщика, прибывшего по комсомольской путёвке. Этот уже не комсомольского возраста серьёзный мужчина обучил и меня и «пионеров» делать прочные швы в достаточно сложных местах.

Откуда-то появилось сразу огромное количество мелкофасонного проката, после чего бакелит перестал применяться в наборе нашей машины — сталь, и только сталь сделалась основой скелета истребителя. Прибавка в весе вышла небольшая, зато прочностные характеристики сразу подскочили по всем параметрам. Обшивка же из композитных, листов, выклеенных на болванках, нас вполне устраивала — где то она брала на себя часть нагрузки, где-то равномерно распределяла её по каркасу.

Только вот, неожиданно оказалось, что мы сразу строим целый десяток самолётов, вместо одного единственного. Я числился руководителем молодёжного кружка авиастроителей при аэроклубе, а помощники мои были оформлены в нём инструкторами — они много чего нахватались от меня. Могли и чертёж оформить, и несложные расчёты провести — мы ведь постоянно общались за решением самых разных технических задач, а секретов я от них не держал. Зарплаты у нас были скромные, но на жизнь хватало. У меня запросы невелики, а крестьянские дети, приносящие домой заработок — люди уважаемые.

Признаюсь, привлекать к нашим трудам следующее подрастающее поколение я не торопился — судя по всему, к нужному моменту подготовиться получается уверенно, а расширять круг посвящённых ни к чему. Вот только не нравилось мне, что Мусенька явно намерена войти в состав боевой группы пилотов. Не нравится мне, когда женщины рискуют жизнью на войне. Разумеется, решать проблему следовало кардинально — сделать ей счастливой мамой и… она же с ребёнком попадёт под оккупацию, что значительно хуже, на мой взгляд. Особенно при её решительном характере. Причём, под оккупацию румынскую… охохонюшки! Вздохнул, и смирился с неизбежным. В конце концов не все погибают, может быть ей повезёт?

Кроме меня, Сани, Шурочки и Мусеньки облётывались в новых истребителях и наши «пионеры» — я им обещал полёты ещё когда совсем мальчишками увлекал авиацией. Обучение в аэроклубе они тоже прошли, поэтому пришлось скрипя зубами смирить сердце и заниматься их обучением — я оказался под катком ранее взятых на себя обязательств, а материальные возможности в виде наличия материалов, моторов и предоставляемого в наше распоряжение горючего — просто не давали ни малейшей возможности увильнуть от «сверхплановой» работы.

Разумеется, поняв, что и моим товарищам, возможно, придётся драться в небе войны, начал серьёзные занятия по тактике маневренного боя — собственного опыта мне было не занимать, да и немало роликов о знаменитых схватках, просмотренных в своё время благодаря интернету, кое-что добавили к знаниям. Вражескую технику я себе представлял отчетливо, поэтому вырезал деревянные модели, раскрасил, как полагается и начал тренировки по «узнаванию» их с разных расстояний и ракурсов.

В полётах мы тренировали всевозможные фокусы, вроде широко известной Покрышкинской «кадушки», отрабатывали маневрирование при встрече на произвольных ракурсах и высотах. Огромное внимание уделяли использованию преимуществ наших самолётов над любыми другими — мы были маневренней во всех отношениях. Вертлявей, скороподъёмней и не теряли управляемости, пока винты обдували хвост — то есть даже на самых малых скоростях, даже беспорядочно падая — могли направить нос туда, куда нужно.

Почему-то в этот период я испытывал огромный внутренний подъём. У меня получилось всё, что задумал. И продолжало получаться — отец Николай «подогнал» аппаратуру «из-за бугра». Радиополукомпас в машину никак не лез, зато рации и авиагоризонт подошли прекрасно, встав на оставленные для них места. Всего этого добра оказалось достаточно для всех строящихся самолётов и даже осталось немного для… позднее помяну, а то сейчас не к слову.

Отрабатывали мы и такие элементы, как взлёт и посадка. Особенно нас волновали длины разбега и пробега. При старте раскручивали двигатель, зафлюгерив винт — он при этом просто перемешивал воздух, не создавая тяги. А потом ставили шаг на «передний ход», и машина срывалась, как пришпоренная, вжимая пилота в спинку кресла. Тут нужно было внимательно удерживать аппарат горизонтально, пока наберётся скорость отрыва. Потом — сработать обоими элеронами, выполняющими функцию закрылков, чтобы оторваться от грунта. Словом, взлёт получался энергичным.

При посадке подобных удобств не было — всё делалось по классике, причём точность касания одновременно всеми тремя точками требовалась ювелирная. Только торможение винтом немного сокращало пробег. Однако, в целом, вполне прилично выходило. Не хуже, чем у серийных истребителей.

Изменений в конструкцию самолёта больше не вносили, кроме нескольких мелких уточнений, необходимость в которых выявилась в процессе энергичных эволюций. То есть творческая компонента в нашей деятельности более не присутствовала. И это вызвало своеобразную ломку, особенно в рядах «пионеров» — многократное повторение одних и тех же производственных операций — не то, к чему они привыкли.

А одна «задачка» у меня для разминки была. Поскольку намечалось что-то вроде эскадрильи — объёмы снабжения её ожидались вполне приличными. То есть на крестьянских телегах даже горючего не привезёшь. Или потребуется небольшой обоз. Но лучше, конечно, самолёт — ему не нужны дороги. Самолёт с вертикальной посадкой мне совершенно не по зубам, но вот приспособить его к работе с короткой полосы было бы замечательно.

Вообще-то, бипланы этой эпохи по данному параметру просто вне конкуренции — их наследник знаменитый Ан-2 это наглядно продемонстрировал. А только мне хочется ещё сильнее снизить посадочную скорость и уменьшить нужное для взлёта и посадки пространство. Как? Как создать дополнительную подъёмную силу, когда слаб набегающий поток?

Есть такое явление — эффект Бернулли. Подмечено, что давление газа тем ниже, чем выше его скорость. Как это работает для самолётного крыла — знают все. Выпуклая верхняя поверхность создает потоку, вынужденному её огибать, более длинный путь, отчего скорость воздуха над крылом заметно выше, чем внизу. Зато давление выше именно внизу — оно и поддерживает крыло. Нет, не только за счёт этого создаётся подъёмная сила, но вклад данной компоненты следует признать заметным.

Теперь представим себе поток воздуха из под воздушного винта, заключённый в трубу. Понятно, что снаружи на такой тоннель давит воздух, пытаясь сжать его. А теперь мысленно откинем верхнюю часть, давая воздуху возможность уходить туда свободно, и получим добавку к подъёмной силе от оставшегося снизу жёлоба.

Когда я поделился замыслом со своими воспитанниками, те активно забегали, принялись за расчеты и рисование разных немыслимых конструкций. То есть перешли в нормальное душевное состояние. Мне, если по правде, более было не до этой затеи, потому что всплыла ещё одна проблема. Проблема перегрузок.

Наш истребитель можно было отнести к классу авиеток из-за его весьма скромных размеров. В тоже время пятьсот лошадок разгоняли эту ничтожную массу до весьма значительных скоростей. А резкие эволюции создавали значительные поперечные ускорения. Разумеется, мы строили маневры так, чтобы нагрузки были направлены вниз, в сторону брюха аппарата — так пилоту их легче переносить. Кровь при этом отливала от головы, вызывая сужение поля зрения, способное перейти в полную отключку.

Ладно при тренировках, где ещё можно за этим хоть как-то следить! А в бою? Ну и ещё — без активного управления наша машина практически неспособна держаться в воздухе — она абсолютно не страхует пилота ни от одной оплошности и склонна к заваливанию набок, если её от этого не удерживать. Мы ведь летим, непрерывно покачивая крыльями и слегка «кивая» на ходу, потому что должны всё время контролировать полёт.

Вообще-то противоперегрузочный костюм, это просто надувные штаны. Их задача — поддерживать в нижней части тела давление, компенсирующее отток крови от мозга. Но это только при воздействии положительной перегрузки. То есть, без автоматики, решающей эту непростую задачу, никак не обойтись. Признаюсь, я не сразу решился взяться за работу, которая под силу разве что целому КБ, но, подумав, всё-таки осмелился попробовать.

* * *

— Двойные штаны из прорезиненной ткани! — пожилой закройщик смотрит на меня удивлённо. — Помню, давным-давно, когда я был моложе и выше ростом, мой папа шил макинтоши. Ви знаете, что такое макинтощ? Настоящий макинотщ? Нет, юноша. Даже представления не имеете… — я устраиваюсь поудобнее, чтобы ничем не огорчить еврея-закройщика, решившего обстоятельно поговорить.

Меня не один раз уже послали… по другому адресу, едва поняли, чего я от них добиваюсь. В одном ателье сказали, что не знают такой модели, в другом, что не имеют возможности найти подходящей ткани. Были и другие варианты, но в финале меня спроваживали, иногда, напоив чаем, иногда откровенно посочувствовав. Несколько раз выразили даже соболезнование лётчику, у которого в полёте кружится голова.

Вот и сейчас, слушая журчание речи собеседника, я приготовился к долгому бесплодному разговору.

— Так ви собираетесь носит надувные брюки? — слышу я слова человека, рассмотревшего мой эскиз. — Не простые, а такие, которые можно надувать и сдувать. Очень, очень оригинально. Никогда не слышал ни о чём подобном. Но, мне кажется, эта мода имеет хороший шанс на успех. Ага, двойные швы нужно проклеить резиновым клеем — это прекрасно. А почему ви не не хочете надувать их сильнее? Они же тогда произведут значительно более сильное впечатление на девушку?

— Что, ви и своей девушке хочете заказать такие же штаны? А может быть, сошьём ей надувное платье?

— Как это обжать ноги и попу? Отогнать из них кровь? Чтобы голова лучше работала?

— Так молодой человек лётчик? И его девушка тоже лётчик? И правда-таки сильно давит, когда нужно быстро повернуть? Да-да. Бедной Крисе тоже доктор сказал забинтовывать ноги эластичным бинтом, когда они у неё опухают, но он не предупредил, что от этого она станет быстрее думать. Знаете, юноша, я посоветуюсь с Крисей и попытаюсь сшить ей такие брюки — думаю, она будет рада. Заходите недели через две. А то я боюсь вас обнадёживать понапрасну.

— Чего я боюсь? Швов, конечно. Ви представляете себе, как они могут беспокоить, если прижаты к телу? Ах, ну что ви можете себе представлять, когда молоды и здоровы!

* * *

Через две недели этот закройщик «перевесил» мой заказ, ещё на целый месяц дальше. Я уже думал, что у него совсем ничего не получится, как вдруг, зайдя к нему в третий раз, увидел его сидящим на большом, с полметра диаметром, мяче, от которого к поясу тянулся шланг. На дополнительные мысли наводил велосипедный насос, прислонённый к дверному косяку.

— Знаете, молодой человек. Я не стану делать на вас большой гешефт. Ви мне помогли, а я помогу вам. Давайте снимать мерки.

— Нет, не вылечивает. И доктор сказал, что это не может помочь. Но очень облегчат жизнь. Ведь старому мастеру нужно трудиться, чтобы кормить семью, а как можно думать о работе, когда движения доставляют боль.

— Зачем мяч? А ви пробовали ходить в надутых штанах?

— Зато очень облегчается нагрузка на сосуды, когда садишься.

Вот так я и получил сразу и противоперегрузочный костюм, и автоматику к нему. Ведь конструкции с акселерометром, вертевшиеся у меня в голове, по простоте и надёжности не шли ни в какое сравнение с простым воздушным мешком, придуманным старым закройщиком. Оставалось разместить мягкий резервуар под фанерной пластиной, на которую укладывался парашют, и подобрать жесткость пружин, индивидуальную, зависящую от веса пилота.

Не стану утверждать, что всё сделал правильно, но прибавку в переносимости перегрузок все оценили где-то в полтора «Же». Да, стесняли «штанишки». Их надевание и снимание стали ритуалом достаточно напрягающим стыдливость наших дам потому что ничего кроме трико поддевать под это сооружение было категорически нельзя, а оставаться в прорезиненной ткани дольше, чем необходимо, никто не хотел. Я успокаивал девушек, заявляя, что ножки столь совершенных форм показать совершенно не стыдно — ведь циркачки нарочно делают это, заслуживая самое искренне одобрение… привыкли, успокоились… фигурять в воздухе в этой амуниции действительно было легче.

* * *

Воздушный грузовик мои ребятки построили не менее странный, чем перед этим истребитель. К оригинальному во многих отношениях крылу они подвесили прямоугольный продолговатый короб с прочным днищем и ажурными стенами, обтянутыми тканью. Хвост — горизонтальная плоскость с шайбами рулей на концах. Собственно крыло имело полукольцевые прогибы вниз, перед которыми крутились пропеллеры. Оба их крутил мотор, расположенный в фюзеляже под потолком грузового отсека, через валы, расходящиеся в разные стороны.

Редукторы, поворачивающие ось вращения, крепились к горизонтальной перемычке, скрепляющей направленную вниз дугу профиля крыла. Крыла толстопрофильного.

Воздух прогонялся винтами через эти желоба со скоростью, значительно большей, чем скорость набегающего потока. В принципе, чем медленнее двигался наш экипаж, тем большая часть энергии двигателя уходила на создание подъёмной силы. Это потому, что скорость потока снаружи была намного меньше, чем внутри. Но и при полёте прибавка от эффекта Бернулли оставалась приличной — хватало довольно скромной площади крыльев.

Этот сундук взлетал разогнавшись метров на шестидесяти, вёз тонну и быстрее ста тридцати километров в час двигаться не желал. В экономичном режиме получалось сто. Шасси он имел простейшее — автомобильные колёса. Двигатель, всё тот же ММ-1 мощностью двести пятьдесят лошадиных сил пришлось положить набок. Так он ничего так, нормально работал и в положении лёжа. Потом один из ребят попросил машину на время для домашних дел — сена привезти с пойменных лугов, что на островах. Другой — корову доставить куме брата из-под Николаева сюда, на Одессчину. Третий на Днестр смотался за рыбой — у него там кум матери в артели.

Лёха забегал, тот, что из ЭПРОНа. Насос нужно было по-быстрому перебросить взамен сломанного. Одним словом, не успели мои питомцы управиться — пошла техника нарасхват. Я прикинул для себя, что на ней от нас до Москвы вполне можно за пару ночей добраться с днёвкой где-нибудь на краю поля под маскировочной сеткой. Это, если на военное время прикидывать. Хотя, над своей территорией можно и светлого времени прихватить. Ну что же, годный транспорт.

А тут как раз начальник аэроклуба заглянул, дал понять, что хорошо бы ещё один экземпляр сделать. Ответственный товарищ из управления интересовался. Неудобно отказывать.

Глава 10

Началось

Двадцать первое июня тысяча девятьсот сорок первого года. Я сижу под деревцем на краю развалистой балки с заросшими чахлым южным леском склонами. Жду Саню, Шурочку и Мусю. Пионеры мои — все четверо — должны уже собраться, но не здесь, а на подворье Захара — карманника с Привоза. У них там из сарая лаз ведёт в старые каменоломни. Вот туда мы и перевезли недостроенные самолёты, моторы, материалы и шаблоны. А заодно и все технологическое оборудование для защиты органов дыхания при работе с бакелитовым лаком и приспособления для выдержки деталей при высокой температуре, чтобы те хорошенько полимеризовались. Сварочные аппараты и прочая, прочая, прочая.

Это наша «вторая волна». Не успевали мы подготовить к сроку восемь машин — по штуке на брата. Завтра на рассвете ребята вскроют оставленный для них пакет и будут знать, что делать. У них в запасе не меньше двух месяцев, чтобы как следует завершить постройку ещё четырёх боевых машин. Есть и пушки, и боеприпасы и даже горючесмазочные материалы. Вообще-то они, эти парни, пока ещё недостаточно взрослые, чтобы воевать — Мусенькины ровестники. По семнадцать лет им сейчас. Но меня по привычке слушаются, не то, что эта заноза. Ну и летает она лучше — поэтому в первой волне.

Сами же мы будем взлетать и садиться с дороги, что проходит по дну балки — есть там прямой участок метров трехсот длиной. Главное, никому и в голову не может прийти, что в столь неподходящем месте расположена полоса аэродрома. Да, у нас всё на грани фола, всё не по правилам, не как у людей.

* * *

— Значит так, ребятки. Машины мы подготовили — всем спать. Подъём в три часа ночи, — запереглядывались мои товарищи, но возражать не стали. Устроились в палатке по две стороны ситцевой занавески — мальчики направо, девочки налево.

Слышал, как ворочались какое-то время. Саня наверняка хотел к Шурочке (похоже, их отношения уже допускают совместный сон), ну а я бы Мусеньку с удовольствием потискал. Но не сегодня — нужно выспаться. Да и девушку не стоит тревожить перед нелёгким испытанием. Уснул.

* * *

Подъём. Выпиваем по чашечке кофе с кусочком намазанного маслом белого хлеба.

— Ну а теперь, слушайте меня внимательно, — говорю я, вглядываясь в лица друзей при свете керосинового фонаря. — Фашистская Германия напала на нашу страну. Уведомление об этом будет сделано по радио только после обеда. Но противник уже действует. В частности — вскоре ко многим аэродромам направятся группы бомбардировщиков, перед которыми стоит задача уничтожить нашу авиацию прямо на земле.

Предположительно, это будет по три Юнкерса восемьдесят восьмых. Нас четверо, значит мы можем прикрыть четыре ближайших к нам аэродрома, — я показываю их на карте, «нарезая» каждому участки ответственности. Себе выбираю самый дальний — у меня будет меньше, чем у остальных, времени на поиск и уничтожение целей.

— Сверим часы. Время взлёта, азимут и продолжительность движения у каждого будут свои.

На меня смотрят шальными глазами, полными недоверия.

— Кто не хочет, может не лететь, — растерянно тяну я.

— Да чего уж там, — улыбается Шурочка. — Слетаем, посмотрим. Силуэты-то Юнкерсов, чай, знаем, не спутаем с нашими СБ.

— Да и нечего нашим в это время в указанных тобой местах делать, — соглашается Саня.

— Опять же садиться будем уже при дневном освещении, — поддерживает Мусенька.

То есть, согласны ребята с моей диспозицией, хотя и не доверяют до конца.

— В точности времени прибытия бомберов я не знаю, как не знаю и высоты. Где-то от одного до трёх километров. И подойдут с западной стороны между без четверти пять и пять с четвертью. Придётся поискать, покараулить, побарражировать. И не попасться нашим ястребкам — они тоже могут подняться навстречу, потому что о войне войска уже предупреждены и готовятся к встрече врага. В частности, служба воздушного наблюдения, оповещения и связи не спит, — завершаю инструктаж и собираюсь вставать.

— Так ты не ждёшь при Юнкерсах истребительного прикрытия? — уточняет Саня.

— Темно ведь было, когда они вылетали. Судя по всему, не должно их быть. Ну и добавлю ещё — цельте в пилотскую кабину. Наше дело — выбивать лётный состав Люфтваффе.

На этой ноте заканчиваем дебаты и расходимся по капонирам — каждый к своей машине. Мне уже пора вылетать — пойду ведь не быстро, на самой экономичной скорости.

* * *

Нифига себе пельмень. Не юнкерсы, а хейнкели, и не три, а целая девятка. Идут на высоте трёх километров чётким строем клиньями-тройками. У каждого под брюхом и наверху турельная установка назад. Впрочем, снизу еще и вперёд может смотреть стрелок с пулемётом. И в бортах у этих самолётов имеются стволы, выставляемые через амбразуры. Эти машины очень хорошо защищены от нападения не только со стороны хвоста, простреливая, практически всю сферу окружающего пространства.

Разглядел я их чётко на фоне совсем уже светлого неба почти прямо над собой — сам-то, считай, на брюхе ползу… метрах на ста. Короткий вираж, и я догоняю их, разгоняясь, чтобы подкрасться снизу. Не видно, реагируют ли на это стрелки — не улавливаю шевеления стволов. Но страшно — вдруг уже берут на прицел. Хотя, могут не видеть маленький силуэт на фоне земли.

Снижаюсь с разгоном почти до плохо различимой земли и задираю нос, делая свечку. Скорость падает, зато я в зоне, где обоим нижним стрелкам неудобно — мой самолёт находится практически вертикально вниз от него.

Теряю скорость, заходя под брюхо, поворачиваю машину вокруг оси так, чтобы плоскость моих крыльев совпала с направлением движения цели, Близко подхожу, считай в упор, и даю залп из обоих стволов в переднюю часть фюзеляжа. Ручка на себя — валюсь через спину и, пока падение не перешло в штопор разгоняюсь, опустив нос, но кверху брюхом, настигая проскочивший дальше строй. В правой тройке Хейнкелей осталось две машины, зато в мою сторону потянулись трассы — разбудил стрелков.

Новый заход снизу начался неудачно — я недостаточно погасил скорость подъёма и был вынужден отвернуть ещё до того, как прицелился. То есть — «упал на спину» между двумя бомбардировщиками, перевернулся через крыло в обычное для полёта состояние, и тут оказалось, что движение моё уравнялось с перемещением целей. Ударил в правого — он в удобном положении и ближе, изменил крен и в вираже перенацелился на левого — ударил опять почти в упор. Условия для прицельной стрельбы идеальные, дистанция мизерная. Почему они в этот момент меня не срубили из верхних установок — буду гадать позднее.

Вот так — оглянуться не успел — троих в строю нет. Что с ними — ума не приложу. Некогда было разглядывать. Остальная шестёрка продолжает полёт по первоначальному маршруту, будто и не заметив потери трети самолётов. И истребителей не видно. Думаю, фактор внезапности сыграл мне на руку, плюс немного везения — по мне не стреляли сначала потому, что было неудобно целиться точно вниз, а потом я оказался для стрелков на фоне своего самолёта — вот и произошла заминка с открытием огня. Или стволы не смогли повернуть на достаточный угол?

А у меня на очереди вторая ведомая тройка. Пристраиваюсь точно в хвост правому заднему. Левый задний обстреливает меня из верхней установки, но ему далеко — трассы проходят ниже. Тот же, которого скрадываю — молчит, потому что моя машина оказалась точно за хвостовым стабилизатором для верхнего стрелка, зато высоковато для нижнего.

Пилот начинает немного поворачивать, намереваясь поставить меня под прицел, но я маневрирую синхронно, чем свожу его старания на нет. Стрелять не спешу — далеко. А подойти ближе — так с соседнего самолёта достанут. Зато строй тройки ломается — правый задний, уклонившийся вправо, пытается вернуться на покинутое место, левый чуть снижается, чтобы не столкнуться с ним, но это не открывает передо мной никаких новых перспектив подобраться поближе и не быть расстрелянным.

Ныряю вниз, чтобы набрать скорость, которую снова гашу в «свечке», подбираясь к брюху… угодил на ведущего. Вот ему и вкатил пару осколочных, но не в кабину, как хотел, а куда-то в область центроплана. Как бы бомбы не рванули!

Не рванули, но что-то я ему там испортил, он задымил и стал быстро снижаться. Ведомые шарахнулись, и я подловил левого — вкатил оба снаряда точно в кабину. И тут же свалился в штопор — скорость-то потерянную на подъёме, так и не набрал. Вся управляемость исключительно за счёт интенсивного обдува хвоста. И ни малейшей подъёмной силы — практически — неуправляемо падаю.

Пришлось переходить в пике, а уж потом из него выводить машину чуть не у самой земли. Пока управился, вижу — последний недобитый из второй тройки пристроился к ведущим — замкнул строй клина, дополнив его до ромба. Ух и упрямые мне сегодня фрицы встретились! Больше половины машин потеряли, но продолжают упорно двигаться к цели. А вдруг они пьяные? Или с большого бодуна?

Я опять разогнался и свечкой пошёл к ним снизу, а они задрали носы, подставляя меня под огонь нижних задних стрелков. Хорошо, что дистанция была ещё приличная. Я сбросил газ и замедлил сближение, перейдя в полёт по пологой наклонной. Уж что-что, а в скороподъёмности им со мной не тягаться. Всё правильно — теперь немцы принялись снижаться, всё также придерживаясь прежнего курса.

Снова «ныряю» вниз, а дудки. Мы уже чересчур близко к земле — не хватает места для маневра. К тому же я попадаю под огонь верхних установок. Отвернул и пошел по широкой дуге разгоняться, заодно набирая превышение — попробую клюнуть их в темечко. Из верхней-то установки вертикально стрелять тоже неудобно. Понял ведущий мой маневр — совсем низко повёл остатки своих бомберов. Тут чёткий расчёт на то, что я не рискну на них падать, потому что шансы выйти из пике будут ничтожными — так близко к поверхности они летят.

А я всё равно «упал» на них сверху практически отвесно, переведя лопасти винтов в реверсивное состояние — тяга пропеллеров принялась меня очень сильно тормозить. И сверху, как с балкона, расстрелял всех трёх ведомых — отрабатывали мы штурмовку с вертикального пикирования, только не знал я тогда, что придётся этим приёмом валить воздушные цели.

Потом перевёл пропеллеры на «полный вперёд» — обдутый интенсивным потоком хвост послушно перевёл самолёт в горизонтальное состояние, в просторечии именуемое парашютированием. Перегрузка почти расплющила Вашего покорного слугу в то время, как винтомоторная группа, дрожа от напряжения, создавала горизонтальную составляющую полёта — не чиркнул я об шарик, удержался. И птичка моя не рассыпалась.

И что Вы думаете?! Оставшаяся четвёрка продолжает следовать прежним курсом — ни разу не попал. Видимо не угадал с упреждением. А у меня больше нет ни одного выстрела. Восемь их было в каждом барабане. Восемь Хейнкелей я обстрелял, давая двухорудийные залпы. Попадал ли? Не знаю. Не до разглядывания было — просто потом отмечал убавление численности самолётов в строю, но что происходило с пропавшими — не видел. А вот последние три раза надёжно промазал.

Теперь в барабанах моих пушек пусто. Как быть?

Имитирую атаку, подходя сзади снизу, но держусь поодаль. С нижних турелей в мою сторону тянутся трассы, которые я «обхожу» скользя то в одну сторону, то в другую. Фрицы нервничают и жмутся к земле, пытаясь ограничить мой маневр. А я то и дело прячусь от огня за вертикальной плоскостью хвостового оперения того, на кого имитирую атаку, и начинаю сближаться. Не могу сбить — так хоть понервничать заставлю.

Даже таранить не могу. Винта у меня впереди нет, так что рубануть нечем. А просто ударить корпусом бессмысленно. Моя скорлупка по сравнению с их металлической прочностью вообще никак не канает. Сам развалиться могу, а хейнкелю ничего не сделаю.

Однако, летим мы всё ниже и ниже. Супротивники, чтобы подставить меня стрелкам, вынуждены то и дело мотылять хвостом, отчего курс их на прежний теперь ни капельки не похож. И ведь продолжают держаться всё тем же ромбом, пусть и у самой земли. Не могу свалить — так хотя бы сорву им выполнение задачи. А между тем в баках у меня скоро станет пусто…, и тут, откуда ни возьмись, падает сверху краснозвёздный МИГ и прямо через мою голову распарывает ведущего фрица вдоль хребта убедительной такой крупнокалиберной очередью.

Тот сразу у всех на глазах переходит из полёта в скольжение по широкой украинской степи, теряя крылья и другие предметы экстерьера. Высота-то была… мы чуть не на брюхе ползли. Уф! С души упал камень. Этот парень додавит остальных, а мне пора домой, однако — горючки осталось — кот наплакал.

* * *

Ныряю в нашу балку и быстренько сажусь — такое чувство, что движки вот-вот встанут от жажды. Ужасный сушняк в баках. Но ничего — хватает бензину и на то, чтобы без фокусов приземлиться, и культурно подрулить к капониру. Ребята встречают. Как хорошо, что все — первый бой, да ещё в одиночестве — нелёгкое испытание.

Отцепляюсь от парашюта, через боковой люк выдираюсь из кабины. Мы с Саней за хвост втаскиваем птичку в углубление, выкопанное в склоне балки и накрытое сверху жиденьким бревенчатым накатом. Девчата подталкивают аппарат за крылья. Тут же, пока сгоряча, заправляем машину бензином и маслом. Торопливо баним стволы и заменяем барабаны с выстрелами. Всё — молча. Я даже не спрашиваю, летали ли мои товарищи, или так и дожидались, пока по радио войну объявят. Все выглядят сильно помятыми. Четко пахнет потом, как мужским, так и женским. На лицах румянец, словно после перегрузок. И руки дрожат. Всем уже досталось — успели повоевать.

С другой стороны — глаз радуется — «ах, эти девушки в трико!» — противоперегрузочные надувные штаны мы снимаем, как только, так сразу. Летать в них хорошо, а жить — тесно.

Глава 11

И снова бой

Сидим. Завтракаем. Горячий чай, белый хлеб, яйца вкрутую, молодая картошка, сваренная в мундирах.

— Скольких завалила, Мусенька? — наконец-то Шурочка очнулась, и язвительность в её интонациях позволяет это отчётливо понять.

— Так всего-то и было три Юнкерса, — улыбается смущённо душа моя. — Я их слева поперёк курса уделала. Как Шурик говорил — с направления, куда стрелкам неудобно целиться. Все сразу и попадали. Ну, то есть первые два таки да — моей атаки не видели — я их с одного захода стрельнула, а третий пытался смыться, да уворачивался по всякому. Пришлось его погонять немного, пока подловила.

Так вот просто поведала девушка, как она юнкерса «зажала». Я-то знаю, что делалось это под огнём заднего стрелка. К удирающему самолёту невозможно зайти ни с какой стороны, кроме хвоста, которым он к преследователю всё время поворачивается. По моей будущей жене сегодня стреляли. Интересно, кому бы это понравилось? Я едва зубами не заскрипел.

— А я на девятку лапотников нарвался. Сзади снизу четверых срубил, а потом они порскнули в разные стороны, и я только одного сумел перехватить, — вздохнул Саня. — Остальные пропали из виду.

— Хейнкели сто одиннадцатые, — горделиво вздёрнула носик Шурочка. — На полутора тысячах шли. Я их сверху рубила из вертикального пике. Промахнулась в первых трёх заходах, но потом вычислила нужную поправку и двоих уронила. Но оставшиеся так с курса и не свернули. А у меня снаряды закончились, — и посмотрела на меня укоризненно.

— Мне такая же группа досталась, — вступил в разговор и я. — Но стрелял, заходя снизу, без промахов, пока они не прижались к земле. А при атаке сверху промахивался. Потом появился какой-то МИГ и одного срубил. Думаю, он потом их совсем разогнал, потому что всего-то трое и оставалось. А сейчас отдыхаем. Плёнки с фотокинопулемётов проявим позднее. Думаю, где-то в течение часа придётся вылетать, — кивнул я на стоящую на краю стола рацию.

Остальные вяло кивнули и разошлись «по лижэчках».

Да уж, применение древних боеприпасов на нашей эффективности сказалось резко отрицательно. Нет в гранатах трассеров и невозможно корректировать огонь, наблюдая за полётом снаряда. Приходится подбираться к цели вплотную. Ну и вообще, бомбардировщики для нас — цель неудобная. Москит заточен на борьбу с истребителями. Но в этот раз у нас не было выбора. Зная об этом, мы картечи с собой даже не брали.

Позднее, я узнал, насколько оказался неправ, не предусмотрев встречи со вражескими истребителями — самолёты, бомбившие аэродромы ранним утром, охранялись многочисленными группами мессеров. Но мы дружно «нашли» не тех — в этот момент в небе было слишком много бомбардировщиков. Кроме того, первую волну, что появилась около трёх утра, мы, считай, проспали. Я ведь время бомбардировки помнил по мемуарам одного крупного военачальника, который описывал противодействие именно второму, массированному налёту.

* * *

— Касым говорит. Вижу на западе много-много самолётов. Летят, кажись, на Бельцы. А, може щё кудысь — хто их поймёт?

— Спасибо, дядя Касым, — отвечаю. — Мальчики и девочки! Наш выход. Мусенька — остаёшься на земле, слушаешь радио и готовишь славному воинству сытный обед.

— А почему я? — вскидывается светоч грёз моих.

— Война у нас, дитанько! Трэба слухаты старшого. Меня. Я ж не могу кажный раз отчёт перед тобой держать в том, как распланировал силы распределить и кого в какой момент куда придётся послать.

Зардевшись от смущения, а я ведь сделал ей весьма серьёзное внушение, девушка кивает, тупя взор.

— Остальным. В одном барабане у нас картечь, потому что вероятна встреча с истребителями прикрытия. Если в бою будут участвовать наши — оставьте бомберы им. Занимайтесь мессерами. Думаю, летят гады бомбить аэродром, где командиром работает товарищ Иванов. И не расслабляйтесь после утреннего успеха — тогда фриц был непуганный, можно сказать, тёпленький. Теперь же ждёт нас тяжёлая битва с опытными и беспощадными бойцами.

Вылетели тройкой, сохраняя радиомолчание. Хейнкели шли тучей — три девятки, если я правильно оценил. Выше маячила шестёрка худых.

Шурочка сразу пошла вверх, Саня притёрся к земле, а я попёр буром на немецкие истребители. Мы по-прежнему действовали индивидуально.

Вдали замаячили силуэты ишачков, когда я услышал:

— Шурик, с востока сверху на тебя падают худые, — это, как я понимаю, охотничья пара избрала меня в качестве жертвы.

Развернулся прямо на солнце и, ничего не видя в его слепящих лучах, принялся крутить размашистые бочки — фиг при таком маневрировании в меня прицелятся.

Эта пара так и проскочила где-то в стороне, зато от основной группы подошли другие и пристроились мне в хвост. Вернее, попыталась, потому что я прибавил оборотов двигателей и стал «удирать», заботясь о том, чтобы дистанция между нами сокращалась как можно медленнее. Оттягивал преследователей от прикрываемых бомберов. А Саня подкрался к этой паре сзади снизу и свалил ведомого. Чисто, будто по конусу отстрелялся. Ведущий тут же отвернул от меня, уходя вверх. Я как раз лежал в вираже и чётко видел, как Саня его догоняет и… попадание осколочного снаряда в относительно некрупный истребитель — это просто феерическое зрелище — словно лопнул шарик. Только что был, а вот уже одни обрывки летят вниз.

Но на Батаева, потерявшего скорость на подъёме, рушится сверху ещё одна пара. Мне их приходится встречать в лоб, причём тоже не имея нужного разгона. Тщательно, с соблюдением всех правил воздушной стрельбы, навожу на ближнего, жду сокращения дистанции до расстояния уверенного поражения, залп, отворот… и я снова в штопоре. Ну да тут высоты достаточно, быстро исправляю ситуацию. Верчу головой, пытаясь понять обстановку. Ишачки клюют хейнкелей, четвёрка мессеров крутит непонятную карусель в стороне, пытаясь свалить маленький, неразличимый на таком расстоянии самолётик. А ещё один такой же самолётик гонит худого куда-то на запад.

Разумеется, я поворачиваю на выручку подруге — радио доносит эмоциональные выражения, непроизвольно слетающие с Шурочкиных губ — она в такие мгновения изъясняется исключительно на языке Тараса Шевченко с сильной примесью Одесского колорита.

Знаете — девушка сама справилась с ситуацией. Я своими глазами видел, как заряд картечи, пущенной с близкого расстояния, «раздевает» мессера. Кадр из фильма ужаса. Его, этот кадр, смотрели и боевые товарищи пострадавшего. Какого стрекача они задали!

За одним бросилась в погоню Шурочка, за вторым я, а за третьим незнакомый краснозвёздный МИГ. Ни одного не упустили.

— Кто-нибудь видит ещё мессеров? — спросил я у эфира.

— Их восемь было, — ответил Саня. — Так мы их всех, того, заземлили.

— Дорабатываем боезапас по бомберам, и на базу, — скомандовал я. — Пора бензинчику в баки плеснуть.

— Маленькие, садитесь к нам. Плеснём вам сколько угодно самого лучшего авиационного бензина, — земля настроилась на нашу частоту и приглашает к себе.

— Вы нас боезапасом снабдить не сможете, — сразу закокетничала Шурочка. — Нам тридцатисемимиллиметровые подавай. Картечь или осколочные, а лучше и те и другие. И не забудьте капсюлей приготовить отдельно. Жевело нам требуется.

— Шурочка, не надо больше на весь крещёный мир выдавать страшные военные тайны, — попрекнул подругу Саня.

— Разговорчики в бою, — одёрнул я товарищей. — Если сверху атаковать на тормозе, успеваешь трижды прицельно отстреляться за один заход. Вон, нецелованная девятка на подходе. Шурочка, какое, ты говорила, упреждение нужно брать?

Уж не знаю, сгоряча это у нас так получилось, или сказался полученный в первом бою опыт, но третью, идущую к аэродрому, где командиром товарищ Иванов, девятку Хейкелей, мы словно мухобойкой смахнули — я просто не ожидал столь эффективной стрельбы. А ведь всего по одному снаряду на цель и потратили.

— Э-э… маленькие! — вскрикнула земля взволнованным мужским голосом. — Где вас искать-то?

— Не ищите, — ответил я строго.

— Не надо, — добавила Шурочка проникновенно.

— Лучше позовите, когда фрицев в воздухе увидите, — заключил Саня. — На этой волне.

— Так кого звать-то? — продолжала допытываться земля. — Шурика, Шурочку или Саню? — «срисовали»-таки наши позывные.

— Ещё Мусеньку можно, — добавил я для полноты. — Она до юнкерсов особенно лютая.

Мы были разгорячены и довольны проведённым боем. На земле полыхали заваленные ишаками и МИГами немецкие бомбардировщики. Их было много. Просто душа радовалась от такой картины. А языки болтали то, чего не следовало.

— Получила наводку от Луки. Вылетаю в квадрат семнадцать-тридцать два, — ворвался в эфир голос Мусеньки. Мы как раз вошли в зону связи с «домом».

Пришлось спешить. Заправляться, заряжаться и снова в бой — фашист пёр сегодня буквально валом. На этот раз он нацеливался бомбить другой аэродром.

* * *

Третий за этот день боевой вылет запомнился калейдоскопом отрывочных картин — мы кувыркались с мессерами, давая ишачкам возможность работать против бомбардировщиков. Худые неожиданно приняли бой на виражах, отчего я ждал какой-нибудь пакости вроде наваливающихся сверху «засадных». Но обошлось — там, в вышине поднебесья, несколько раз мелькнули МИГи.

Мы делали много промахов — видимо сказывалось утомление. Даже отпустили несколько вражеских истребителей, израсходовав часть боезапаса впустую — устали, занервничали, начали мазать. Но вернулись все — Муся, прилетевшая раньше нас, смущённо смотрела на женщину, потчующую усталых лётчиков наваристым борщом.

— Отец Серафим заезжал. Нину вот привёз

Я узнал эту нашу кормилицу — она готовила еду для тех мужиков, что строили капониры. Их сюда послал здешний батюшка. Собрал людей верных для дела богоугодного. Ну а я только показывал, что да куда. Что же — нам без аэродромного обслуживания несладко тут придётся, особенно, учитывая интенсивность боевой работы первых дней войны.

— Не знаю, какие сюрпризы принесёт нам конец сегодняшнего дня, — сказал я, доедая жареные кабачки, — но завтра весь день будем, сменяя друг друга, дежурить у Грасуловского аэродрома. Ходить кругами и зорко поглядывать по сторонам, сбивая любую фашистскую нечисть, какая бы ни показалась в поле зрения. В крайнем случае, можно будет присесть к ребятам, залиться горючкой, когда осушим баки на барражировании.

Мусенька зыркнула на меня тревожно, но ничего не сказала. Дело в том, что до Грасулово от нас довольно далеко. Туда нужно добираться на скорости, обеспечивающей максимальную дальность, а потом вообще снижать обороты двигателя до того минимума, при котором машина держится в воздухе. Иначе пробыть сколь-нибудь долго в районе дежурства не удастся. Это — чувствуя себя неподвижной мишенью.

— Хмелёв говорит, — проснулась рация. — Через меня прямо на север идёт целая стая.

Это тоже человек, рекомендованный отцом Николаем, сообщил по рации о том, что увидел с места, где живёт. А где он живёт, нам известно. Поэтому нетрудно догадаться о том, куда летят немцы. Там мы их и перехватим. Что же касается сообщения, которое в это время сделает по радио товарищ Молотов — так мы уже и без этого знаем, что произошло.

* * *

Четвёртый вылет за один день. Впереди четвёртый бой. Держимся, пожалуй, только на молодости организмов. Саня стелется над самой землёй, Шурочка забралась на три тысячи, а мы с Мусей идём на полутора километрах, разойдясь в стороны метров на четыреста. Вот на нас и наваливается прикрытие. Шурочка клюёт мессеров сверху, а Саня тихонько на брюхе пробирается к лаптёжникам.

У нас же — чистая собачья свалка. Мы с Мусей делаем «ножнички» — разбегаемся и сбегаемся, чтобы отгонять худых друг у друга с хвоста. Только — вот какая закавыка. Отгоняем мы мессеров не пулемётной строчкой, а картечью — это расходящийся пучок из полусотни пуль. Как бы сравнить, чтобы было понятно? А! Не удар кнутом по летящей мухе, а словно метлой шандарахнуть. Или, если научно, вероятность попадания существенно повышается, когда пули идут расходящимся конусом.

Учитывая же, что оба мы стрелки весьма меткие и, что стреляем с близкого расстояния, гоняться — что за мной, что за ней — перестали буквально после третьего «прохода». И Шурочка наскоком сверху завалила сразу пару — её не видели те, что вдохновенно гонялись за нами. Саня же безнаказанно «заземлял» лапотников, подбираясь к ним снизу, от брюшка. Впрочем, нам тоже удалось принять участие в этом процессе. Когда догнали эту теряющую строй массу, многих пришлось настойчиво выискивать — они уже бросились врассыпную.

Один из экипажей покинул машину с парашютами ещё до того, как я открыл огонь — любопытный симптом. Или им успел кто-то что-то про нас рассказать, или они насмотрелись на то, что вытворял Батаев, и у них сдали нервы?

Девятку эту мы доплющили — ни один не ушёл. Надо признаться, в четвёртом за сегодня бою мы как-то здорово разухарились — дрались так, что от фрицев ошмётки летели.

* * *

Когда вернулись, солнце уже клонилось к западу.

— Ещё будут вылеты? — полюбопытствовала Шурочка, едва мы закончили заправку и зарядку боевых машин.

— Не знаю, — ответил я честно. — Устала?

— Не знаю, — пожала она плечами так, что стало видно — падает с ног. — Надо бы управление пушками переделать. В смысле, не одну общую гашетку сделать для залповой стрельбы, а две разные. Тогда бы можно было выбрать: то ли картечью в истребитель вжарить, то ли осколочным бомбера приласкать. Ну и вместо восьми залпов будет шестнадцать выстрелов — вдвое больше целей можно поразить. Машину при этом чуть разворачивает, но это легко компенсируется за полсекунды, что проходит между выстрелами. Да и не палим мы очередями.

Я кивнул, достал кусачки, отвёртку и кусок провода. Если сразу не сделаю, потом может оказаться некогда. А больше сегодня летать нам нельзя — слишком устали. В таком состоянии ошибиться — нечего делать. Вплоть до того, что прямо на взлёте легко можно гробануться — машины-то у нас норовистые.

Ковыряясь в цепях управления огнём, пытался сосчитать, кто сколько и чего сегодня сбил. Цифры получались несусветно большими. Хотя, даже те пять утренних Хейнкелей — иной истребитель за всю войну мог и не накопить столько побед.

Когда мы с Саней, завершив работу, вернулись к месту ночлега, девушки закончили проявлять плёнки — это оборудование, названное фотокинопулемётами, приобрели в заграницах служители культа. Очень помогало оно нам после учебных стрельб определять причины ошибок. А сейчас, разглядывая кадры, сделанные в боях, мы смогли сосчитать свои жертвы и, заодно, проанализировать погрешности в прицеливании.

Но восторги по этому поводу выказывала только Нина — у остальных ни на что не хватало душевных сил. И физических.

Уже солнце ушло за горизонт и недолгие южные сумерки начали торопливо сгущаться. Мы так и оставались за всё тем же сбитыми из корявых палок и накрытым листом фанеры хлипким столом — единственным на всё наше расположение. Вроде бы нужно укладываться спать, но и на это, кажется, не хватает сил. Сам я чувствую полную опустошённость: Ведь, кажется, всё сделал правильно. За один день мы столько наломали, что это оправдывает угар семи лет безумной, судорожной подготовки — можно полагать задачу выполненной. Но, нет! Впереди ужас почти четырёх лет войны… кажется, мои товарищи испытывают нечто подобное. Ну да, я не раз проговаривался то о том, то о другом… из ближайшего будущего. А они, между прочим, очень хорошо соображают.

— Слушай, товарищ! — тихо и задумчиво затянула вдруг Шурочка.

— Война началася, — подхватила Мусенька.

— Бросай своё дело,

В поход собирайся, — вывели девушки дуэтом. Голоса у них не очень сильные, но чистые и прекрасно сочетаются. Обычно они распевают задорные украинские песни, а тут вдруг вспомнили ту, что нередко звучит по радио.

Припев про то, что смело мы в бой пойдём за власть Советов и, как один, умрём в борьбе за это, мы уже вывели вчетвером. А дальше петь не стали — неожиданно оказалось, что немудрёные слова песни до конца выразили общие чувства.

Наша стряпуха стояла в сторонке, испуганно прикрыв ладошкой рот, и глаза её подозрительно блестели. Ей было страшно за нас.

А ребятам? Им тоже страшно — поэтому и потребовались такие слова — слова немудрёного заклинания, выражающего готовность идти до конца. Вроде клятвы получилось.

Страшно ли мне? И сам не пойму. Когда был старым, то уже и не боялся умереть. Знал, что это неизбежно произойдёт — дело лишь во времени. Видимо психика так и не утратила приобретённой когда-то инерции, потому что страх меня и сейчас не сковывает. Даже чувствую некоторую отстранённость, словно наблюдаю за происходящим со стороны. А вот этим молодым ребятам! Каково им сейчас? Думаю, несладко. Они ведь очень умные — сообразили, что риск погибнуть стал частью жизни. Вот и помолились на свой лад. Или заклинание произнесли.

Не знаю, как другие, но сам я уснул, едва голова коснулась подушки.

Глава 12

На страже

Теплое утро двадцать третьего июня. Мы выспались, неторопливо плотно позавтракали и вылетели вдвоём с Саней, оставив дома Шурочку в готовности номер один и Мусеньку в качестве дежурной у рации. Над аэродромом Грасулово наблюдалось оживление — многочисленная группа наших истребителей садилась на полосу. Наверное, откуда-то вернулись.

Наше появление оказалось неожиданностью для наземных служб — мы ведь подошли на малой высоте. Поэтому повернулись, показывая звёзды на крыльях, и встали «на коробочку». Стрелять по нам с земли не стали, а вот пилоты ждущих очереди на посадку машин приближались, чтобы получше разглядеть. Покачивали крыльями, жесты разные демонстрировали.

Не знаю, была ли в этом полку радиосвязь — никто на нашу волну не вышел. Ну и мы помалкивали. Вскоре все, кроме нас с Саней, приземлились. Видно было, как хлопочут техники, как едет автоцистерна. Кого-то грузили в машину с красным крестом. Я тревожно поглядывал на указатель топлива и озирался по сторонам.

Уже немного времени оставалось до момента, когда Сане предстояло приземлиться тут и договориться о заправке. А я бы на это поглядел и решил — смываться домой, или дождавшись его взлёта, самому в свою очередь разжиться здесь горючим. Вскоре бы нам на смену прилетела Шурочка — радиосвязь с домом отсюда не доставала, но уже с полусотни километров мы вполне могли переговариваться.

Словом, многое было неопределённым, как вдруг «нарисовалась» пара мессеров. Мы в этот момент находились по разные стороны аэродрома. Я пошёл навстречу худым, а мой товарищ принялся строить маневр для захода в хвост к немцам. Ещё и МИГ на земле начал разгоняться, собираясь взлететь. Мессеры рисковать не стали — отвернули и почесали в восточном направлении, торопясь поскорее убраться. Это примерно в сторону нашего дома.

Догнали мы их легко — скорость-то у нас на целую сотню больше. Как они ни вертелись, как ни выкручивались — по всем маневрам преимущество за нами. Прилипли к хвостам и срубили обоих. С аэродрома, откуда завязалась эта свистопляска, этого уже не видели. Только взлетевший с земли МИГ встал правее и выше меня, изображая ведомого. Тот самый, из-за которого я и затеял всю сегодняшнюю карусель с дежурством в этом месте. Я знаю даже фамилию лётчика и его звание. Имени не помню — читал о его гибели на второй день войны. Обидно. Особенно после того урона, который он нанёс фашистам перед этим — увы, управление авиационными частями пока не набралось опыта. В жизни даже самых лучших полков сохранилось слишком много мирного. А такие асы стачиваются об опытных лётчиков противника или в силу досадного стечения обстоятельств.

Собственно, на этом моменте мои конкретные знания о развитии событий в начале войны и закончились. Я много читал мемуаров, особенно связанных с авиацией, но ни дат, ни мест многих событий просто не способен связать — память моя не хранит этих важнейших для боевого планирования деталей.

А пилоту столь дружелюбного истребителя я показал на пальцах, чтобы возвращался. Он качнул крыльями и отвернул. Вскоре мы обменялись словечком с Шурочкой, спешившей нам на смену. Нас обратно к Грасулову «не пускал» остаток бензина — только и оставалось, что до дому долететь.

* * *

В следующий вылет, как и планировали, мы с Саней опять направились к тому же аэродрому. И Шурочка, и прилетевшая вслед за ней Мусенька — каждая в свой черёд отдежурили в зоне, что называется, без происшествий. Зато для нас судьба приготовила полную занятость — когда мы прибыли, наши ястребки взлетали с поля, на которое надвигалась целая туча бомберов с очень приличным истребительным прикрытием. Собственно, первую шестёрку худых мы и приметили. Но они были несвободны — МИГи их уже перехватили и начали бой.

Мы сразу ввязались в свалку, сняв по мессеру из числа подвернувшихся под руку. Они нас не видели, потому что смотрели в сторону гущи событий. Оставалось сблизиться и стрельнуть. Потом я снял ешё одного с хвоста тянущего вверх МИГа. В это мгновение немцы как-то подрастерялись — один из МИГов технично завалил сразу двоих и погнался за третьим. Я тут же помчался его прикрывать, потому что остальные оказались связаны боем — откуда-то ещё привалило две пары мессершмиттов. Но мои усилия были напрасны — МИГ завалил худого, видимо уж повреждённого раньше, потому что неожиданно легко догнал теоретически более быструю на этой высоте машину. И никто на нас сверху не свалился.

Я держался за «ведущим» справа выше, да так и сопроводил его на посадку — таких лётчиков нужно беречь. Потом поднялся до своего потолка — это чуть больше четырёх километров. Выше наш двигатель (ММ-1) начинает задыхаться от недостатка кислорода. Но и с этой позиции было видно, как ишаки и МИГи атакуют оставшихся беззащитными юнкерсов.

— Саня, выходи из боя и начинай осматриваться — перенацелил я товарища.

— Маленький! Ты у нас Шурик? — окликнула меня земля.

— Ага, — буркнул я в ответ и продолжил озираться. Ну вот чую — должны тут крутится ещё немецкие истребители.

Предчувствия меня не обманули. Юнкерсы ушли на запад, так и не прорвавшись к аэродрому, целая куча, возможно с полсотни, наших истребителей благополучно приземлилась, у меня уже горючее начало подходить к отметке невозвращения, когда низко над землёй замаячила пара тонких силуэтов. На аэродроме их тоже приметили, потому что опять один из МИГов срочно пошёл на взлёт, похоже, не закончив заправку. Но я уже настигал худых, зайдя со стороны солнца. Они явно готовились к штурмовке и не видели меня. Снёс обоих картечью практически в упор, подобравшись сзади — я умею быстро прицеливаться, а самолёт исключительно устойчив и послушен.

В охраняемую нами зону «подтянулась» Шурочка — опять её смена. Передала по радио, что Мусенька, как и договаривались, перешла в готовность номер один и ждёт не дождётся меня — сокола своего ясного.

— Разговорчики в зоне дежурства! — буркнул я неласково. — И вообще, поглядывай хорошенько. Гансы всячески пытаются бомбануть этот полк, а у ребят ни охранения в воздухе нет, ни дежурной пары, готовой к взлёту.

— Маленький! Чего это ты на весь эфир раскритиковался? — прорезалась на нашей волне земля.

Я на это ничего не ответил — спешил лететь домой заправляться.

— Так это, Шурик! — не унимался дежурный. — Привезли мы снарядов для ваших пушек. Садись! Заправим, зарядим, за жизнь поговорим.

Но я молчал и проклинал свой длинный язык.

Шурочка вернулась через час, когда её сменила Мусенька. Она завалила одиночного мессера, снизившегося для штурмовки.

Мусенька же доложила, что теперь над аэродромом постоянно барражирует МИГ, и еще пара готовых к взлёту машин стоит на конце полосы. Ей это было чётко видно. Поэтому сменять отдежурившего вслед за ней Саню я не полетел — нам горючее для других дел нужнее. Дело в том, что немцы сейчас стараются разбомбить довольно много наших аэродромов. Остаётся только выяснить какой и когда. А вот с такого рода информацией у нас скудно — не по силам мне организовать полноценную службу воздушного наблюдения, оповещения и связи. Хотя, на наши невеликие силы имеющаяся скромная сеть наблюдателей предоставляет достаточно работы.

* * *

Приходим в точку, где должны вот-вот появиться юнкерсы, а тут так и роятся мессеры. Думаю, пришли расчистить небо от наших истребителей. Или, придержать их на земле, сбивая на взлёте. Увидели они прижавшегося к земле Саню, и давай на него сверху бросаться. А то им невдомёк, что летит он быстрее, чем они могут разогнаться даже со снижением. Ну или одного порядка скорости — короче, не догоняют. Две пары, следящие за взлётной полосой, мы с Шурочкой начали гонять, а Мусенька нашла кого-то на самой верхотуре и тоже принялась выписывать виражи, имитируя попытку атаковать сзади.

Это мы еще не начали давить, а просто разбираемся что здесь и как, и не сидит ли где-то кто-то в засаде. Похоже — всех нашли. Я сразу делаю значительно более крутым вираж, который мы в это время как раз выписываем с одним из худых. До сего момента просто держал примерно тот же радиус, что и противник, давая ему возможность сближаться со мной в час по чайной ложке, но сейчас сам захожу к нему в хвост и, поскольку он ещё не опомнился и не начал уворачиваться, срубаю его — наша картечь на пятидесяти метрах работает изумительно — и конус разлёта уже приличный, и плотность пуль в нём ещё достойная.

Второй — ведомый — давно старается подловить меня, атакуя снаружи. Я поворачиваю лопасти винтов на реверс и, повиснув на привязных ремнях, натурально торможу, пропуская противника перед собой — он заходит в поле моего зрения справа. Остаётся пристроиться за ним и догонять, выжимая из мотора всю мощность и наблюдая, как страдалец мечется, стараясь уйти из прицела. Улавливаю предшествующий повороту наклон плоскостей и срубаю почти в упор. Даже приходится одновременно давать обоими элеронами вниз, чтобы, подпрыгнув вверх, перескочить поражённую цель. Вообще-то элероны у нас служат ещё и закрылками при взлёте и посадке, давая добавку к подъёмной силе при малой скорости, но и в роли «подбрасывателя» машины в полёте тоже срабатывают уверенно. Мы их на этот предмет проверяли. Ух и пинают они снизу! Аж всё внутри куда-то проваливается. Воспринимается, словно ухаб.

Итак, свою пару я свалил. Сверху рушится ободранный картечью мессер, справа Шурочка подлавливает ещё одного, а я тороплюсь туда, где «гоняют» Саню. И нарываюсь лоб в лоб на одного, набирающего высоту. Переворачиваюсь, навожу и жду сближения на дистанцию поражения, но худой сразу отворачивает, стараясь опередить меня в маневре. Не догадывается, что у меня вираж имеет меньший, чем у него, радиус. Не обязательно всегда меньший, а такой, как нужно мне. Тут я его и зажал и срубил, сразу после выстрела свалившись на крыло. Скорее опускаю нос, переводя неуправляемое падение в пике, разгоняюсь, выравниваюсь, осматриваюсь — с нашего аэродрома взлетают наши истребители, направляясь навстречу подтягивающимся бомбардировщикам, а Мусенька вгоняет в землю худого. Кажется, это последний.

Мы набираем высоту, чтобы сверху присмотреть за окружающим пространством. Ну и по бомберам сработать, если нам оставят.

— Саньки! — обращается к нам земля. — Может присядете? Соседи нам рассказали, чем вас нужно заряжать — так найдётся здесь подходящий припас.

— Спасибо, товарищ, — отвечаю. — Не сегодня. Слушай, не слыхал, кого немцы следующим собрались бомбить?

— Не было такого оповещения, — ухмыляется в микрофон мужчина. — А что, перебой с целеуказаниями?

— Пока нет, но послезавтра у фрицев пройдёт первый запал, и тогда их станет сложно искать. А у меня и горючки не море, и моторесурс не беспредельный. Я бы послушал на этой волне — мне любые советы надобны. Бомберов наших прикрыл бы с удовольствием.

— Ишь, чего захотел! — хохотнул незнакомец. — А если ты шпион?

— Ну, если шпион, то не стану у вас садиться. Шлёпнете вы меня, как пить дать шлёпнете. Без суда, и даже без следствия. И вообще — я вас теперь боюсь. Не прилечу больше сюда. Лучше к Фокшанам сгоняю, срублю пару мессеров по быстрому, да обратно вернусь — всё день пройдёт не даром.

В общем, не получился у нас разговор. Зато подтянулись немецкие истребители непосредственного прикрытия — вот на них и переключилось наше внимание.

* * *

Тревожное чувство пришло ко мне сразу после посадки — в пятом, пустующем капонире стояла эмка. Не мог отец Николай на ней пожаловать. Его обычно мужики подвозят на бричке. А на машине? Во всяком случае — не мог приехать один. Но сразу бежать на бивак я не стал — мы деловито затащили самолёты в укрытия и провели заправку, зарядку и ревизию всего, что следовало проверить. Только после этого отправились обедать.

За столом, где стояла рация, где мы принимали пищу и раскладывали карты, сидел командир в фуражке с голубым околышком и двумя шпалами в петлице.

— Здрасте, — приветствовал я его. — Тётя Нина, ты гостя уже покормила?

— Не хочет он, — ответила наша стряпуха. — И водитель не хочет, и солдатики, что в кустах сидят, тоже отказались.

— Что же вы, — говорю, — товарищ военный командир, в час, когда вероломный враг напал на нашу Родину, проявляете изрядно лютую ненависть к нуждам как вверенных вам военнослужащих РККА, так и к потребностям собственного ценного для всей страны организма?

Гость какое-то время искал, что ответить, а я сложил ладони рупором и заорал на всю округу:

— Обед! К приёму пищи приступить!

Пока появившиеся водитель и два младших сержанта мыли руки у подвешенного к дереву рукомойника, я с интересом их разглядывал. Вот вижу, что ряженые тут все. Например — петлицы голубого цвета говорят о принадлежности к авиации, но автоматы ППД намекают на ведомство, которым строго руководит товарищ Берия. У водителя на лице, прям как у Володи Шарапова, написана не меньше, чем десятилетка, что в эту эпоху достаточно большая редкость. Люди столь высокообразованные нынче чаще руководят, чем исполняют непосредственную работу собственными руками. Так что — управление транспортным средством для него, это скорее хобби, чем путь зарабатывания средств к существованию.

Сидим, вкушаем трапезу. Мы же прямо из боя — голодные, как нильские крокодилы. И, прямо скажу, мой утомлённый мозг соображает исключительно плохо. Единственная мысль: «Ох и фигово же я замаскировал свою затею. Двух суток не прошло, как нас засекли и людей прислали». Досадую, в общем. Но на лице никакого выражения не держу.

Ну вот, поели. Теперь отяжелевший желудок давит на глаза, требуя покоя для всего остального организма. Когда б не визитёры — следовало бы тихий час устроить минут на сорок. Однако на душе неспокойно. Опять же гости наши проявляют просто нечеловеческую сдержанность, ведут себя так взвешенно, словно Николай Николаевич Миклухо-Маклай среди папуасов — наблюдают, но ни во что не вмешиваются.

А ну-ка, я их на другой манер попробую.

— Документ мне ваш покажите, — обращаюсь я к одному из сержантов. Потом листаю невзрачную книжечку, пытаясь понять, ржавой скрепкой она скреплена, или не ржавой. В удостоверениях я, кстати, разбираюсь примерно также, как свинья в апельсинах, но вид делаю серьёзный и кручу корочки и так и сяк. Наконец обнаруживаю слабый признак коррозии — по всему видать — недавно эту ксиву сфабриковали. Но фабриковали явно наши. Полагаю.

Про ржавые скрепки у нас и не ржавые на подделанных врагами наших документах я, кстати, читал в какой-то художественной книжке, так что, может, что и ерунда всё это. Я в этой области не специалист. С другой стороны, чтобы фашисты меня вычислили — так для этого чересчур рано. Думаю, не шпионы это, а наши особисты, наспех прикинутые авиаторами. Во всяком случае майор на лётчика никак не походит — вот не чую я в нём пилотской жилки… да технического склада бы человек сейчас на брюхе под нашими птичками ползал, а не буровил меня проницательным взглядом.

— Значит, товарищ майор! Разговора у нас нынче не получится. Охрану объекта вы и без моих подсказок организовали, а только лётному составу необходимо готовиться к боевой работе, — деловито рассуждаю я. И продолжаю, обращаясь к своим: — А хлопчиськам и дивчиськам — по лижэчках. Тёть Нин! Если недремлющий брегет (киваю на рацию) не призовёт нас раньше, пожалуйста, разбудите личный состав во главе со мной ровно через сорок минут.

Под молчаливые взгляды гостей, демонстрирующих невыносимую выдержку, мы валимся на лежанки и отрубаемся на какое-то время. Помню я, что в первые дни фашистская авиация активничала просто ужасно. Значит, скоро, хоть с одного поста наблюдения, да увидят группу неприятельских самолётов.

Мои товарищи дышат ровно — не знаю, спят ли. А у меня в душе копошатся сомнения. Майор — явно из органов. Особист, применяя терминологию этого времени. Встречался я с этим народом — ведь в прошлый раз в войну служил в трёх разных авиаполках. Неуютные какие-то воспоминания остались от встреч с ними, хотя, худа они мне не делали, да и другим знакомым обид не чинили. А вот во всяких фильмах и книгах про это время показывали их частенько людьми вредными, особенно, когда была взята направленность на критику культа личности.

Знаете — и меня ведь проняло острое негативное отношение к особям данной специальности. Верно говорят — если что-то, даже неправду, всё время повторяют, то в это невольно начинают верить. Наверно, так устроена человеческая психика — она ведь от природы заточена на обучение. На то самое, мать которому — повторение.

* * *

— Лука говорит, — заголосила рация минут через тридцать пять. — Какие-то двухмоторные самолёты, но небольшие, летят с запада прямо на меня.

— Спасибо, дядя Лука, — отозвался я немедленно. — Ребята! Надо торопиться. Уж не сто десятые ли Мессершмитты пожаловали? Вроде, как не должно им в этих краях водиться.

Это оказались польские «Лоси» — редкие, надо сказать, гости в военном небе. Шли они девяткой, на манер немцев, а сопровождали эту группу истребители Хейнкели сто двенадцатые. Их я насчитал шесть штук. Вот на истребителей мы с Саней и попёрли.

Если вы помните, никакого боевого построения я не практикую. Ни тройкой, ни парой мы не летаем. Взаимодействуем по ситуации, но свободу маневра каждый имеет полную. Вот и сейчас разошлись в стороны и пошли в лоб, это потому что румыны (кресты-то жёлтые) поворотили в нашу сторону. Саня отвернул, уходя в вираж, а я тоже не принял лобовой, ныряя вниз. Пока хейнкели гнали нас, девчата срубили по бомберу — мы уже отработали сближение с ними с подходом сбоку, то есть, оставаясь, как говорят моряки, на траверзе. Или это они на нашем траверзе? Ну, в общем, всё относительно. Тут, важно быть в зоне, неудобной для воздушных стрелков. То есть, стрелять они могут, но не шибко точно.

А потом — снаряд в кабину и отворот. Главное ведь — быстро сблизиться, клюнуть и смыться.

Так вот, истребители, видимо получив команду прикрывать Лосей, оставили нас и помчались к месту основных событий. Тут я и подобрался сзади сначала к одному, потом ко второму — при моей возможности разгоняться, и маневренных свойствах, это получается довольно легко. Я ведь нарочно делал аппарат, способный стремительно изменять положение в пространстве.

Истребители Хейнкеля очертаниями сильно смахивают на наши Яки, поэтому у меня чуть рука не дрогнула в момент, когда нужно было давить на гашетку. Справился, однако. Картечь у меня в левом стволе — как раз для маленьких небронированных машин. Ну и стрелял я с малой дистанции. Не знаю, свалил ли — некогда было оглядываться, потому что третий, к которому пристраивался в хвост, начал так «фигурять», что пришлось долго его подлавливать — вёрткая машина этот сто двенадцатый.

У Сани тоже как-то не заладилось. Он только одного свалил, а остальные принялись его зажимать. Пришлось Батаеву уходить вверх за счёт скорости и тяги. Девчата, тем временем, свалили по второму Лосю. На этом, собственно, и закончилась организованная часть боя. Бомберы открыли люки и сбросили свой груз «на кого Бог пошлёт», после чего развернулись и потикали. Истребители прикрытия тоже помчались на запад со снижением. А мы потопали на свой аэродром недовольные достигнутым результатом — больше половины супостатов отпустили.

* * *

— Плохо, товарищи. В последнем бою мы встретили пятнадцать вражеских самолётов, из которых восемь смогли от нас уйти, — начал я своё выступление за ужином. — Нужно что-то менять в тактике, как-то совершенствовать приёмы нападения, что ли. Какие будут предложения?

— Не согласен с тобою, Шурик. Вернее, согласен, но не в нас дело. Вчера мы имели дело с наглыми и напористыми фрицами. Они же и в сегодняшних утренних боях нам противостояли. А тут румыны, заметно более осторожные, или более понятливые. Они мигом сообразили, что их, как скотину, ждёт нож мясника, и сделали ноги.

— Пожалуй, — согласилась Шурочка. — В этих не было ни куражу, ни воли к победе, ни готовности исполнить свой долг.

— Боюсь, немцы тоже начали менять своё поведение, — кивнула Мусенька. Напужались они, мне кажется.

— Ну, не знаю, — пожал я плечами. — Не так много мы их наваляли.

— Не так ты считаешь, Шурик. — Снова возразил Саня. — Мы, когда худых оттягивали, так в это время МИГи и ишаки сколько бомберов накрошили?

— Пожалуй, — пришлось согласиться с Батаевым. — Но это всё равно требует изменения тактики. Дожидаться противника становится нецелесообразно — нужно самим его искать. В ясную погоду да с трёх километров далеко видать. Идти мы можем километрах в тридцати друг от друга — получается невод километров в сотню шириной. Опять же три сотни километров можно прочесать в глубину, — продолжил я рассуждать вслух. На такой поляне нам кто-нибудь из фашистов просто обязательно обязан встретиться.

Майор поглядывал на нас молча, делая пометки в блокноте. Нина сказала, что одного из сержантов с водителем он куда-то отослал на машине. Вот тоже — тревожный фактор. Сказать по правде, я рассчитывал не меньше, чем на три дня свободной деятельности — местность-то эта находится на территории бывшего Одесского военного округа, что стал нынче Южным фронтом. И порядка здесь, по сравнению с другими фронтами, с самого начала было больше. Не могла наша партизанская эскадрилья сколь-нибудь долго действовать без ведома военного руководства. То есть вычисление и разоблачение обязаны были произойти в самое короткое время. Мне думалось — завтра.

Только вот подчиняться распоряжениям командования я нисколько не расположен. Хотя знаю, что придётся. Но, чем позднее это начнётся, тем больше мы успеем сделать «не по истории», а по-своему. Собственно, ради этих нескольких дней я и карячился семь лет, строя самолёт с неожиданными для неприятеля характеристиками. Обучал боевых лётчиков, пусть немногих, но владеющих мастерством побеждать опытного врага.

Рассчитывал я хотя бы на семьдесят два часа самостоятельности, а выпало мне всего тридцать шесть. Откуда такой пессимизм? От донёсшегося до ушей стрекота авиационного мотора. Это У-2 к нам летит. Он, пожалуй, вполне удовлетворится той крайне неудобной взлётно-посадочной полосой, которую мы выбрали для себя в целях маскировки. Нет, ну садиться на самое дно балки — это как-то не вошло пока в широкую практику у авиаторов.

Идём встречать. Майор не отстаёт. Всемером, вместе с двумя прилетевшими, закатываем «рус-фанер» в пустующий капонир. Надо сказать, ему тут тесновато, но хвост поместился, а то, что не влезло, мы прикрыли маскировочной сетью… вру, рыбацкой, но с нашитыми то тут, то там тряпочками.

— Товарищ майор, — обращается к «нашему» майору один из прибывших. — Капитан Карманов прибыл для установления контактов с вами — нашими соседями.

— Рад знакомству, товарищ капитан. Моя фамилия Бойко. Я тут тоже для установления контактов. А распоряжается на объекте вот этот молодой человек, которого упорно именуют исключительно Шуриком, хотя фамилия у него ничуть не секретная.

— Субботины мы, — я пытаюсь изобразить смущение. — Но лучше по имени. Это и позывной, — говорю, а сам вижу родственную душу — капитан так и зыркает в сторону соседнего капонира. Вот хлебом его не корми, дай посмотреть новую технику. Впрочем, в том что он лётчик, я и не сомневался. Не потому, что он выбрался из передней кабины У-2, а видел я это лицо в кабине МИГа. Того самого, с которым когда-то целую вечность тому назад «раскланивался» в воздухе. Кажется, сегодня. В предыдущем вылете. — Ладно, пошли смотреть.

— Разве техника не секретная? — майор сразу выдал себя с головой.

— У товарища капитана есть допуск, — парировал я.

— Откуда?

— Я ему дал, — вот так! Раз уж попался, то буду до конца демонстрировать уверенность. — И вы, товарищ, не имею чести быть знакомым, но вы тоже допущены к ознакомлению с техникой, доставленной товарищами Лосем и Гусевым с далёкой Тумы, — это я обратился ко второму из прибывших. Оба они, кстати, в сплошных комбинезонах, скрывающих даже петлицы — застёгнуты под горлышко.

Ознакомление с машинами заняло остаток вечера. Мы и лючки вскрывали, и барабан пушки крутили, объясняли особенности пилотирования, дали ребятам «посидеть» в кабине, подержаться за рычаги.

— Полетать сегодня не дам. Вот сяду у вас на просторной поляне — тогда разрешу, но без самовольств, начиная со взлёт-посадка. Полёта четыре нужно будет нарабатывать технику пилотирования этого аппарата даже такому опытному пилоту, как вы.

— Пожалуй, — ухмыльнулся Карманов. — Из этой канавы я и на биплане буду взлетать со страхом. А вот у товарища начальника штаба запросы скромнее.

— Завтра группа Сушек пойдёт в нашем сопровождении на ту сторону Прута. Не присоединитесь? — посмотрел вопросительно так и не представившийся офицер.

— У нас дальность на пределе, — поморщился я. Укажите место и время в которое нам нужно там быть. Мы в воздухе больше над целью двадцати минут не продержимся, потом горючка кончится.

Карту разложили прямо на траве, да тут же и договорились обо всём. От тёти Ниных вареников гости не отказались, но надолго не задержались — дело было к вечеру, а утром всем рано вставать.

Я же лишний раз отметил, что некоторая растерянность после начала войны пока у людей сохранилась. Не наработаны ни связи, ни взаимоотношения. Где-то подтормаживают штабы… но не все пребывают в нерешительности. Есть и радостные симптомы. Например, соседи нас выследили — значит начали уже переходить в боевой режим.

* * *

В район боевой работы мы ползли на самом экономичном ходу. На трёхсоточке. Точно в расчётное время бомбардировщики не появились, зато стайка мессеров нарисовалась с востока, да ещё пара кружила неподалеку. Наваливаться на нас они не торопились — держались поодаль. Нам тоже гоняться за ними было неудобно — спалим горючку раньше времени и не сможем поддержать наших.

Висеть в небе при минимальных оборотах движка тоже как-то нехорошо — зенитки начали стрелять. Снизились до бреющего и разрядились по пехоте — колонны, движущиеся к границе, были отлично видны внизу, длинные и плотные. А у нас в обоих барабанах картечь — мы же готовились с мессерами схлестнуться.

Чтобы не тратить заряды попросту, прошли вглубь сопредельной территории и наскочили сзади, давая продольные залпы из обоих стволов в непрерывном режиме — это два выстрела в секунду. Оглядываться на то, чего мы достигли, было некогда — худые сразу пошли на нас, а мы — уже пустые. Удрали, пользуясь преимуществом в скорости.

Когда проходили над аэродромом, где начальником товарищ Иванов, окликнули землю и сообщили о том, что в заданном районе бомбардировщиков не дождались, поэтому отработали по подвернувшимся наземным целям и вернулись.

Нам ничего не ответили. Может, случилось чего?

Дома застали майора, разговаривающего с кем-то по телефону. Надо же — успели протянуть линию связи.

— Да, товарищ Сосна, — стоя навытяжку рапортовал особист. — Только что сели. Обслуживают машины. Так точно — сами обслуживают. Заправляют, грузят боезапас. Хотя, уже закончили. Так точно, даю командира. Позывной Шурик, — и протянул трубку, глядя на меня глазами какающей собаки.

— Шурик слушает Сосну, — я представился и выразил готовность к общению.

— Это твои орёлики устроили румынам Варфоломеевское утро в сосновом бору?

— Мы просто сбросили на подвернувшиеся цели неизрасходованный боезапас.

— Наш разведчик вернулся со снимками. Только что проявили — сырые ещё. Пиши наградные на всех к «Знамени».

— Не могу я, Сосна. Нет у меня на это прав, да и не знаю я куда эти наградные отправлять. И вообще я Сушки ждал, чтобы прикрыть от худых.

— Перенацелили их срочно, уж извини. Ладно, давай майора.

Подслушивать чужой разговор нехорошо, но деваться некуда — стол у нас один на все надобности. А второй завтрак не ждёт — нехорошо, если оладушки простынут. Поэтому мы жевали, будучи свидетелями того, как товарищ майор строчит в блокноте, отвечая: «есть», «слушаюсь» и «так точно».

Наши наблюдательные пункты никак себя не проявляли, никто нас никуда не приглашал, поэтому я решил «раскинуть невод». Ну не может быть, чтобы активность немцев в воздухе прекратилась так быстро. Они в это время (в прошлый раз) клевали нас непрерывно. Мы взлетели, разойдясь редкой цепочкой. При таких расстояниях радиосвязь была вполне уверенной, поэтому время от времени переговаривались…

— Вижу восьмёрку мессеров. Думаю, бригада расчистки. Дальше какая-то группа виднеется, но далеко, не видно кто, — доложила Мусенька. Она на шестьдесят километров севернее — шесть минут полёта.

Пока добрался — всё было кончено. Драка вообще не получилась — худые сразу бросились наутёк. Пока Мусенька догнала одного да уделала, остальные куда-то девались. Вторая же группа, которая маячила вдалеке, просто истаяла в воздухе.

Возвращались мы подавленные — напрасно сожгли полную заправку бензина. Вторую, кстати, подряд, включая утреннюю прогулку за Прут. Неужели, наши действия так деморализовали Люфтваффе, что при виде даже отдельного истребителя, восьмёрка худых убегает, а армада бомбовозов разворачивается на обратный курс?

Глава 13

Перемены

За столом сидел новый незнакомец, одетый по полной авиационной форме со знаками различия полковника.

— Привет, Шурик, — приветствовал он меня с какой-то нарочитой гражданскостью. Я Иван Павлович, твой начальник штаба.

Похоже, майор перестарался, описывая нашу манеру поведения и разные другие выходки.

Добрый день, Иван Павлович, — улыбнулся я этому любезному человеку. Знакомьтесь — Саня, Шурочка и Мусенька. Как я понимаю, товарищ Бойко руководит деятельностью Особого отдела нашего подразделения?

— Разумеется, — ответная улыбка источает неподдельное радушие.

— У нас наметились проблемы с решаемыми задачами, — продолжил я, тяжело вздохнув. — Дело в том, что наша обязанность — уничтожать лётный состав Люфтваффе, а он от нас шарахается, как чёрт от ладана. Мусенька, вон, пока одного догнала, остальные и разбежались так, что ни в какую их не сыщешь.

А ведь в военное время приказы полагается исполнять, — сокрушённо покачав головой, я присел к столу.

Да, морочу, немного, голову товарищам командирам. Но без этого никак — уж что-что, а «строить» мальчишек, вроде меня, они умеют на раз-два. И я против этого не склонен очень-то сильно возражать, да только совсем уж «строиться» мне совершенно ни к чему. Хочу сохранить за собой наибольшее количество степеней свободы.

— Вот, — Иван Павлович выложил передо мной на стол несколько фотографий, — румыны наводят переправу через Прут. Зенитное прикрытие тут очень серьёзное — бомбардировщики работают по этой цели крайне неудачно.

Потом он показал мне точку на карте.

— Маловато будет, — крякнул я досадливо. — Вы мне скажите, когда наши собираются это бомбить, чтобы я как раз перед их прилётом подавил батареи. А то ведь германец — солдат расторопный. Через полчаса подтянет новую артиллерию — и плакали любые усилия. Вы уж расстарайтесь, Иван Павлович, не пожалейте трудов, побеспокойте начальство заботами нашими скорбными.

Конечно, наглости моей, поистине нет предела. Но вот чую — не раскусило пока командование всей глубины созданной нами интриги, поэтому вынуждено действовать дипломатично. Непонятное всегда пугает. И мои «вбросы» про Туму и про решаемую задачу, которую кто-то поставил — всё это не прибавляет уверенности штабным.

Но особенно удивительна для них небывалая боевая эффективность нашего крошечного формирования. И нахальство, с которым я себя веду, намекает на возможность причастности к исполнению нами воли мудрых и прозорливых людей из самых высоких сфер.

Почему я так «извиваюсь»? Так оцените: нам только что предложили выполнить совершенно самоубийственное задание — атаковать то, что спроектировано для нашего уничтожения. Нет, я не стану увиливать — понимаю, что это реально необходимо, но если данные действия не часть тщательно спланированной операции по массированному авиационному налёту на понтонные парки, то риск окажется напрасным. Собственно, на «проколах» такого рода и основана значительная часть неудач начального периода войны.

А теперь представьте, будто я — военнослужащий. Ну… и что истребитель у меня «без фокусов». И, что не заготовлены заранее рояли в кустах. Шансов вернуться с задания по штурмовке прикрытия строящейся переправы — примерно половина. Три таких вылета, и некому больше распугивать гансовские мессеры. Впрочем, даже при успешном выходе из зоны действия зениток, горючки на обратный путь до дому не хватит — дальность полёта наших «птичек» уже поддаётся вычислению на основе очевидных данных. Но информации о нас собрано пока мало, да и, думаю, никто её в одном месте не накопил и не систематизировал.

В данном случае вместо анализа и сопоставления имеет место простое выражение пожелания начальства. Да, я нервничаю.

* * *

Ну что сказать про эту операцию? Начальство «рожало» двое суток, пока я получил от него чёткое распоряжение. Десятку Ар-2 сопровождали МИГи из полка Иванова. График их движения тоже нам сообщили. Требовать большего в подобных условиях с моей стороны было бы просто неприлично.

Мы вылетели с хорошим запасом времени, снизились и подошли к цели на максимальной скорости над самой водой — вдоль русла реки. Разумеется, немцы свои зенитки успели привести в боевую готовность — нам приготовили встречу. Я и Саня кружили на пределе дальности эффективного огня, меняя и высоту, и направление, и скорость, заставляя орудийные расчёты работать с полным напряжением. Изредка Шурочка с Мусей подбирались к зоне переправы, выскакивая на малой высоте и предельной скорости и выдавая по нескольку выстрелов издалека. Отворачивали, отбегали, снова наскакивали.

«Мальчики» тоже постреливали, проявляя завидное упорство, хотя точных попаданий с такой дистанции добиться невозможно. А потом, издержав небогатый свой боезапас, мы убрались на свою сторону, где на пустынной дороге ждали нас повозки с бочками бензина и сменными барабанами осколочных выстрелов.

Пока дядя Сидор с хлопцами заливали в баки «палыво», мы успели набросать кроки с пометками обнаруженных огневых точек. И пошли на второй заход — на сей раз совершенно иным образом построили мы свою тактику.

Трое продолжали старый «танец», а четвёртый…

Иду на бреющем и прямо над батареей зенитных автоматов делаю «свечку». Один из отвлекающих демонстрирует заход сюда же с пологого пикирования. А я в верхней точке опрокидываюсь через спину и направляю нос вертикально вниз. Пикирование начинается с околонулевой скорости при винтах, работающих на торможение. Конечно, машина при этом управляется крайне вяло, поскольку обдув хвоста отсутствует, однако, держится устойчиво — её же за хвост тянет винт. Но на цель наводится, хотя и до отвращения плавно. Четыре двухорудийных залпа осколочными — и какое-то время зенитки целой батареи не обслуживаются. Да, повреждения материальной части невелики, зато среди расчётов практически не осталось не раненных номеров.

На выводе меня плющит перегрузка, но я выползаю почти на брюхе. А на соседнюю батарею заходит Саня точно таким же макаром. Тут ведь важна не столько мощь боеприпасов, сколько точность. Добавлю ещё, что уж совсем прямиком в зенит зенитки, как правило, стрелять не могут. В общем, цели мы обрабатывали вдумчиво, и последовательность заходов согласовывали по радио. Отвлекающие — девчата — тоже подходили близко и укладывали снаряды прицельно — зенитчики были раздёрганы и не успевали ни концентрировать огонь, ни переносить на внезапно возникающие в поле зрения цели.

Почему нам не мешали истребители противника? Дядя Сидор (а у него была рация от радиополукомпаса — не встали эти «аппараты» на наши ястребки) расслышал, что ещё когда мы мчались над рекой, у противника прошло оповещение: «Ахтунг, ахтунг! Саньки ин люфт». Короче, всему, что летает, предписано оставаться на земле.

Когда подошли Ар-2, им никто не мешал бомбить.

А я тянул на свою сторону — передний двигатель встал, за спиной скрежетал редуктор, законцовка левого крыла исчезла, а самолёт почему-то валился вправо и трясся. Но управления слегка слушался и пока не падал. Работала ли рация? Не знаю. Приёма не было. Внизу мелькала земля — я шел на малой высоте, опасаясь перейти в набор высоты.

Вроде, уже должен быть над нашими, но садиться нельзя — лишенную одной из опор машину перевернёт, а меня расплющит между двигателей — их точно посрывает со своих мест. Прыгать — низко. Но все мои терзания благополучно разрешила действительность — второй мотор тоже остановился. А планировать оставалось недолго — крылья слишком маленькие и далеко не целые. Не обдуваемые винтами рули стали «вялыми». И тут я увидел крошечный, заросший осокой ставок — водоём, оставшийся не пересохшим потому, что, скорее всего, местные жители устроили на нём запруду.

Вот к его поверхности я и «притёрся». «Здоровое» крыло сразу потянуло аппарат на себя, отчего вторая плоскость описала дугу и воткнулась в воду, словно нож. Фюзеляж подбросило так, что хвост отломился, привязные ремни больно впились в плечи — сила инерции продолжала тащить машину вперёд, отчего она кувыркнулась на спину, но не прямо, а наискосок. И закачалась на потревоженной её падением мути и грязи.

Впрочем, перспективы длительного плавания мне не грозили — тенденции к погружению проявились ярко и однозначно. Крышка бокового лаза поддалась пинку, но пока я выпутывался из лямок парашюта, успел наглотаться воды, заполнившей кабину. Самое обидное, что, когда я выбрался — ноги уверенно нащупали дно — глубина тут совсем небольшая.

* * *

— Мазила! — взвилась Шурочка, увидев неудачно положенную «пятисотку». Двойка тебе. Комэск, штурману с четырнадцатой десяток гневных слов за небрежность.

— Не ругайся, радость ты наша, — загудел в эфире густой бас командира бомбардировщиков. — Сейчас причешем фрицев — всё им в щепки разнесём, — пикировщики шли по кругу, словно отрабатывали учебную задачу. Они при очередных заходах меняли высоту и угол пикирования — подбирали условия для поражения узкой цели.

МИГи непосредственного прикрытия уже сцепились с подтягивающимися мессерами, но к Ар-2 не подпустили ни одного. Молчащие зенитные батареи штурманули реактивными снарядами «Чайки» — думаю, матчасти они нанесли непоправимый урон. А наши заторопились до дому — у дяди Сидора палыва и огнеприпасу было ровно на одну заправку нашей четвёрке. Про то, что случилось со мной, никто не знал — рация у меня не работала, а куда я девался — разве за всеми уследишь?

* * *

Выловили меня парни в форме пограничников. Поскольку из документов имел я только звёзды на крыльях, а одежда моя ни на какую военную форму не была похожа ни в малейшей степени — думаю, ждал меня долгий путь и казённый дом.

Тем не менее, держался я уверенно:

— Товарищ лейтенант. Доложите вверх по команде, где и когда выловили Шурика. В штабе фронта во всём разберутся. А пока распорядитесь, чтобы обломки вытащили, открутили от них всё, что откручивается и поместили в мешки. Мешки — опечатать, бойцов проинструктировать, чтобы не болтали.

— Пожалуй, и я бы не стал брать с собой документы, когда бы на вражескую территорию пошёл, — согласно пробубнил в усы старшина сверхсрочного вида, разложивший на столе бумаги — видимо собирался писать протокол допроса.

— Товарищ лейтенант, — в избу вошел боец. — Номера на машине нет. Вообще ничего нет — одни только звёзды.

Картина маслом — молодой, недавно из училища офицер и опытные служаки, старающиеся его поддержать… или удержать от глупостей. Ну так им с этим юнцом воевать. В смысле — под его командованием.

— Нечипоренко! Лётчика держать под стражей. Абдуллаев — связь с батальоном, — распорядился командир. Он вообще очень такой серьёзный и строгий.

Меня увели. Похоже, ничего, подходящего для содержания подозреваемого в заточении в ближайших окрестностях подыскать не удалось, поэтому конвоир велел мне остановиться на ровном, ничем не примечательном месте.

— Здесь будешь, — сказал он беззлобно и опустился на лавочку в тени плетня, положив винтовку с отомкнутым штыком себе на колени и не выпуская из рук.

Я принялся вылезать из резиновых штанов. Теоретически, намокнув, они должны были сделаться скользкими, но практика настойчиво твердила обратное. Нет, бутсы я снять не забыл. Лямки на лодыжках распустил, пояс расстегнул и снял с плеч бретели. Верхняя часть отвернулась вниз до пояса, но остальное ни в какую не захотело от меня отдираться — промокшие кальсоны доставили воду ко всей поверхности и, полагаю, обеспечили наивысшую степень благоприятствования действию сил поверхностного натяжения.

Я извивался, выполняя почти неприличные телодвижения. Подпрыгивал, просовывал руку между собой и одеждой, тщась разорвать связи молекулярного уровня. Даже сумел освободить половину одной ягодицы.

— Гы, Петро! Чого ты людыни не допоможешь? — раздался голос справа, и откуда-то из-за сарая вышла гарна така молодыця.

— Мне охранять наказано, — отбоярился мой страж, даже ухом не поведя.

— Шурик, — я встал прямо, кивнул по гусарски и даже изобразил щелчок каблуками, никем, впрочем, не услышанный — пятки-то у меня были голыми.

— Ганзя, — улыбнулась женщина в вышитой сорочке и средней длины (выше щиколоток) юбке с передником. — Што? Не можешь сам штанов снять?

Я кивнул, лёг на спину и протянул в сторону своей собеседницы обе ноги. Она ухватилась за распущенные лямки и потянула так, что поволокла меня по земле.

— Стой! — спохватился Петро. — Куда?

— Что за нескромный вопрос, юноша? — произнёс я строгим профессорским тоном. — Мы не намерены выходить из-под вашей юрисдикции, просто сделаем то, что нужно и вернёмся в ваше полное распоряжение.

— Ты из бывших, что ли? — вдруг спохватилась Ганзя.

— Да какой я бывший, если весь тут и сейчас в настоящем, — изобразил я искренне возмущение. — Боец, займите пост правее, а я ухвачусь за столбик скамейки, на которой вы расположились.

Столбик вывернулся, едва моя спасительница как следует потянула. Подошло ещё несколько бойцов, смотревших на нас с некоторой заинтересованностью. Совместными усилиями четырёх человек лямки от нижних концов штанин были оторваны с первой же попытки. Потом, уже вшестером, ребята пытались оторвать мне ноги, против чего я истошно возражал. Наконец, вмешался старшина — под его руководством личный состав «скатал» с меня противоперегрузочный костюм, как… ну, взрослые знают. Имею ввиду противоположное от «накатать».

— Странные у тебя кальсоны, — один из бойцов уставился на мои ноги, плотно обтянутые тонким эластичным трико.

— Циркаческие, — кивнул я согласно, одновременно развешивая на просушку противоперегрузочные штаны.

— На вот глэчик, — Ганзя протянула мне крынку. — Та ни, не у нутрь пихать — молочка попей.

— Семёнов, Гуркало, Дзюба! — пророкотал рядом голос старшины. — С летуна этого глаз не спускать, пылинки сдувать и шоб був у целости и сохранности. Самолёт за ним уже вылэтив.

Понятно. Связались по команде и получили инструкции.

— А вот тут, товарыщу Шурик, шоколад, що бойцы из самолёта добулы. Це ваше! — старшина протянул мне плитку в несколько размокшей упаковке.

— Это вам, Ганзя, — протянул я женщине угощение. — Только ж смотрите, он дюже крепкий, так что ешьте его по частям.

* * *

Наш неказистый транспортник прибыл часа через два. Сержанты под командованием майора Бойко приняли меня под роспись, загрузили мешки со снятыми с разбитой машины предметами — я не сильно следил за событиями, потому что мне в воротник плакала Мусенька — это она пилотировала наш летающий сундук.

* * *

Вот и первые повреждения — отверстия от пуль в крыльях и балках. Да, не могла наша напористость сойти безнаказанно. Отсюда — вместо продолжения боевой работы — ремонт. Из трёх вернувшихся со штурмовки самолётов, два имели заметные следы попаданий. К счастью, повреждения «внутренних» органов невелики — кое-что заменяем, где-то прилаживаем латки. Считай — повезло, потому что по стойкости к воздействию огневых средств наши самолёты не выдерживают никакой критики. Их броня — увёртливость. Но зенитчики неохотно принимают в расчёт данное обстоятельство.

— Тебе бы отдохнуть, Шурик! — подошедший Иван Павлович показывает на четверых «бойцов», наряженных в чёрные технические комбинезоны. — А ребята бы пока поработали.

— Резонно, — отвечаю, и знакомлюсь с новенькими. Это моторист, оружейник, специалист по части радио и, самое главное, авиамеханик. Что же, если прибирать нас к рукам будут так же толково, как в это мгновение, то я не слишком сильно возражаю. На подобного рода условиях можно и приручиться. Собственно, мне требуется сохранить за собой всего-навсего одну степень свободы — тактическую. Но, заявлять об это прямо, пока воздержусь.

Парни оказались толковыми. Оружейника ввела в курс дела Мусенька, моторист и сам всё быстро сообразил, а вот радиста инструктировал я — руководства-то у нас на английском. Шурочка познакомила механика с планером а Саня о чём-то толковал с особистом — майором Бойко. И на меня они поглядывали при этом внимательно — не иначе парторганизацию будут формировать. Одним словом — нас ставят в строй.

Что же — пора. А то горючка уже на исходе, подвоза продуктов не было давненько, да и снаряженных барабанов с выстрелами осталось буквально на считанные вылеты.

Глава 14

Промежуточный финиш

— Не совсем хорошо получается, — и полковник Иван Павлович, и особист майор Бойко пытаются придать своим взглядам огорчённо-озабоченное выражение. Но я легко читаю их настоящие мысли — там сейчас царит напряжённая неуверенность. — Вы бъёте врага, но не получаете ни довольствия, ни денежного содержания, ни наград ни поощрений, — неуверенный взгляд майора выражает сомнение в том, попадусь ли на его посыл.

— Да, — киваю, — не выполняем приказов, никому не подчиняемся, самовольничаем. Тем не менее — против мобилизации не возражаем. Мне и Мусеньке — капитанов. Шурочке и Сане — старших лейтенантов. И постарайтесь не вносить в налаженную жизнь звена сколь-нибудь заметных изменений вроде обязательного ношения формы или уставного обращения — сразу снизите боевую эффективность. А это, как понимаете, в военное время совершенно недопустимо.

Наблюдаю чувство облегчения, проявляющееся во взорах моих «подчинённых». Пусть они и старше по званию (я это только что «заказал»), но по декларированным должностям входят в состав воинского формирования, находящегося под моим командованием и наречённого звеном. Хоть какая-то ясность проявилась.

Если кто-то полагает, что меня вскоре отстранят от командования- таки да. Но не в первое же мгновение! Как минимум, один-два вылета пройдут планово. Хотя, я рассчитываю на два-три дня боевой работы по моим задумкам. Где я возьму машину взамен утерянной? Так мои «пионеры» уже успели собрать следующий экземпляр из запланированных четырёх. Перегоняют.

* * *

Увы, но на возможность дождаться солидной групповой цели в глубине нашей территории рассчитывать больше не приходится. Неприятель что-то изменил в тактике — видимо, вычислил район наиболее частых наших появлений и нашёл неизвестный нам способ или обходить его, или проникать в него так, чтобы оповещение запаздывало, или ещё чего удумал. Собственно, по хорошему, разбираться в подобных вопросах нужно в штабах, куда стекается больше информации. Но я, рассчитывая на работу в автономных условиях, запланировал ход, позволяющий насолить фрицам и без управления сверху.

Мне известны вражеские аэродромы — их окрестности и станут местом наших встреч с истребителями противника. Такие пункты, как Яссы, Роман, Пьятра, Бакэу, Рымникул-Серат, Брайлов… в Фокшаны я не собираюсь, потому что о намерении побывать там во всеуслышание заявил на днях по радио. Если кто-то спросит про радиус нашего действия — так у дяди Сидора снова есть и горючее и снаряженные барабаны. И места, пригодные для посадки давно намечены и условно обозначены. Это ведь — вопрос организационный, заранее проработанный и отрепетированный.

Итак — взлетаем в темноте, чтобы сесть на подзаправку в зыбких предрассветных сумерках. А потом… я иду на Яссы, Шурочка — на Пьятру, у Бэкау станет подкарауливать фрицев Саня, а Мусенька присмотрит за Брайловым. Каждый действует самостоятельно. Расходимся по позициям на малой высоте и скромной экономичной скорости — кто знает, как долго придётся поджидать добычи?

Мне повезло сразу — видимо тут где-то сработал пост звукопеленгации, или, чем чёрт не шутит, наземный радар. Главное — добыча попыталась перехватить меня ещё на подлёте — пара мессеров вышла навстречу, имитируя заход в лобовую атаку, а две пары вынырнули сзади. Одна подкрадывалась от земли, а вторая стремительно приближалась со снижением. То есть по всему получалось, что меня приготовились убивать, причём с большим воодушевлением.

Что же, у этого этюда есть заранее подготовленное решение — я набираю скорость. Очень быстро набираю скорость — поначалу, когда разгоняешься, ускорение велико — пилота просто вжимает в кресло. Это уже после пятисот сорока машина становится менее восприимчивой к тяге, но и мессерам ничуть не легче. Словом, встречу встречных раньше, чем меня догонят догоняющие.

Разумеется, цели мои заблаговременно отвернули, а я в крутом вираже с изрядной перегрузкой зашел им в хвост — преимущество в маневре у меня тоже решающее. Очень быстро догнал, сблизился — они, похоже, растерялись оттого, насколько легко оказались у меня в прицеле — заднего, вероятно ведомого, я снял, выпустив очередь из двух залпов — картечь что-то сильно повредила в его левом крыле, через которое худой и закувыркался. А вот ведущий принялся уходить вверх — он просто не смог оценить возможностей моей машины и сделал привычный ход.

По нему стрелять было ещё проще — он не успел сообразить, что я его настигаю и получил своё практически в упор. Точнее, в хвост. Сразу «провалился» вниз… а тут как раз и догоняющая четвёрка пожаловала — они срезали «диагональ» и очень быстро со мной сблизились. Сходиться с ними в лобовую смысла не было — они меня снимут просто по закону больших чисел из-за более высокой плотности огня. Перевернулся и начал выполнять мёртвую петлю в сторону земли — это при высоте около километра.

Собственно, на этом атака закончилась — фрицы сбросили газ и приготовились смотреть картину «Русский самоубийца врезается в землю». Впрочем, в случае, если бы я сумел вывести самолёт, они бы меня перехватили на подъёме, для чего и стали перестраиваться. А я уже тормозил винтами ещё не достигнув вертикали — при угле падения градусов в шестьдесят снова перевернулся, дал прямую тягу, выровнялся с огромной перегрузкой, и мы оказались примерно на одной высоте со снижавшимися по дуге худыми. Начались попытки зайти ко мне в хвост на виражах. Довольно долго крутились в воздухе пять машин, запутывая клубок хитроумных маневров, но я своих противников отстреливал по одному, каждый раз опережая в повороте. Последние двое бросились удирать в разные стороны, так что только одного из них я сумел догнать — ох как он уворачивался! И бочки крутил размашистые, и вилял из стороны в сторону, и к земле прижимался. Потом вокруг нас вспухли разрывы зенитных снарядов, и мы расстались недовольные друг другом.

Так что последняя пара от меня ушла — я ведь не самоубийца оставаться в зоне действия зениток. Снизился, насколько позволяли деревья и… гористо тут — не особо-то комфортно идти низко, описал круг и снова вышел к аэродрому. А тут пара мессеров завершает разгон и отрывается от земли — самое уязвимое положение. И заряды у меня имеются. Настиг их, притормозил винтами, уравнивая скорость, да обоих и «заземлил». Положение было, словно в тире. Всё — пора возвращаться.

* * *

Сане встретился транспортный самолёт с тремя моторами. Говорит, что пятьдесят второй Юнкерс. Он извёл на него оба барабана картечи, но так и не завалил. Так тот и ушел весь драный, с дымком… и разбитыми окнами. Саня зубами скрипел от досады.

Шурочка перехватила связной «Шторьх», поэтому без добычи не осталась. Но это и всё — больше никто в районе Пьятры не показывался. Зато Мусенька «оттянулась» по полной — над Брайловом кружила восьмёрка худых. Видимо — ждали взлёта сопровождаемых самолётов. А прилетела к ним леди с косой (тот приём, которым она с первого захода свалила троих, мы долго разбирали — это не у каждого получится и не в любой ситуации) Наведя на фрицев страху, радость моя быстро загнала четвёртую жертву… и всё, остальные исчезли. Мусенька тоже убралась от взлётно-посадочной полосы на несколько минут. А потом вернулась и докарала — пара истребителей Хейнкелей сто двенадцатых заходила на посадку — вот они и упали на землю после её «прохода» — приём с торможением пропеллером для экстренного уравнивания скорости с целью снова сработал. Остаток зарядов она выпустила по группе лиц в нарядных мундирах, попавшей в её поле зрения — погон блеснул на солнце. Или монокль — кто ж теперь поймёт!

Про то, что она круче меня, я давно знаю, но никому не скажу.

* * *

Дома нас ждал плотный второй завтрак… или предобеденная перекусь. Техники занялись обслуживанием машин, а мы присели к столу, где по-прежнему стояла рация рядом с которой теперь сидели сержант-связист и старлей-авиатор.

— Дежурный по аэродрому и руководитель полётов старший лейтенант Смирнов, — представился мне командир и неуверенно добавил. — Евгений Евгеньевич.

В ответ я назвал себя и товарищей и приступил к трапезе — нагуляли мы неслабый аппетит. Вернее налетали.

Итак, обрастаем людьми. Вот и дежурные появились, и руководители. Хоть пока и два в одной посуде, но попытка начштаба привести всё в привычный вид заметна невооружённым глазом.

— Связь со службой ВНОС налажена? — спрашиваю, завершив заправку организма.

— Так точно, товарищ ка… Шурик, — рапортует дежурный, пытаясь встать, но послушный моему жесту останавливается, так и не «набрав высоты».

— Доложите, какие оповещения прошли за время нашего отсутствия.

— Для нас ничего важного, — делает вступление мой новый подчинённый, а потом, глядя в записи, перечисляет, какие группы вражеских самолётов когда и где были обнаружены и в каких направлениях проследовали. Это очень хорошо, значит вышестоящий штаб стал снабжать нас информацией со всех своих постов, как я и просил. То есть не ограничивается указаниями, вроде: куда лететь и в кого стрелять. Вообще-то это явно не в традиции у военных, где подобные сведения сначала собираются, а уже потом распределяются по исполнителям. Для меня сделали исключение. Вернее, для нашего звена.

Собственно, я до сих пор не знаю ни его структуры, ни подчинённости:

— Евгений Евгеньевич, голубчик! Сделайте одолжение — пошлите за Иваном Павловичем. Пусть его пригласят в палатку лётчиков на мужскую половину.

* * *

Итак, наше звено подчинено непосредственно штабу Южного фронта. Аэродром охраняется секретами, что контролирует особист в звании майора — весомая, надо сказать фигура. Должность начальника штаба… звена, таким образом по-существу приравненного к полку, исполняет целый полковник. Чудеса, да и только!

Да уж! Нашли нас скорее, чем я ожидал, зато не стали устраивать ни выяснений, ни дознаний, а сразу запрягли в боевую работу, которую принялись обеспечивать необходимыми видами довольствия, боепитания и горюче-смазочных материалов. Создалось впечатление, будто кто-то заранее подготовился к появлению на театре военных действий дикой авиационной группы.

— Поговорить не хочешь? — майор Бойко подошел ко мне, когда я, впившись взглядом в свинцовую кромку низких облаков, размышлял о том, искать сегодня фрицев, или они не летают.

— Над Прутом тоже погода нелётная? — выплеснул я назревший вопрос.

— Тоже. А ты как раз такой, каким тебя Феофилактыч описал, — мне намекнули на то, что не оставили без внимания мой моральный облик.

— Такой, — согласно кивнул и показал на лавочку-обрубок, пристроенную у входа в землянку с боеприпасами. Пока мы усаживались, часовой переместился правее и перевесил маскировочную сетку, прикрывавшую его «хованку» — восстановил обзор, частично перекрытый нашими телами. — Давно вы за мной присматриваете?

Майор кивнул и взял паузу, видимо соображая, что мне следует знать, а что нет.

— Рации и авиагоризонты вашими трудами привезли в таком количестве? — спросил я. Дело в том, что святые отцы доставили мне не отдельные экземпляры редкой в нашей стране аппаратуры, а несколько ящиков.

— Нашими, — кивнул товарищ Бойко. — Уж очень удобный канал наладили церковнички наши. Мы их взяли за жабры, чуток потрясли и сами закупили как следует для нужд авиации округа. Лётчики хвалят, связь получше стала работать. Но маловато оказалось, да ещё и морская авиация попросила поделиться.

— Разрешите? — начальник штаба подошел к месту, где мы уединились.

— Присаживайтесь, Иван Павлович, — я подвинулся на брёвнышке, освобождая для него место.

Некоторое время мы молчали — видимо меня хотели о чём-то расспросить но, почему-то не решались. Я же прокручивал в памяти последние полтора года, когда, как по волшебству, Саня «подтаскивал» и материалы, и оборудование, и инструмент. Пролившаяся на нас «благодать» словно звала делать не один единственный самолёт, а сразу несколько. И горючего было достаточно — тренировки мы проводили очень напряжённо.

Мне подыгрывали — вот что очевидно. И эти два человека руководили группой поддержки… или прикрытия? Не великий я знаток по части всяких шпионских страстей или аппаратных игр.

— Ты ведь знаешь, что будет дальше, — совершенно не вопросительно произнёс Иван Павлович.

Одна короткая фраза, а человек уже во всём сознался. В чём? А в том, что отец Николай на меня «стукнул». Причём давно — как только, так сразу. Но надо отвечать на вопрос, высказанный в виде утверждения.

— В первых числах июля противник начнёт наступать. Не так, как нынче, ограничиваясь стычками в приграничной полосе, а всерьёз, большими силами.

— Ну, да, это очевидно из данных разведки, — кивнул начштаба. — Правда, данных этих тебе не докладывали, — добавил он как бы про себя. — Так и что?

— Ситуация осложнится добившимися значительных успехов немцами, которые нависнут с севера над правым флангом фронта. Это плохо — возникнет угроза окружения и… нас вытеснят в район Одессы. Как этого избежать — не знаю. Не моя специальность. Но логика подсказывает, что к такому развитию событий следует подготовиться заблаговременно. Не, ну товарищи! Я не стратега какой — просто летун.

— Не прибедняйся, Шурик. Наверняка в твоей памяти остались какие-то воспоминания — давай, извлекай их на свет и вываливай.

— Десант наши должны были высадить на румынский берег неподалеку от Измаила.

— Не в курсе, — честно сознался начальник штаба. — Видимо, это небольшая тактическая операция, которой не придают большого значения.

— Если бы морпехи указали мне подходящую площадку для взлётно-посадочной полосы, я бы направил туда транспортник с горючим и боеприпасами — аэродром подскока нужно оборудовать. С него можно будет попытаться отыскать румынские мониторы и навести на них пикировщики — открыть путь нашей флотилии вверх по реке. Устроить шорох, заставить румын нервничать, оттягивать силы с направления главного удара.

— А чем тебя не устраивает аэродром Измаила? — удивился Иван Павлович.

— Не знал, что такой существует, — ответил я смущённо. — Тогда и вопросов никаких нет с плацдармом, если Дунайская флотилия не продвинется вглубь вражеской территории.

— Ладно, доложу, — кивнул полковник. После того, как твоими хлопотами за несколько дней неприятельские самолётные парки ощутимо уменьшились, возникло у руководства некоторое доверие к позиции товарища Бойко.

Опять мне «подсказали», кто держал меня под колпаком шесть или семь лет.

Товарищ полковник, церемонно испросив у меня разрешения удалиться в штаб фронта, оставил нас — вскоре затарахтел мотор У-2. Иван Павлович пилотировал сам — он вообще-то настоящий лётчик.

— Так когда Вы стали за мной присматривать, товарищ Бойко, — обратился я к особисту. А то разговор наш получался каким-то молчаливым.

— Понимаешь, если совсем мелкий сорванец вдруг берётся за ум, да так, что за полтора месяца получает экстерном аттестат зрелости — это неспроста. Не за семилетку, как все нормальные дети, а сразу законченное среднее образование! Мы невольно подумали на доктора Штирнера… не помнишь, как его зовут?

Названная фамилия не вызвала у меня никаких ассоциаций. Я пожал плечами и не стал спрашивать, кто это такой, чем, похоже, огорчил собеседника. Ну а мне стало понятно, в какое время я попал в поле зрения «органов».

— Спасибо, что не сдерживали, — только и нашёл я, что сказать.

— Да ладно, — махнул рукой майор. — Вреда ты не делал, все моторы у тебя работали, а самолёты — летали. Но только не было веры в твои придумки до самого того момента, пока вы не начали фрицев пачками валить. Кстати, я ведь не авиатор, так что понять не могу — как это так ловко у вас получается?

— Ловко получалось пока не нужно было искать противника. А сейчас всё изменилось — эффективность наша падает с каждым днём.

— Ладно, не хочешь, не говори. Палыч всё равно дотумкает. А, может, и сообразил уже.

Тут до меня дошло, что майор имеет ввиду вопрос о том, почему столь легко одерживаются победы в воздушных боях.

— Так я и вам скажу. Самолёт значительно быстрее и маневренней мессера. И летчики подготовлены к тому, чтобы подобраться к фашисту на дистанцию уверенного поражения. Быстро подойти для выстрела почти в упор. Собственно, для этого они и создавались — сбросить с неба истребители противника. Всё остальное наши москиты делают не лучше, чем принятые на вооружение машины. Плюс — лётчики подготовлены очень хорошо.

— Хорошо, что бензина жрут твои ястребки не так много, как другие, — улыбнулся мой особист. — Что-то не складывается у нас разговор, — вздохнул он.

— Просветы наметились, — показал я рукой в сторону облаков. — Предупредите Измаил о том, что в их районе появятся четыре истребителя неизвестной конструкции — чтобы не начали по нам палить. Ну и пусть нас там заправят в обе стороны — отсюда дотуда не ближний свет.

* * *

Про то, что профессора Штирнера зовут Людвигом, сказала мне Шурочка — она у нас большая книгочеюшка. Оказывается — это персонаж романа Александра Беляева «Властелин мира». Сей нехороший человек — Штирнер — изобрёл что-то вроде аппаратуры для воздействия на мозги с любого расстояния. Мог заставить, убедить, а то и вовсе всю личность записать из одного человека в другого.

По всему выходило, что наши безопасники — они тогда назывались ГПУ, заподозрили во мне жертву подобного эксперимента еще тогда, когда я только убеждал предметников в высокой степени свой образованности. Ясное дело — их интересовали мои связи. Нет, конечно поверить в правдивость фантастического вымысла — это вряд ли. Но сомнения над людьми довлели. Тем более, они усиливались по мере того, как я всё более и более развивал свою бурную деятельность. А вот в отношении перспективы допросить и всё выведать — этот вариант был отметён, потому что, если учитывать все тонкости вымысла великого фантаста, знать я мог только то, что заложено в мою память чужой волей.

Если они спросили обо мне Феофилактыча из аэроклубовских авиатехников, так я даже могу себе представить, что он им ответил — то самое, что процитировал майор: «Моторы у него работают, а самолёты летают». Скорее всего, трудился я все эти годы под плотным контролем, только негласным. А что — считай — шарашка. Только охранять её не надо, нет никакой необходимости подгонять работников перспективой «прощения». Только поглядывай, да время от времени давай ход заявкам, что подтаскивает Саня Батаев. По части расходов на материалы — так мы были воплощением скромности. Даже сами сообразили, где разжиться приборами и вооружением, причем, черпая средства не из государственного бюджета, а за счёт «общественной организации». А уж про мотор — вообще песня. Он «возник» словно из небытия по волшебству волшебной палочки.

На плечи государства рухнули только затраты на трансмиссию, да со сварочными аппаратами нам вовремя помогли. Впрочем, грех жаловаться — все наши шаги были вполне нормально обеспечены.

* * *

Полковник с майором снова пришли «пошептаться». Чего-то они от меня хотят такого, о чем не решаются спросить прямо. Вот сейчас начштаба задержал меня над разложенной по всему столу картой, докладывая разведданные, полученные, как я понимаю, в штабе. А особист тихонько отвёл в сторонку дежурного офицера, который вскоре отозвал связиста. Сам же вернулся и сделал заинтересованный вид.

— Как полагаешь, Шурик, — наконец-то решился он обратиться ко мне с наболевшим. — Почему двадцать второго по радио не Сталин выступал, а Молотов? А тут ещё молебны идут повсюду о том, что война нынче всенародная, и что нужно подняться всем миром, средства собрать на вооружение воинства? Неужто в линии партии какая перемена произошла? — и смотрят на меня вместе с полковником. Ну да, знают, что я могу помнить об этом периоде… хоть что-то.

— Ну, припоминаю, что про Сталина после нападения немцев с неделю не было ничего слыхать. При смерти он лежал или ждал расстрела — разве ж об этом будет известно, хоть бы и через полвека? Такие тайны хранят бессрочно, — пожал я плечами. — А только думается мне, что наше партийное руководство сочло правильным оставить у руля человека, который и дело своё знает, и народным доверием пользуется. Просто сейчас размышляет и сомневается. Руководство, имею ввиду. Но победим мы в этой войне под предводительством Сталина — можете смело говорить об этом личному составу.

С другой стороны, верховная власть наша нынче в затруднительном положении — на самых горячих направлениях в Киевском и Западном Особом военных округах возможна даже частичная потеря управления войсками. Вот и выходит по всему, что в ближайшие дни на особо мудрые руководящие указания из Москвы нам рассчитывать не стоит — своими головами думать нужно.

— А, если неправильно поступим, кто за это будет отвечать? — с настоящей партийной прямотой спросил товарищ Бойко.

— О правильности или неправильности наших действий будут судить по тому, насколько успешно действовал противник. И по нашим потерям, конечно. Если победим, нарушив приказ — до смерти не накажут. А вот за бездействие, промедление, утерю инициативы… сами понимаете — мы ведь люди военные, — я изобразил кислую улыбку.

* * *

Сажаю У-2 на аэродроме Тирасполя. Просторное лётное поле пустынно. Далеко, на противоположной стороне, затянутый чехлами, стоит на козлах двухмоторный самолёт, похожий на СБ. Отсюда он кажется каким-то ненастоящим, ущербным. А вот с воздуха выглядел довольно убедительно. Я на чистом рефлексе рулю в сторону непонятной растительности, что наблюдается с краешку, но оттуда выскакивает солдат и начинает делать недружелюбные жесты, словно отпугивает.

И майор Бойко из задней кабины хлопает меня по плечу и показывает рукой в сторону мчащегося к нам мотоцикла с коляской. Поворачиваю свою этажерку в сторону нового действующего лица — мотоцикл разворачивается, словно приглашая следовать за собой. Следую. Постройки, к которым меня привел лидер, носят следы бомбёжки. Завалов нет, но частично обрушенные стены и пустые глазницы окон, копоть и обнажившиеся стропила — ясно говорят о том, что немцы сюда прилетали.

Несколько человек в технических комбинезонах накидывают маскировочную сетку, прилаживая её край к устоявшему углу почти совсем рассыпавшегося здания, а нас с майором везут дальше всё на том же мотоцикле. Следы засыпанных воронок. Мусор, собранный в кучи в стороне от дороги. Я сижу позади водителя и думаю о том, что меня ожидает.

Нет, я сегодня не в противоперегрузочных штанах. На мне синие брюки-галифе, заправленные в яловые сапоги. Синие — это потому, что капитаны нынче принадлежат к старшему комсоставу. Старшим лейтенантам Шурочке и Сане достались обычные, защитного цвета. И пилотки у них тоже солдатские, а не как у нас с Мусенькой — синие, лётчицкие. Сапоги же… конечно, хромовые легче, но моего размера не было, хотя он и самый ходовой. Но всё это великолепие скрыто под чёрной тканью комбинезона — летать в открытой кабине — значит рисковать запачкаться. Мы с майором и без того оттирали друг другу пятаки, когда выбрались из самолёта. Нас вызвали к командованию. К командующему авиацией фронта генерал-майору Мичугину.

Тому самому Мичугину, которого не расстреляли, в отличие от многих других, допустивших значительные потери в самолётах в первый день войны. А вот этот начальник успел рассредоточить машины по полевым аэродромам. Поговаривали — перегон происходил ночью, то есть в темноте, что считается весьма рискованным шагом.

Траншеи, блиндажи, землянки, палатки… штаб расположен не в здании, а расквартирован в полевых условиях — увиденное наполняет мою душу чувством удовлетворения. Тут уже перешли с мирных рельсов на обычное для военных условий существование. Нет, в прошлой своей жизни я в штабах такого уровня не бывал, но именно здесь как-то всё кажется мне правильным.

* * *

Томить ожиданием нас не стали. Провели в кабинет, расположенный в подземном сооружении. На бункер не тянет, но глубоко. И ожидали нас там сразу два генерал-майора. Как старший по званию майор Бойко доложило нашем прибытии, а я разглядел хозяев. Один бритый с символикой авиации на форме — явно Мичугин. Второй же с вполне себе шевелюрой, в которой только чуть наметились залысины, имел общевойсковые знаки различия и был не иначе как начальником штаба округа Захаровым.

Как ни странно, разговор начал именно он:

— Шурик, говоришь? А ты знаешь, что, если верить вот этим заключениям, то самолёты твои должны падать ещё на взлёте, а пушки опасны только для этажерок, обтянутых тканью?

Я посмотрел на средней толщины папку с тряпичными завязками и кивнул:

— Знаю.

— Так почему же ты, неслух, фашистов обижаешь каждый день? — в глазах генерала мелькнуло веселье. — Нарушаешь законы аэродинамики, пренебрегаешь требованиями баллистики? Ох, доиграешься!

— Придётся, куда ж деваться? — я смущённо повертел носком сапога о деревянную половицу некрашеного пола.

— Садись, — Захаров показал на стул и сделал такой же жест в сторону майора. Как полагаешь, справится капитан Томусяк с полком?

Вот тут я и сел на всю попу. Потому что прозвучала Мусенькина фамилия. И она как раз капитан у нас. Для начала, конечно, изобразил краткий миг раздумья, потом ответил:

— Если начштаба старого оставите — справится.

И больше ничего не добавил.

— Ну да, конечно, — вступил в разговор Мичугин. — Ты же помнишь будущее, поэтому и не боишься ничего. Может, ты и про нас с Матвеем Васильичем знаешь чего? — спросил, вроде как с нажимом, а в глубине — тревожная неуверенность.

— Не изучал я в будущем всех подробностей ваших биографий, — признаваться пришлось сразу. Но и встревоженность о личной судьбе нашим командирам совершенно ни к чему — пускай командуют спокойно и уверенно — это нынче дорогого стоит, поэтому продолжил: — До самой победы будете служить верой и правдой любезному отечеству нашему, однако славных дел, что выпадут на вашу долю, перечислить не могу.

Теперь разговор станет получаться на равных, подумалось. Память-то моя нынче возрастом где-то вдвое длиннее, чем прожили эти люди, и они это почувствовали.

— Ну про то, что ты в вопросах стратегии нам консультаций предоставить не можешь, это известно, — проговорил Захаров. Он, оказывается, Матвей Васильевич — я этого раньше не знал и сейчас у майора Бойко не поинтересовался. — Про то, что полагаешь нужным действовать решительно и предусмотрительно — это тоже не секрет. Но вот, что же такого решительного нам прямо сейчас предусмотрительно нужно сделать — скажи на милость.

— Из памяти о том, как было тогда, в прошлый раз, точно помню, что этим летом мы упорно пытались бомбить Констанцу. Даже обстреливали её из корабельных орудий. Ещё мост Чарноводский тоже бомбили. Но полного успеха добиться не сумели. Думаю, дело в том, что занималась этим в основном морская авиация из Крыма. Им далековато, как ни крути. А вообще-то от Измаила до Констанцы может долететь даже истребитель с бомбами — а уж он-то куда метче может свой груз сбросить. Пусть и невеликие бомбы, зато точно в цель. К тому же и от зенитного огня ему легче увернуться, и от истребителей прикрытия отбиться проще — то есть можно делать работу при дневном свете и хорошей видимости.

— Ты вроде намекал и насчёт прорыва вверх по Дунаю при поддержке авиации, — пробурчал Мичугин. — Так на это у нас просто не хватает сил. Мы и для бомбёжки переправ твои любимые Ар-2 у моряков просили — сняли их с производства, как ты ни старался убедить руководство. К нам теперь поступают Пе-2.

— Так это тоже неплохой самолёт, — попытался я успокоить своего непосредственного начальника. — Я сам летал на нём в эту войну. Только следите, чтобы заводчане обязательно ставили тормозные решётки, — Мичугин, вообще-то, из бомбардировочной авиации, поэтому в таких вопросах разбирается хорошо. Кроме того, я теперь знаю, что с моей пропавшей писаниной он ознакомился как, наверное, и Захаров.

— Погоди, Фёдор Григорьевич, — прервал его Захаров. — Ты, Шурик толкуешь о перехвате стратегической инициативы и активизации действий по выводу Румынии из войны.

— Через несколько дней группа армий «Юг» навалится на нас большими силами. Считайте, последние часы мы способны хоть чем-то маневрировать по собственной воле, а не в силу резко осложнившейся оперативной обстановки. Я бы Рымникул-Серат блокировал, Ясский аэродром… дальности у МИГов достаточно, чтобы покружить у Фокшан, да и в районе Констанцы они могут придержать на земле истребители прикрытия, пока ишаки и чайки работают по порту. Сушки тоже дотянут до порта от Измаила — у них бомбы всяко мощнее.

Представьте, что будет, если румынские части не полезут на нашу территорию, а развернутся для защиты своих нефтеносных районов… если, конечно, десант вдоль Дуная разовьёт успех!

— Фантазёр ты, Шурик! — прервал меня Мичугин. — Никуда ни в какой Рымникул-Серат ты больше не полетишь — пришло на сей счёт распоряжение, так что получайте вместе с майором новые предписания и вылетайте сразу к месту назначения.

— А жаль, — вздохнул Захаров. — Майор, может повременим несколько деньков с высылкой товарища Субботина из зоны военных действий? Он нам сейчас ох как бы тут пригодился!

— Увы мне, — развёл руками майор Бойко. — Приказ.

— Делать нечего, бояре! Все мы в воле Государя, — продекламировал я сочувствующим тоном.

— Язык твой — помело поганое, — взвился вдруг Мичугин.

— А я вам говорил, что он не боится ни Бога, ни черта, — ухмыльнулся мой «особист». — И врёт всё время. Знаете, что мне ответили на запрос о товарищах Лосе и Гусеве? Прибывших, предположительно с Тумы?

Глава 15

Опять всё сначала

Летим это мы себе летим, а майор Бойко занимается своей основной работой — расспрашивает меня. Летим мы на транспортном самолёте — нашей самоделке, именуемой в разговорной речи сундуком. Пункт назначения — Воронеж. Туда, на авиационный завод нам предписано явиться. Вернее, явиться предписано мне в качестве военпреда и, одновременно, работать начальником школы подготовки истребителей, которую создать на базе местного аэроклуба.

Что предписано спутнику — ума не приложу. Он не говорил. А только — к гадалке не ходи — станет он все мои шаги самым тщательным образом контролировать. Причём вовсе даже не негласно, как раньше, а совершенно официально. Собственно, это от меня больше никто и не скрывает.

— Ты почему ни один свой самолёт не назвал по-человечески? — теребит меня особист.

— Дык, Сан Саныч, помилосердствуйте, чего, скажите на милость их называть-то? Я ж не для серийного производства машины готовил, чтобы их под конкретными наименованиями в планы включать. Думал, что сам попользуюсь — а там, как ресурс добью — в строевую часть пойду, как в прошлый раз. Откуда ж мне было знать, что оно так обернётся?

— Тебе, Шурик, то невдомёк, что не о себе любимом нужно печься, когда Родина в опасности, а потрудиться для общей победы на том месте, куда командование каждого определит. Так что — послужи ка, друг мой ситный верой и правдой любезному отечеству нашему. Не, ну ладно этот сундук, что везёт нас — пусть так и остаётся ТС-41, поскольку в сорок первом его сделали, а транспортник — он и есть транспортник. Ты мне истребитель правильно обозначь.

— Постойте, любезнейший майор! Это вы мне так прозрачно намекаете, будто на воронежском авиазаводе станут на самом деле строить эти неуклюжие колымаги?

— Кончайте дурку дурить, любезнейший капитан! Десяток раненых вместе с медсестричкой доставить прямо в госпиталь, чуть не к порогу — это, знаете ли не полная ерунда — нет нынче аналогичных машин. А ещё карманник твой сорокопяточку с расчётом и боеприпасом за две ходки в очень нужное место доставил. За ночь управился.

Карманник, если кто забыл, Захарка с Привоза. Он пилот не очень хороший, но на неторопливых машинах, вроде мотопланера или сундука вот этого, летает прекрасно. Низенько-низенько, тихенько-тихенько, как ему мама велит. Нет, пилотской ксивы этот представитель криминала получить не удосужился — просто часто тёрся среди нашей команды, вот и выучился. Ребята говорят, что ни разу ни у кого больше рубля не пропадало — видать, на проезд брал… засранец. Но обогатиться за счёт нас — трудящихся — не стремился.

Зато сейчас он успешно мобилизован и приставлен к управлению вторым сундуком, тоже мобилизованным в срочном порядке.

Разумеется, я понимаю, что самолётик, собранный на коленке группой пионеров, представляется привлекательным производить на более-менее оснащённом специализированном заводе. Особенно, если он понравился руководству. Меня в данном случае смущает неожиданная поворотливость государственной машины, обычно весьма инерционной в принятии решений. С начала войны прошло-то всего ничего! Или это заслуга ведомства, в котором трудится Александр Александрович Бойко? — неразлучный мой майор-особист. Наверное, он из безопасности? А, может, из разведки? Никогда толком не разбирался, кто там за что отвечает. И, главное, перед кем?

Ладно — наклепаем сундуков, облетаем, испытаем… но ведь в речах хранителя моего был намёк на возможное тиражирование ещё и истребителей. А вот это — совершенно ни к чему. На таких машинах только своих пилотов гробить. Ну, представьте себе, что спортсмена-боксёра посылают под купол цирка к воздушным гимнастам? Я ведь пилотов отобрал только тех, про которых ещё из прошлого раза знал, что у них очень хорошие задатки. Так и тренировал потом сколько? По военному времени столь великого количества горючего и боеприпасов мне просто не сыскать в пока глубоко тыловом Воронеже. Из «пионеров» же столь агрессивных истребителей не выйдет, хотя все они теперь способны удерживать в воздухе норовистую машину и даже сажать её. Разве что Петруха совладает — есть у него врождённый талант.

— Давай, Сан Саныч, бери управление, — обращаюсь я к попутчику. — А то, если я для передышки стану каждый раз садиться, то мы с тобой только завтра к вечеру до места долетим. Да не переживай, это не слишком сложно, если идти всё время по прямой.

Собственно, научиться держать ручку так, чтобы машина летела ровно и в одну сторону — это несложно. Мы с этим быстренько справились, а потом я потащился в хвост — тут оборудован скромный нужник самой простой конструкции с выбросом результата в открытое пространство. Не то, чтобы просто доска с отверстием — на скорости сто километров в час завихрения воздуха нешуточные, но ненамного сложнее, чем унитаз в железнодорожном вагоне.

В грузовом отсеке пришлось нагнуться, пробираясь под нависающей мотогондолой — слабое место в случае жёсткой посадки. Думаю, пилота нужно пересаживать назад и вверх, как бы на «загривок» машины. Это, хоть и ухудшит человеку обзор, но исключит неизбежность его гибели от сорвавшегося с опор двигателя. А вообще-то на душе у меня кошки скребут.

Как ни крути — вышла натуральная подстава. Я же намеревался воевать. А административная машина все мои планы нарушила стремительно и неудержимо. Став военнослужащим, принеся присягу и получив воинское звание, я обязан выполнять приказы. В данном случае — бросить товарищей и отправиться в глубокий тыл, чтобы там упорным трудом ковать оружие победы. Это в тот момент, когда полк в полном составе полетел на аэродром Измаила. Не знаю, какую перед ними поставили задачу — теперь там Мусенька командир. Она и распорядилась, чтобы мы отправились к месту назначения на полковом транспортнике. Почему полк? Так решило командование. Правда, номер пока не присвоен и полковое знамя не получено — эти вопросы находятся в стадии оформления. Но наличие в строю трёх лётчиков при четырёх исправных машинах ставит новую часть в один ряд с некоторыми истребительными авиаполками других фронтов, тех, где авиация уже понесла значительные потери.

Тем не менее, на душе тяжело… и я никогда не занимался, если серьёзно, той работой, которая мне сейчас поручена. Нет во мне организаторской жилки. А майор Бойко, кода мы прощались с однополчанами, пообещал прислать подкрепление и новые машины. Где он всё это возьмёт? Уверен, потребует с меня.

Да, я нервничаю. Переступаю через связки стальных профилей, уложенных в грузовом отсеке, обхожу ящик со сварочным аппаратом, протискиваюсь мимо непонятных мешков — мы ведь не просто едем, а ещё и попутный груз везём — нашу тайную мастескую тоже перебрасывают всё на тот же Воронежский авиазавод.

Зато майор доволен, словно объевшийся удав.

* * *

Про дальнейший наш полёт рассказывать практически нечего. Сан Саныч несколько раз кипятил чай на раскладной карманной спиртовке. Не жидкостной, а с белыми кубиками сухого горючего. Глядя на это, я пытался припомнить, когда это «вещество» появилось у нас в армии? Вот не припоминается мне из моего военного опыта, чтобы этакое удобство было у нас широко распространено. Нет, позднее, после войны, его даже в состав армейского сухпая включали — старший внук упоминал, когда вернулся со срочной. А я смекаю, что в конце войны видел где-то что-то подобное. Но наше или трофейное — сказать не могу. Впрочем, если чем-то этаким кого и снабжали, то, наверное, на Севере.

Отсюда и появилось у меня подозрение, что учреждение, где стоит на довольствии мой спутник, не брезгует снабжать своих служащих и кое-чем заграничным. То есть — организация серьёзная и влиятельная.

А ещё мой попутчик любит сало. И сам ест с удовольствием, и мне отрезает пластиночками как раз той толщины, когда зубы в нём ещё не вязнут, но вкус уже хорошо чувствуется. Чай у него тоже заваривается вкусно — в общем, дорога меня с ним несколько примирила… хотя, он и раньше мне худа не делал.

— Ладно, — решил я, наконец ответить на заданный товарищем майором вопрос. — По праву создателя нарекаю истребитель именем «Кирдык». Пускай его все боятся.

Сан Саныч не стал возражать — просто записал в своём блокноте нужное слово. Притерпелся он уже к моим «закидонам»

* * *

А потом, сразу после посадки — картина маслом. В ангаре стоят рядышком три прототипа истребителя: Вернее, наш кирдык уже не прототип, а вполне состоявшаяся, хотя и не принятая на вооружение боевая техника. По понятным моему искушённому взгляду признакам чётко вижу — новенькая машина. Пионеры успели собрать в своих катакомбах второй из запланированных четырёх аппаратов. Нешуточно их подстегнула начавшаяся война — чай на фронт рвались на сделанных своими руками боевых машинах!

Рядом — САМ-13. Тот самый, наверное, который возили на продувку в ЦАГИ. И ещё один, очень на него похожий, но только с двигателями на одном уровне, отчего за кабиной не видно так называемого гаргрота — непрозрачного обтекателя, перекрывающего часть поля зрения назад. Фонарь, судя по всему, стеклянный, собранный не из гнутых, а из прямых листов, чем напоминает остекление кабины мессершмитта. Даже открывается откидыванием сборки из трёх прозрачных пластин вверх и вправо в связанных трапецией (в поперечном сечении) металлических рамах.

Такой в полёте не откроешь — сорвёт. Разве что перед аварийным покиданием машины с парашютом! Но мне нравится — и обтекание неплохое, и не заклинит, потому что замок подрычажен. Хотя, если фонарь сброшен, то его ведь бросит на задний винт. И тогда неизвестно, что сотворят обломки с балками и хвостом.

Винты вижу большого диаметра — метр восемьдесят где-то. Многовато на мой вкус по сравнению с нашими метр тридцать. Шасси с передней стойкой. Стволы ШКАСов торчат вперёд из фюзеляжа так, что понятно — ленты с патронами расположены в крыльях. А ещё около снятого капота переднего двигателя стоят две ужасно знакомые спины в технических комбинезонах. Вот они наклоняются, поднимают вдвоём лист, водружают его на место и начинают крепить. Это моих пионеров тоже сюда подогнали — собирают всю компанию, стало быть. Уже легче.

— Псы! — рявкаю я грозно. — Где отвёртка номер шесть?

— Тю, на тебя, Шурик, — улыбается Матвей. Отродясь больше четырёх отвёрток в комплекте не бывало.

— Коробку подай, — не остаётся безответным и Петруха. — Не дотягиваюсь до крыла, а руки заняты.

Делаю несколько шагов вперёд и попадаю в дружеские объятия «сверстников» — так они и забудут о крепеже! Старые опытные авиатехники, хотя и выглядят очень молодо. Да, Петрухе всего семнадцать, мне восемнадцать а Матвею аж целых девятнадцать лет от роду. Про то, что на самом деле мне уже девяносто четыре… не мне, а памяти моей… я не стану лишний раз распространяться.

* * *

Устроили меня ребята в студенческом общежитии. Мне не привыкать с условиям, близким к казарменным, поэтому никакого дискомфорта я не чувствовал. Тем более, что разговоры у нас сразу пошли на родные темы. Оказывается, группу пионеров уже мобилизовали, присвоили им звания рядовых, назначили им командира из воентехников и приступили к вывозу имущества мастерских прямо сюда, в Воронеж.

Матвей действительно познакомился в техникуме с Москалёвым и попросился к нему в помощники на завод. Вернее — в КБ. Ещё точнее — на опытный участок. За два года он тут вполне освоился, участвовал в создании первого образца САМ-13 и даже осмелился дать несколько советов главному конструктору. Один, по части улучшения обзора из пилотской кабины, был реализован на втором образце. Который сам Матвей потихоньку и облетал… то есть, делалось это без особой шумихи или приглашения официальных лиц, потому что уже стало известно, что машину где-то наверху «придерживает» кто-то влиятельный.

Матвей же ещё два года тому назад был мною натаскан в пилотировании точно такой же машины — он, кстати, тоже имеет прекрасные задатки, чтобы стать отличным лётчиком-истребителем. А вообще-то самолётик вышел хороший, только вооружение слабовато. Два ШКАСа — это то же самое, что и у первых ишачков.

На следующий день Петруха, пригнавший сюда наш кирдык, отправился на сундуке обратно за следующей порцией имущества «секретных» мастерских, а у меня кучу времени заняли разные оформления, постановки на довольствие и представления по случаю прибытия. На заводе, кстати, уже работал другой военпред по части, как он выразился, больших самолётов. Тоже капитан, но годами раза в два старше меня. Пришлось перед ним извиняться, что не могу опрокинуть чарочку за знакомство из-за своего слишком нежного пока возраста.

А вечером, но ещё в светлое время, ведомый Матвеем, я прокрался на лётное поле и попробовал в воздухе тот самый тяни-толкай с выступающей вверх кабиной. Разумеется, невольно сравнивал его со своим детищем и примечал отличия.

Разгоняется он хуже кирдыка, но лучше мессера. То же самое можно сказать и о скороподъёмности и о маневренности. Одним словом, былое волшебное превосходство исчезло — осталось самое обычное и достаточно скромное. Зато этот самолёт не требует и сверхъестественного мастерства в пилотировании. Он отлично страхует пилота от большинства ошибок — одним словом, данная машина вполне пригодна к освоению лётчиками среднего уровня подготовки.

Вот теперь у меня оказалось достаточно данных для принятия правильного решения. Какого? Сложного и ответственного. Знаю, что довольных им будет немного, если таковые вообще отыщутся, но опасаться особенно нечего. Расстреливать меня будет не за что. Разжалуют и отправят на фронт? Вполне приемлемый вариант.

Правда, есть важное обстоятельство — война началася. Нет у меня времени на раскачку — некогда медлить. Соответственно, пора действовать. Рьяно, напористо, агрессивно.

* * *

Майора Бойко я нашел в гостинице. Там, куда он и отправился прямо с заводского аэродрома, едва мы приземлились. Был он в номере не один, а с компанией незнакомых офицеров.

— Заходи, капитан! — обратился ко мне тоже капитан, но с чёрными петлицами. — Садись, выпей за майора Бойко — новое звание обмываем.

Гранёный стакан до половины наполненный водкой — это мне под силу, потому что отказываться в подобных случаях не принято. Я произнёс здравицу, пожелал дальнейших успехов по службе, опрокинул и срочно вымелся, потому что после вторых ста грамм быстро раскисну, а если придётся принять третью «соточку» — могу и начудить. Знаю я свою мерку — она невелика.

Сам же, топая в сторону общежития, крепко думал над увиденным и услышанным.

Итак, майор получил повышение и стал майором. То есть, он имел до недавнего времени не столь высокое звание. Дальше — больше. На второй день войны ближе к вечеру он появился у нас в расположении уже со знаками различия майора. Если бы звание ему присвоили до нападения немцев, он обязательно успел бы его обмыть вечером в субботу. Потом было воскресенье и полный переполох — обе причины достаточно веские, чтобы приказ о повышении звания не был доведён до виновника. Остаётся утро понедельника. Это уже после того, как мы накрошили кучу фрицев. И он нас давненько выпасает.

Отсюда — намёк на вывод: Майора сильно поощрили, как только выяснилось, что не напрасно он холил и лелеял «пионерскую» инициативу. Для меня и моих планов это очень хорошая зацепка.

А теперь спать. И не надо бы мне завтра летать. Хотя бы до обеда.

Глава 16

Новый заезд

Как ни странно, но первое дело у меня именно к майору Бойко. И шансы на успех представляются весьма значительными — оказывается наши с ним жизни давненько связаны. Я отдаю себе отчёт в том, чему обязан его «крышеванию», а он недавно получил достаточно сильное положительное подкрепление в результате моих действий. Не знаю, правда, было повышение в звании внеочередным или долгожданным. Вроде, выглядит мой пестун не слишком старым, хотя, кто знает обычаи ведомства, к которому он принадлежит?

Утром после вечерних торжеств я застал его умытым и чисто выбритым — он вчера свою мерку тоже не превысил.

— Слушай меня внимательно, Александр Александрович! — начал я без предисловий. Есть на белом свете такая пуля — ПЗ. Пуля зажигательная. Калибр у неё винтовочный, то есть для снаряжания патронов ШКАСа пригодный.

А еще живёт в городе Ленинграде матрос срочной службы, фамилии которого я, хоть убей, не помню. Зато знаю о нём в точности, что службу он проходит в научно-исследовательском институте, связанном с морской артиллерией. Причем, не на посылках служит, а научным работником. Так вот, лети, сокол ясный, в город на Неве быстрее собственного визга. Забирай оттуда этого матроса и в срочном порядке вези на патронный завод. Нужно, чтобы муж сей достойный научил заводчан снаряжать пули ПЗ не зажигательной смесью, а взрывчаткой, которую недавно изобрёл. Названия её я тоже не помню — там какие-то буковки и циферки непонятные. И не две-три, а чуток поболее.

Если быстро управишься и всё, что при этом узнаешь, доложишь по команде — будет тебе от начальства великое одобрение. А уж как оно выразится — того не ведаю. Потому что на обороноспособности страны деяние твоё скажется ух как благотворно.

Майор слушал и делал пометки в блокноте. Он ведь умный человек.

— Так вот, новых патронов поскорее отправь сюда на адрес местного аэроклуба — я там школу воздушной стрельбы планирую организовать.

Счастье — это когда тебя понимают. Александр Александрович только и спросил у меня, почему же я раньше ему ничего про это не сказал.

— Так я и не помнил, пока не увидел, как ты на спиртовке чай кипятишь. В тех белых кубиках содержится уротропин, из которого этот матрос умеет делать гексоген. Из него он свою взрывчатку и бодяжит. Ну, давай, не теряй времени. Отечество в опасности.

* * *

Расставшись с товарищем Бойко, я помчался в аэроклуб. Тут в это время было не вполне ясное состояние — доучивали ранее набранных курсантов, но нового набора не проводили. Инструкторы просились на фронт, персонал нервничал, а начальство ожидало распоряжений. Собственно, начальнику аэроклуба я и представился — он, как оказалось, был уведомлён о моём направлении сюда.

Хотя бумаги, полученные им не страдали точностью формулировок, но общее настроение в них давало понять, что приедет капитан Субботин и уж он тут всем задаст жару. Однако, непонятно — инспектор или будущий начальник.

Так что мне показали всё — в принципе, хозяйство оказалось в порядке, а придираться к недостаткам я не стал — ну не бывает, чтобы без них. Мне снова здорово повезло, потому что человек, способный везти воз административной и организационной работы был на своём месте. Мне же следовало уделить внимание учебной деятельности. Потом я поделился своими планами, заодно разъяснив суть полученных им указаний.

Не было смысла разрушать созданную структуру. Я ведь хорошо знаю, как устроен аэроклуб — так что лучше просто воспользоваться готовым. Ну и главное — неизбежное в таких случаях оформление документов и решение кадровых вопросов будет производиться человеком искушённым. Словом, приняли меня на преподавательскую должность. Потом я долго сидел, составляя планы занятий. Сочинял требования к будущим ученикам, описывал и вырисовывал учебные пособия — а что вы думали? Почесал языком у доски, вывез курсанта в полёт — и всё? Впрочем, может быть у тех, кто многие годы ведёт один и тот же предмет, и так. Но у меня-то это в первый раз. Имею ввиду — официально.

Так и прошел день.

* * *

Новое появление моё на заводе уже в официальном качестве, никакого восторга ни у кого не вызвало. Вот, представьте себе — во всю идет производство штурмовиков Ил-2. Выпускаются ДБ-3 (они же Ил-4). В это же самое время по заводу снуют представители КБ Ермолаева — идёт то ли доводка, то ли переделка Ер-2. Всё это — крупные машины, приёмкой которых руководит мой позавчерашний знакомец. И производятся они крупными партиями.

И тут, в довесок к царящему на заводе напряжению, спускается задание на освоение какой-то мелочи, на которую нет не только решения о принятии на вооружение, но даже сколько-нибудь внятной конструкторской документации.

С другой стороны здесь заняты постройкой бомбардировщиков, что предполагает наличие на заводе крылатого металла. Это может нам очень сильно поспособствовать. И ожидать особого внимания руководства к разного рода нестандартным действиям с не совсем профильной мелочёвкой не стоит, что несколько развязывает мне руки.

Ритуал представления меня заводскому начальству ничем примечательным отмечен не был, а потом состоялась и встреча с Александром Сергеевичем Москалёвым прямо в ангаре около наших машин — его КБ в этот момент так и оставалось не слишком загруженным заказами.

— Как называется эта машина? — спросил я, подойдя к аппарату с расположенными на одной высоте двигателями и выступающим вверх фонарём.

— САМ-13бис, — ответил конструктор. — Но это пока только модель. Она никаких испытаний не проходила.

— Пусть её заправят и зарядят пулемёты, — улыбнулся я. — Сейчас и проведём всё, что положено.

— Так готово же, — развёл руками Макар Голыгин.

— Вот и прекрасно — достав из портфеля шлем, я принялся надевать его. — А ты пока глянь, на месте ли парашют.

— Вы уверены, что поступаете правильно? — удивлённо посмотрел на меня Москалёв.

— Ага. Наваливайтесь на крыло. Макар — к хвосту. Выкатываем самолёт на поле.

Разумеется, машину, опробованную мною вчера, а до этого несколько раз моим товарищем и учеником, я не стал гонять по полю, проверяя рулевые качества. Не делал и подлётов — сразу деловито оторвался от земли, уверенно набрал высоту и принялся отрабатывать сначала простые режимы, потом сложные, а напоследок и разные фигуры покрутил. Я ведь перед этим много раз испытывал свои детища, так что программу необходимых проверок знаю наизусть. А техника эта — годная. Поэтому пункт за пунктом шли подряд без сбоев.

Стрельнуть тоже успел — есть тут правильно оборудованная площадка, потому что надо же где-то Илы проверять. Хорошо Матвей пулеметы сориентировал.

Сел уже когда горючее заканчивалось. И сразу принялся писать протокол — довольно длинный документ с перечислением всего проделанного и описанием отклика машины на разные попытки издевательства над ней. Москалёв же и несколько незнакомых мне товарищей, подтянувшихся сюда видимо из КБ, ни во что не вмешивались и терпеливо ждали финала.

— Александр Сергеевич! — сказал я подойдя к группе разработчиков, но обращаясь к её лидеру. — Пожалуйста, распорядитесь это напечатать в необходимом количестве экземпляров, оформить, как положено, акт составить. Ну, и вообще, всё, что требуется для начала производства. Я же, пока суд да дело, посоветуюсь со старшим товарищем как бы поскорее дать ход в войска столь нужной нынче машине.

Знаете, настроение у разработчиков — а это они подошли поглазеть на испытания, — сразу сделалось воодушевлённым. Мужики сгрудились, читая мою писанину.

* * *

Пока шло оформление документов — а без подписи в наркомате вопросы такого рода решать не принято — я изучал оснастку. Тут ведь вот что выяснилось — оказывается САМ-13 — цельнодеревянная машина. То есть, обшита фанерой, и каркас у неё выполнен из самой обычной деловой древесины. Это обстоятельство совершенно не отложилось в моей памяти, и я чего только не придумывал, изобретая оригинальные технологии. Вот ведь — искатель приключений!

Тем не менее, распорядился ещё до завершения формальностей заложить сразу десять машин. А потом с головой погрузился в привычную мне атмосферу производства. Что интересно — шаблоны уже были изготовлены, что сильно облегчало работу. К тому же я не выдвинул ни одного замечания по конструкции — то есть, ничего не нужно было изменять в оснастке. Сборка пошла довольно энергично, только Макар Голыгин отправился в военкомат записываться в добровольцы — его, как учащегося техникума на срочную не призвали.

А в этот раз «записали» в армию, привели к присяге и выдали предписание прибыть в распоряжение капитана Субботина. То есть меня. Не, ну у меня кадров и без того кот наплакал… чтобы еще, считай, готового мастера отрывать от сверхсрочной работы.

Опытный участок стал производственным — на заводе напряжёнка была страшная и, кроме нескольких человек, раньше занятых в постройке разработанных в КБ машин, никого более нам выделить не могли. Да и площадей откровенно не хватало. Однако, рейс за рейсом, прибыл груз из под Одессы, а вслед за ним и мои «пионеры» подтянулись. Кирдыки — все четыре, что были спланированы к изготовлению, они завершили, облетали и отогнали в полк. Впрочем, полку досталось два. Одна машина оставалась на заводе — стояла в ангаре под чехлом рядом с прототипом САМ-13. Первый же САМ-13 бис давно находится в бывшем аэроклубе, ныне — школе воздушной стрельбы.

* * *

— Встать, смирно! Товарищ капитан, учебная группа к занятиям готова! — отрапортовал староста.

— Здравствуйте товарищи… (слово «курсанты» застряло у меня в глотке)…слушатели. Прошу садиться.

Отчего произошла заминка? От впечатления, произведённого на меня учениками. Это не юнцы, а зрелые мужчины. Лейтенанты, старлеи. Вероятно, они уже служили в строевых полках, а потом…? Скорее всего, остались без машин. Потеряли они их в бою или матчасть погибла на земле в результате бомбёжек — всяко может быть. Но лётчики все со стажем. Наверняка имели дело с серьёзными самолётами — как-то они отнесутся к перспективе летать на авиетках?

Однако, надо брать внимание аудитории в кулак и с первых слов настраивать людей на бойцовский лад. Достал из портфеля макет восемьдесят седьмого юнкерса и подошёл с ним к окну, через который в класс врывались лучи яркого летнего солнца.

— Кто знает, нужно ли уничтожать эту машину?

Киваю поднявшему руку лейтенанту.

— Лапотника надо валить, — и взгляд у человека твёрдый.

— А вот этого? — показываю Су-2.

— Такого не видел.

— Представьте, что увидели. Ваши действия?

— Сблизиться для того, чтобы разглядеть знаки различия… опознавательные знаки.

— У него сзади пулемёт на турели. Если штурману неизвестен тип вашего самолёта — быть беде. Потому что это наш ближний бомбардировщик. Встреча с ним в прифронтовой полосе более чем вероятна. Тем не менее, скромный размер машины наводит на мысль, что снизу огневой точки может и не быть. Есть смысл подойти «от брюшка» и понять, кресты на нем намалёваны или звёзды.

* * *

По настоящему интенсифицировать учебный процесс удалось только после постройки первых серийных «хорей» — так я попросил Александра Сергеевича назвать его детище. Впрочем, поначалу встречена была машина с вполне ожидаемым скепсисом.

— Что? На этом мотыльке нам предстоит воевать? — Лейтенант Свиридов покачал машину за крыло — она чутко отозвалась на приложенное усилие.

— Думаю, это чисто тренировочная модель, — высказал свою версию лейтенант Крылов.

— Поговаривали, капитану Томусяку на Южном фронте с одного захода сразу три мессершмитта удалось сбить. Как раз на таком маломерке с рамочным хвостом, — вступил в разговор старлей Цуриев.

— Не Томусяку, а Томусяк, — поправил я. Женские фамилии не склоняются.

— Так капитан — женщина?

— Нет, девушка, — ляпнул я и… тишина. Все уставились на меня весёлыми глазами. — Ну служили мы вместе в это время, — слабая попытка справиться с ситуацией.

— Познакомите нас, тащ капитан.

— Обязательно. В её полку будем проходить учебную практику. Возьму с собой, тех, кого посчитаю нужным. Крылов, Свиридов! Взлетаете на Ушке и развешиваете парашютики. Цуриев — упражнение номер восемь — стрельба с близкого расстояния. Исполнять. Не забудьте, что при посадке фюзеляж необходимо удерживать горизонтально, а не задирать нос.

Гонял я группу так, что самому иногда становилось жалко ребят. По силуэтам летательных аппаратов: наших и не наших, по тактике, по расположению вооружения. С появлением из производства всё новых и новых «хорей» и в воздухе напрягал, заставляя выполнять сложные связки из не самых простых фигур. Причем, не среди небесного простора из любви к искусству, а заходя на мишень.

Да, анархия опять сходила мне с рук — нагло перегоняя готовые самолёты с завода в школу воздушной стрельбы я, наверняка, нарушал что-то очень важное. Но никаких распоряжений в мой адрес не поступало. В отличие от моего коллеги, постоянно получающего указания сверху, я оставался предоставленным самому себе и натурально беспредельничал.

В принципе, тенденции в развитии ситуации меня устраивали. Вернее, устраивали бы, если бы не план по транспортникам. По выпуску самолётов ТС-41. Нет, его не «спустили» сверху. Он сам подкрался — с Южного фронта прибыли пилоты-перегонщики за готовыми транспортными машинами. Скажете — бардак? Конечно. Но начштаба фронта действовал энергично и напористо — то есть как раз так, как нужно. Не стану утверждать, что это он стал таким решительным после беседы со мной — поговаривали, что это его собственное качество. Но слова мои он мне «припомнил». Во всяком случае, директор завода пригласил к себе нас с Москалёвым и очень предметно простимулировал в том смысле, что, как хотите выворачивайтесь но, чтобы машины были.

Мне просто как нож в сердце было отрывать немногочисленных работников от основного дела — от изготовления истребителей. Тем не менее — деваться некуда. Я ведь теперь человек военный — должен понимать дисциплину. К счастью, создатели «сундука» — мои «пионеры» все под рукой, и из сложного в этой машине только крыло да поворотные редукторы.

Москалёвскому КБ тоже перепало — поручили оформить комплект конструкторской документации на этот аппарат. И тут нас залихорадило — стальной каркас крыла не заметить просто невозможно, а у творческих людей в голове непрерывно происходят весьма бурные и причудливые процессы. А тут ещё моё пожелание посадить пилота позади крыла, чтобы при жесткой посадке его не расплющило сорвавшимся с места двигателем.

Я не появлялся на участке дня четыре, потому что нужно было решать вопрос о направлении группы слушателей курсов (слово «школа» не прижилось) на практику в действующую армию, причём — в строго определённый полк — 256-й МАП. М — москитный. Так вот — когда, наконец, я появился на заводе — эскизная документация на ТС-41 оказалась в рабочем состоянии. Слышалась работа аппарата точечной сварки, сохли выклееные из шпона «зализы», а кройка листов дюраля шла полным ходом прямо по свеженьким шаблонам. На недавно сколоченном столе выставлялись лонжероны — начиналась сборка первого «сундука».

Недоделанные истребители скучали в стороне — количественный состав группы практикантов, таким образом, определился. У нас имеется всего шесть машин плюс седьмая — головная. Летим на фронт вшестером — один самолёт я решил оставить, что называется, на развод.

Глава 17

Ягодки

И тут появился майор Бойко. Появился он в аэроклубе в сопровождении бойцов, принёсших ящики. Ящики с патронами.

Сан Саныч посмотрел на меня утомлённым взглядом до упаду натрудившейся ломовой лошади и произнёс только одно слово:

— Ураган.

Я не стал к нему сильно приставать. Приказал подать гостю дорогому чая и непременно хлебца отрезать с пластиночкой сала. Сам же заторопился проверять результат — очень меня волновали пули, снаряженные гексогеном.

Стреляли мои соколики, ясен ясень, по наземной мишени. Несколько повреждённых бочек из-под ГСМ, бревенчатая стенка, кирпичный кубик — всё это уже исклёвано пулями — ребята крепко натренировались в самых разных видах стрельбы. Так что я даже не сам полетел — и без меня есть кому. Залег неподалёку и стал наблюдать в бинокль.

Да уж — ошмётки летели значительно более выразительные, чем от обычных пуль. Ну и потом было на что посмотреть. Особенно «ажурно» выглядели бочки. В некоторые дыры получалось такие, что даже щепоть просунуть можно. Впрочем, и в брёвнах и в кирпичах наблюдались вырванные взрывами клочья.

— Трассирующих в ленту нужно добавить, — сказал подошедший Саид. — Бронебойно-зажигательных. Как полагаешь, Шурик?

— Это ты полагаешь, Цур. И полагаешь правильно. Вылетаем завтра в шесть ноль-ноль. Вот список лётчиков на боевую практику. Остальных на производственную практику отведёт рядовой Голыгин тоже в шесть ноль-ноль.

Я снова заторопился. Я теперь всегда тороплюсь, потому что мне нужно очень многе успеть сделать. А пока буду вывозить наиболее хорошо подготовленных воздушных бойцов в Мусенькин полк — надо ребят обкатать на реальной боевой работе. Если у кого-то из них после первых неудач возникли психологические проблемы, то вышибать их необходимо быстро и решительно. Некогда нынче уси-пуси разводить.

И остающимся нечего груши околачивать, пока нас нет — пусть поработают руками — не хватает на участке работников. Зато потом парни смогут сказать, что сами делали свои истребители, отчего до конца уверены в их хорошем качестве. Или наоборот — наваляют по шее тем, кто небрежничает. Вот и получится сразу три пользы от одного простого дела.

* * *

Поговорить с майором Бойко мне было просто необходимо.

— Так что, Сан Саныч, может расскажете, как у вас получилось со снаряжением пуль гексогеновой взрывчаткой?

— Да всяко бывало. Самого-то матроса найти оказалось нетрудно — он как раз там и работал, где ты рассказал. Только вот отпускать его не шибко хотели — сказали, что им самим нужен такой специалист. Мне пришлось действовать через верх. Начальство было сильно недовольно, но, как-то добилось, чтобы соответствующие указания прошли через нужные инстанции.

— До Сталина дело не дошло? — полюбопытствовал я.

— Мне не докладывали, — скривился майор. — Сам же этот… нет, фамилию я тебе не скажу, раз ты её забыл, то и хорошо, потому что она теперь секретная. Так вот — он как раз охотно сотрудничал, потому что человек такой — вроде тебя, на своих задумках помешанный.

Приехали мы на завод и там в заводской лаборатории этот Ле… не скажу, как фамилия… так вот он чего-то поколдовал, ну, у нас с собой было… а потом пару вёдер с его составом заправили прямо в машину, которая пули снаряжает. Тут сложно было отследить, чтобы наши пули с другими не смешались. А только прилетает мужик с глазами нараспашку и кричит, что мишени полный кирдык пришел с одной короткой очереди. Словом — местный особист меня в кутузку поволок «раскалывать» за порчу народного добра — испытательного оборудования. Директор завода помчался в райком добиваться встречи со мной. Военпред телеграмму отбил своему начальству — такой тарарам начался — дня три разбирались да успокаивались.

Сан Саныч хитро посмотрел на меня и отрезал ещё кусочек сала. Положил его на чёрный хлебушек и протянул мне:

— С тобой, Шурик, лучше потерять, чем с кем другим найти. В общем, поощрили меня. Не скажу как. Но патроны забрали почти все — сказали, нечего им в тыловом Воронеже делать. Такие на фронте нужнее. Всего-то пару ящиков и вымолил. Сказал, что для истребителей, вылетающих в зону боевых действий — мой «хранитель» явно пребывал под впечатлением от общения с Бахусом. Хряпнул на радостях, не иначе.

— Ладно, — говорю, — товарищ майор. — Трезвей по-быстрому и займись доставкой из Америки раций для строящихся истребителей. И авиагоризонты не забудь. А то те, что у нас были припасены в катакомбах, уже заканчиваются.

* * *

Расстояние от Воронежа до Одессы по прямой — восемьсот сорок пять километров. Дальность полёта самолёта САМ-13 — восемьсот пятьдесят километров. Долететь можно. Причём, меньше, чем за два часа, если держать скорость в восемь десятых от максимальной, при которой традиционно измеряется дальность полёта. Но это без малейшего запаса на непредвиденные случаи, встречный ветер, обходы грозовых фронтов или появление неприятеля в прифронтовой полосе. Поэтому мы пошли на четырёхсоточке — это самый экономичный режим, если считать пройденное расстояние. Летим-то не идеально по прямой — от ориентира к ориентиру.

Разумеется, промежуточные аэродромы на всякий пожарный тоже наметили, но рассчитывал я всё-таки на беспосадочный перелёт. Ну и не в саму Одессу мы собирались.

Двести пятьдесят шестой МАП к этому моменту перебазировался со старого места — перелетел южнее, поближе к морю. Такого рода «точек» я заранее наметил несколько, готовясь к предстоящему отступлению. Интересовали меня два условия: подходящая полоса и возможность замаскироваться. Естественно, знал я их все отлично — достаточно просто назвать — отыщу. Ну а остальным членам группы придётся положиться на карту — они тоже знают, куда мы направляемся.

По пути я несколько раз вызывал то одного, то другого. Предлагал доложить об ориентирах, встречающихся по пути. Иногда ответы вызывали в эфире бурную дискуссию — я не требовал радиотишины и никого не одёргивал. Народ даже принялся было спорить о том, насколько далеко мы находимся от Курской магнитной аномалии и не влияет ли она на компас. До той аномалии отсюда… Путаники. Кривой Рог — да, недалеко. Вернее — он довольно длинный, этот железорудный бассейн. Но особо сильных магнитных искажений от него как-то не ожидают.

Но, хотя бы думают об ориентации на местности — и это хорошо.

* * *

Никого мы в дороге не встретили, с пути не сбились. Ответила мне земля знакомым голосом лейтенанта Смирнова.

— Привет, Шурик. По тебе можно часы сверять, — значит, оповещение прошло штатно.

— Это намёк на готовый обед?

— Отвык ты там в тылу от фронтовых реалий — всего лишь второй завтрак. Давайте скорее уже садитесь.

Сели мы без особых проблем. Зарулили, куда нам указали — дальше уже техники замаскируют машины. Подошёл лейтенант, представился начальником аэродромного обслуживания и повел народ устраиваться. Я же отправился на командный пункт — докладывать, представляться. Ивана-то Павловича отсюда забрали и куда-то перевели. Так что знакомых у меня здесь теперь не так много.

— Три машины потеряли, — рассказывал мне Евгений Евгеньевич. — К счастью, ребята уцелели, а Саня вообще с занятой врагом территории выбрался. Шурочка два раза с парашютом выпрыгивала, но над своими. В общем, нет у нас теперь лишних кирдыков. А эти новые машины — они как?

— Проверим — узнаем, — улыбнулся я. — В маневре эти аппараты слабее будут, а вот вооружены они неплохо.

* * *

Пришли ребята как обычно — на небольшой высоте выскочили из-за придорожной полосы кустарника и сходу притёрлись к полосе с интервалом секунд в пятнадцать. То есть и не скажешь сразу — вместе они держались или всяк сам по себе. Подрулили к укрытиям и выдрались из кабин на руки механикам, подтащившим к машинам две раскладных ширмочки — аттракцион «девушки в трико» снят с репертуара. Впрочем, с Сани Батаева противоперегрузочные штаны сдирали вдвоём, после чего подали ему нормальные брюки — с КП это видно отчётливо.

По правилам я должен доложить командиру полка о прибытии группы практикантов, но об меня звенят орденами и выбивают пыль из гимнастёрки — как и раньше, устав в полку действует не в полном объёме, а девчата и Саня действительно рады. И сразу за стол. Это надо видеть, какими глазами смотрят мои питомцы на двух исключительной красоты девушек, сметающих со стола всё, до чего дотягивается рука. Впрочем, отставать от них никто не желает.

— Пополнение сам готовил? — наконец Мусенька вспомнила, что она тут, между прочим, командир, а не только навоевавшийся до упаду лётчик.

— Сам, — отвечаю.

— Как нас?

— Меньше. Но, если не подойдут, — заберу обратно на доработку.

— Фиг тебе, а не доработка, — отвечает судьба моя. — Или сами доделаем, или фрицы. Мигунько! — вдруг оборачивается она в сторону КП. Посылай пополнение в квадрат… ну, тот, что южнее станции. Пусть с местностью познакомятся и лапотников отгонят.

Рация неподалеку заголосила через громкоговоритель (не используют тут пока слово динамик): — Ромашка! Я Сосна. Срочно прикройте с воздуха квадрат семь-одиннадцать.

Я киваю в сторону начштаба и жестом срываю ребят из-за стола. О том, что машины наши заправлены, уже докладывали. С целеуказаниями же разберёмся в воздухе по рации — тут больше трёх минут лететь — вагон времени. Откуда я знаю этот район? А я тут вообще очень хорошо ориентируюсь — это окрестности нашего аэроклуба.

* * *

Лапотники идут с прикрытием — мессеры видны правее и выше. И снизу, чуть отстав, тоже пара маячит.

— Цур, сомни нижнюю пару худых. Лов — твои верхние. Я пока тех, что справа, завалю. Остальным юнкерсы. Помните ведь — пороть брюшко. Пошли, пошли, не спать. А то удерут!

— Шурик! Это ты? — вылез в эфир незнакомый голос.

Я только агакнуть успел — уже сходился в лобовую с каким-то желтоносым и напряженно высчитывал необходимое превышение. Разошлись мы с ним очень быстро — так я и не понял попал в него или не попал, а тут вопль на весь эфир:

— Хлопцы! Полный ахтунг! Шурка снова ин люфт!

Я же в это время лежал в длинном вираже, сближаясь с верхней четвёркой худых. Пара Лова связала их боем, подойдя справа снизу, те сразу и атаковали, набирая скорость. Наши стали отрываться со снижением, заводя преследователей под мой удар, а только я так и не смог выйти на позицию для открытия огня — фрицы отвернули. Цур, а он действует в одиночку, как и я, крутит виражи с нижней прикрывающей парой. Зато Свиридов с ведомым уже подошли снизу к лаптёжникам, и те спешно освобождаются от бомб, летящих «у ту стэп». Я же кручу головой и машиной, выискивая охотников противника.

Есть! Идут от солнца! Только не две черточки, а три. Разгоняюсь со снижением и начинаю драпака, забирая влево, чтобы не улететь далеко от места событий. Прикидываю, как бы выйти под вертящуюся внизу карусель, организованную Цуром. Лечу с вывернутой назад головой, следя за приближающимися охотниками. А они уже удаляются. Один вообще отворачивает проч, а второй устремлён к земле, причем делает это с огоньком и даже с дымком. Не могу разглядеть третьего, но это или Лов или его ведомый. Наверно, потерялись.

К Цуру я тоже не успел — хорь виражит энергичней мессера — вот и подловил Саид худого. Второй сразу помчался прикрывать поспешно уходящие бомбардировщики.

— Хорьки! Лапотников добить! Мы с Цуром присмотрим за небом, — отдал я команду, переведя машину на набор высоты. — Только за линию фронта не залетайте — там зенитки.

— Дави их, Шурка! — снова вопит земля. — А то, ишь, повадились по нашему небу летать!

— Я Лор, патроны ёк. Иду домой.

Тысяч с трёх охватываю глазом картину — ничего толком не видно. Юнкерсы прижимаются к земле, чтобы затруднить приближение к себе снизу. Поэтому действующие лица сливаются с пейзажем. Только Цур справа спереди виден отчётливо. Он, как и я присматривает — не появятся ли мессеры.

— Я Лов, лапоники вошли в зону действия зениток. Предлагаю пообедать.

— Хорьки, все домой. Если кто сегодня ни одного ганса не завалил, так ещё найдутся. Они тут часто появляются. Хватит на всех, — это я не просто так балаболю, а создаю у ребят настроение охотников на дичь любых размеров. Нам сейчас нужны кураж, наглость и жажда схватки.

— Шурик! Я Сосна, — на этот раз в эфир вышел знакомый мне человек. Не стану называть его имени. — Я тебя давеча даже чаем не угостил. Загляни, как будешь свободен.

Нет, я не строю иллюзий — меня вызывают в штаб фронта. Полк напрямую подчинён командующему авиацией — вот он и намерен пообщаться. И не когда буду свободен, а немедленно — язык старика Эзопа… ну, я в античной литературе не спец, но это когда нужно понимать намёки.

* * *

Сели все. Никто никаких дырок в крыльях или фюзеляже не привёз. Выбрались из кабин возбуждённые, в мокрых гимнастёрках и гурьбой повалили на КП, докладывать о сбитых. Один я промолчал — всего-то разок и выпустил очередь. Даже на фотокинопулемёт рассчитывать не могу — нет их на хорях. И на кирдыках больше нет — машины с ними утрачены. Это пока редкая техника. Впрочем, может быть и нет её вовсе у нас в это время, кажется она стала появляться только в сорок третьем.

В штаб фронта я вылетел на У-2 с пилотом-связником. Он знает дорогу. Когда собирался в дорогу, лётный состав собрался на КП и склонился над картой — на вечер намечается визит к одному их полевых аэродромов, раньше бывшему нашим, а теперь используемому немцами. Что-то там унюхала разведка. Вообще-то в качестве штурмовиков наши птички выглядят неубедительно…

* * *

— Прибыл, говоришь. Ну-ну. А ну, смирно! — генерал Мичугин посмотрел на меня недовольно. Подошел и сказал уже совсем спокойным, почти домашним голосом:

— Извини, не выходит пока как положено, в торжественной обстановке перед строем и с выносом знамени, но за мужество и настойчивость в достижении победы над врагом капитан Субботин награждается орденом Боевого Красного Знамени, — взял со стола две коробочки и добавил, — и за переправу. То есть дважды.

А теперь приказываю тебе немедленно убыть к месту постоянной службы. Звонили мне — аннулирована твоя командировка.

— Слушаюсь, — а что я ещё могу ответить? Разве что спросить:

— А практикантов с собой забрать?

— Каких практикантов!? Ты видел, что они вытворяют? Это же настоящие хищники! Только приехали и сходу мессера завалили и двух лапотников. В полку остаются вместе с машинами. И ты там давай, поторапливайся — у меня большие потери как в технике, так и в лётном составе, так что подгоняй скорее и истребители и истребителей.

— В командировки меня вызывайте, — снагличал я.

— Что, понравилось ордена получать? — съехидничал генерал.

— Они мне придали бы весу в тылу — многое решилось бы легче. Впрочем, теперь это утратило актуальность. Как-то справился. Разрешите идти?

— Погоди-ка, — остановил меня Мичугин. — Ты ведь знаешь кое-что о будущем. А тут нужно покумекать, какие самолёты у американцев заказать — вроде как к этому дело идёт.

— Аэрокобры просите. И в полк Иванова их в первую очередь. Но главное — рации от них, и побольше.

— Не учи меня, капитан, — вдруг вспылил генерал. — Машина уже ждёт. Борт до Воронежа взлетит, как только тебя доставят. И не медли — приказ с самого верха. Кругом марш!

Не успел я и шага сделать, как меня снова остановили:

— Чем это твои москиты так юнкерсы вспарывали? Мне доложили, что слышали пулемётную стрельбу, но впечатление от попаданий было, словно из пушки приложили.

— ШКАСами резали немцев. Дело в начинке пули — они теперь, считай, бризантные, — я достал из нагрудного кармана патрон и отдал Мичугину. — Пусть авиационные оружейники такие заказывают — их всего один завод делает, а какой — мне не сказали.

— Где тут наш советчик-антисоветчик? — в кабинет вошёл генерал Захаров. — Давно у меня руки чешутся надавать ему по шее.

— Помилосердствуйте! Чем заслужил?

— С твоей лёгкой руки у меня теперь на одну головную боль больше. Считай, на два фронта приходится воевать. На Дунае наступать, а здесь — оттягивать силы к морю, опасаясь окружения.

— Так наступать всё-таки получается? — мне стало не на шутку интересно.

— Сложно там всё — шаг вперёд, два шага назад. Больше на месте топчемся, чем продвигаемся. Плюс к тому над Измаилом нависла угроза окружения, а это сразу осложняет положение десанта. Хотя, знаешь — пехотинцы на суше действуют довольно удачно. Но решающего успеха добиться не удаётся. В общем, умник, чтоб я тебя больше не видел, а то не зна… что это за патрон? — Захаров протянул руку и взял у Мичугина мой «подарок».

— Говорит, что бризантный.

— И сколько же в нём взрывчатки? Как комар нагадил?

— Лапотнику хватает, — улыбнулся командующий авиацией.

— А броня на этом лапотнике имеется?

— Тоненькая совсем. Если по войсковым меркам — полная ерунда. Где четыре миллиметра, где двенадцать.

Когда я уже выходил, отпущенный на этот раз обоими генералами, за спиной послышалось:

— Бойца ко мне с винтовкой. И найдите где-нибудь лист стали толщиной с мизинец.

Глава 18

Кавардак

Отправили меня на ДБ-3 — рабочей лошадке этой войны. Трудяге бомбардировщике, который служил верой и правдой от начала и до конца. Против ожиданий мы довольно долго сидели на месте — экипаж копался внутри машины, требуя чего-то от механиков. Думаю — тянули резину, чтобы не рисковать, появляясь в зоне действия неприятельской авиации в светлое время. Меня это совершенно не напрягало — я дрых под крылом на каких-то чехлах. Взлетели мы в сумерках, так что утром я уже был в Воронеже. Вся отлучка продлилась ровно одни сутки.

Заводской аэродром выглядел пустынным и заспанным — жизнь забурлит здесь буквально через час, когда начнётся первая смена. А пока, чтобы не ходить понапрасну в общежитие и обратно, я прошел в ангар нашего участка и угостился чаем от щедрот ночного дежурного — когда людей немного, все знают друг друга в лицо, и разные глупые формальности исчезают сами собой. А у нас народу совсем мало.

Вынужденное безделье и пустое брюхо настроили мозги на критический лад — я попытался осмыслить, наблюдаются ли в нынешней жизни отличия от того, что отложилось об этом периоде в моей памяти. Тогда я был курсантом лётного училища — мы осваивали «чайки» что, после аэроклубовского У-2, было достаточно серьёзно. Другая скорость, большая масса машины, огромная мощь под капотом. Но всё равно биплан есть биплан. Во всяком случае для меня этот переход прошел относительно безболезненно. И, понятно, об обстановке на фронтах я узнавал из политинформаций и сообщений по радио.

С привязками к датам помню не так уж много названий оставленных нашими войсками населённых пунктов. Однако, скажем, Бельцы были захвачены фашистами относительно быстро. Так они и нынче захвачены, причем уже давненько. Что же касается Измаила, то по прошлому моему варианту, его наши войска оставили где-то через месяц после нападения. Сейчас как раз и прошел примерно месяц с небольшим. И Захаров выразил озабоченность судьбой этого города. По всему выходит — мои старания принесли околонулевой результат. Я не способен обнаружить разницу между «без моих потуг» и «благодаря им».

С другой стороны только при моём участии с неба упало под сотню вражеских самолётов — это примерно на эту самую сотню больше, чем давеча. Где-то десятая часть того, что было сосредоточено перед южным фронтом перед нападением. В мемуарах маршала Новикова упоминалась эта цифра, вот я и запомнил её круглую часть. Если посмотреть на обстоятельства под таким углом — вроде как некоторый результат должен быть.

Ну и ладно, что разницы не видно — всё равно буду продолжать делать что должен, даже если потом меня за это накажут.

* * *

С моего кирдыка сняты чехлы. Некоторые щитки убраны, а лючки распахнуты. По столам, расставленным вокруг, разложены бумаги. И наши эскизы, и совсем другие наброски с проставленными размерами. Интересно, что тут затеяли? Ага, рабочие собираются — они обычно подтягиваются раньше инженеров. Утренняя тишина разрушена топотом ног и голосами. Зашкыркал напильник, зажглись лампы под потолком — день начался.

Когда появился Москалёв, в глазах его зияла бездонная глубина пустоты.

— А! Шурик, — он машинально протянул мне руку для приветствия, а потом сунул бумагу. — Посмотри. Эрэсы им нужны.

— Так они и бомб потребуют, — ответил я на автопилоте, потому что знаю генеральную линию, которой придерживаются военные всех времён и народов. Им нужна техника, которая может всё.

Документ оказался реакцией на акт испытаний, что мы составили не так давно — бюрократическая машина шевельнула, наконец своими рычагами. Озадаченность главного конструктора стала мне понятна, едва я вчитался в формулировки. Там чёрным по белому было начертано предписание не производить приёмку истребителей САМ-13 бис «Хорь» с неустановленными направляющими для РС-82. Нет сомнений, что аналогичный документ, скорее всего копия этого, ждёт на столе в моём кабинете. Или в несгораемом шкафу в режимном отделе. Не пойду туда, потому что отечество в опасности — лёгким движением пера торпедированы результаты трудов большого коллектива и нарушено только начавшее налаживаться снабжение фронта весьма эффективным оружием.

Классическое вредительство, бороться с которым я совершенно не умею — ну не дано мне от природы дара убеждения.

— Постройку заложенных машин завершаем и закладываем следующий десяток без учёта этого требования — говорю я твёрдым голосом. Я приму их и своими руками передам в войска. Какие там бумаги для этого нужно подписать?

— Документы на оплату.

— Пусть приносят. А нам Александр Сергеевич предстоит немалый труд — на нашей фанерке с огнём шутить нельзя, особенно рядом с бензобаками.

— Признаться, Шурик, я не полагал вас сколько-нибудь знающим авиастроителем, но теперь, познакомившись поближе с так называемым кирдыком, своё мнение изменил. Итак?

— Итак нам придётся делать цельнометаллическую машину, потому что ставить дюралевую обшивку на деревянный каркас крайне нерационально.

— А при столь коротких крыльях, нарушенных основаниями балок, реактивные снаряды своими «хвостами» запросто могут «лизнуть» и фюзеляж, — продолжил мысль один из конструкторов КБ.

— И шасси нужно переделать, — досыпал шепотку проблем и я. — Боковые колёса не в крылья прятать, а складывать назад и убирать в балки. Тогда все три опоры станут одинаковыми, что повысит унификацию и, признаться, снизит требования к качеству покрытия взлётно-посадочной полосы.

— Диаметр колёс нужно увеличить? — спросил ещё один из сотрудников.

— Хотя бы чуточку, — кивнул я. — Хотя бы задних.

— Если опоры отодвинутся назад, нос при взлёте можно будет поднять выше, не рискуя зацепиться хвостом за грунт, — прокомментировал подошедший к нам Макар Голыгин.

— Нельзя, — запротестовал Москалёв. Центр тяжести слишком впереди. Как ни прижимай хвост к грунту, только колёса сильнее зарываться станут.

Так начался мозговой штурм. Впрочем, вскоре все разошлись — неотложных дел было хоть завались. Следующий раунд состоялся на свежие головы на другое утро — несколько человек достали свои наброски и положили их на стол рядом друг с другом.

Честно признаюсь — меня это творчество нисколько не радовало, потому что имелась боеспособная модель, способная противостоять мессерам — я это лично проверил. И менять в ней что-либо как минимум полгода не имеет никакого смысла. А фронту нужны истребители — люди и самолёты.

К тому же, чтобы снова заработали курсы воздушной стрельбы, безотлагательно требуются новые «хори». Хотя бы те четыре, уже начатые. Опять наш участок лихорадит — вместо ясной и остро необходимой работы по постройке истребителей, нужно делать «сундуки» и думать над цельнометаллическим воплощением самолёта-ракетоносца.

Кстати, по моему опыту применение реактивных снарядов в маневренном воздушном бою — неэффективно. С одной стороны, они не так уж точно летят, а стрелять ими в упор боязно — сильно бабахают и порождают много осколков, под которые легко и самому угодить. С дугой стороны, стартуют они не мгновенно, не так, как пуля или снаряд. Это затрудняет прицеливание в условиях, когда цель уворачивается.

С третьей — если выпустить залп по групповой цели с расчётом, чтобы дистанционные взрыватели привели снаряды в действие посреди неприятельских машин, тогда можно и сразу несколько самолётов свалить — такие случаи отмечались. Несомненно эффективны «катюши» по наземным площадным целям — то есть для штурмовки. Так мы не штурмовик делаем. А универсальность всегда снижает показатели основного назначения. Или осложняет эксплуатацию. Словом — полагаю требование об установке РС-82 на москитный истребитель натуральным вредительством. Только открыто сказать об этом нельзя — сразу обвинят в отказе от выполнения приказа. Время нынче нервное.

К тому же, как оказалось, «хорь» вовсе даже не принят на вооружение, поскольку переписка о требованиях к нему продолжается.

Или принят? Иначе с чего это вдруг пришёл циркуляр о приостановке его приёмки? Поистине, невообразимая неразбериха царит нынче! Или это только в моей голове?

Некогда разбираться. Нужно писать на завод, где делают моторы — есть несколько моментов, которые следует принять во внимание тамошнему представителю заказчика… то есть военпреду, если выражаться по-нынешнему.

* * *

Коллектив опытных и образованных авиаконструкторов с проблемами транспортника справился быстро и уверенно. Пилота пересадили «на хребет», выставив его голову вверх через прозрачный фонарь. Всё остальное подогнали под серийные технологии. Единственная действительно сложная часть — крыло с желобами — почти не изменилось, если не считать того, что детали, из которых оно собиралось, изготавливали цеха с вполне приличным оборудованием. Ну и расщедрились на дюраль для его обшивки.

Тут вдруг наметился какой-то спотык с Ер-2, отчего занятые в работах с ними участки оказались на какое-то время незанятыми — директор завода мгновенно сманеврировал кадрами и площадями — ТС-41 от нас забрали и принялись производить, постепенно наращивая выпуск. Очень простая машина всегда делается легче, чем очень сложная. Её даже передали из-под моего контроля в ведение коллеги-военпреда, того, что занимался большими машинами.

На циркуляр о необходимости установки на москитный истребитель ЭрЭсов я отписал вверх по команде, что работы по доработке САМ-13 бис до соответствия выставленным требованиям развёрнуты, однако выпуск предыдущей модификации истребителя продолжается в связи с тем, что планы поставки боевой техники в действующую армию не были подвергнуты корректировке. Пущай разбираются в своих цидульках — пока они там все проверят и сообразят что к чему, да придумают что ответить — пройдет какое-то время. Потом возникнет серьёзная угроза столице и начнется эвакуация разных учреждений — так что моя выходка вполне может вообще сойти мне с рук. Особенно, учитывая полное отсутствие собственно графика поставки наших истребителей — где-то наверху просто не успевают за всем следить.

Ситуация с выпуском «хорей» нормализовалась. Даже радиостанции и авиагоризонты поступали в нужных количествах через таинственное ведомство, в котором служил майор Бойко. Признаюсь, он не слишком часто попадался мне на глаза и чем занимался — ума не приложу. Хотя, поговаривали, будто и в КБ и на участке он появляется, записывает что-то в свой блокнот. Изредка что-нибудь спросит, но никакого отношения к происходящему не выражает. Словом — невыразимец он, вот кто. Не могу припомнить откуда это слово возникло в моей памяти.

Я же подготовил следующую группу вполне зрелых воздушных бойцов. У меня как раз трое очень толковых ребят «дошли до кондиции», зато пятерых я забраковал — их перевели в транспортную авиацию — «сараям» тоже требовались пилоты. А что не всем дано стать хорошим истребителем…? Ну, не знаю. Правильней, если я проявлю себя привередой и капризулей, чем фашисты проведут отбор на профессиональную пригодность. Система оценок, которые они применяют… короче, уж лучше мы их.

Глава 19

Командировка

Группу выпускников, в этот раз троих (с собою во четвёртых), я снова повёз на практику в 256-й МАП. Тот же маршрут, тот же трёхчасовой перелёт — и мы на месте. Тут не всё хорошо — погиб лейтенант Свиридов из прошлого выпуска. Шурочка в госпитале, но обещает скоро поправиться. Все «кирдыки», кроме одного, Мусенькиного, потеряны. И ещё один «хорь» техники оживляют. Полк сейчас работает над морем — отгоняет немецкие пикировщики от наших судов и кораблей. Сбивать стали меньше, чем раньше — немцы наваливаются на наши машины стаей и клюют со всех сторон. Поэтому приходится действовать группой. То есть — всем полком. Это шесть машин.

Такая вот грустная ситуация. Все вымотаны, начались перебои с горючим, фронт отступает, хотя никаких признаков паники или бегства нет. Относительно положения на фронте — так оно постоянно меняется. Нам всё показал на карте начальник штаба полка, когда знакомил с оперативной обстановкой. Измаил и Тирасполь теперь прифронтовые города — линия обороны вытянута между ними с севера на юг и постоянно меняет свои очертания, причем, как в ту сторону, так и в другую. Еще севернее в старом укрепрайоне идут ожесточённые бои, а с северо-востока… такое впечатление, будто готовится оборона по Южному Бугу от Николаева и до Первомайска. Только врагов тут ждут не с запада, а совсем наоборот.

Главное же отличие от ранее известного варианта — вдоль нижнего течения Дуная продолжаются боевые действия.

* * *

Мы, как и в прошлый раз, прилетели заряженными и привезли второй боекомплект в картонных коробочках, напиханных под сидение. Четыреста патронов. Тех самых, бризантных. Поскольку в ленту их набивают, чередуя с бронебойно-зажигательными, получается уже два боекомплекта. Разумеется нас тут же освободили от лишнего груза и даже в снаряженных дома лентах половину патронов с бризантными пулями заменили трассирующими. Так образовался третий боекомплект.

Что делать — бороться с перебоями в снабжении приходится любыми способами. Нам майор Бойко как-то подкидывает новых боеприпасов — вот мы и делимся, чем можем. С последнего «кирдыка», Мусенькиного, сняли мои барабанные безоткатки и на их место установили ШКАСы, так что и вооружение теперь унифицировано, и стрелять сейчас можно с больших расстояний — сближаться с целью на пистолетный выстрел не каждый раз удобно.

Вылеты теперь всегда происходят неожиданно — по вызову. Когда посты наблюдения или дозорный самолёт обнаруживают немецкие бомбардировщики, угрожающие нашим кораблям, звучит тревога, и полк взлетает, направляясь на перехват. Потом бой, или отбой, подчас сразу после набора высоты — обстановка постоянно меняется.

Нам тоже пришлось дважды подняться только для того, чтобы немедленно вернуться обратно. Не знаю, почему так произошло. Зато на третий раз мы видели как впереди МИГи клевали лапотников. Те побросали бомбы в воду и развернулись. Но их не отпустили — Цур и Лов, шедшие с превышением, догнали их раньше других и подожгли каждый по одному. Вообще-то группа эта была малочисленной и расправиться с ней труда не представляло. Однако, откуда ни возьмись, налетели худые и попытались с ходу обстрелять нашу четвёрку. Всего-то пара, но явно охотники. Мы развернулись им в лоб и пошли навстречу, набирая высоту и теряя скорость — они разгонялись со снижением. Тут, понимаете, если действовать хладнокровно и хорошо прицелиться, можно попасть. И по тебе могут попасть примерно равновероятно. Даже несколько более вероятно, потому что на мессерах стоят пушки — они дальнобойней.

Мои хлопцы быстро разошлись от меня на некоторое расстояние и заблаговременно развернулись — на малой скорости вираж получается коротким, а перегрузка — умеренной. Я же продолжал сближаться на встречных, постоянно смещая машину то вправо, то влево, чтобы не дать в меня прицелиться. Понятно, что и сам при таких маневрах я не особо точно навёл машину на переднего фрица и дал короткую очередь исключительно обозначив намерение попасть. Меня, в основном, интересовало именно расхождение. Главную роль в предстоящей сцене играли практиканты.

Потом мы с немцами просвистали буквально в нескольких метрах друг от друга, по практикантам охотники тоже не попали, потому что те энергично мотылялись из стороны в сторону на небольшой относительно нападающих скорости — не было у фрицев времени прицелиться. А потом началась погоня. Я ото всех давно и надёжно отстал, вынужденно запоздав с разворотом, а вот ученики набирали скорость и на снижении и за счёт моторов. По нашим прикидкам должны были догнать. Хоть на горизонтали, хоть на подъёме.

Целую минуту было невозможно понять, получается ли. Тем более, что я по-прежнему отставал, причем разрыв увеличивался. Её различил как один из наших принял немного вверх, а второй, наоборот, снизился относительно преследуемых. А потом, судя по переговорам по радио, ребята зажали заднего и расстреляли. Но и ведущего не стали отпускать просто так — устроили на него настоящую охоту и выгнали прямо под крупнокалиберные пулемёты МИГов.

А внизу колёсный буксир, деловит дымя копотью из чёрной трубы, тащил пузатую баржу. Навстречу ему следовал пароход с торчащим вперёд старомодным бушпритом. У низменных наносных островов виднелся невысокий корабль, напоминающий броненосец, только уменьшенный — наверное речной монитор.

На обратном пути приметил, что в порту идёт разгрузка — краном достают из трюма грозди мешков.

— Внизу наш дом, — рация донесла до меня Мусенькин голос. Всё понятно — садимся.

* * *

На этот раз никто не выпихивал меня с фронта — несколько дней я провёл в полку, участвуя в вылетах. Вечером нас перегнали на полевой аэродром где-то на западе. Перегнали не весь полк, а сначала отправили транспортник с несколькими техниками и их причиндалами, а потом туда перелетели и боевые самолёты. Незнакомые люди растащили машины в стороны от полосы и на совесть замаскировали их. Уже потом заправщик объехал все подряд и залил горючего.

Утром нам предстояло совершить налёт на прячущуюся где-то на Дунае плавучую батарею. Собственно, основная работа должна была достаться чайкам и ишачкам, выполнявшим функцию лёгких бомбардировщиков. Сейчас же, под вечер в прибрежных зарослях, окружавших одинокую выкошенную луговину, ждали своего часа лётчики нескольких полков, собранные здесь волей командования.

Мы сели последними и, естественно, много любопытных взоров были направлены в нашу сторону. Всеобщее внимание привлёк техник, бегом тащивший к Мусенькиному кирдыку раскладную ширмочку. Под её прикрытием она снимала противоперегрузочные штаны — последние из сделанных ещё до войны, сохранившиеся в полку.

— Артистка, что ли? — прокомментировал человек с подозрительно знакомым лицом.

— Артистка? Так пускай выступит! — тут в зарослях сейчас довольно многолюдно, немудрено что откуда-то и генерал появился. Я ведь в этой операции командую только звеном новичков, а всю картину знаю лишь в общих чертах. Генерального плана до меня никто не доводил. Вижу конечно, что здесь и сейчас собран приличный кулак.

Сразу куда-то помчался порученец, забегали замполиты и комсорги, собирая аудиторию, а Саня Батаев (замкомполка, между прочим) выпрашивает гитару у черноволосого связиста. Вот он уже пощипывает струны, проверяя настройку. Саня очень хорошо играет — это ещё один «пунктик» из-за которого в прошлый раз он увёл у меня Шурочку.

Мусенька, вылезая из резиновых штанов-полукомбинезона, всегда надевает просторные юбку и блузу самого мирного вида — чтобы тело отдышалось. А форму она с собой не возит — нет в тесной кабине для этого места. Поэтому получается некоторая… ерунда, в общем получается. Но на выполнении приказов начальства это не отражается. Да и кто в полку сделает ей замечание за ненадлежащий внешний вид? А тут вон оно как вышло.

Где-то вверху барражирует пара ишачков — нас прикрывают. Шум их моторов слышен отдалённо и ничему не мешает. Зрители — лётчики и техники лежат и сидят на короткой недавно выкошенной поляне. Разговоры стихли. Звучат аккорды аккомпанемента — ну ничего себе! Да, напел я когда-то эту песню. Но, хоть тресните меня, не знаю, есть она сейчас, или ещё нет. Однако, же звучат слова:

Иди, любимый мой, родной!

Суровый день принес разлуку…

Враг бешеный на нас пошел войной,

Жестокий враг на наше счастье поднял руку.

Иди, любимый мой, иди, родной!

Голос у Мусеньки очень чистый, хотя и не сильный. Поэтому в нём отчётливо звучит напряжение. И это напряжение охватывает всех — сейчас и здесь людям близка каждая фраза.

Отзвучала песня… — и тишина. Даже меня проняло до слёз — что уж говорить о других, о тех, кто слышит это впервые! Только генерал не растерялся:

— Спасибо, вам, товарищ артистка. Не назовёте нам своего имени?

— Капитан Томусяк. Позывной «Мусенька».

Оживление в зале — настроение сразу изменилось. Молодым парням лишь бы позубоскалить. Или это так проявляется отходняк от полученного впечатления? Загудела аудитория.

— А правда, товарищ капитан, что у вас ордена на гимнастёрке не помещаются?

— Спина пока не занята, — судьба моя за словом в карман не лезет.

— Говорят, жених ваш в тылу.

— Он вас сейчас внимательно слушает. Или мы нынче в тылу?

— Не хами, Карапет! Шурик пополнение готовит и в бой его вывозит. Кстати, покажись честному люду, — это уже ко мне обращаются.

Встал, раскланялся. А тут нас погнали сперва кормиться, а потом спать. Ели не как обычно летчики — за столами, культурно и с обслуживанием, а черпали ложками из котелков рис, перемешанный с тушёнкой. Вкус, конечно, не аристократический, но нажористо. Условия полевые, спартанские. Аэродром временный, возможно всего лишь для одного раза и оборудованный… да того «оборудования» только выкошенная луговина и бензовозы подогнали с полевой кухней на прицепе.

Спали на сене, накрывшись чем попало — даже шинели были редкостью. Мусенька, ничего не стесняясь, закатилась ко мне под бочок — пофиг, что кругом валяются другие мужики. Мы не пыхтели и не сопели — разговаривали. Не о глупостях всяких — я рассказывал о наших заводских проблемах, а она — о тактических новинках противника. По-моему, окружающие нас внимательно слушали, пока подошедший дежурный не пообещал пожаловаться на шептунов товарищу генералу.

* * *

Подняли нашу группу в воздух последней. Сначала «на работу» отправились ишаки и чайки, нагруженные бомбами и реактивными снарядами. Следом улетели МИГи, а там и нас навели на группу хейнкелей сто двеннадцатых. Откуда-то со стороны Ясс подошли.

Как на мой взгляд — эти самолёты энергичней и увёртливей мессеров. Однако, пилотируют их румынские лётчики, не обладающие боевым опытом немцев. Тем не менее, дрались они стойко и действовали напористо. Выслали против нашей десятки четвёрку, а основная группа нацелилась на штурмующую что-то в плавнях группу. Своих новичков я, повинуясь Мусенькиному приказу, повёл на ближнее прикрытие — нам пришлось отгонять проскочившие окольными путями пары трассирующими очередями из пулемётов перед носом у проныр.

Кого-то из румын зацепили, но не до смерти — он ушел с лёгким дымком. Мы же натурально отбивались, охраняя внешнюю сторону круга. Сверху на нас никто не навалился, хотя мы этого постоянно опасались и вынуждены были рассеивать внимание, озираясь через каждые полминуты.

Вообще, сколько охватывал глаз, ни разу не приметил ни одной сбитой машины. Но финал, вернее, его начало, мне откровенно понравился. Или понравилось, если говорить про начало. Появились три Су-2 и куда-то сбросили крупные бомбы. Видимо, этот аккорд завершил дело, начатое мелочью, потому что в русле реки, словно ниоткуда, появились два наших монитора. А ещё глаз уловил, что дальше вниз по течению колёсный буксир, деловито дымя копотью из чёрной трубы, тащит пузатую баржу.

По всем признакам — наша авиация взломала в системе обороны противника некий важный узел, вот и спешат военные моряки ввести подкрепление в образовавшуюся брешь, пока она не затянулась. Хотя, признаюсь, масштаб у этой операции мелковат. Ну да время великих прорывов у нас впереди.

Глава 20

И опять командировка

Завод, курсы воздушной стрельбы, КБ. Круговерть повседневных дел и туча неожиданностей. Зато готова вторая десятка «хорей». Я их лично облётываю. И ещё Шурочка. Она выписалась из госпиталя, получила отпуск для поправки здоровья и явилась пред мои ясны оченьки.

— Здравствуй, Шурик! А вот и я. Ты не знаешь, на чём бы тут полетать — восстановить лётные навыки? — вот не стану скрывать — нравится мне эта девушка. И всегда нравилась. Так что — милости прошу. Занятия по тактике нужно вести. Самолёты — свои и чужие с лётчиками изучать. Поправки при стрельбе рассчитывать, опережения учитывать… а тут вторую группу мне подогнали, как и просил — безлошадных из потрёпанных частей. Но с приличным налётом, а то и с каким-никаким боевым опытом.

Надо сказать — к словам юной учительницы прислушиваются значительно охотней, чем к моим — у неё больше наград. Мусенька не просто так шутила про то, что для орденов только на спине и осталось немного свободного места. Конечно, это гипербола, то есть умышленное преувеличение, однако командование было к обеим девушкам исключительно щедро на награды. Да и Саню не забывало.

Это, кстати, в отличие от той реальности, которую хранит моя память. В начале войны награждали скупо. Сейчас я могу уверенно утверждать, что отличия стали заметны даже моему взгляду. И тут не только продолжающаяся активность наших на Дунае. У меня сложилось впечатление, будто Одессу готовят к длительной осаде. Не просто сам город и его ближайшие окрестности, а целую зону солидных размеров. Когда летел назад, сверху ведь было видно и развернувшиеся работы по возведению оборонительных сооружений, и направление движения колонн.

Меня снова везли на сундуке, на этот раз не в качестве пилота — я сидел за его спиной на хребте машины в прозрачном колпаке рядом со шкворневым ДА — пулемётом таким. Шли мы не чересчур высоко, обозревая широкую панораму, и за воздухом следили на все два пи стерадиан.

Так вот — по сценарию прошлого раза с Южного фронта было переброшено много частей на Юго-Западный, где немцы крепко вломили нашим. Потом, помню, немцы повернули на юг крупные танковые соединения, за чем последовали большие неприятности в районе Киева и угроза Крыму.

Эту угрозу в тот раз фрицы исполнили — быстро захватили землю древней Тавриды, и только у Севастополя у них были проблемы. А Одессу наши войска оставили, если мне не изменяет память, для того, чтобы освободившиеся воинские части использовать именно для обороны этого важного для стратегов полуострова. Только как-то неказисто у нас это тогда получилось. На сей же раз чувствуется намерение до конца драться за жемчужину черноморья — одесситы любят свой город ничуть не меньше, чем ленинградцы Ленинград. Просто надо их правильно организовать и снабдить.

Нет, не располагаю я точными данными, однако впечатление идущей полным ходом подготовки к длительной обороне у меня крепнет и крепнет. Тем более, что в прошлый раз тут, у самого моря, даже бронетрактор сделать смогли и применяли его в боях. И сам город оставили только по приказу, причём организованно.

Август уже в самом разгаре — июль, как корова языком слизнула. Судя по сводкам, у нас начались крупные неприятности под Киевом. Ещё упоминали о боях в районе Кременчуга и Черкасс. То есть немцы здорово глубоко залезли на нашу территорию. До Днепра добрались — а это грозит нависанием на правым флангом нашего Южного фронта. Словом, события на основных театрах военных действий разворачиваются очень похоже на старый вариант. Только на самом юге заметны небольшие отличия.

* * *

Итак — новая учебная группа. В принципе опять среди слушателей угадываются опытные лётчики. Возможно, некоторые и звенья водили. Один даже как-то слишком солидно выглядит — держит себя, будто переодетый генерал. Ну вот чувствуется это и во взгляде, и в посадке головы. Неужели, ряженого ко мне подослали?

В перерыве, когда слушатели вышли покурить, подозрения мои превратились в уверенность — Казбек, зажигалка. Ну и возраст — хорошо за тридцать — тоже говорит о том, что не лейтенант это. Не меньше майора, но, скорее всего надо брать выше. Хотя, держится на равных и даже как-то не маячит в первых рядах — всё больше за спинами других.

Летал этот человек прилично, стрелял не хуже остальных. На производственной практике — а я студиозусов и в цеху запрягал понемногу — он тоже вполне справлялся с инструментом. Поскольку учили мы интенсивно и далеко не новичков, то выпуск первой, наиболее продвинутой десятки прошёл довольно скоро. Так вот, в группу на практику он был мною включён и отправился наравне с остальными.

Да, на этот раз я вёл в полк целую эскадрилью. Сам же шёл на одиннадцатой машине — производство наше медленно, но уверенно, набирало темп. Шурочка тоже хотела вернуться, но я уговорил её ещё несколько дней поработать с менее успешными учащимися, потому что самолёты для них будут готовы совсем уже скоро- вот их она и «выведет» на фронт.

А ещё в этот раз на меня «обиделись» списанные в транспортную авиацию ребята. Прислонили в тихом месте к тёплой стенке и стали убеждать, что они ничуть не хуже других. Рукоприкладство тоже имело место. Потом, кряхтя и почёсываясь, я втолковал парням, что их, таких отважных, в первом же бою размажут по шарику вместе, кстати, с довольно ценной для нашей армии машиной.

— Вы сначала поводите тихоходный пепелац, прячась и отмахиваясь от немецких охотников в прифронтовой полосе, а там наберётесь мастерства — тогда милости прошу. И чтоб мне о сегодняшнем своём недостойном поведении пикнуть не смели!

— А что такое пепелац? — не удержался таки от вопроса лейтенант Нурлыбаев, трогая пальцем покачивающийся зуб.

— Не скажу, — ответил я твёрдым голосом. — Это секретная информация. Кругом марш.

Не то, чтобы я их совсем побил, но и они меня не свалили с ног. Про следы бойцовской доблести на моём лице никто не спрашивал. Ждали, наверное, что я парней сбагрю под трибунал, и боялись инициировать меня на решительные действия. А только болт им с левой резьбой — мы не по пьяни и не из-за бабы подрались, а по правильному мужчинскому вопросу. И правильно я этих мальчишек не пустил на боевые самолёты — слабоваты они в настоящей драке.

* * *

Лететь прямо из Воронежа в Одессу, как в прошлые разы, обстановка нам уже не позволяла. Мы крепко приняли к югу и «присели» подзаправиться в Симферополе. Хорошо, что залили бензинчику, потому что, едва взлетели, с нами связалась Пышма (командование одной из дивизий, о чем нас заранее предупредили) и попросила проштурмовать немецкую колонну моторизованной пехоты на правом берегу Южного Буга чуть ли не у самого Первомайска. А это изрядный крюк к северу. Скажем прямо — вообще не по пути.

Подшефным своим я велел тихонько красться на малой высоте, а сам забрался на две с половиной тысячи метров и стал сверху корректировать движение. Район незнакомый, никакой договорённости об ориентирах у нас нет, карты этого участка тоже отсутствуют. Даже, лежи они в планшете — не больно-то в тесной кабине их поразглядываешь. Так что действовал по памяти и наитию.

Нашли мы колонну. Во-первых, не немецкую, а румынскую. Во-вторых, не механизированную, а конную. А в-третьих, как я потом выяснил, вообще не ту, для встречи которой нас пригласили.

— Цель справа пятнадцать. Заходим цепочкой друг за другом с интервалом в километр. Стрелять прицельно с расчётом на индивидуальное поражение отдельных всадников, — скомандовал я. — Не разгоняться и не торопиться — ходить по кругу и вселять ужас в сердца врага. Зениток нет, а от нападения с воздуха я прикрою. Пошли, сынки!

И они пошли. Ребята крутили неторопливую карусель, отстреливая рассеявшихся всадников.

— Лошадок не жалейте, — подзуживал я. — Пусть эти мерзавцы сдохнут от голода под Сталинградом, а не конину лопают.

Лошадей тоже не жалели. С малой высоты на небольшой скорости… только время от времени приходилось одёргивать слишком удалившихся от основной группы, возвращая их обратно. Оно, конечно, если бы по плотной колонне вдарить плотным огнём — больше бы нанесли потерь, но кавалеристы при виде нас сразу бросились в рассыпную. Но, что смогли, мы сделали. И этого, что смогли, много лежало на земле недвижимого или билось в агонии. Горело несколько грузовиков и, кажется, зарядный ящик рванул. Передок, имею ввиду.

Ребятам картинка понравилась — началась охота на передки. Парни хорошо стреляют, тем более, что им никто не мешал. В общем, скомандовал отбой по расходу горючего — отсюда до нашего аэродрома ещё долететь нужно.

* * *

Полк оказался как бы на месте, а только он сейчас гастролировал. То есть исправные машины перелетели куда-то в район Тарутино на временный аэродром. Оттуда они прикрывали Илы, работающие на участке от Романовки до озера Кагул.

Посмотрел на карту в штабе и удивился — самое нижнее течение Прута, оказывается, пока остаётся в наших руках. Имею ввиду левобережье. Точно, что-то тут идёт не по истории. И оба берега Днестра от лимана до самого Тирасполя всё ещё не захвачены противником. Хотя, как с этим было в такое же время в прошлый раз — не помню. Собственно, начштаба ознакомил прибывших с обстановкой, назвав её неустойчивой и отправил есть и отдыхать.

— На рассвете вылетите в район Галаца, — сказал он в заключение. — Там на плацдарме уже готова площадка. Задачу вам объяснят на месте.

Галац. Кажется, это на Румынской территории. Очень хорошо. А ещё лучше, что непосредственной угрозы Одессе пока нет. Да, окружают её. Стараются отсечь. Но не так уж сильно в этом преуспели. До города румынам не то, что из пушек не дострелить, а ещё и по воздуху они никак но неё не долетают — прикрыта.

Под вечер прилетел и сам полк. Усталые и голодные ребята весело смотрели на новое пополнение. Некоторые были знакомы по совместной учёбе у нас в Воронеже. Как-то все сразу смешались за столами, разговоры пошли. Саня расспрашивал о Шурочке, а Мусенька смотрела в мою сторону, и взгляд её становился то мечтательным, то решительным. Потерь сегодня не было, а вот сбитые имелись. Двух ребят поздравили с развитием успеха, а одного — с почином.

Спали мы этой ночью с судьбой моей в одной постели и, ясное дело, стали мужем и женой. А наутро она с КП проводила взглядом нашу взлетающую группу.

* * *

В Галаце мы пробыли ровно столько времени, сколько понадобилось для заправки машин и ознакомления нас с боевой задачей. Нужно было прикрыть с воздуха работу пикировщиков по Чарноводскому мосту. Хотя, на самом деле, основной задачей было крепко шумнуть для отвлечения сил — то есть нас предупредили, чтобы лишнего не геройствовали и не ждали ничего подобного от бомбардировщиков. Главное, чтобы они все вернулись.

Так вот! Не геройствовать у нас элементарно не получилось — появилась туча мессеров, и завязался такой клубок! Меня ещё удивило поведение Пешек — они сами атаковали худых. События эти развернулись несколько раньше, чем мы достигли цели. На смену нам подтянулись МИГи, сопровождающие гружёные бомбами ишаки — вот они-то и прорвались к мосту и, кажется, несколько раз попали. Наша свалка к этому моменту уже распалась на отдельные схватки, но нам пришлось выходить из боя и возвращаться — горючее подходило к концу. По пути встретили ещё пару МИГов с бомбами на внешней подвеске — они тоже шли к тому же самому мосту.

В Галаце нас быстро заправили, зарядили и опять послали туда же. Когда мы пришли, по мосту с большой высоты работали ДБ-3 и туда же подтягивались чайки с реактивными снарядами. Потом, опять без перерыва, третий вылет на ту же цель. Уже через некоторое время выяснилось, что всё это было не взаправду, потому что Пе-2 вообще не брали с собой бомб, а порхали налегке. Дело в том, что наши Сушки в это время утюжили Фокшаны, а морские пехотинцы при поддержке Дунайской военной флотилии взяли Браилов.

Вечером я как-то отстранённо воспринял, что потерь у нас нет, но и никаких побед, то есть сбитых, тоже ни за кем не числится.

* * *

Утренняя побудка была оформлена в виде канонады:

— Срочно улетайте в Измаил, — прошла команда. — Румыны прорвались.

С временной площадки взмыла четвёрка чаек с подвешенными под крыльями ЭрЭсами и заторопилась на север. Наши одиннадцать машин тоже поднялись в воздух — мы видели, как от «поляны» торопливо уезжают бензовоз и два ЗИСа с механиками. Всё, точка свёрнута.

Что меня так поразило? Сноровка, с которой взаимодействуют разные авиачасти. И ещё — быстрая концентрация сил для вчерашней хитрой комбинации.

В Измаиле нас ожидала встреча со старой частью полка — оказывается, они вчера тоже без дела не сидели — воевали над Тульчей. Правда было у них всего два вылета, причём оба — без встреч с неприятелем.

И тут мы не засиделись — полк почти сразу отправили домой. Если кто-то скажет недовольно, мол гоняют туда-сюда, то пусть лучше подумает, прежде чем рассуждать подобным образом. Нами маневрировали. Подогнали к самому фронту, использовали и спрятали до следующей надобности — вот как я бы это объяснил.

И ещё одно соображение. Вернее — вопрос. Откуда румыны взяли силы для атаки на Галац? Лично я бы их снял с участка от озера Кагул до Тарутино. А это, между прочим, направление, по которому ведёт прямая дорога на Одессу.

Остатка дня только и хватило, чтобы приказом командира полка распределить новых пилотов по эскадрильям. Их стало три по шесть самолётов в каждой. Правда комэсками были комполка и замкомполка да Саид Цуриев из первого пополнения, но это уже вполне себе полк по военному времени. Так что выполнил я обещание, данное майором Бойко, когда нас вместе с ним отправляли в тыл.

* * *

Из полка забрали лейтенанта Петрова — того самого, которого я считал засланным казачком и переодетым генералом. Он тепло с нами попрощался и убыл на связном самолёте. Логично, в общем. Разнюхал, что хотел, и отправился докладывать — так как-то подумалось.

А ещё нас передислоцировали. Нет, не на одну из заранее присмотренных мною «точек», а прямиком в Первомайск. То есть не на «гастроли» забрали, а перебазировали со всем полковым хозяйством.

Скарб и технический состав перевозили мы не в грузовиках, а перебросили на полковых транспортниках — три сундука за день оборачивались дважды. Им, неторопливым, три часа в один конец. Ходили они, конечно с некоторым перегрузом, зато управились за пару дней.

Тут на аэродроме наблюдалась откровенная теснота. Рядами стояли бомбардировщики, в том числе и флотские. Полк Иванова окончательно расставался с И-16, полностью пересаживаясь на МИГи. Нам поставили задачу всё это надёжно прикрыть с воздуха, потому что даже один мессер единственной удачной очередью может наделать большой беды.

Поэтому одну пару мы постоянно держали в воздухе и целую эскадрилью на земле, готовую к немедленном взлёту. Сверху было видно, что на подходах к городу идут упорные бои, однако никакой активности авиации противника не наблюдалось. Да и наши штурмовики замечены не были. Ещё ребята говорили, будто видели на Южном Буге монитор и пару бронекатеров. Вроде как из Пинской флотилии. Рассказывали и о танках БТ, участвовавших в стычках… великих битв никто не приметил, но румыны атаковали, а наши — контратаковали.

И вот в этой неустойчивой обстановке поблизости от мест, где идут бои, собрана куча авиации. Зачем? Оказывается, бомберы в сопровождении МИГов, выполняя приказ ставки, работают по растянутым коммуникациям танковой группы Клейста. Она действует против нашего северного соседа — Юго-Западного фронта, где сейчас обстановка не угрожающая и даже не критическая, а вообще полная катастрофа. Поэтому наше командование и подвергает свои воздушные силы запредельному риску.

Я, когда вылетал на дежурство, под конец «смены» штурманул с бреющего атакующее подразделение румын. Душевно вышло — они накопились в овражке, приготовились «как выскочить, как выпрыгнуть», а тут я их прямо к склону и пристрочил. Ведомый поправил огрехи в моей работе, а потом мы развернулись и «наложили второй шов». Думаю — эту роту сразу направят на переформирование.

Оно бы и ничего, да только из войск кто-то связался с нашими и выразил абсолютно не нужную мне благодарность. Мусенька после этого публично перед строем сняла с меня толстую стружку, а на другой день, перед тем же строем, мне с ведомым собственноручно вручила медали «За отвагу» — командованию наземных войск наше самовольство пришлось по душе.

Нет, драгоценных бризантных пуль мы на пехоту не извели — их у нас просто не было. Все истрачены. Плохо они поступают в действующую армию. И вообще перебои со снабжением выражаются всё ярче и ярче. Наши сундуки, например, у нас отобрали, чтобы подвозить бомбы для пикировщиков. Руководство крутит, как хочет — совсем распоясалось.

* * *

— Шурик? — на меня смотрит незнакомый майор. Вид у него неприветливый, можно сказать, озабоченный.

— Так точно, товарищ майор. Это я.

— Иванов, — мужчина протянул мне руку и улыбнулся. — Слухи о тебе ходят разные. А я как раз командую истребительным полком. В общем, мои лётчики хотели бы с тобой потолковать. А то, понимаешь, пишут всякие мысли в тетрадочках… ты уж не откажи, уйми болтунов. Всё-то им то так нужно летать, то иначе. Никакого порядку.

— Что, Александр Иванович до чего-то интересного додумался? На свободную охоту просится?

— На свободную. Это в тот момент, когда на решение основных задач ни машин не хватает, ни лётчиков, ни горючего. Э-э-э… ты откуда про его мысли знаешь?

— Так это, считай, правильные мысли. Они просто в воздухе носятся. А товарищ Покрышкин — голова. Стало быть думает правильно. Вот сами рассудите, МИГ — машина высотная, скоростная, для полётов ночью прекрасно оборудованная. Взлетел в потёмках — и до самого рассвета чёрт ему не брат. Опять же — дальность приличная — можно как следует углубиться на чужую территорию. Осмотреться и обнаружить паровозный прожектор. Вот на него и положить бомбочку — их же аж четыре штуки под крыльями подвешивается.

Это ж за один удачный вылет можно фрицам всю логистику порвать.

— Чего порвать?

— Это секретное слово, — спохватился я. — Но с рваной логистикой фрицы ничего войскам подвезти не смогут и сядут дожидаться зимы. Командование наше к такому самовольству обязательно хорошо отнесётся — чай в штабах не дураки сидят.

— Охота на паровозы! — ухмыльнулся Иванов. — А как он без прожектора поедет?

— Значит, днем придётся охотиться. Даже, если немцы начнут свои поезда прикрывать с воздуха — и тогда получится польза. Небось, знаете, сколь горючего истребитель кушает? Так ради защиты от одного охотника нужно в воздухе десяток машин держать, потому что железные дороги длинные. Ну и МИГ, всё-таки не овечка беззащитная. На высоте он мессера уделает. Или уйдёт — это как прикажете.

Глава 21

О штанах и самолётах

В Первомайске лётный состав жил не при аэродроме, как мы обычно практиковали, а собственно в домах самого населённого пункта. Нас отвозили туда на грузовике и на нём же мы возвращались к месту работы. Однако, длилось это не слишком долго — буквально несколько дней, и все разлетелись. Мы — тоже. На сей раз полк передислоцировался прямиком в Одессу.

Нет, не на аэродром, а на окраину. В качестве взлётно-посадочной полосы использовали прямую широкую улицу, раскинувшуюся среди частных домиков. Тут, в растительности скромных участков были замаскированы зенитки. Не совсем в нашем расположении, но неподалеку, буквально пятнадцать минут ходьбы.

Полётов не было — горючего не подвозили. И даже не обещали. Как я понимаю, в последнем боевом порыве, обрушив всё, что было на тылы танковой группы Клейста, авиация оказалась на голодном пайке. Только над морем истребители по-прежнему патрулировали воздушное пространство, прикрывая судоходство. Но не наш полк.

Мы с Мусенькой официально расписались прямо в городе. Побродили немножко по улицам центра, улавливая его атмосферу и очарование. А потом увидели знакомое ателье и не сговариваясь постучались в запертую дверь — в военных хлопотах оба совершенно выпустили из виду противоперегрузочные штаны. А ведь последняя их обладательница благодаря тому, что не теряет сознания от перегрузок, имеет очень существенное преимущество в маневре.

Это я о судьбе своей. Она вообще всегда аккуратна с вещами — они ей очень долго служат. Что кирдык, что резиновый костюм. Однако, пора, пора сшить для всего полка новую полётную амуницию. То-то мастер обрадуется большому заказу!

— Соломона арестовали, — сообщила нам соседка. — Как есть арестовали, сразу, как только началось это сущее безобразие.

— Я про войну говорю, молодые люди. И не надо так удивлённо улыбаться. Если вы полагаете, что нападать на людей правильно, так вам лучше обратиться к доктору.

— Да говорю же, никто не знает, куда его увезли вместе со всей семьёй. Даже мастерскую забрали, даже посуду и мебель. Погрузили всё на машины и увезли. И подушки, и матрасы — а что вы думаете, легко на новом месте пожилому человеку обзаводиться нужными вещами?

— Письма? Были письма. Какие? Обычные, в конверте с маркой. Откуда? С края земли — из Сибири. Город Орск, а больше я не помню, потому что конверт унесли внуки.

— Как он там поживает? Не смешите меня! Как может поживать пожилой человек вдали от города, где прошла вся его жизнь?

— Чем занимается? Шьёт, конечно.

Вот такой примечательный разговор у нас получился.

А вечером этого же дня я улетел обратно — борт на Воронеж следовал через Качу и Донецк.

* * *

Шурочка сказала мне, что планы у неё изменились, и она остаётся на курсах на преподавательской работе. И ещё, что какое-то время не будет летать. Ну что тут скажешь? Диагноз однозначный — быть ей мамой. И это хорошо.

Однако, есть и плохая новость — боевая эффективность наших «хорей» оказалась относительно невысока. Командование их использует, в основном, для отпугивания мессеров и в качестве дозорной машины. Как ни крути — поражающая способность двух пулемётов винтовочного калибра давно уже маловата. Патроны же с бризантными пулями на Южный фронт практически не поступают — их, все, сколько делают, отправляют в более горячие места.

При таком положении хорям самое место у нас на курсах, потому что они и дешевле и экономичней «настоящих» истребителей, а по скоростным и маневренным качествам даже несколько превосходят современные серийные боевые машины.

Истребитель, это ведь не только самолёт, но и человек. Вернее, их содружество. Совместная способность донести оружие до точки уверенного поражения цели и привести его в действие. А само-то оружие явно слабовато. То есть с малой дистанции при долбёжке в одно и то же уязвимое место шансы на поражение хорошие, чем и пользуется Мусенька на кирдыке. У неё сбитых — страшно сказать сколько.

Только — вот беда. Не получается эти кирдыки тиражировать — негде сейчас производить столь сложные трансмиссии и механику поворота лопастей на большие углы. Это в мирное время, когда получилось воспользоваться услугами нескольких заводов с самым лучшим оборудованием — тогда всё вышло. А нынче идёт война — даже сами те заводы уже или в оккупации, или в прифронтовой полосе. Поэтому мне придётся рассчитывать на доступные варианты.

Кстати, обучить опытных пилотов обращению с моим норовистым детищем вполне получается — пробовал. Сначала ребята вылезают из кабины мокрые от напряжения, но потом, когда маленько осваиваются, уделывают всех остальных в учебных схватках, как кутят. Тот самый лейтенант Петров, который похож на генерала, сказал, что с такой машиной он бы любому немецкому бомбардировщику просто изрешетил или мотогондолы, или кабину экипажа. Но это только про бомбардировщики. Потому что истребители не столь мощно защищены — их и обычными бронебойными пулями можно пронять. Но зато они из прицела так и выворачиваются.

Кирдыку всё это удаётся куда как лучше из-за решающего превосходства в маневре. А вот хорю, который не настолько тяговит и увёртлив, нужна пушка. Но она на него не встаёт, хотя двадцатимиллиметровые ШВАКи доступны. Вот такие терзания. Обычное дело для любого, кто решает технические задачи — поиск компромисса в пределах доступных возможностей.

С другой стороны один полк сверхлёгких машин Южному фронту сейчас нужен — иначе его не мотали бы с места на место, закрывая то одни бреши, то другие. Ну, да там просто научились правильно им пользоваться — опыт получен немалый. А относительно скромные потери — результат выучки пилотов… пойду, отрежу себе кусочек сала, потому что в этом есть и моя заслуга.

* * *

— Знаешь, Шурик, а ведь способ, которым ты решил проблему охлаждения заднего двигателя, в плане аэродинамики заметно выигрывает по сравнению с нашим — мы воздух забираем из потока за счёт отклонения его выступающими элементами, а ты запряг в работу паразитное явление, — Москалёв «раскусил», наверное, последнее из моих ухищрений. Так на то он и авиаконструктор. — Но с углом наклона крыльев вниз ты явно перебдел — мы посчитали. Можно уменьшить валкость кирдыка. Потом, смотри, — он развернул на столе рулон ватмана и прижал его края, — концы крыльев имеет смысл отклонить не вниз, а вверх — тогда поперечная неустойчивость совсем исчезнет.

— Обратная чайка, — кивнул я. — Мне было боязно устраивать такой перегиб из соображений прочности. Хотел сохранить малую толщину крыла.

— При плавном изгибе и стальном лонжероне задача решаемая. Тем более, что и обшивку можно делать из алюминиевого сплава, она возьмёт на себя част нагрузки, что позволит облегчить набор. Это, кстати, даёт очень хороший хороший выигрыш в весе.

— Постойте! — мой взгляд «зацепился» за эскизную прорисовку на свободном участке листа. — Зачем вы моторы слепили один с другим?

— А что прикажешь делать? Двенадцатицилиндровый однорядный Рено воздушного охлаждения у нас в стране так на производство и не поставили — поэтому приходится довольствоваться ММ-1. А их нужно ставить два. Но ты не переживай — зато винты расположатся соосно и заработают встречно — как мечтал Бартини. Прибавка-то тяги от этого получается изрядная, — Александр Сергеевич оглянулся на собравшихся вокруг нас коллег — коллектив явно переживал за представляемый сейчас аванпроект.

А мне, если честно, непривычна роль критика. С другой стороны — я для этих людей лётчик, фронтовик, орденоносец. Преподаватель тактики воздушного боя, наконец. И ещё — единомышленник. Поэтому приговора все ждут не то, чтобы с нетерпением, но трепет в душе присутствует у каждого. Только мне больше по душе диалог — не стану я вещать безапеляционно… если удержусь.

— Что же. Лётчик у нас оказывается в самом носу. Психологически это ужасно не комфортно — пилот истребителя привык быть защищённым спереди мотором. Так вот, этот стереотип мы поломаем, потому что москит вообще не способен нести никакой пассивной защиты. Его броня — маневр. Только среднепланная схема опасна при покидании машины с парашютом — потоком набегающего воздуха летчика размажет о крыло. Надо плоскости закрепить выше, чтобы можно было под ними поднырнуть.

Второй момент. Винт при этом планируется останавливать ручным тормозом. Остановится он — это проверено. Но лопасти-то останутся там, где и всегда, пусть и неподвижные. Вот они человека и зашибут.

— Постой, Шурик! Попадёт летчик на лопасть, или мимо пролетит — это вопрос вероятности. А ведь у тебя на кирдыке даже этого нет.

— На кирдыке имеются дверцы, которые перед аварийным покиданием машины сбрасываются, прилетают в винт и уничтожают его. Обычно хватает одной, но для верности всегда используют обе.

— Композитные лопасти, — почесал лоб один из конструкторов. — Да, они рассыпаются от удара дверцей. А серийные винты нынче дюралевые — согнутся, но не перестанут быть опасными, — мужики запереглядывались.

— Теперь вал — вы его проложили через гаргрот, который закрывает обзор назад. Так что хребет этот нужно сузить и снизить до крайности. И нечего ему тянуться от самой кабины — надобность в нём возникает на целый метр ближе к хвосту.

И, наконец, о вооружении — пора ставить пушку ШВАК. Одну или две — как получится. Крыльевые, кстати, подойдут, потому что нет нужды палить через винт. Они, вообще-то здорово тормозят при стрельбе своей отдачей — машина-то лёгкая.

Вот такой у нас получился разговор. Я не смог удержаться от менторского тона — инструктировал рубленными фразами, выставляя требования с безапелляционностью классического военпреда. Зря я так — знаю ведь, чем закончилась подобная практика — вооружённость и защищённость машин постоянно нарастали, отчего им непрерывно требовалось увеличение мощности моторов, чтобы «везти» возрастающую массу. Истребители тяжелели, маневренность их ухудшалась. Особенно показательна судьба Аэрокобры, превратившейся, в конце концов, в Королевскую Кобру — довольно-таки грузную машину.

Аэрокобру, кстати, делали американцы именно для наших — как-то не прижилась эти истребители ни в их армии, ни в британской, зато у нас пришлись ко двору несмотря даже на шасси с передней стойкой. Так вот — думается мне, что американские буржуазные конструкторы, следуя гнилому принципу «клиент всегда прав» слепо шли на поводу у наших военных, желавших самой толстой брони и самых могучих пушек.

Наверно, для сбивания бомберов получившаяся машина и была хороша, если ей не мешали чужие истребители. Но нам-то сейчас необходимо противодействовать как раз истребителям — господство в небе определяют именно они. И надо, наконец, сообразить, что маневренный бой — так называемая собачья свалка — и уничтожение бронированных бомбардировщиков требуют от самолёта трудносочетаемых качеств. У той же пушки ШВАК один снаряд весит треть килограмма, а их на бой нужно сотню. Прибавку в весе считать приходится на пуды, что для лёгкой конструкции уже значимо.

Глава 22

Новый виток

В училище прибыли сразу два полковника. Оба — мои старые знакомые. Один — любезнейший Иван Павлович, с которым я свёл краткое знакомство ещё на третий день войны — тот самый, что и сформировал, по-существу, наш москитный авиаполк. То есть превратил партизанский отряд в воинскую часть.

Второй — Петров, притворявшийся лейтенантом — слушателем курсов воздушной стрельбы. Мы с ним совсем недавно расстались на Южном фронте, а тут он снова появился — понравились видать ему наши «хори». К разговору пригласили они и майора Бойко — получилось что-то вроде маленького такого совещания. Звать начальника училища или Шурочку, или Москалёва они и сами не стали, и мне не велели, из чего следовало заключение — разговоры пойдут об обстоятельствах, связанных с особенностью моей памяти — то есть планируемые темы не для широкого круга лиц.

— Извини, Шурик за маскарад, — безо всякого смущения высказался Петров, — однако проверить информацию товарища Бойко следовало не беглым поверхностным взглядом, а изнутри, так сказать. Потому что мнение руководства Южного фронта и оценки, данные признанными руководством специалистами, не совпали. И вообще там у вас на юге всё не так, как на других направлениях — командование фронта без конца спорит со ставкой, а приказы выполняет с отклонениями от предписаний. Впрочем, это к нашей теме прямо не относится.

Из сделанной оговорки я заключил, что этот лётчик больше связан с общевойсковым командованием, чем с авиацией. Хотя, поди разбери, кто там с кем и как связан! Он может быть и из какой-нибудь инспекции.

— Так вот, — продолжил Петров. — Наша задача в кратчайшее время сформировать ещё один москитный авиаполк и направить его… — там видно будет куда. Обстановка сейчас крайне напряжённая, поэтому сроки сжатые. Но, имей ввиду, боеспособность у этой части должна быть не хуже, чем у двести пятьдесят шестого МАП.

«Что же, — подумалось, — ход логичный. Немец прёт, наши отступают… а мне ужасно интересно, можно ли как-то при помощи этого приближённого к верхним сферам человека прояснить вопрос об отличиях нынешней варианта развития событий от того, что имел место… нет, память не хранит нужных деталей, однако хоть что-то из этого полковника можно вытащить — уж он-то явно трудится в учреждении, где оперативную обстановку анализируют тщательно».

— Приказы нужно выполнять, — кивнул я смиренно. — И выполнять как следует. С умом и крепким душевным порывом. Для этого очень хотелось бы услышать от вас описание развития военных действий на Южном фронте в сравнении с тем, что происходило в других местах. Это не из любопытства, а для выделения наиболее эффективных тактических приёмов и, как следствие, закладки в боевые машины необходимых качеств.

Скажете — нагличаю? Да, нагличаю. И вижу, как переглядываются командиры. Но в той или иной степени каждый из них знает меня лично, причём с положительной стороны, а майор Бойко ещё и строит в сторону полковника Петрова глаза кота в сапогах из мультика про Шрека. Типа — делай, что просят — не спроста этот пацан со стариковской памятью пристаёт по такому вопросу. Ну, и вообще, тут все свои…

— Хм, — полковник тихонько «стравил пар». Иван Павлович извлёк из портфеля бутылочку коньячку, я, как хозяин, подал стаканчики, майор, словно волшебник, извлёк шматочек сала и приличную краюшку чёрного хлебушка. То есть обстановку технично перевели в положение «без галстуков». Ну и, в конце-концов, все мы старшие офицеры — носим синие галифе.

— Южный фронт сумел сохранить почти всю авиацию, — неохотно начал бывший «лейтенант». — На других направлениях потери были значительно больше. Как следствие — противник там захватил господство в воздухе и пользовался им, продолжая выбивать наши самолёты уже в воздушных боях.

На юге тоже шли сражения за небо, но с переменным успехом. Причем потери неприятеля были выше. Особенно — в истребителях. Всё это привело к некоторому паритету. Довоенный запас бомб нам удалось вывалить на голову подтягивающимся к переправам через Прут румынским частям, да и немцам досталось. Переправы разрушались несколько раз, бомбились вражеские плацдармы на нашем берегу.

В результате противник смог начать массированное наступление только на исходе первой декады июля, дав почти три недели времени на сосредоточение и приведение в порядок матчасти. Особенно важно это было для танкистов. Ещё большим подспорьем оказалась радиосвязь. Ею были снабжены посты воздушного наблюдения, оповещения и связи, но сухопутное командование мигом это оборудование стало использовать в своих целях, таская наблюдателей вместе со штабами. Всё-таки командующий авиацией и начальник штаба фронта быстро нашли общий язык.

Потом происходили упорные бои, в которых наши войска вели планомерное отступление… за что Ставка не раз была готова расправиться с руководством фронта. Однако территориальные потери не шли ни в какое сравнение с теми, что имели место севернее. Словом, никого не наказали — только несколько дивизий переподчинили Юго-Западному фронту.

Из последних успехов следует отметить действие бомбардировочной авиации по тылам немцев, наступающих на территории Украины, и массированный бомбовый налёт МИГов на Плоешти. Они действовали с аэродрома Браилова. Взлетели в темноте, подошли к цели на рассвете и с малой высоты, прицельно, обработали как нефтеперегонные предприятия, так и станцию. Разведка отмечает некоторые затруднения с поставками немецким войскам горюче-смазочных материалов. Пока незначительные, но прогнозы на ближайшее время обнадёживают.

Воспользовавшись наступившей после принятия глотка нектара закусочной тишиной, я отметил, что, оказывается, МИГ — достаточно удобный самолёт для проведения всяческих диверсий. Москитный, так сказать, бомбардировщик.

— На паровоз в среднем по двадцать ЭрЭсов уходит, — откликнулся Петров, принимая из рук Сан Саныча черняшечку с салом. — Но Карманов, Покрышкин или Фадеев обычно первым же залпом попадают. И да, удобный самолёт для точечных ударов по тыловым объектам.

— Так Плоешти продолжают бомбить? — поторопился уточнить я.

— Силами малых самолётов это уже не выходит — румыны отбили и Браилов, и Галац. Бои идут уже за Измаил. Немцы рвутся к Тирасполю. Нагнали авиации и давят. В общем, Первомайск мы потеряли, вздохнул полковник, — только у Вознесенска смогли закрепиться. И ниже по Южному Бугу. Зато наши приспособились бомбить ближние тылы противника по ночам с У-2. А до нефтяных районов дотягивается только морская авиация или дальняя. И у тех и у других уже приличный износ матчасти. От Крыма путь не близкий, но базироваться на Одессу не хотят — и положение с ней неустойчивое, и перебрасывать большое аэродромное хозяйство в зону, где сохраняется угроза захвата противником — рискованное дело.

К тому же, немецкая одиннадцатая армия угрожает Перекопским укреплениям, — Петров вздохнул. — Донбасс под угрозой.

— Да уж, — я тоже вздохнул. — Вообще-то Перекопу всегда не везло. Всеми стратегами мира и их штабами Перекопские укрепления традиционно считаются неприступными, но Красная Армия его в Гражданскую взяла. Да и раньше не помню ни одного упоминания о том, чтобы на этом перешейке останавливали сколь-нибудь серьёзные силы… — и тут, гляжу, все трое моих «собутыльников» достали блокноты и сделали в них какие-то пометки. Выходит, имеет место, если и не допрос, то, во всяком случае… короче, от меня ждут откровений.

Ну, по части стратегии, вряд ли я хоть что-нибудь ценное изреку, а вот касаемо конкретной поставленной перед нами задачи мне есть что сказать.

— Тогда товарищи командиры, слушайте внимательно. Вот готовим мы истребителей — это правильно. А только авиация состоит ещё из многих других специалистов. Нужно набирать и мотористов, и авиамехаников, и радистов и оружейников. Скажем, в Воронеже преподавателей по двигателям и собственно устройству самолёта отыскать несложно — имеются профильные предприятия с опытными кадрами. Но знатоков из других областей следует немедленно пригласить. Иван Павлович, вам эта задача по силам?

— Сделаю, — кивнул полковник.

— Теперь о собственно лётчиках. Безлошадные из потрёпанных частей — это неплохо. Думаю, они какое-то время будут составлять основную часть потока наших слушателей. Но, уверен, в местах заключения содержится некоторое количество участников боёв на Халхин-Голе, в Китае и в Испании. Всех их нужно срочно оттуда достать, присвоить сержантские звания и отправить искупать свою вину перед Родиной прямиком сюда.

— Предателей? Изменников? — всколыхнулся майор Бойко.

— На их проступки мне насрать, — ответил я грубо, изображая, будто поднабрался. — Погибнут в бою — туда им и дорога. Не погибнут — пускай фашистов бьют.

— А как сбегут? — воспротивился Сан Саныч! — Прямо из боевого вылета вместе с секретной машиной.

— От хороших ведомых хрен они сбегут, — усмехнулся я, изображая куражливую ухмылку. Так что, похлопочите, сделайте милость.

— А зачем сержантские звания присваивать? — спохватился полковник Петров. — Пусть служат в качестве рядовых.

— Как хотите, — не стал наставать я. — А только им тогда придётся в просительном тоне общаться с техническим составом. Впрочем, пофиг. Пусть ка коленях умоляют своих механиков устранять неполадки — им это только на пользу пойдёт.

— Думаю, сержантами их сделать — нормально, — пошел на попятную мой оппонент.

— Тогда и всё. Самолётов на полк на заводе наделают быстро, группа летчиков у нас тоже уверенно проходит курс. Так что костяк мы подготовим уже скоро. А кто этим полком станет командовать?

— Капитан Батаева, разумеется, — как о чем-то само собой разумеющемся откликнулся Иван Павлович. Но первое время я при ней поработаю начальником штаба.

— Так она того. В положении.

— Командиру летать не обязательно. А врач полку по штату положен, — ухмыльнулся Петров. — Да не переживай ты за Шурочку — подготовит себе смену и получит отпуск. По состоянию здоровья. Срок-то у неё пока маленький — это когда ещё животик отрастёт!

* * *

Производство работало ритмично, выдавая каждый день по три-четыре «хоря». Учебный процесс тоже наладился — мы отработали и методику преподавания, и процедуры тренировок. Шурочка, вопреки своему обещания больше не летать, всё-таки иногда поднималась в воздух на истребителе — видимо это было связано с изменениями её самочувствия. Даже пополнение для полка на фронт «вывезла», как мы и договаривались.

Только повоевать ей не дали. Для себя я её отлучку воспринял философски — съездила к мужу на несколько деньков — это дело нужное, для здоровья полезное. Так что уверен — ребята при встрече существенно укрепили как обороноспособность страны в целом, так и связь тыла с фронтом. За следующей группой бойцов и машин Мусенька прилетала с фронта ко мне сюда — так что я и на себе прочувствовал правильность высказанного положения.

В полку, тем временем, стало уже пять эскадрилий аж по двенадцать машин. Если кто не понял — его явно готовят к делению на два. У нас на курсах тоже завершается формирование полноценной воинской части сразу со всеми службами и транспортом. Только не такой большой… как раз на тридцать истребителей.

По радио сообщают о боях на Перекопском направлении, но тревожных ноток в голосе диктора я не улавливаю. Или наши успели вовремя подтянуть достаточно сил, или немцы замешкались из-за перебоев с подвозом боеприпасов и продовольствия. Про события под Одессой ничего не сообщают — впечатление такое, будто там сейчас затишье.

* * *

В КБ никакого затишья нет. Тут как раз самый напряжённый период. Куча проблем встают одна за другой. Скажем винт. Вернее, винты. С одной стороны не так уж сложно нынче обеспечить двигатель редуктором — они уже стали обычным делом, потому что на V-образных двигателях воздушного охлаждения их применяют для того, чтобы размещённую в развале цилиндров пушку пропускать через ось пропеллера. То есть — передавать вращение на ось, смещённую относительно коленчатого вала.

Таким образом, культура эта вошла в обиход вплоть до того, что применяют даже редукторы, не изменяющие числа оборотов. А нам удаётся скорость вращения вала повысить и вал от переднего мотора вынести в пространство над картером заднего. И потом ещё пропустить его сквозь вал заднего двигателя, организовав соосно вращающиеся винты. Кажется, всё хорошо. А вот и не очень, потому что слишком сильно раскручивать пропеллер нельзя — его начинают одолевать вибрации.

Зачем это нужно? Чтобы уменьшить диаметр винта, а то слишком длинные лопасти могут начать цепляться за грунт.

Второй способ решить эту задачу — увеличить количество лопастей. На «кирдыке» мы аж четыре штуки сделали, потому что имели возможность изготовить уникальную кинематику изменения шага винта. Но сейчас приходится выбирать варианты из уже имеющегося в серийном производстве на специализированных заводах. А это всего три лопасти. В результате вместо пропеллера размером метр тридцать, имеем метр пятьдесят. Да это лучше, чем метр восемьдесят у первого прототипа и у «хоря». Но по высоте стоек шасси проиграно сразу десять сантиметров. И ведь некуда деваться.

Кроме того — невозможно оказалось перенести крыло наверх — из-за перевёрнутого положения двигателей обдув головок цилиндров нужно проводить начиная с нижней части. Вдобавок переднерасположенная кабина вообще затеняет оба мотора, а не только задний, отчего крыло, воздух из-под которого и идёт на охлаждение, необходимо расширить и, соответственно, укоротить. Как следствие — не получается из него «обратной чайки». Вернее, получается совсем смешная с короткими отгибами самых оконечностей. Но, по расчётам, с поперечной валкостью — бичём кирдыка — такой профиль должен покончить. Кроме того, передняя кромка крыла обрела достаточно выраженную прямую стреловидность — группа Москалёва в своё время довольно много экспериментировала в этой области и теперь уверенно всё рассчитала и спроектировала.

Как решили проблему выброски пилота с парашютом? Нет, ломать или отстреливать лопасти никто и не подумал — они нынче дюралевые, выполняемые на другом заводе. Сначала прикидывали катапультирование вверх через выступающий над фюзеляжем на половину диаметра винт, но потом сообразили что, если выброситься вниз, так туда пропеллер за пределы высоты фюзеляжа вовсе и не выступает. Поэтому пилотскую кабину сделали с люком в полу, куда выскальзывало всё кресло. Поток воздуха опрокидывал крышку вниз, выламывал её назад, вытаскивая сиденье вместе с человеком наружу и отбрасывал их вниз. То есть парашютист пролетал ниже винта, и действовало всё без пиротехники. Ну, а если поток не набегает, или его силы недостаточно на выворачивание дверцы — можно выбраться вручную. Ведь при этом и шансов попасть под пропеллер нет, раз на него не относит.

Работа этого немудрёного устройства от положения машины не зависела.

Штатная посадка и высадка производилась тем же путём, но без отламывания крышки — она повисала вниз, открывая лаз. Разумеется, ручку управления пришлось крепить не к полу, а к стенке, что требовало некоторого привыкания при действиях ею.

Перенос боковых стоек шасси в передние окончания балок привёл к некоторому увеличению их вертикального размера, зато при использовании лыж позволял убранные «доски» прижимать к фюзеляжу, погружая их в поверхность заподлицо — сопротивление летнего и зимнего вариантов самолёта выходило одно и то же.

А еще под крыльями можно было установить или направляющие для РС-82 — по паре штук с каждой стороны, или держатели для двадцатипятикилограммовых бомб. По одной штуке.

Скажете мало? Да, немного. Но это же москит. Причём на этот раз цельнометаллический. Вообще-то за крылатый металл нынче идёт нешуточная борьба между заводами и конструкторскими коллективами, но я точно знаю, где возьму его в некотором количестве на первое время. А потом, если машина «заиграет», или через лендлиз получим необходимое, или из своих запасов родная страна выделит нам необходимые фонды.

Нашли же дюраля для крыльев сундуков, хотя туда его не так много уходит. Так и москит наш невелик. Ну и в некоторых местах мы сохранили участки, покрытые фанерой.

А вот в отношении вооружения я попросил ребят сразу предусмотреть установку трёх вариантов: винтовочного калибра ШКАСов, крупнокалиберных УБ, и двадцатимиллиметровых пушек ШВАК. Надо было заранее так продумать крепления и амортизацию, чтобы приемник ленты совпадал с полостью в крыле, куда эта лента и помещалась. Стволы в результате торчали вперёд из носа каждый на свою длину. Глядя на них я невольно задумался о дульном тормозе. Хотя бы для пушек. Но это своими силами не решается — тут не обойтись без конструктора-оружейника.

Зачем мне столько вариантов вооружения? Война началася. Неразбериха постепенно будет нарастать, создавая всё новые и новые перебои со снабжением. Откуда же мне заранее знать, что удастся достать в следующий раз? А так, хоть чем-то, да вооружим машину.

Еще был большой плюс в том, что колёса убранного шасси теперь не приходилось прятать в крылья. В освободившееся пространство можно было поместить баки большого объёма.

Тут мы хорошенько посчитали и сообразили, что при скромной прожорливости наших моторов на полной заправке удастся очень далеко улететь. Но это прибавит изрядно весу и, естественно, уменьшит подвижность. Так вот, в каждом крыле мы устроили сразу два бака — большой и маленький. Маленького хватало на обычный для истребителя полуторачасовой полёт. Большого было достаточно для несения патрульной службы. А вот если залить одновременно оба… я даже немного помечтал над картой. Интересно, можно реактивным снарядом потопить речную баржу? Не одним, а четырьмя. Надо будет попробовать во время следующей командировки пробежаться вдоль Дуная. Ведь, судя по всему — фиг там кто меня поймает.

Глава 23

Совсем другая работа

— Капитан Субботин? — незнакомый майор-лётчик смотрит на меня с некоторым недоумением. Так это — обычное дело. Выгляжу-то я сущим цыплёнком. Знаки различия капитана мне явно не по возрасту. А тут еще два ордена и медаль на груди. Причём медаль — это для лётчиков не характерно, — истребитель?

Уж не знаю по какому признаку он вычислил мою «специализацию», но, глаз у него намётанный.

— Так точно, — отвечаю, — а вы, надо полагать, штурмовик? — это я не по внешним признакам определил, а сообразил потому, что как раз сейчас готовые Илы забирают с завода пилоты какого-то полка. И лицо новое — всё к тому и ведёт, что я не ошибся.

— Марченко, Николай, — протянул мне руку новый знакомец.

— Шурик, — ответил я на рукопожатие.

— Это что за рамка на взлёт пошла? — указал он на машину, оторвавшуюся от взлётной полосы.

— Так истребитель, — говорю. — Второй месяц, как на серии. Мы с помощником их принимаем. Следующий я стану опробовать, но это уже после обеда.

— Что, график держите?

— Стараемся.

— А вот у нас заминка вышла. Пришла телеграмма, что можно забирать готовые машины. Мы приехали — а тут, оказывается, пару дней нужно подождать. Чего-то им не привезли и они не установили.

— Обычное дело, отвечаю. Снабжение всё чаще и чаще пробуксовывает.

Мы некоторое время наблюдали за эволюциями взлетевшего самолётика — он энергично прошёл стандартные режимы, а потом принялся «фигурять» — дело в том, что своих «пионеров» я не только запрягал на производстве, но и давал им возможность поддерживать на должном уровне лётные навыки. У нас на этот счёт давняя договорённость, ещё с периода постройки мотопланера. Кроме того, всем обещано, что как только они наладят работу своих участков и подготовят себе замену — произведу их в лётчики и направлю в действующую армию — документы-то на курсах выдают в соответствии с моими рекомендациями. А сейчас ребята носят рядовые звания и проходят службу в моём распоряжении — то есть в военной приёмке. Формально. А практически — там, где требуют обстоятельства.

К работе же истребителя парни подготовлены ещё с довоенной поры. Хотя время от времени приходят к нам на курсы и «подсаживаются» в тот или иной класс — «освежают» полученные раньше знания и «всасывают» новые — тактика — наша и противника — изменчивы.

Я сказал «приходят»? Прилетают, конечно — перегоняют готовые самолёты с заводского аэродрома на «школьный». В общем, я их держу в качестве горячего резерва. Хотя боевого опыта нет ни у одного, но что налёт, что уровень подготовки на уровне. Так что, чуть подрастут, а уж тогда…

— Нам бы хоть такие недоразумения в сопровождение давали, — прерывает мои мысли голос Николая.

— Что?

— Да от мессеров спасу нет, — в сердцах восклицает майор.

— Извини, задумался. Ты что, хочешь летать с таким прикрытием?

— Да хоть бы с таким — всё меньше ребят бы гибло.

— Шестерых могу дать во временное пользование. Прокормите? — дело в том, что мне вдруг отчётливо вспомнилось — в начале войны на штурмовиках не было заднего стрелка. Поэтому они несли большие потери от немецких истребителей.

— Э-э… — майор даже поперхнулся от неожиданности. — И кто же это тебе разрешит?

— Да я и не спрошу никого. Сначала сделаю, а потом за это отвечу. Шесть истребителей, семь техников на транспортнике, командировка на две недели. Если результат работы с нами тебя устроит — убеждать начальство в целесообразности включения истребительной эскадрильи в состав штурмового полка будешь сам. Да не боись, Мыкола! Топлива мы кушаем мало, а патроны для ШКАСов у тебя наверняка в ходу — выдашь нам во временное пользование?

Оставив пребывающего в сомнениях коллегу осмысливать услышанное, иду на сборочный участок. Надо предупредить ребят. Потом — на курсы. Подготовить группу техобслуживания — не минутное дело. Откуда во мне такая уверенность, что майор Марченко согласится? Так он вообще ничем не рискует. И не дурак.

* * *

О первом вылете на сопровождение Илов особо рассказывать нечего. Я с ведомым держался сверху, Четвёрка пионеров крутилась в непосредственном прикрытии, но мессеры так и не появились. Зенитный огонь был слабым и плохо организованным — штурмовики проутюжили разворачивающийся для атаки пехотный батальон. Хорошо проутюжили. И реактивные снаряды положили удачно, и бомбы высыпали куда следует, и потом пушечно-пулемётным огнём всё это сверху пригладили.

А мы проболтались как не пришей к звезде рукав. На обратном пути нас никто не тронул. Штурмовики, поначалу растянувшиеся длинной колбасой, постепенно собрались вместе и даже изобразили намерение построиться. Но не успели — пошли на посадку. Вот тут из поднебесья на них и рухнули охотники. Понятно, что наша верхняя пара сразу повернула так, чтобы перехватить худых. Длинные трассирующие очереди до мессеров не дотянулись. Вернее, пули-то долетели, но в цель не попали. Зато заставили фрицев дернуться в сторону.

Огонь второй, нижней пары имел такой же эффект, а вот третья к подобному действию никак не поспевала. Парни поступили тактически грамотно — они уже набирали скорость устремляясь по плавной дуге в ту точку, где нападающие должны выйти из пологого пикирования и, либо перейти в горизонталь для ухода, либо начать набор высоты. Охотники же — они напролом не полезут. Клюнули — и удрали. Такова их тактика.

Эти так и поступили — стали удирать от нижней пары. Но те пустились вдогонку. Хорошие шансы догнать их были и у меня с ведомым — запас высоты позволял быстро разогнаться.

— Клим, Сазан — остаётесь прикрывать. Мы — преследуем, — прокричал я по радио, переведя машину в пологое пикирование.

А потом было довольно долгое сближение. Фрицы, думаю, просто не верили, что наши истребители не только не отстают от них, но, более того, настигают. Они пробовали отрываться на подъёме — не отрывались. Дистанция сокращалась. Потом их самолёты выпустили дымок. Или включили форсаж, или просто перегрелись. Но и это не помогло. И тут, отчаявшись сбросить нас с хвоста, мессеры снова стали набирать высоту. Но моя-то пара так и сохранила превышение.

Ведущий буквально сам вошёл в прицел, спохватился, лёг в вираж, вышел из него, крутнул бочку — я, тем временем, сблизился и, что называется, прилип. Минут пять он мотался из стороны в сторону, но так и не попался. Его подловил мой ведомый. Положил плотную строчку вдоль фюзеляжа, сопровождая очередь доворотом по ходу. Да, стреляет Симка отменно.

Вражина наш растерялся и перестал уворачиваться. Тут я ему и разлохматил правое крыло. Симка размолотил левое. В этот момент мы и приметили, что самолёт-то вражеский практически падает, и оставили его в покое. Ведомый сбитого нами фрица к этому моменту уже во всю горел в нескольких километрах позади — его «скушала» вторая наша пара — нижняя.

* * *

Второй вылет за этот день состоялся уже ближе к вечеру. Сопровождали мы на этот раз всего три штурмовика. До цели — деревянного моста через ничем не примечательную речушку, дошли без помех, но спокойно отработать нам не дали — восьмёрка истребителей противника навалилась сразу с трёх сторон.

Один худой явно нацелился на Илы. Сбоку к нему стал подходить Алим, намереваясь срезать. Но фашист отвернул вверх, переходя на вертикаль. И Алим на вертикаль. И догнал. И снял, как в тире — дело в том, что управляемость хорь сохраняет, даже почти полностью потеряв скорость. Хвост у него, как и у кирдыка, интенсивно обдувается задним винтом.

На этом эпизод не завершился, потому что за самим Алимом сзади упорно тащился ведомый его первой жертвы. Догнать у него не вышло — не хватило тяги. Но в верхней точке горки преследуемый хорь, пользуясь своей уникальной управляемостью на нулевой скорости, спокойно развернулся и всадил прямо в лоб худому прицельную очередь — тот к этому моменту уже «завис» и представлял из себя пассивную мишень.

Это видели все. Поэтому драться немцы начали на виражах. Это при нашей-то маневренности! Хорь, как и кирдык, как раз для этого и приспособлен наилучшим образом — сдерживали только перегрузки (я снова вспомнил о противоперегрузочных штанах и судьбе одесского закройщика). Единственное, что тревожило — оставленные без присмотра подопечные. Они, впрочем, атаке не подверглись — все мессеры были заняты нами. Пользуясь этим Илы флегматично высыпали свой груз куда надо — только брёвна полетели в разные стороны. Потом построились клином и отправились восвояси.

Присоединиться к ним мы никак не могли — крутились с фрицами в чёртовой карусели. Впрочем, Макар довольно быстро отстрелил хвост третьему, если считать сбитых, или шестому, из остававшихся в воздухе, мессеру. Остальные к этому моменту вынужденно разбились с нами на пары, гоняя друг друга кругами. Но хорей теперь было на одного больше — оставалось с холодной головой реализовать «лишнего игрока». Впрочем, своего я и без помощи достал довольно быстро, сразу вслед за этим управился Клим. Сазану и Алиму достались ужасно вертлявые гады — с ними, собственно, и подзадержались. Додавливали кучей, клюя со всех сторон. В общем, разделали мы всю восьмёрку — никого не упустили.

А тем временем, заметно оторвавшаяся от нас тройка Илов… выпустила шасси и спокойненько так пристроилась сзади к тройке юнкерсов восемьдесят седьмых. Откуда они тут взялись я, признаться даже и не приметил. Неожиданно показались впереди — шли куда-то на восток. Возможно с их прикрытием мы и встретились.

Так вот — Илы с вывешенными вниз «лаптями» шасси стали похожи на юнкерсы. Они деловито пристроились сзади к немецким пикировщикам и заработали пушками и пулемётами. Нам никого добивать не пришлось — все лапотники попадали. Штурмовики же поджали свои «лапти» и продолжили путь домой. Вот хитрюги! Обманули супостата! И подошли к нему прямо со стороны предзакатного солнца, мешающего взгляду всматриваться в детали.

* * *

Майор Марченко, как я и подумал при первой встрече, оказался командиром полка. Он сам водил в бой штурмовики практически через вылет. Или чуть чаще. Просто иногда оставался на земле — думаю, чтобы позволить полетать и другим лётчикам. Машин не на всех хватало — самолёты постоянно латали, потому что уберечься от огня с земли почти невозможно.

Но особенно много неприятностей доставляли всё-таки истребители. И вот, с нашим появлением здесь, потери от нападений сверху прекратились. Правда, такой плотной боевой работы, как в первый день, у нас больше не было, но схватки с истребителями противника случались практически через вылет. Нам не всякий раз удавалось перехватить нападающих на дальних подступах, и тогда начиналась драка на отбивание худых в непосредственной близости от Илов.

Количество сбитых быстро уменьшилось — немцы, поначалу не знакомые с возможностями москитов, после первых потерь опять быстро нашли тактику противодействия нашей высокой подвижности — держались группой, использовали ножницы, чтобы отгонять атакующие хори друг у друга с хвоста. Даже в оборонительный круг становились. Впрочем, это приёмы самозащиты. Их использование не мешало нам выполнять свою задачу — прикрывать штурмовики. Собственно за победами мы не особенно гнались — не на охоте.

Тем не менее мы продолжали, время от времени, заземлять асов люфтваффе — пионеры словно дорвались до сладкого, которого долго ждали — действовали дерзко, напористо и уверенно.

* * *

— А это что у вас за детский сад? — спросил комдив, когда закончил награждение лётчиков полка и обратил свой взор на нашу стоящую на левом фланге шестёрку.

— Прикомандированные истребители, — отрапортовал майор Марченко.

— Кем прикомандированные?

— Воронежскими курсами воздушной стрельбы.

Не распуская общего строя генерал проследовал в нашу сторону:

— Рядовые, — хмыкнул он. — А ты, капитан, как я понимаю, вожатый?

— Так точно. Капитан Субботин.

— За что награды получил, и где?

— На Южном фронте. За сбитые и за штурмовки.

— А это, как я понимаю, курсисты?

— Никак нет! Сотрудники военной приёмки авиазавода проводят приёмо-сдаточные испытания выпущенных машин перед отправкой их в войска.

Генерал посмотрел шальным глазом на моих «пионеров», а потом повернулся в сторону комполка:

— И как вы, Николай Викторович, оцениваете ход испытаний?

— Положительно. Худых распугивают, а вот этот, — показал он на Макара, — рядовой Голыгин, успел выполнить норму Героя Советского Союза прямо у нас на глазах. И я ведь направлял вам записку о целесообразности включения эскадрилий москитных истребителей в состав штурмовых авиаполков.

— На бред похожа твоя записка, — хмыкнул генерал. — Хотя, дам я ей ход. Наверно. Покажите-ка мне эти пресловутые москиты! Но только, имей ввиду, сам видишь, отступаем. И нам нынче не до баловства с игрушечными машинками — нормальных истребителей, и тех не хватает.

В заключение добавлю, что уехал комдив недовольным, если не сказать — сердитым. Но, всё-таки, пообещал майору Марченко, что записке его даст ход, и даже наложит одобрительную резолюцию:

— На безрыбье и рак рыба, — пробурчал он в заключение. — А что я могу сделать, если вся авиапромышленность выдаёт в войска целый один истребитель в день? Эти-то недоразумения хотя бы выпускаются в ощутимых количествах.

Да, завод уже вплотную подошел к рубежу шесть машин в день. Чуть-чуть не дотягиваем.

Причин недовольства генерала мы с Колей Марченко так и не поняли. Хотя обоим нам показалось, что удручающее впечатление на него произвели смешные самолётики и пилоты — юнцы. Или он воспринял мечту о включении истребительных эскадрилий в штурмовые полки как несбыточную? Хм! У меня другое мнение. Я уже оценил, что если прибавить к шестёрке командированных лётчиков на хорях второй «сундук» и посыльный У-2, то можно будет направлять подобные эскадрильи куда пожелаю, даже в ближнебомбардировочные полки к Сушкам. Скажете — заправщик-бензовоз ещё нужен? Неплохо бы. Но и канистрами не так уж трудно натаскать горючего в баки — мы ведь не столько кушаем, сколько правильный истребитель.

Москитам выгоднее как раз работа по прикрытию, потому что тогда имеем дело именно с истребителями. Если быть до конца циничным, можно ведь повернуть дело так, будто мы ловим на живца.

* * *

Люди из штурмовых полков часто появляются на заводе — они тут получают самолёты. А мне нужно вывозить слушателей на практику в реальную боевую обстановку. Дело за малым — формировать подразделения и оправлять в командировки во фронтовые части. Командиры для них теперь подготовлены — мои бывшие пионеры.

Да, выросли парни. Пришёл и их черёд. Вопросы же со званиями вполне решаемы — у военного учебного заведения имеются кое-какие возможности. Правда, комэск в звании старшины — это пока непривычно. Ну да — стерпится — слюбится. Валили бы мессеров. То, что командировки продлеваются по инициативе принимающей стороны — это ожидаемо. Думаю, скоро фронтовые авиаполки наших ребят вообще начнут присваивать — найдут какой-нибудь ход, позволяющий решить формальные вопросы — нужда она и пляшет сама, и на дуде дудит и валенки подшивает.

* * *

— Товарищ капитан! Группа заключённых доставлена! — смотрю на лейтенанта, на вооружённых винтовками конвойных и на построенных в одну шеренгу прибывших. Никто их в форму не переодел — выглядят, словно прямо с лесоповала. Вещи у всех при себе — вещмешки в основном. Но не в рванье. И запущенности внешнего вида не ощущается.

Беру у сопровождающего список. Скорее всего сейчас полагается провести перекличку. Но мне некогда.

— Где расписаться в получении? — спрашиваю. — И давайте, уводите уже караульных. То есть — вы свободны. А вам, товарищи слушатели следует отправиться в баню, это туда, — показываю рукой. Потом — в столовую, — следующий жест. — Доктору покажетесь в рабочем порядке в перерывах между уроками. Ступайте, — поворачиваюсь к шеренге спиной и следую в канцелярию — случай непростой. По лицам вижу, что подогнали мне не рядовых летчиков, а недавних командиров. Как этим распорядиться — это ещё покумекать надо.

С одной стороны требуются комэски, штурманы полка, руководители аэродромных служб и начальники штабов. С другой — выше старшинского звания им присвоить не удастся. Опять же для штабной работы мы кадры не готовим — словом, придётся посидеть над личными делами.

Глава 24

Очень тяжелая осень

Лето давно завершилось — наступила осень. Она не радовала нас добрыми вестями. Слушатели курсов переставляли флажки на развешенной в Красном уголке карте — немцы давили повсюду. Вокруг Ленинграда сомкнулось кольцо блокады. Харьков находился в угрожающем положении. Я же не был настроен так пессимистично, как остальные — судя по сводкам уже заметно продвижение немцев к Москве — но оно, на мой взгляд, развивается как-то слишком вяло.

Зато на юге дела приняли самый суровый оборот — после длительных кровопролитных боёв наши войска оставили Запорожье. И, что меня несказанно удивило, продолжалась оборона Перекопа. Нет, я не помню старого графика развития событий, но в прошлый раз в это самое время сообщалось о боях на Ишуньских позициях — о них шла речь довольно долго, потому и отложилось в памяти это обстоятельство. Тем более, как раз тогда завершилось моё ускоренное обучение в лётном училище и я был направлен в строевую часть.

Мусенька перебралась в Воронеж. Полк она покинула по той же самой причине, что и Шурочка — беременность. Однако, находясь долгое время в самой гуще событий, о делах на юге знала хорошо. По крайней мере в том, что касалось действий авиации. В последний месяц бомбардировщики работали буквально на износ. Работали в основном по одиннадцатой армии немцев и по группе Клейста. Оба москитных полка в этот период непрерывно занимались их прикрытием с воздуха — так что знают об этом не по-наслышке.

В принципе, потери в самолётах были невелики, но всему есть предел — ресурс моторов оказался выработанным. И это в период, когда промышленность находится на колёсах — огромное количество предприятий эвакуируется. Лучшей иллюстрацией наступившему самолётному голоду является то, что «сундуки» велено переоборудовать в бомбардировщики. Это уже явный жест отчаяния. Ведь даже У-2 лучше годится на такую роль… хотя, ТС-41 несколько тихоходней, что позволяет лучше прицелиться. И бомб везёт больше. Но ведь неуклюжий он до крайности. Хотя для ночных действий это не так страшно.

Я крепко призадумался, а потом помчался в Москву на моторный завод — нужно было предусмотреть хороший глушитель, потому что планирует грузовоз не намного лучше утюга — то есть подобраться к цели бесшумно у него не получится. А это, считай, приговор в первом же вылете.

— А-а-а! Рад вас видеть юноша, — Конструктор Бессонов с явным удовольствием окинул взором награды у меня на груди. Так с глушителем никаких проблем давно уже нет — военные моряки давненько попросили для себя это устройство. Причём, им нужно было переключение с беспрепятственного выхлопа, когда требуется полная мощность, на совсем тихий, чтобы не побеспокоить мирных жителей.

— Так, — говорю, — они, небось, через воду отводят отработанные газы?

— Есть и такой вариант, а есть и для глиссера — прямо в атмосферу. А скажите мне, почему ни вы, ни военные моряки не требуете усовершенствования этого заметно уже устаревшего мотора? Нам просто неудобно как-то — мы на новых авиадвигателях жилы рвём в борьбе за каждую лошадиную силу, за каждый грамм веса — этого постоянно требуют от нас и из конструкторских бюро, и командами сверху. Ведь ММ-1 так и остаётся на уровне конца позапрошлого десятилетия.

— Зато у вашего детища очень высокая надёжность, и к качеству горючего он не требователен. Тот же М-11 сколько лет востребован? И ещё не один год будет востребован. Одним словом, ради Бога, не улучшайте ничего и в нашем одноряднике — пусть сохранится таким, какой есть.

— Хорошо, — улыбнулся Анатолий Алексеевич. — Нам тоже так удобнее, потому что план по ним спущен достаточно серьёзный.

* * *

По поводу плана. К нам он тоже пришёл. Такой, что у меня глаза на лоб полезли. Посмотрели мы с директором завода друг на друга и ничего не сказали — понятно, что не только наделать подобное количество боевых машин, но и лётчиков для них подготовить просто немыслимо. Особенно, если брать курсантов прямо после аэроклуба. Ну, или новичков с нуля. Хотя, и с бывалыми опытными пилотами нам подобной скорости выпуска не обеспечить. Фантастика какая-то!

Я на эти цифры сразу мысленно наплевал, а директор поехал в столицу искать правды. Ничего не поделаешь — администратор — работа у него такая. Я же призадумался о другом.

Дело в том, что боевая техника должна постоянно совершенствоваться. Это с одной стороны. С другой — нас так завалили работой, что просто немыслимо приступать к изготовлению опытных образцов следующей модели — цельнометаллического чистого «толкая» с крылом «обратная чайка». Ну некому над этим работать — все заняты сборкой цельнодеревянного хоря.

Правда, одно изменение мы всё-таки провели. Вместо ШКАСа винтовочного калибра поставили крупнокалиберный УБС, также стреляющий через винт. Это получилось сравнительно безболезненно и не потребовало прерывать выпуск самолётов. Через некоторое время ничего не забывающий майор Бойко доставил и новые патроны к нему — сказал, что, как и в прошлый раз в пристрелочно-зажигательную пулю вместо воспламеняющего состава поместили взрывчатое вещество — в эту пулю его помещается больше, чем в другие.

В результате бой у «хоря» стал опасным не только для истребителей — даже бронированным машинам приходилось несладко от попадания такой очереди. Тем более, что трассирующие бронебойные патроны в ленту тоже заряжались на манер коктейля. С очередной партией самолётов я слетал в командировку в Крым в полк, которым руководит капитан Батаев — его повысили в звании, потому что старшему лейтенанту трудиться на полковничьей должности как-то неправильно.

Летал на сопровождение Сушек — мы отбивались от худых и, надо сказать, ведут себя немецкие истребители довольно осмотрительно. То есть чувствую, будь мы понапористей — скинули бы вражин с нашего неба. Увы — решения такого рода принимаю не я. Впрочем, возможно, я чего-то не знаю. Тем не менее, если взять на глазок — соотношение сил в воздухе можно считать приблизительно равным. В отношении же наземных войск — от оценки воздержусь. Не моя область. И сверху видно не так много, как кажется — похоже, немецкие колонны передвигаются, в основном, по ночам, а днём или сидят на месте замаскировавшись, или окружают себя зенитками.

Ещё я узнал, что авиацией фронта по-прежнему руководит генерал Мичугин. А ведь, если верить мемуарам маршала Новикова, в это время его уже куда-то перевели. Хотя, основные сражения на юге проходили сейчас у ворот Крымского полуострова, но и бои за Измаил тоже продолжались. Собственно там действовал наш родной двести пятьдесят шестой МАП. Однако, наведаться туда случая не представилось. Да и Саня Батаев давненько не получал весточек из нашего первенца.

Про Одессу поговаривали, что вроде бы положение её не считается угрожающим. То есть бои ведутся с разных направлений, но решающего успеха противник не достигает.

Не стану говорить, будто всё безоблачно, однако отличия в лучшую сторону по сравнению с предыдущим сценарием видны даже моим не слишком искушённым глазом. Думаю, я не напрасно старался.

* * *

Дома, в Воронеже, всё продолжалось по-старому. Завод клепал самолёты, курсы готовили лётчиков и технический состав — с нас требовали эскадрильи сопровождения для ближних бомбардировщиков и штурмовиков. Формирование новых полков пока приостановили. С одной стороны хлопот невпроворот, но с другой лично я неожиданно оказался относительно свободен. То есть дела, налаженные моими стараниями раскрутились и теперь продолжались без приложения к ним усилий.

Знаю, что затишье такого рода обманчиво и кратковременно, тем не менее грех им не воспользоваться. Для чего? Конечно для постройки опытного образца следующей модели. Ведь никаких работ над ней сейчас не ведётся. А я, знаете ли, не без рук. Только нужно присмотреть в цеху подходящий уголок, верстачок там поставить, козлы оборудовать, да и приступать помаленьку. Потому что любое оружие должно непрерывно совершенствоваться. И, кроме того, самолёты всегда приходится некоторое время доводить до ума. Словом, промедление сейчас может нам вылиться в огромные неприятности уже в недалёком будущем.

И вот иду это я себе, иду, заглядывая в разные местечки, и вижу готовый укромный уголок моей мечты. И верстачок тут стоит, и даже козлы. Вот только не пустые они — на них пристроена новая модель в натуральную величину. Не та, что мне снилась и которую мы так упорно обсуждали в КБ, а совсем из другой песни.

— Это что за осьминог? Восемь рук и восемь ног? — невольно сорвалось с моих губ почти неприличное ругательство.

— А чего тебе неладно? Что ты лаешься, сынок? — отозвался Ихтиолыч — пожилой лекальщик, склонившийся над выкройкой мудрёной формы плоской детали, которую размечал на листе.

— Так вот понять хочу, кто такую рогопегу тут соорудил?

— Так ясно кто — пионеры. Ну а старые перечницы, вроде меня, тоже пособляли.

Пионеры? Так они уже в действующей армии руководят эскадрильями прикрытия. Хотя… да, есть в цеху подростки. Иные — вечером в школе, а днём тут. Иные — наоборот, выходят во вторую смену. Мужчин-то забирают в армию, вот и началась эксплуатация детского труда. Ладно, разберусь я в вопросе. Пока же разглядываю аппарат. И улавливаю знакомые нотки.

Мотор один, расположен сзади. Толкающий винт ото всей души хочется назвать пропеллером — он шестилопастной, деревянный, собранный из трёх скрещенных «досок», оструганных, однако, со знанием дела — профиль, качество обработки — всё на высоте. Ось, на которую он надет, задним концом опирается в вертикальную плоскость хвостового оперения.

Верхний конец этого стабилизатора связан горизонтальной балкой с «гребешком», торчащим из фюзеляжа вертикально сразу за кабиной. Впереди два места — одно за другим. Короткое шасси обуто в штаны обтекателей.

Да это же наш мотопланер! Только сделанный под двигатель мощностью не десяток, а двести пятьдесят лошадиных сил. Спарка. Нет, для использования в качестве боевой машины сия техника не годится категорически, а вот в роли учебной… ведь, наверняка, придётся иметь дело с новичками. Это я вам как преподаватель курсов воздушной стрельбы категорически заявляю.

Если, конечно, она способна летать.

С другой стороны невооружённым глазом вижу в этом сооружении руку своих старых «пионеров» — уж очень хорошо просматривается мой стиль. С другой стороны — крыло явно с «хоря». Фонари тоже от него — обзор отличный. И вообще многие детали заимствованы, а то и целые узлы. Места под крупнокалиберные пулемёты — явно ребята набрались опыта. Здесь, хоть на заводе, хоть в КБ — есть у кого поучиться. Но один «пунктик» парни всё-таки сохранили в неприкосновенности — винт малого диаметра. Для чего применили повышающий редуктор. Ну а проблему вибраций ослабили, оперев второй конец оси о хвост, который закрепили в третьей точке — вверху.

— А что, Ихтиолыч, летал на нём кто? — спросил я со скучающим видом.

— Нет. Два дня как доделали. Это ж или в перерывах трудились, или после работы задерживались — не получилось быстро. Пока возились — и Макарка, и Климка и остальные рядовые из твоей приёмки улетели на войну.

— Старшин им присвоили, — ответил я машинально.

— Да видали мы пилы в петлицах, — протянул лекальщик и посмотрел на меня хитрым взглядом. — Так что, выкатываем?

* * *

Облётывал я новую машину по всем правилам. С рулёжкой, разбегами, подлётами. Сразу понял, что если садишься на заднее место, то вперёд необходимо класть балласт весом с человека. А вот если устроиться впереди — груз не требуется, потому что как раз позади и находится центр тяжести — точно перед мотором.

Сразу же первая мысль о сотне килограммов бомб внутри фюзеляжа. Впрочем, тут нетрудно разместить боезапас хоть бы для четырёх пушек. Это не считая каналов в крыльях. Словом получается штурмовик, хоть с бомбовой нагрузкой, хоть чисто пушечный. Но скорости большой не выходит — сотен до четырёх можно разогнаться, хотя это уже напрягая мотор на полную. Если лететь не насилуя машину, то в пределах от двух до трёх сотен будет получаться. Винт постоянного шага быстрее почти не тянет.

То есть для боевого применения машина всё-таки не слишком хороша. А вот для обучения хоть пилотажу, хоть стрельбе, хоть бомбометанию — просто прекрасная. К тому же нижняя сторона крыла в нужном месте имеет металлическую обшивку и направляющие для реактивных снарядов — очень всё славно продумано.

Перечень выявленных недостатков получился не слишком длинным, а потом был составлен и список сотрудников КБ, причастных к созданию сего шедевра. В первой строке в нём фигурировал Александр Сергеевич Москалёв.

— Абзац, какой-то! — воскликнул я, едва ознакомился с результатами трудов Александра Александровича Бойко.

— Правда твоя. Так мы его и назовём, — обрадовался майор. А то никак не могли придумать достойного имени нашему детищу.

«И ты… тут, — подумал я озадаченно. — Интересно, почему это нужно было держать от меня в секрете? Не иначе — профессиональная привычка»

* * *

В КБ мне сказали, что Москалёв сейчас в университете занимается продувкой модели следующего варианта истребителя. Продувка — это значит в аэродинамической трубе. Не знал, что в Воронеже имеется такое устройство. Как же мне его не хватало в нашей мастерской при аэроклубе! Конечно, я сразу помчался смотреть.

Вообще-то — не слишком большое сооружение. До тех фундаментальных установок, которыми располагает ЦАГИ, как до луны пешком. Тем не менее уменьшенная модель будущей машины в ней отлично поместилась. Через стекло видно отклонение рулей и элеронов. Несколько человек сосредоточенно следят за стрелками динамометров… звучат цифры, ведутся протоколы. Я стою молча и, словно зачарованный, слежу за тем, как один из лаборантов работает джойстиком — палочкой удовольствия. Она в данном случае, имитирует ручку управления самолёта. Всё, что нужно, отклоняется, следуя её движениям.

Под моей причёской ворошатся совершенно безумные мысли. Я отгоняю их, но это плохо помогает. Даже странно — я ведь уже далеко не юноша, не надо бы думать такого. Но, с другой стороны, наши не один раз пытались уничтожить Чарноводский мост. Даже попадали в него. А он продолжает действовать. Чем он так нам не угодил? Поговаривают, будто через это сооружение перекинут нефтепровод, ведущий из нефтеносного района Плоешти прямиком в Констанцу — порт, через который румыны вывозят топливо в направлении Средиземного моря. Хотя, они и вверх по Дунаю поставляют горючее для моторов, работающих на Третий Рейх. Ну да всего течения великой реки мне своим вниманием не охватить…

* * *

— Вы, товарищ Субботин, позволяете себе недопустимые вещи, — Сталин достаёт трубку и начинает её набивать, выкрашивая табак из папирос. Каких? От меня не видно. Но, по слухам, это Герцеговина Флор. Как-то очень по-румынски звучит это название. И на душе становится неспокойно. Ведь Румыния сейчас — наш противник. Могу ли я доверять человеку, курящему табак, выращенный врагами?

— Все образцы техники, разработанной при вашем участии или людьми, пользующимися вашим доверием, вы самолично приняли на вооружение, не посоветовавшись с признанными специалистами, не представив их на испытания в институты или на полигоны, созданные для этого ударным трудом Советского Народа. Анархия — явление, с которым должен непримиримо бороться каждый коммунист, — веско произносит вождь. Выдерживает значительную паузу и добавляет: — И комсомолец.

И что вышло в результате? В авиационных частях появилась куча игрушечных самолётиков, при виде которых противник просто падает от смеха, и неуклюжие летающие сундуки, годные только для перевозки картошки.

Очень нехорошо получилось, товарищ Субботин. Огромные государственные средства потрачены напрасно. Мы тут с товарищами подумали, что вам необходим длительный отдых где-нибудь среди первозданной природы, например, на прекрасной сибирской реке Колыме. Лет десяти должно хватить на приведение в порядок мыслей и обретение душевного равновесия. Заодно и повзрослеете. А мы попросим всех других людей не беспокоить вас в это время и не тревожить письмами.

«Десять лет без права переписки, — мелькнула в голове заполошная мысль. — Хорошо хоть не расстрел»

— Шурик! Шурик! — донёсся до меня встревоженный Мусенькин голос. — Ты стонешь и кряхтишь во сне. Не живот ли прихватило? Так беги скорее на двор, пока греха не случилось… говорила же я Сан Санычу, что нельзя тебе столько сала есть! А он: «Сала много не бывает».

Глава 25

Мосты

Полковник Петров — очень хороший лётчик. Вот вместе с ним мы и отправились в командировку для проверки моей поистине безумной идеи. Летим на двух полностью загруженных «абзацах». То есть один человек за штурвалом и куча барахла на месте заднего пилота. Ёмкие баки в крыльях позволяют нам без единой посадки заложить длинную дугу к югу в обход Крыма и дотянуть до самого Измаила.

Признаться — длинная дорога вымотала нас. Да и в конце получилась заминка — мы никак не могли отыскать аэродром двести пятьдесят шестого МАП — настолько тщательно он оказался закамуфлирован. Нам уже и по радио подсказывали, наводя на взлётно-посадочную полосу, а мы — всё мимо и мимо. Саид поднял в воздух пару хорей, которые нас и «довели». Я, признаться, глазам своим не поверил, когда первый из сопровождающих плюхнулся прямо на болотину, покрытую характерными кочками.

А вот и нет — это было твёрдой ровной поверхностью. Чудеса, да и только. Всего-то несколько месяцев как началась война, а такое искусство маскировки!

В расположении чувствовалась обжитость — видно, что давно тут сидят. Комполка Цуриев и начштаба Смирнов — давние мои знакомые. Лётный состав — двадцать семь лётчиков — тоже. Курсисты. Повариха тётя Нина — мы словно вернулись домой. И мой полковник раньше тут бывал, когда прикидывался летёхой.

— Знаешь, Шурик. Румынский-то зверинец мы выбили подчистую, — рассказывает Саид. В августе Люфтваффе откуда-то из Италии подогнало довольно много авиации — похоже полностью лишили Роммеля поддержки с воздуха. Эти поначалу развили бурную активность, но сейчас приутихли. Мы хорошо наловчились их прижимать. МИГи из пятьдесят пятого сверху клюют, а мы внизу поджидаем. Связываем худых, а И-16 и чайки из морской авиации тем временем утюжат аэродромы, обрабатывая позиции зенитчиков. За ними подтягиваются Су-2 и уже наводят окончательный марафет.

— Постой, — говорю. — Это ты мне рассказываешь о полном господстве в воздухе? Осенью сорок первого года?

— Таки да, — отвечает Саид. — А когда ты полагаешь этим следует заниматься? Внизу наш дом, а это наше небо — мы никому его не отдадим.

— Хм. Стало быть — молодцы. Кстати, Евгений Евгеньевич! Тут старый ваш знакомый — майор Бойко — гостинец прислал. Настоящее Воронежское сало, — подаю начштаба изрядный шмат, завёрнутый в промасленную бумагу.

— Правильный мужик Сан Саныч, — замечает от своих котлов тётя Нина. — Кланяйся ему от меня.

— Тут такое дело, Шурик, со смущением на лице произносит Саид. Один-то кирдык, Мусенькин, у нас в полку сохранился. Мы на него, было дело, ШКАСы поставили вместо револьверных пушек. Но только наши оружейники крепко поколдовали с порождениями твоего мрачного гения. Сначала приспособились заряжать их снарядами от современных морских зениток. Так стало значительно удобнее работать по бомберам — даже хейнкели сто одиннадцатые с одного-двух попаданий заваливаются. Но не о том речь веду.

Одесситы, а ты их знаешь, готовясь к защите родного города, раскопали на артиллерийских складах пушки Барановского? Слыхал о таких?

— Признаться, не приходилось.

— Двух с половиной дюймовка времён Русско-Турецкой войны. Их прибрали к рукам десантники — поставили на торпедные катера Г-5 для работы по берегу.

— Постой, как это по берегу? И почему именно торпедные катера?

— В море этим глиссерам-переросткам неуютно из-за волнения. Зато на речной глади никому за ними не угнаться. Вот и придумали их на Дунае использовать. Только торпедами в речных узостях не больно-то постреляешь, потому что их нужно сталкивать за корму на такой скорости, чтобы не догнала, и потом отворачивать с курса, пропуская вперёд. Короче, сажают в пустые торпедные желоба десантников и мчатся, куда пожелают. Мы сами видели, потому что прикрывали их вылазки и работали по огневым точкам румын.

Так вот — глядим — что-то на берегу после выстрела с катера очень убедительно бабахнуло. Не просто осколочный рванул при попадании в цель, а в воздухе с недолётом. Спросили — оказалось, и правда — шрапнель. А нам очень было бы интересно эту самую шрапнель по мессерам выпустить так, чтобы она у них перед носом рванула. Начали кумекать и так и этак как бы к той пушке барабан присобачить. Тем более, что ствол из переднего окончания балки всего на сорок сантиметров выставляется — то есть развесовка планера сохраняется.

— Э-эй! Развесовка, конечно важна, но масса-то самого ствола насколько возрастает!

— Э-эй! Ты слушай до конца, имей терпение и не перебивай, — Саид вдруг вспомнил о своей кавказской национальности, а то перед этим демонстрировал явную приверженность одесскому выговору.

Я кивнул и изобразил зашивание рта.

— Выпросили мы пушку у десантников, приспособили барабан с отстрелом песка назад. Вот тут морячки и сделали нам полную предъяву, забрали пушечку и на пулемётный станок её присобачили — им, видите ли самим такая нужна, потому что требуется чем-то весомым работать по защищённым целям вроде ДЗОТов с расстояний около километра. Э-эй! Не перебивай, — спохватился он видя, как я набираю в грудь воздуха для очередного вопроса. — Вчетвером носят за носилочные ручки, а людей из-под выхлопа убирают. И станок заменили на разножку такую, вроде складной табуретки, потому что отдача совсем крошечная.

Помчались они в Одессу-маму, просить ещё — а нетути! Тех Барановок оставалось на складах кот наплакал, почти все на катера ушли. И снарядов к ним, считай, совсем мало. Но принцип понятен. И решили ребята сразу перейти на семьдесят шесть миллиметров — нынче это распространённый калибр. Но тут опять засада — негде взять для неё стволов. В Одессе такого оборудования не нашлось, чтобы нарезы нарезать, а пушек им никто не даст, даже самых древних — их давно уже все до полного выгреба разобрали и вокруг города установили.

Зато сами снаряды в городе уже выпускают, и ещё миномёты восьмидесятидвухмиллиметровые делают. Нет, ну ты что, не знаешь одесситов — да тут почти всё, что требуется для снабжения армии, уже сами изготавливают. Даже патроны готовы вручную набивать, потому что не любят, когда ими чужие командуют… румыны, то есть.

Так вот — трёхдюймовый снаряд в миномётный ствол лезет и даже не так уж сильно в нём болтается. Осталось насадить пояски потолще и придумать, как без нарезов придать ему вращение в полёте. Не сильно — чтобы всего километр пролетел без кувырканий. Представь себе — ничего они не придумали. Поэтому поступили грубо, можно сказать, не по-европейски. Присобачили к хвостовику стержень, как у старинных китайских ракет. Прямо туда, куда полагается трассер ввинчивать, по той же самой резьбе и вогнали. И оно заработало. До полутора километров снаряд летит носом вперёд, а дальше и не сильно нужно — они всё равно не попадают в амбразуру. Хоть и с оптическим прицелом от винтовки. Но с одного барабана цель поражают уверенно.

— Э-э-э… — не выдержал полковник Петров. Так стержень-то нужен длинный. Как он в гильзу-то помещается?

— В барабан, нет у нас гильз. Да, конец погружен в песок. Немного неудобно при снаряжании, но это же не под вражеским огнём делается. Приспособились.

— Погоди, — на сей раз не утерпел уже я. Какой может быть трассер в шрапнельном снаряде?

— Никакого, — согласился Саид. — Кувыркаются в полёте, только шум стоит. Но ведь лететь-то им до подрыва не больше сотни метров. Зато их даже лучше видно — можно поправки в прицеливание вносить.

— Видно? Снаряды в полёте? — полковник чуть не подпрыгнул.

— А что тут удивительного? У них скорость всего вдвое больше, чем у самолёта. Метров триста в секунду. Хорь полтораста делает.

— Гладкостволка, — кивнул я понимающе. — И давление газов при выстреле нельзя создавать большое, а то прорывы пойдут по местам стыков барабана со стволами. Так ты тоже поставил этот девайс на кирдыка?

— Слушай, Шурик! — встрепенулся Петров. Ты какие иностранные языки знаешь?

— Говорю только по немецки, и то исключительно по-делу. Хальт, хенде хох и Гитлер капут — других слов мне по жизни не требуется. А вот технические тексты по своей специальности понимаю по-французски, немецки и английски безо всякого словаря. Хотя, по-французски знаю слово «сава» — его надо отвечать, когда у тебя что-то спрашивают на языке д`Артаньяна. А по-английски — «гот дэммит». Тоже для любого случая подходит. Но что слова сии означают, хоть убей не знаю — их в технических текстах не встречается. Или я их просто написанными не узнаю — у этих европейцев куча лишних букв в книжках.

А слово «девайс» на нашенский переводиться вроде как «хреновинка такая заковыристая». Так я еще спросить хочу у товарища капитана. У тебя что, есть и такие лётчики, которые на кирдыке летают?

Чукча и Сандыр. Они маленькие и щуплые. Остальные говорят, что им в кабине тесно. Врут, думаю. Вернее, не в тесноте дело, а в норове машины. Оленевод и джигит справляются, а остальным это не под силу. Но, только знаешь, мы эту машину всегда держим в стороне от основной группы, а то немцы, как её завидят, сразу куда-то улетают. Так что сначала нужно истребители связать боем, а уж потом кирдыка по радио подзывать. Ну а то, что он навалит, мы потом на всех участников вылета поровну делим.

Полковник Петров посмотрел на нас молча и вздохнул.

— Мы — страх и ужас. Мы ночной кошмар Люфтваффе — сказала тётя Нина, ставя перед нами фаянсовые тарелки с гуляшом. — По мадьярскому рецепту готовила. Отведайте.

По традиции двести пятьдесят шестого МАП устав в его расположении действует ограниченно.

* * *

Переделка машин, я про «абзацы», потребовала некоторых трудов. В одном, ведомом, было демонтировано управление, а кабина наполнена тротиловыми шашками, определённым образом уложенными и закреплёнными. Взрыватель пристроили, приводы проверили. Во втором — ведущем, на переднем месте установили пульт управления — тот самый джойстик и несколько тумблеров. Пилот — полковник Петров — расположился позади, а я сел в носу — мне нужно хорошо видеть идущую впереди беспилотную машину.

Потом весь полк дружно взлетел, а остальные отошли подальше и попрятались — четверть тонны взрывчатки — это серьёзно. Запуск двигателей и очень напряжённая операция — взлёт. Задняя машина должна следовать на постоянном расстоянии за снаряженной крылатой бомбой с моторчиком и повторять её маневры с минимальным отставанием — между самолётами натянуты провода.

Разгон, отрыв, плавный набор высоты и поворот на нужный курс. Две эскадрильи отправляются пошуметь в местах не связанных с настоящей затеей, а одна сопровождает нашу парочку. Идем, обходя места, откуда могут обстрелять зенитки. Выше висит четвёрка МИГов, справа видна группа чаек с подвешенными под крыльями реактивными снарядами. Да, операция достаточно масштабная.

Я потею от напряжения, потому что управлять машиной, глядя на неё сзади, довольно сложно. Плюс к тому, реакция аппарата на воздействия совершенно иная чем, когда чувствуешь самолёт всем телом. Ну и моторчики, тянущие тяги вынуждают подбирать правильное положение отклоняющихся плоскостей за несколько приёмов — туда-сюда.

Да, тут всё примитивно. Зато просто и надёжно. В продольных балках машин на шпулях намотан полукилометровый отрезок гибкого многожильного провода и механизм, похожий по принципу на устройство безынерционной катушки. Он выбирает слабину или наоборот, выпускает «верёвку» при увеличении усилия. Но, пока не дойдём до цели, нам нельзя далеко отрываться, а то вес выпущенного провода превысит втягивающее усилие, и тогда кабель провиснет и начнёт нас сбивать с панталыку, мотаясь под действием набегающего потока воздуха. Всё это требует от обоих пилотов филигранного мастерства и идеальной согласованности.

Подходим. Чарноводский мост защищён зенитной артиллерией просто на зависть. И на страх врагам. В данном случае — нам. Сейчас над ним кружатся ишаки, сбрасывающие с большой высоты свои бомбы. Чайки идут в атаку на батареи, со всех сторон пикируют хори, строча из пулемётов по целям на берегу. Прикрытие старательно отвлекает внимание от главных действующих лиц.

Мы же на бреющем над самой водой, нацеливаем передний абзац на опору моста. На какую? Кто же его знает! Сейчас я вижу только одну. Полковник старательно держит нашу машину на линии, проходящей через цель и «снаряд» — остальной мир перестал существовать — мы на боевом курсе. Расстояние между нами и летающей торпедой возрастает — я прибавил ей оборотов, а полковник замедлил полёт нашего самолёта. Кабель удлиняется, вот он уже скользит по поверхности реки. Я компенсирую приложенную к передней машине силу — попал. Взрыв. Нас встряхивает, но Петров уже приподнялся и прибавил тяги — ударная волна швыряет нас не в воду, а в воздух. Боевой разворот — уходим.

* * *

— Полный абзац, — только и сказал генерал Мичугин, указывая на разложенные по столу фотографии. Изображение Чарноводского моста, доставленное авиаразведчиком смотрелось довольно грустно — разваленная взрывом верхняя часть каменной опоры и рухнувшие с неё два ферменных пролёта — искорёженные взрывом металлические конструкции погнулись и полопались во многих местах, частично погрузившись в реку, а частично опираясь на сохранившиеся соседние быки.

— Если на глазок, то не на один месяц восстановительных работ, — произнёс человек в штатском.

Нам с полковником его не представили, но на Одесском аэродроме я видел ТБ-7 — редкий зверь в это время. На них, припоминаю, возили дипломатов за границу через территории контролируемые противником. Высотные они и очень дальние. Нынче же привезли кого-то важного прямиком сюда.

— По нашим оценкам, — продолжил незнакомец, — Румыния сейчас находится на распутье. Война развивается для неё крайне неудачно. Понесены огромные потери. Есть мнение, что ещё несколько ударов — и она пойдёт на заключение с нами сепаратного мира. Сможете ли вы, товарищ генерал, обеспечить аналогичный удар по мосту в Фетешти?

Мичугин посмотрел на полковника Петрова, а потом оба они перевели взгляды на меня.

— Фокусы полагается показывать только один раз, — ответил я не задумываясь. — А вот с выдумкой использовать произведённый эффект будет крайне интересно. Так уж получилось, что неприятельская авиация сейчас и здесь действует крайне аккуратно. Что же касается создания дополнительных трудностей для Чау… Антонеску, так на подготовку потребуется некоторое время. Машины изготовить, лётчиков натренировать.

— Ты чего опять придумал? — полковник Петров выглядит взвинченным. Наверно, привык на подобного рода «пожелания» давать неизменно положительные ответы. А у меня голова уже вся в решении новой «задачки» — я в таком состоянии плохо владею собой.

* * *

Тем не менее, третий, последний из сделанных «абзацев» к нам под Измаил подогнали буквально через день. Снаряжать его взрывчаткой мы и не подумали — установили на обе машины по четыре крупнокалиберных УБК, которые вместе с боезапасом практически исчерпали грузоподъёмность наших невеликих машин. А потом вместе с остальной авиацией, базирующейся поблизости, полетели разыгрывать этюд «Налёт на мост в Фетешти». То есть летели друг за другом на малом расстоянии, будто связанные невидимой нитью, а все остальные старательно нас охраняли.

Сразу добавлю для ясности, что бомбардировщиков в этих краях сейчас не базируется — они «сидят» в Крыму и работают в интересах защитников Перекопа. Тут же осталась одна мелочь — эскадрилья из полка Иванова на МИГах, «старички» ишаки и чайки морской авиации, и москиты. То есть серьёзно поработать по наземным целям решительно нечем. Но держать авиацию противника в ежовых рукавицах не прекращаем.

Так вот, неприятель очень быстро сообразил, что пересидеть на аэродромах угрозу для дороги из нефтеносных районов до морского порта… да их потом начальство просто порвёт. Поэтому в окрестности мнимой цели немцами было стянуто вообще всё, что только могло до неё долететь — имею ввиду истребители.

— Мужики! Они наконец то оторвали свои фашистские задницы от аэродромов! Валим всех — никого не отпускать! — выдал я вводную на общей волне.

Нет, сами мы с полковником в бой не бросились — продолжали старательно играть роль живца. Ну и «абзацы» всё-таки довольно медлительные машины по нынешним временам. Однако увёртливые, с хорошим обзором и неслабо вооружённые. Огрызались мы довольно жёстко. Сбили ли кого — наверняка не скажу. Стреляли всегда с неудобных ракурсов, иногда в лобовую. Накоротке, в общем. Вроде — попадали. Но наши лёгкие и совсем не тяговитые машины сильно тормозила отдача — приходилось энергично трудиться, чтобы не свалиться в штопор. То есть четыре скорострельных крупняка для москита — явный перебор.

Наши потеряли одну чайку — её пилота, спустившегося на парашюте, подобрал полковник — во второй кабине нашлось немого места среди не до конца расстрелянных пулемётных лент.

Я их прикрывал — и при посадке, и на обратном пути — неуклюже они смотрелись с ногами торчащими из кабины вбок и вверх. Потом, уже дома, ребята долго вычисляли количество сбитых немцев. Нет, всех завалить не удалось, но ряды асов Люфтваффе заметно поредели. То есть — засада удалась.

Через день повторили демонстрацию — я думал, что во второй раз фрицы на этот приём не клюнут. А они клюнули. Или их заставили? Мы их опять причесали, потеряв, увы, два МИГа и хорь. А вот на третий заход хитрость наша не сработала, хотя, возможно, у немцев просто ничего не оставалось, кроме нескольких повреждённых накануне машин. Начиная с этого момента МИГи и ишаки с чайками принялись беспредельничать, гоняясь по всей Румынии за автомобилями, поездами и речными судами — даже до Бухареста добирались. Начался натуральный воздушный террор.

Только москиты остались без работы — сидели на аэродроме, устраивали танцульки с местными барышнями. Механики соревновались в том, кто яростней отполирует свой самолёт, а БАО организовало натуральную баню с парилкой. Бои под Измаилом уже поутихли — стороны измотали друг друга и теперь получали пополнение. Наши получали. А противная сторона боролась с дезертирством в своих рядах.

Глава 26

От грусти до радости

У нас в Воронеже дела шли по-прежнему — сносно. Почему не хорошо? Потому что пришлось в срочном порядке переводить производство на выпуск абзацев. Мне их требовалось пятьдесят штук. А ломка почти конвейерным способом налаженного производства — тот ещё геморрой. Спасало то, что большое количество узлов и ещё большее — деталей были заимствованы от хоря. Но без путаницы не обошлось. И ещё вдобавок к этому — нервотрёпка с прибывающими за новыми истребителями представителями частей.

На курсах тоже без штурмовшины не вышло — началось обучение бомбометанию. А это не так просто, как кажется. Я ведь в своё время и Пешку пилотировал, и Ил — знаю не по-наслышке. Дело в том, что в задней части «салона» мы приспособились вешать пару пятидесятикиллограммовых бомб. Всё по-человечески — с открывающимися створками, с держателями. Отрабатывали работу с пикирования по малоразмерным целям.

Конечно, до оборудования машины тормозными решётками дело у нас не дошло — это только с виду просто, а на самом деле требует солидных аэродинамических исследований и серьёзной машинерии. Но толкающий винт, если сбросить обороты двигателя, сильно сопротивлялся набегающему потоку — шесть лопастей, как-никак. В этот момент Сан Саныч сделал нам неоценимый подарок — привёз замечательного Орского сала и целую кипу восхитительных противоперегрузочных резиновых штанов. Не в точности таких, какими мы раньше пользовались — над ними поработали и медики и люди, сведущие в технике. Они нагородили целый огород для поддержания нужного давления, зависящего от величины положительной перегрузки. Для нас же это означало возможность выводить машину из пике на несколько меньшей высоте. В общем, я взял с собой только тех ребят, которые попадали в башню нарисованного на земле танка.

Сорок человек — считай целый легкобомбардировочный полк. Ближнебомбардировочным я его не назову, хоть тресните — дальность у нас о-го-го! Вот мы и заявились всей стаей на тот же самый аэродром под Измаилом, где по-прежнему «скучал» двести пятьдесят шестой МАП. Передохнули, заправились и дальше полетели. В кромешной тьме, за полночь поднялись в воздух, перевели двигатели на глушители и тихонько отправились к цели. Почему тихонько? Так заметную часть мощности потеряли, плюс к тому нам незаметность нынче важнее всего, поэтому прибрали газ. Ну и лететь-то какие-то четыреста километров — меньше двух часов.

Правильно рассчитали — во мглистых утренних сумерках, когда осадки, пропитавшие верхний слой литосферы, переходили в другое агрегатное состояние, мы «проявились» у Джурджи — Дунайского порта, где Плоештинская нефть грузится на речные суда. Работали с пикирования — информацию о том, где тут что находится и какие объекты нужно поразить, тщательно изучили и поделили между собой заранее. Цели расположены не в одном месте — поэтому все их можно было атаковать одновременно, не толкаясь локтями. Дымка, конечно мешала, но мишени нам достались крупные, различимые. Многие к тому же подсвеченные — порт работает круглосуточно. Одним словом — налёт получился коротким. Чуть задержались те, кого выделили для уничтожения судов — заранее ведь неизвестно, где они стоят или куда плывут.

— Заход для обстрела отменяется, уходим, — прервал я свято хранимое до этого момента радиомолчание. Не было у меня уверенности в том, что нефтепродукты полыхнут, хотя бомбы применили правильные. Поэтому рассчитывал разжечь пожары зажигательными пулями из пулемётов. Но это не потребовалось — горело всё, чему полагалось.

Через считанные минуты появились МИГи — прикрыть нас от истребителей, буде таковые появятся. Отсюда ведь совсем близко до Болгарии, где тоже имеются немецкие части. Так что лучше поберечься.

* * *

Едва вошли в зону слышимости полковой радиостанции, как в наушниках зазвучал знакомый голос, настойчиво вызывающий меня:

— Шурик, Шурик, ответь Лозе!

— Шурик слышит тебя, Лоза.

— У тебя горючки до Качи хватит?

— Хватит, — отвечаю.

— Вот туда и веди своих соколиков. Немцы прорвали Перекоп, и танки Клейста попёрли в степной Крым.

— А Ишуньские укрепления? — спрашиваю.

— Не докладывали мне ни про какие Ишуньские укрепления. А вот мимо тёти Нининого борща с пампушками вы надёжно пролетаете.

Я вздохнул и сообщил своим «орёликам» новый курс и конечный пункт маршрута. Пока выслушивал тридцать девять ответов о том, что меня поняли — замучился. Группа временная, на подразделения не разбитая — мы же всего одну операцию планировали провести этим составом.

Потом соображал, что это такое творится на белом свете. По старому графику немцы должны уже осадить Севастополь, а у них выходит задержка. И о захвате Донбасса сообщений не было. Опять же не помню, чтобы первая танковая группа отмечалась в Крыму — впрочем, подобных деталей моя память наверняка не сохранила. Могу путать понятия «не помню» и «не было».

К тому же мы в воздухе уже четыре часа и ещё нам около двух часов оставаться в кабинах — выдержат ли у парней мочевые пузыри? А то, чую, некогда будет отстирывать противоперегрузочные штаны и потом сушить их.

* * *

В Каче нам даже передохнуть не дали толком и не покормили. Заправили в пожарном темпе, а потом выяснилось, что бомбы у них не того калибра — соточки в наш бомболюк никак не лезут. Пришлось позволить личному составу передышку и накормить людей. Вылетели мы только под вечер, но без истребительного прикрытия. Как назло налетели мессершмитты. Пришлось становиться в оборонительный круг и отстреливаться.

С полчаса немцы держали нас практически на одном месте, пока у них горючее не кончилось. Танки тоже куда-то подевались — пришлось «раскидывать невод» и прочёсывать местность самим. Нашли мы колонну но, если принимать в расчёт именно танки, не серьёзную — с десяток «коробочек», напоминающих наши БТ, только с крестами. Бомбы ребята положили им точнёхонько в корпуса — те просто полопались. Остальное израсходовали на тентованные грузовики, бронетранспортёры и вообще на разные пушки и прочие подвернувшиеся цели. Хотя зениток нигде не было, по нам стреляли из пулемётов. Две наших машины так и рухнули, не выходя из пикирования — похоже, ребята были убиты еще когда прицеливались. А одна попыталась сесть на вынужденную, но разбилась. При этом в ней что-то взорвалось — спасать было уже некого.

Неудачный получился вылет. Многие привезли отверстия от пуль в крыльях и фюзеляже. Немцы — вояки серьёзные, а колонна была большая. Мы её ещё и из пулемётов обработали до полного израсходования боезапаса.

А потом я скандалил с местными, потому что никакого снабжения при себе не имел, а тут, оказывается у всех свои трудности и вообще я нарушаю установленные порядки.

Сказал, что утром вылетаю в Воронеж и самовольно разместил парней в помещении то ли клуба, то ли красного уголка — мы повалились кто куда, подстелив под себя противоперегрузочные штаны и подложив под голову шлемы. В этой просторной комнате было нормально натоплено, так что обошлись без одеял.

Единственное радостное обстоятельство — самолёты растащили по капонирам. А в остальном тут бардак.

* * *

Утро принесло нам завтрак, залатанные и заправленные самолёты, три комнаты в казарме, уставленные железными кроватями и приказ на вылет. Оказывается, когда мы уже дрыхли без задних ног, из Севастополя приезжал какой-то начальник и очень грубо обошелся с местными отцами командирами. Фамилию помянули — Жуков. Но, вроде как не Георгий Константинович. Он в своих «Воспоминаниях и размышлениях» про участие в обороне Крыма или Севастополя то ли вовсе не поминал, то ли про других рассказывал. Как-то не отложилось у меня ничего такого в памяти.

Да и сам полагаю — появись он здесь вовремя, навалял бы фрицам по загривку.

Короче — разделил я по-быстрому ребят на эскадрильи по семь-восемь самолётов и «нарезал» им задачи. Как выяснилось, фашиста надо было бомбить сразу в пяти местах. Командирами поставил бывших зэков, а сам занялся хозяйственными вопросами — быт-то тоже надо налаживать, и снабжение, и техобслуживание. Опять же, вместо бомб на этой местности по наземным целям удобнее работать реактивными снарядами — и у кого теперь добиваться их доставки? На двух машинах разбиты рации, передок нужно прикрыть бронелистом — где я всё это возьму? Кругом — ни одного знакомого лица. Кто есть кто? Ничего не знаю.

И машины готовились для диверсии, а не для боевой работы. Если бы нам ночью было нужно летать — ещё куда ни шло. А так — ведь посбивают нас буквально за несколько дней. С другой стороны ситуация уж очень похожа на катастрофическую. Вот чисто умозрительно, если немец те войска, что раньше оккупировали Донбасс, направил сюда… опять не помню, какие части в тот раз куда были нацелены. Ни наши, ни немецкие.

Вытребовал себе связной У-2 со знающим пилотом и отправился в штаб. Какой? Как ни странно, командовали здесь военные моряки, хотя, на мой взгляд, основная тяжесть проблем явственно обозначилась на суше. Уже на входе возникли недоразумения с охраной — меня посчитали подозрительной личностью. Но тут увидел я знакомое лицо. Нет, по имени или фамилии я этого генерала не знаю, но мы с ним когда-то встречались. Он подошёл, видимо привлечённый недостойным, просто вызывающим поведением краснофлотцев, которым не понравились синие галифе старшего комсостава и и награды на сущем пацане.

— Шурик, если не ошибаюсь? Петров. Я видел вас в Одессе у Мичугина. Ступайте в оперативный отдел — пусть они введут вас в курс дела.

Вот так — несколько слов, и всё волшебным образом переменилось. Спустя буквально считанные минуты выяснилось, что я никакой вовсе даже не капитан а уже изо всех сил майор — командир четырёхсотого МАП, входящего в состав Первой воздушной армии, штаб которой находится в трёхстах километрах отсюда — под Одессой. Маразм крепчал. Связи с командармом у меня не было. То есть её не было не совсем — дотуда дотягивали радиостанции военных моряков, которые в настоящее время оказались заняты существенно более срочными сношениями, чем моё общение с прямым начальством.

Этап переподчинения совпал с прорывом немцами обороны Перекопа. Не скажу, что возникла паника, но неразберихи хватало. И в то же самое время все ждали какого-то события, должного что-то изменить к лучшему. Но это считалось секретной информацией. Прямо скажу — мне было не до того. Я «завис» между небом и землёй в штабе Севастопольского оборонительного района, войска которого под давлением неприятеля перемещались где-то в окрестностях Симферополя, Джанкоя и Евпатории.

Опять же — потери управления не было, но ситуация стремительно менялась самым причудливым образом. Одна часть докладывала об оставлении некого пункта под давлением превосходящих сил противника, а другая — о том, что готовится к атаке на этот самый пункт и полагает свои шансы на успех хорошими.

При этом моему неискушённом в стратегии разуму наступили на горло, сказав, что тут вообще-то штаб Приморской армии. А я полагал, что она стоит западнее, за

Бугом. То есть обороняет Одессу.

Поэтому я наплевал на всё и принялся разыскивать хоть кого-то, командующего тутошней авиацией. Меня несколько раз посылали от одного командира к другому — неразбериха, возникшая при реорганизации на ходу — страшная вещь. Но мои мытарства не пропали даром — я снова попался на глаза к генералу Петрову:

— А-а! Шурик! Ты чего тут торчишь? Давай, перегоняй свой полк в Саки.

Разумеется, я поспешил к связному самолёту и уже через несколько минут снова был в Каче. Эскадрильи вернулись с работы без потерь — их неправильно навели. В указанных местах противника не оказалось. И разыскать его в каше из наступающих и отступающих войск, обозов и колонн ни у кого просто не получилось.

Зато видели истребители из Батаевского полка. Те выскочили, словно ниоткуда, начали выстраивать заход на атаку, но потом разглядели звёзды на крыльях и полетели своим путём.

До Сак от Качи лететь всего ничего. Зато одно удовольствие там садиться, потому что взлётно-посадочная полоса — бетонная. И ещё радость встречи с Батаевскими истребительными полками — они тут нынче оба. И Санин и Шурочкин. И вообще нынче здесь столько авиации, что просто глаз не нарадуется. В основном типы, предназначенные для фронтового использования — Су-2 и Ил-2. И те и другие явно нуждаются в защите с воздуха. То есть собран мощный кулак.

Вдобавок ко всему сюда уже прибыли столь необходимые нам подразделения аэродромного обслуживания и техники с оружейниками. Генерал Мичугин тоже здесь — он быстро навёл порядок, сделал мне замечание за то, что не поменял знаки различия, а потом созвал командиров на совещание. Основной посыл — через несколько дней начнутся большие события. А пока противник теснит наши части к югу, но сильно бомбить его не велено. Возможны отдельные вылеты в интересах подразделений, ведущих отступательную операцию. Истребителям же работать по обычному графику.

Да такого слова — «Отступательная операция» — я до этого момента ни разу не слышал. Думаю, генерал оговорился. Или проговорился?

* * *

— Шурочка! Тебе необходимо немедленно подать рапорт о переводе на преподавательскую работу и переехать в Воронеж! — Это командир двести пятьдесят седьмого МАП уговаривает командира двести пятьдесят восьмого МАП вспомнить, что она не только военный лётчик, но ещё и будущая мама. — Вот скажи ей, Шурик.

Капитаны Батаевы дружно оборачиваются ко мне и смотрят умоляюще.

Саню я отлично понимаю, но почему упрямится Шурочка?

— Все мужчины — ужасные эгоисты, — издалека начинает одна из лучших лётчиц, каких я когда-либо знал. — Разве вы ещё, не поняли, что тут затевается?

— Да, объясни нам недалёким, — я нарочно перевожу разговор в менее напряжённое русло. Пусть выговорится. Ну и она действительно имеет недюжинный ум.

Шурочка подводит нас к карте, утыканной флажками — тут каждый день отмечают линию фронта от Белого моря до Черного.

— Почему немцы не приблизились к Москве? — задаёт она вопрос, на который имеет готовый ответ.

— Действительно, почему? — подыгрывает ей Саня.

— Может быть, наши войска оказали им достойное сопротивление? — вторю я.

— Оказали, — соглашается девушка. Ещё на подступах к Харькову — помните как мы летали из Первомайска. Ну не мы, а наши бомбардировщики. Тогда и замедлился темп продвижения немцев — они от Киева даже до Полтавы не смогли дотянуться. И куда в этот момент они повернули? Правильно — на юг. Вытеснили наших из Первомайска, потому что он встал им как кость поперёк горла. Не город, конечно — аэродром.

А потом последовали сразу два удара — на Запорожье и на Перекоп. В Запорожье их интересовала переправа через Днепр по плотине Днепрогэса, но не вышло — её наши взорвали. Но они взяли Херсон и рядом с ним навели понтонную переправу — помнишь же какое там прикрытие!

— Да уж, — согласился Саня. — Мы туда на охоту летали за мессерами. Всегда их встречали.

— И все эти усилия только для того, чтобы захватить Крым.

— На что он им? — полюбопытствовал я. Не потому, что не догадываюсь, а для поддержания беседы. — Тут же и промышленности особо нет.

— Порты, аэродромы, — как от назойливой мухи отмахнулась от меня Шурочка.

— К Бакинской нефти рвутся? — высказал я привычное для себя предположение.

— Нефть им тоже не помешает, но главный вопрос в снабжении армии. По рекам и морю грузы доставлять куда удобней, чем по железным дорогам. Пропускная способность водных путей намного выше. А у нас, если посмотреть по карте, отлично видно — уйма судоходных рек впадает в Чёрное море. Причем и Днепр, и Дон практически сходятся у Крымского полуострова. Если не отобрать его — так мы все их грузовые суда перетопим авиацией.

Поняли, мальчики? — она посмотрела на нас победоносно.

Ну, про себя я знаю, что не стратег, поэтом послушно кивнул. Саня последовал моему примеру — ему главное жену успокоить.

— Поэтому фрицы и попёрли к Перекопу. Да только взять его сходу не смогли, увязли, стали подтягивать силы. Наши со своей стороны укрепляли оборону, бомбили — штурмовали, обстреливали неприятеля из корабельных орудий. Потом была передышка, и вот фашисты снова полезли. И что мы видим? — на этот раз Шурочка открыла совсем другую карту — из числа тех, которыми мы пользуемся в полётах.

— Смотрите — положение на сегодня, — она дала нам полюбоваться, а потом положила второй лист. — И положение на завтра.

Мы с Саней старательно поводили носами по пометкам:

— Плановое отступление?

— Немцам дают войти в степную часть Крыма, а свои войска оттягивают в гористую местность, удобную для обороны.

— Правильно, мальчики. Немец он ведь по науке воюет. Как только встречает сопротивление, начинает искать обход. А в сторону Феодосии дорога относительно свободна — только подтягивай новые и новые части. Получается всё как раз по науке — быстрый ввод свежих сил в образовавшийся прорыв.

— А если наши ударят от Николаева и перережут пути снабжения?

— Немцы не дураки — как раз сейчас второй их удар и направлен на Николаев и Одессу. Думаю, и румыны должны были начать новое наступление с запада, да только пока о нём ничего не слышно. Задерживаются, как всегда.

— Слушай, тогда нам нечем резать эту пуповину, — почесал я в затылке.

— И я не могу сообразить, какими силами командование собирается нанести отсекающий удар — мне ведь о планах руководства не докладывают, — смущённо улыбнулась Шурочка. — Но очень хочу на всё это посмотреть. Не могу я, Саня, отсюда сейчас уезжать, потому что просто умру от любопытства. И, да, сама-то я больше не летаю.

— Так, скажи на милость, почему это ты так уверена, что мы нынче отступаем по чьему-то замыслу, а не оттого, что немцы нас теснят?

— Из-за Ивана Ефимыча. Он в обороне великий дока — ну, поговаривают про него такое.

— Иван Ефимович это Петров? — и, увидев ответный кивок: — А в наступлении он как?

— Этого пока никто не знает. Мы, как следует, ещё не наступали.

* * *

— Заходи, майор, — генерал Мичугин, похоже, рад моему появлению. — Ты вот тут пишешь, что «абзацы» для применения в дневное время совершенно непригодны, — встряхнул он бумагу, лежащую перед ним на столе. — А на что они вообще пригодны?

— Для точечных ударов в ночное или сумеречное время. По крайней мере их пилоты именно на это и натасканы.

— Пишешь, что их даже из пистолета можно сбить. Зачем ты вообще их делал?

— Учебная машина, — ответил я ничуть не смущаясь. — Простая и в изготовлении, и в управлении. По взлётно-посадочным характеристикам и пилотажным качествам приближенная к хорю. В паре специальных операций оказалась очень удобной — их даже специально сделали лишних четыре десятка, чтобы один раз положить бомбы по важной, но уязвимой цели. А на обратном пути нашу группу завернули сюда.

— Что поделаешь, — вздохнул Мичугин. Самолётов нынче не хватает, а всё, что поступает в войска, забирают к Ленинграду и на Московское направление. Хотя, ты знаешь, мы с Захаровым считаем, что те удары для немцев являются вспомогательными. А нам приходится бомбить со всего, что летает. С Р-5, с У-2, с сундуков. А нам Илы нужны в первую очередь. На худой конец — Су-2. И, знаешь, морские лётчики согласны с твоим мнением, что Ар-2 удобней Пешки, но поделать с этим уже ничего невозможно.

— Так морская авиация тоже вошла в состав нашей воздушной армии? — решил я слегка подмазаться, подчеркнув свою принадлежность к авиации Южного фронта.

— Не подхалимничай, тебе это не к лицу, — отреагировал Фёдор Григорьевич. — Думаю, со дня на день придёт приказ о твоём отзыве в Воронеж. Но остальных я не отдам. Ты мне лучше скажи, почему у тебя сержанты эскадрильями командуют? Ведь есть же и лейтенанты, и старшие лейтенанты в строю.

— Эти сержанты прибыли из мест заключения искупать вину перед Родиной.

— Предатели? Изменники? — генерал даже в лице изменился.

— Зато воюют со знанием дела. Опыт Испании и войны в Китае на нарах не вылежишь. Вы уж похлопочите о наградах для них, когда заслужат. Мужиков сейчас полезно реабилитировать, звания им вернуть, поставить на руководящие должности.

— Ну, ты жук! Ладно, будете работать по ночам, — вот так неожиданно под разговорам была подведена черта.

* * *

Низкая облачность. То и дело моросят противные холодные дожди. Летают только тихоходные У-2. На нескольих машинах смонтировали радиополукомпасы, что позволяет экипажам хоть как-то ориентироваться, беря засечки на специально расставленные радиомаяки. Снизившись в нужном районе переходят на местные приметы — чуть ли не дорожные указатели приходится читать. Рассказывали и о случаях, когда садились и спрашивали дорогу. Иногда командиры наземных войск беззастенчиво пользовались случаем и направляли заблудившиеся бомбардировщики на нужные им цели.

Абзацы сидят на земле — не с их посадочными характеристиками подобные маневры. Опять же, если возьмёшь второго члена экипажа для ориентирования в облачной мгле и работы с аппаратурой, негде разместить бомбы. Все или скучают или безобразия нарушают.

Немцы тоже не летают. Зато их наземные войска продолжают теснить наши части — степная зона Крыма практически вся в их руках. Тяжелые бои идут на подступах к Сакам и Евпатории. В Симферополе наши дерутся за каждый дом. Ужас охватывает сердце при каждом взгляде на карту, испещрённую соответствующими пометками. И тут вдруг ни с того, ни с сего в Херсоне и Каховке с кораблей речных флотилий высаживаются десанты — оказывается эти силы давно накапливались для прорыва вверх по Дунаю, но их поспешно перебросили на Днепр, чтобы затянуть горловину мешка, в который крупные силы противника долго и упорно рвались.

Сам-то я ничего этого не видел — сидел на земле вместе со всей нашей авиацией. Мы к земле прикованы туманом, если кто не понял. Но речные мониторы — очень серьёзные корабли. Их артиллерия — это морские калибры, опасные для возведённых немцами укреплений. До некоторых целей «дотянулись» и орудия эсминцев, но идти вверх по реке морские корабли не отважились. Ещё рассказывали о торпедах, бегущих по поверхности воды, выскакивающих на берег и по инерции доскальзывающих до ДОТов или ДЗОТов береговых укреплений — фашисты не пожалели трудов для создания обороны коридора, через который шло снабжение Крымской группировки.

Мы пользовались каждым случаем, предоставляемым нам погодой — вылетали бомбить неприятеля. Нам сначала поручали цели на железной дороге. Входные стрелки и водокачки. Потом — автоколонны. Степной Крым не изобилует укрытиями от взгляда сверху. В зоне же, где разворачивались основные события, работали, преимущественно Илы.

Немцы подтягивали к Каховке и Херсону всё новые и новые силы, почти прекратив активность на остальных участках. Да и генерал Мороз крепко затруднил им жизнь в центральных областях страны. Это тут, на юге холода не сковывали ружейную и моторную смазку.

Подтянувшиеся из Сибири дивизии те, что, насколько я помню, защищали Москву и потом гнали оккупантов от её стен, на этот раз сняли блокаду с Ленинграда. Нет, освободить Псков им не удалось, но слова «овладели Новгородом» были произнесены Левитаном настолько торжественно… то есть железнодорожное сообщение с городом на Неве восстановили, за что Георгий Константинович Жуков совершенно заслуженно был удостоен звания Героя Советского Союза. Ему это не впервой.

* * *

Сражение которое уже назвали Каховско-Херсонским, приняло затяжной характер. Стороны атаковали и контратаковали. В моменты, когда погода позволяла, небо было черно от самолётов. Но переправы через Днепр немцам так и не удалось восстановить. Оставшаяся без подвоза боеприпасов Крымская группировка села на голодный снарядный паёк — наши это сразу заметили по ослаблению действия зениток. Мессеры здесь тоже появлялись нечасто — им хватало работы и над местами основных событий. Мы же перебоев с горючим и бомбами не испытывали. А в степях трудно спрятаться от взгляда сверху.

Огорчали потери от ружейного огня — наш полк выбили меньше, чем за месяц. Четверть личного состава и две трети машин больше никогда не поднимутся в воздух. Эта печальная история завершилась расформированием. Лётчиков и техников «разобрали» соседи, а самолёты пустили на запчасти — сняли с них всё, что представляло ценность, а остальное бросили. Собственно, остатки фюзеляжей и крыльев недолго пролежали на краю лётного поля. Что-то пошло в печи, что-то уволокли на ложные аэродромы и подставили под воздействие вражеских бомбардировщиков.

Глава 27

Угар

К нам в Воронеж приехали высокопоставленные лица. Нарком авиапромышленности, его заместитель по новым разработкам и представитель от военных, отвечающий за принятие на вооружение новых самолётов. Имена называть не стану. Не понравились мне разговоры с ними. Да я вообще смотрел на этих людей как на врагов народа, отчего всю дорогу молчал. Груз беседы лёг на плечи Александра Сергеевича Москалёва, да ещё директор завода не забывал вовремя напоминать об объективных трудностях.

— Есть мнение, что нашим военно-воздушным силам в настоящий момент остро необходим москитный штурмовик. Не позднее мая месяца образец должен пройти испытания. Одновременно вам поручается наладить серийный выпуск новых машин.

Собственно, вот и вся беседа, если «отжать» лозунги, увещевания и сетования на трудности военного времени. А у меня сформировалось ощущение великой подставы, потому что москит, по определению, сверхлёгкий самолёт. Штурмовику же нужна броня, которая немало весит, и ещё серьёзное вооружение и солидное количество боеприпасов — вещи, не отличающиеся эфемерной лёгкостью. Полный аллес, а не задание.

Впрочем, понимая, что это и без меня все прекрасно осознают, я молчал, а усилия директора завода и Москалёва воззвать к здравому смыслу «гостей» ни к чему не привели.

Да, в конце-то концов, старый добрый И-16 по сути своей — тот же москит! По весу, по крайней мере. Зато за счёт большей площади крыльев и мощности мотора он имеет заметно лучшие перспективы и на бронирование и на довооружение. Хотя, чайка даже перспективней в этом плане — у неё площадь крыла ещё больше.

Но их никто и не подумал переделывать — просто подвесили бомбы и ракеты, да так и используют, потому что концепцию, первоначально заложенную в конструкцию, на скаку не изменишь. А из специально сконструированных самолётов уже имеется Ил-2 — отличная машина, созданная именно для такой работы.

В общем, как только гости с нами распрощались, я предложил наплевать на всякие глупости и заняться настоящим делом — пока я болтался в Крыму, прототип цельнометаллического москитного истребителя построили. Кто его облётывал? Догадайтесь с трёх раз. Недостатки, неизбежные при этом, мы быстро выявили и устранили. Если кто забыл — среднеплан с «обратной чайкой», соосными винтами сзади и кабиной в носу. По маневренности, скорости и скороподъёмности он не уступал кирдыку, только торможение винтами выходило намного слабее — не было возможности поворачивать лопасти на реверс. Но, в конце-концов, это же не пикировщик. Хотя подвешенными под крыльями бомбами из него получалось попадать не хуже, чем с «абзаца».

Одну новую особенность мы всё-таки ввели — стволы пулемётов установили не вдоль продольной оси, а чуть-чуть повернули их вниз. Буквально на несколько градусов. Нет, не для удобства стрельбы по наземным целям, а из соображения повышения эффективности лобовых атак. Знаете, как страшно целиться в того, кто через считанные секунды запросто может с тобой столкнуться? Да просто кровь в жилах леденеет.

Отворачивать же необходимо в последнее мгновение, причём, удобней всего вверх. Обоим. То есть шансы столкнуться тоже огромные. Другое дело, когда ты идёшь противнику под брюхо, но держишь его на мушке. Скажете, что для этого стволы нужно поворачивать не вниз, а вверх? А мне кажется, что выгодней сближаться, перевернув машину — то есть, сразу имея траекторию, направленную в сторону, противоположную той, куда уйдет противник, а при немедленном уклонении — испытывая положительную перегрузку, более комфортно переносимую пилотом, чем отрицательную, когда опора уходит из-под тела.

Разумеется, при прицеливании, чтобы удерживать противника «на мушке», необходимо сразу постепенно поворачивать аппарат вниз, причем, чем ближе к «мишени», тем значительнее, заранее избегая столкновения с нею. В других же ситуациях факт отклонения стволов просто нужно учитывать — это всего лишь дело привычки… или навыка. Знаете, так оно и вышло — несколько стрельб по разным целям, и я вполне освоился. Приспособился даже к смещению вектора движения машины от отдачи, впрочем, к её закручиванию это не приводило — ось была предусмотрительно направлена через центр тяжести.

Несколько тренировочных лобовых атак показали, что использование этого конструктивного изменения и придуманного приёма вместе дают хороший результат. Наш арсенал «трюков» и «финтов» пополнился еще несколькими, потому что и обработка наземных целей теперь давала некоторые новые возможности. Эти «фокусы» на теоретических занятиях с «курсистами» подробно разбирали Шурочка с Мусенькой — они заметно округлились и давненько уже не летали.

* * *

Полковник Петров часто отлучался в Москву — летал всегда сам на одном из училищных «абзацев». Столь неладные в боевой обстановке, эти машины продолжали отлично служить нам в качестве учебных — их поведение во многом перекликалось с особенностями хорей и новой цельнометаллической машины, которую её авторы дружно нарекли коротким и понятным словом «каюк». Бомбометание и стрельба, как из пулемёта, так и ЭрЭсами, из этих аппаратов тоже происходила сходно. Зато спарки кушали меньше горючего, чем боевые машины, что очень сильно говорило в их пользу и определило наш выбор в ориентации на этот тип самолётов.

Их продолжали делать по мере надобности — собирали штучку-другую время от времени в уголке цеха. Иногда, и не для нужд курсов — возможно кто-то где-то готовил диверсии, потому что часто в заказной спецификации указывалось на необходимость установки глушителя. Мне ничего по этому поводу не объясняли — я их просто принимал, после проверок.

Так вот, когда приезжал Петров, мы обычно собирались в кабинете другого полковника, любезнейшего Ивана Павловича, руководящего созданием новых подразделений, а то и частей, из выпускников курсов. (Основную долю матчасти для этих формирований — боевые и транспортные самолёты — брали на заводе, а остальное имущество подвозили из разных мест) Одним разумом всего не охватишь — я давно это знаю — поэтому не стараюсь вникать в не касающиеся меня детали.

Четвёртым в нашей компании был майор Бойко, занимавшийся своими непонятными особыми вопросами. Я уже давно сообразил, что в этих разговорах мужики каким-то образом «достают» из меня нужную им информацию, только ума не приложу, как они это делают? Ведь ни разу не провели ничего, похожего на ритуал допроса. Я благодарен им за столь бережное отношение и, отвечая взаимностью, не допытываюсь у них ни о чём таком, чего бы они не сообщили о себе по собственной воле.

* * *

— Ждёшь новых откровений? — полковник Петров сразу решил отбросить в сторону ненужные в нашей компании ритуалы. — Приняли твою подачу про румынскую конину под Сталинградом. Даже те части что готовили для прорыва вдоль Дуная отдали моему однофамильцу. Только всё равно не смогли нанести немцам решающего поражения — вывели они свои войска из Крымского котла.

— А соотношение потерь? — забеспокоился я.

— У них несколько выше. С полуострова где-то треть личного состав сумела уйти и даже часть техники вывезли. Но между низовьями Днепра и Южного Буга до сих пор ситуация неустойчивая, — полковник развернул карту и показал: — Встречные удары от Николаева и Запорожья просятся сами собой, но ни там ни там нам не удалось удержать плацдармы и навести переправ. Даже Кривой Рог не освободили.

— А что, Запорожье отбили? — как-то я этот момент выпустил из внимания. Или о нём не сообщали по радио?

— Нет. Не получилось. Вернее, сам-то город наш, но на правом берегу Днепра немцы.

— Ну и ладно, не всё сразу, — примирительно развёл я руками. С Ленинграда блокаду сняли, Харьков удержали. Киев-то хоть успели эвакуировать?

— Не всё, что хотели, вывезли — махнул рукой полковник. — Ты мне вот, что скажи: нападут японцы, или не нападут?

— На моей памяти — не напали, — ответил я и добавил, — но тогда вдоль границы стояло много наших частей, и вероятный противник их непрерывно щупал разными провокациями. Так что особо-то много войск оттуда не поснимаешь.

— А ты — стратега, — хохотнул Сан Саныч, нарезая аккуратными ломтиками брусочек сала. Говорит, что Миргородское — самое вкусное. А я и не знаю — верить ему или нет. Про сало сомнений нет — оно действительно великолепно. Но ведь сам-то город нынче в прифронтовой полосе. Интересно, что наш умница-майор там делал?

— Сейчас придёт тепло, дороги просохнут и снова начнутся прорывы, клинья, охваты. Только я уже совсем не знаю где и как, потому что мало того, что не помню как оно в тот раз было, так ещё и всё поменялось. В Донбасс-то фрица не пустили. Ростову пока угрозы нет. Но, думаю, фашисты как раз этим и начнут заниматься.

— Ну, не знаю, — полковник Петров разлил ещё понемногу. — Одесса ужасно мешает этим планам. В Черноморских портах у немцев скопилась уйма военных грузов — десятки тысяч тонн. А отправить их по назначению никак не выходит — устья рек так и остались под нашим контролем. Хотя, выход из Дуная потерян — сдали мы Измаил. И Килию сдали, и Тарутино. Кольцо вокруг Одессы и Николаева сжалось. Если бы наши сухопутные войска не поддерживали с моря артиллерийские кораблеи — совсем дело было бы худо.

Думаю, если столько сил брошено на захват побережья, то откуда их взять ещё и на Донбасс? Тем более, левобережье Днепра мы удержали от Черкасс и до самой Каховки. То есть без форсирования водной преграды никак не обойтись. Однако командование сильнее обеспокоено предстоящими событиями в центре и на Ленинградском направлении.

Я подумал немного и спросил:

— А завод, который выпускал Су-2, он как, работает? Не потерян?

— Поступают они в авиачасти, так что, похоже, не потеряли.

* * *

В отношении меня впервые было предпринято крайне недружественное действие — меня не отпустили в командировку. Головную группу из четырёх «каюков» увел на войсковые испытания сам полковник Петров. Подготовили её по высшему разряду — группу технического обеспечения и аэродромного обслуживания сформировали и на трёх «сундуках» отправили куда-то в места, где всё ещё лежит снег. Потому что самолёты поставили на лыжи.

В отличии от основной массы нынешних летательных аппаратов, именно у этой модели — «каюка» — зимний вариант шасси не портит аэродинамику, что, в сочетании с очень подвижной базой обеспечения превращает звено в весьма маневренное подразделение — на любом мало-мальски свободном от леса месте садись, и начинай действовать. А, чуть какая опасность, улетай.

Мне подумалось, будто хотят попытаться нечто подобное попробовать где-то в тылу врага, «притулившись» к партизанскому отряду. Но, повторюсь, сообщали мне далеко не всё.

Почему самолётов было так мало? Потому что с крылатым металлов в стране очень напряжённо — его направляют на изготовление столь нужных бомбардировщиков. Мы, собственно, от производства Ил-4 и Ил-2 и отщипнули немного, почти, считай, из обрезков вылепили четыре крошечных москита.

Я надоумил директора завода отдать на изготовление «каюков» запасы, приготовленные для Ер-2, потому что, насколько помню, эти машины сколь-нибудь значительной роли в этой войне не сыграли. Так и не стоит их всё время переделывать, затрачивая силы и время… и материалы. Ну да это не нашего уровня вопрос, его в Москве решают.

Меня же оставили на месте потому, что сочли необходимым ускорить работы по созданию москитного штурмовика. Даже пионеров моих отозвали с фронта — думаю, Москалёв их затребовал. В опытном производстве этим ребятам нынче не много равных найдётся.

Проводив испытательную группу, я отправился в КБ. Чего только тут не напридумывали? Все ведь прекрасно понимают, что штурмовик должен быть хорошо бронирован — пример Ил-2 у всех перед глазами. На их производстве сейчас и сконцентрированы основные усилия заводчан.

В москитном же исполнении привлекательным представляется минимизировать защищённый объём, чтобы уменьшить закрывающую его поверхность и, таким образом, снизить массу. Отсюда — первейшая мысль — поставить двигатели рядом друг с другом. Но это мгновенно нарушает режимы охлаждения моторов. И ещё важный момент — вынужденные посадки для штурмовиков — обычное дело. Тут никак невозможно пренебрегать опасностью раздавливания пилота сорвавшимся со своего места мотором. А, поставишь двигатель спереди — ухудшается обзор как раз туда, куда нужно наводить оружие.

Это, если принимать во внимание варианты привычной для нашей «школы» концепции.

Однако, рассматриваются и непривычные — вот бронированный У-2 с двумя двигателями на крыльях и целой батареей из пар ШКАСов, УБК и ВЯ. Последняя — двадцатитрёхмиллиметровая пушка с настолько мощной отдачей, что ставят их преимущественно на штурмовики, обладающие немалой массой и хорошим запасом прочности.

Общее впечатление от увиденного — никто не знает, куда грести. Прорисовывают всё, что могут придумать. Прикидывают вес к скорости, толщину брони к массе секундного залпа, а длину пробега к скороподъёмности. Часть машин неспособна взлететь даже на бумаге. Я тоже не могу ничего присоветовать — задача выглядит заранее нерешаемой. Тоска и чувство безысходности рука об руку расхаживают во всю ширину моей души.

* * *

Как живём мы с Мусенькой? По-человечески — по ночам. А когда ещё, если весь день заняты на курсах. Даже питаемся вместе с личным составом. Мой лётный паёк жена съедает на пару с Шурочкой, а Сан Саныч частенько угощает беременных капитанов отличным салом.

Ссоримся ли мы? А зачем? Я за полвека совместной жизни изучил её характер — знаю, по каким вопросам какое мнение она имеет, и беззастенчиво этим пользуюсь, то есть никогда не спорю и вообще потакаю ей всячески. От этого настроение у моей судьбы не портится и характер делается сговорчивым. Чего и всем желаю.

Разумеется, общаясь мы задеваем многие вопросы авиастроения. В том числе, рассуждаем и о набившем в моих мозгах оскомину москитном штурмовике. Вообще-то она не очень склонна к глубоким сопереживаниям, как говорится: «он пришёл — она сказала», но ко мне отношение у неё более тёплое.

— Ты вот, Шурик, когда «кирдыка» делал, о чём думал?

— Об основной задаче — донести оружие в точку выстрела и поразить цель.

— Так почему у тебя сейчас голова ненормально работает? Задача — та же. Изменились свойства цели.

— Так к этому ещё и требования технического задания добавились — раньше то я ничем, кроме собственного представления, не руководствовался.

— Наплюй. Ты же это умеешь, — Мусенька сладко потянулась и ткнулась носом мне в плечо. — Делай, что должен — потом ответишь.

Вот за что я люблю эту женщину — умеет она мне мозги прочистить. Впрочем, нашим «курсистам» — тоже.

Этой ночью родила Шурочка. Всё прошло нормально, но несколько дней кому-то придётся подменять её на занятиях. И нужно будет няньку малышке подыскать, хоть за деньги нанять, хоть мобилизовать через военкомат, потому что лично я считаю её работу сейчас очень важной. Не именно няньки, а конкретно Шурочки — самолёт в неумелых руках — подарок врагу. И нельзя занимать промышленность выпуском подарков для противника. А из выпущенных подругой сотен «птенцов» всего четверо погибли. Зато насбивали… Уж по одному-то вообще каждый. А есть и такие, чей личный счёт приближается к десятку.

* * *

Итак, требуется самолёт поля боя. В идеале — вертолёт. Но с его созданием мне не совладать — ну не знаток я в этой области. Так что мечты о машине вертикального взлёта сразу можно отмести. Зато, напрашивается вывод, что скорость его следует не увеличивать, а уменьшать. Зачем уменьшать? Затем, чтобы он мог хорошо целиться при работе по наземным целям, а не просвистывал над ними, как метеор.

Из самых ярких аналогов этой эпохи, следует упомянуть У-2, который мог лететь даже на шестидесяти пяти километрах в час — садиться, по крайней мере. Наш «сундук» имеет ещё лучший показатель — пятьдесят километров в час. Соответственно и разбег с пробегом у него меньше.

А можно ли добиться большего? Можно, увеличив площадь крыльев и, соответственно, подъёмную силу. Вот о чём, оказывается, думал Симка, прилаживая к У-2 пару двухсотпятидесятисильных моторов. То есть, он, наверное, не прямо так думал, а интуитивно догадывался — точился где-то под его причёской червячок озарения.

Этого «червячка» я и представил на следующий день в КБ. Так и сказал, что самолёт должен подлететь к месту событий со скоростью автомобиля, едущего по гладкой дороге. Подлететь на малой высоте на расстояние около километра, приподняться на удобную высоту и как-ак врезать из всех стволов. Потом стремительно развернуться, снизиться до бреющего и побежать за новой порцией гостинцев.

А тут Климка — один из бывших пионеров, а теперь очень серьёзный товарищ лейтенант и к тому же орденоносец, вспомнил, как у них соседи-пехотинцы за половину коровьей туши одолжили на денёк один из «сундуков» с лётчиком. Они ему в переднюю стенку вмонтировали пулемёт «Максим» и на этом угробище прошли над берегом речки, выбивая пулемётные гнёзда. А потом быстренько всем батальоном перебежали через водное препятствие по льду и заняли высотку, которую было велено отбить.

Техники потом ругались, заделывая пробоины в фюзеляже и крыльях, и в другой раз командир полка поднял цену аренды. А третьего случая просто не было — на аэродромах подскока у самой линии фронта самолётам не положено сидеть подолгу. Отвели их поглубже в тыл, туда, где собственно пехотных частей встречается мало.

Родиона Клюкина — того самого выпускника наших курсов, который по негодности для работы истребителем был переведён в малую транспортную, и который водил в бой тот памятный сундук, отыскали достаточно быстро — он часто прилетает за запчастями, вот и в этот раз случился вместе со своей примечательной машиной. Осмотрели амбразуру под «Максим», следы блиндирования — ясно видны отверстия крепления установленной и снятой потом стенки (пару гвоздей так и не вытащили), расспросили о поведении машины на малых скоростях в условиях полёта у самой поверхности — творческий народ уже начал вовсю «генерить».

— Нужно угол атаки крыла увеличить.

— Навсегда нельзя — а то на перелётах прорву горючего сожжёшь.

— Большие закрылки сделать.

— И предкрылки…

— Потребуется столько механизации, что только держись? К тому же, как ты планируешь это всё из себя подвижное крыло бронировать?

— Бронировать крыло? Не сходите с ума… разве что, переднюю кромку у самого фюзеляжа, там где баки.

— А если всю плоскость поворачивать на несколько градусов?

Вот теперь мозговой штурм обрёл целенаправленный характер. А я присел к столу формулировать требования к вооружению. Прежде всего, написал категорическое запрещение подвешивать к этой машине бомбы (а то они его взрывной волной сами и собьют при такой высоте и скорости) и стал прикидывать, как чисто организационно справиться с боевой задачей силами одного человека. Пилота. Потому что наводить оружие на цель придётся поворотом корпуса всего аппарата — иначе мы породим монстра.

Глава 28

Капут

Штурмовик у нас вытанцевался довольно быстро. Оно очень напоминал «сундук» — те же продольные желоба на крыльях, но в пропеллерах прибавилось лопастей — мы довели их число до шести. Собственно — та же простая деревянная конструкция, что и на «абзаце» — просто заимствовали её не долго думая. Двигатели, их стало два, разместили в положении лёжа в толстопрофильном крыле у самого фюзеляжа. Сами несущие плоскости значительно расширили, увеличив площадь. Наклон их на десяток градусов вверх обеспечили винтовыми «домкратами», опускающими заднюю часть центроплана. Носовую оконечность фюзеляжа выполнили из шестимиллиметрового броневого листа — для этого нашлось все, необходимое на заводе, производящем штурмовики.

Вопреки моему мнению конструкторы втиснули сверху сразу за крылом заднего стрелка с пулемётом «Максим». В носу же расположилась целая батарея из двух ШКАСов, двух УБК и двух ВЯ. Кроме того из Одессы привезли семидесятишестимиллиметровые безоткатки, разработанные для десантных штурмовых групп. Эти штуковины пришлось вешать под крылом прямо под двигателями у самого фюзеляжа — не лезли они внутрь. Их барабаны, собранные из отрезков труб, были рассчитаны не на восемь выстрелов, как в моей тридцатисемимиллиметровке, а всего на шесть — иначе получались чересчур тяжелые.

Учить эту птичку летать пришлось почти три недели — уж очень много непривычных фокусов она вытворяла. Особенно, при наклоне плоскостей. Ведь с их поворотом менялся и вектор тяги винтов относительно оси фюзеляжа, и рули высоты покидали зону интенсивного обдува. Кроме того, оказывался возможным полёт в положении «носом вниз». И всё это на скоростях от сорока до восьмидесяти километров в час.

На малых высотах при широком крыле активно работал эффект экрана. Ещё, поворачивая, приходилось заботиться о том, чтобы не чиркнуть крылом по шарику — самолёт предполагалось использовать буквально в приземном слое, почти касаясь колёсами тверди земной. Даже работая в авральном темпе, мы с трудом довели машину до состояния предсказуемости только к середине мая. Для изготовления даже второго экземпляра времени больше не оставалось — я погнал аппарат на войсковые испытания в район Запорожья — там снова обострилась ситуация.

* * *

Связной самолёт довел нас до штаба пехотного полка, где мы и сели — нам хватило самого края непаханного с прошлого года поля. Мы — это я на безымянном пока прототипе штурмовика и два «сундука» гружёных, преимущественно, боеприпасами.

Командир полка удостоил нашу чудо-машину беглого поверхностного взгляда и даже не поморщился — ему было не до эмоций. От него веяло многодневным недосыпом и отчаянием обречённости.

— Вот тут, у Бабурки, — ткнул он пальцем в карту, — немец пошел в атаку на батальон Плахотного. Сможешь его поддержать?

— Не знаю, ответил я честно. — Ещё не пробовал. А чем атакует?

— Танками.

— Какие типы?

— Тройки.

— Семёныч! — крикнул я оружейнику. — Закати-ка по-быстрому фугасные снаряды. Нет у меня бронебойных, — повернулся я к майору. — Динамика у пушек слабая. Попробую их взрывчаткой пронять.

— Ты уж попробуй, соколик, — скривился командир и, повернувшись ко мне спиной, отправился в сторону ближайшей щели.

Деваться некуда. Взлетел и повернул в сторону Бабурки.

* * *

Низко иду, метрах на пятнадцати. Слева вижу старинное обжитое село, утопающее в садах. Чуть дальше, тоже слева, прямо среди поля рвутся мины небольшого калибра. Видимо, это позиции нашего батальона, но разглядеть окопов пока не могу. Дальше чернеет несколько угловатых силуэтов — танки. Увеличиваю угол атаки крыльев, но выравниваю полёт подъёмом хвоста — иду с опущенным носом. Хорошенько прицеливаюсь и кладу два снаряда в правый танк. Доворачиваю левее и бью соседний.

Всё, пролетел. Ложусь в разворот, слегка приподняв машину. Вижу, что первый из обстрелянных стоит, чуть повернувшись, а второй едет, как и ехал. Но на этот раз я целю в другого, мною еще не целованного. Выпускаю по нему сразу четыре залпа из обоих стволов. Зря я так расщедрился — явно много. Башня у танка подпрыгивает, сорванная, похоже, внутренним взрывом, зато у меня больше нет снарядов серьёзного калибра.

Слышу, как тюкают пули по броне, как за спиной деловито работает «Максим» заднего стрелка. Держу «дорожку», чтобы не сбивать ему прицел, и выхожу на позиции батальона — редкую цепочку одиночных стрелковых ячеек. Закладываю плавный вираж влево.

— Заметил, откуда работают миномётчики, — докладывает задний стрелок. — Ложись на курс двести семьдесят пять — там низинка.

Ложусь, краем глаза успев увидеть стоящую на прямой наводке нашу батарею. Два орудия разбиты, у третьего возятся люди, подкладывая что-то под ось разбитого колеса, а четвёртое ведёт огонь.

Я тоже даю очередь из двадцатитрёхмиллиметровок по одному из танков. Не потому, что надеюсь нанести ему вред, а исключительно для поднятия духа наших бойцов — разрывы на чужой броне — картина, милая сердцу любого воина.

А вот и низинка. Точно — миномёты. Прохожу поляну из ШКАСов, вертя носом то туда, то сюда. Сзади снова оживает «Максим» заднего стрелка. Не ненадолго — мы опять в развороте. На этот раз я «утюжу» матчасть из УБК и ВЯ — крупняка и пушки. Есть шанс повредить трубы. А может и боеприпас сдетонирует — по ящикам с минами тоже стреляю.

Были и взрывы, и падения миномётных труб, и лежащие на земле фигурки дёргались. Только вот звуки от ударов пуль о мою броню тоже слышались не один раз. И задний стрелок почему-то не стреляет.

— Никита! Ты жив?

Молчание.

Ну гады! Такого парня убили!

Я начинаю работу на полное уничтожение, поочерёдно заходя на вполне различимых сверху миномётчиков, отстреливая их прицельным очередями. Заход за заходом…

— Шурик! Я пушки перезарядил, — ожили вдруг наушники голосом моего заднего стрелка. Вот молодец! Это он, выходит, скрючившись в три погибели, добрался до лючков и ухитрился сменить барабаны с выстрелами.

— Понял. Работаем танки.

— Левее держи — иначе мне по пехоте неловко стрелять. Довернёшь, когда зайдешь в хвост коробочкам, — распоряжается стрелок.

Выходим к атакующим. А они уже отступают. Танки пятятся, но не все — три горят. Никита из своего Максимки работает короткими очередями — похоже, он предпочитает индивидуальный подход. А я даю три залпа в корму одной из бронированных машин. Потом ложусь в разворот и имею возможность лицезреть горящего «крестника».

Новый заход — тот же результат. Я снова пустой по семидесятишестимиллиметровым выстрелам. Но продолжаю виться над полем боя, расстреливая пехотинцев в серой форме из ШКАСов. Никита тоже не молчит, хотя плоды его трудов мне не видны — некогда оглядываться.

Бэмц! Артиллеристы вкатили снаряд в одну из целых пока троек. Похоже, удачное попадание — остановился, задымил.

Итак — атака сорвана. А мне пора пополнить боезапас. Возвращаю крылья в нормальное состояние и немного поднимаюсь — лететь низко очень утомительно из-за постоянного опасения на что-нибудь налететь.

Огибаю стороной село и вижу, как ложком двигается цепочка в мундирах мышиного цвета. В последние годы, сохранённые в моей памяти о будущем, этот цвет частенько называли «фельдграу», но я к этому слову так и не привык. Для меня это — олицетворение паразитизма. Так уж вышло. Даже не раздумывая строю маневр захода вдоль цепочки, опускаю нос и прочёсываю дно ложбинки из всех шести стволов.

Всё истратился — до железки. Последними замолчали ШКАСы — у них боезапас больше. «Максим» позади тоже смолк, проглотив последний патрон. Ещё несколько минут полёта, и посадка рядом со штабом полка.

— Ай, молодец! — выпрыгнувший из щели командир хлопком по плечу едва не сбивает меня ног. — Твоего первого подранка пушкари разделали. А уж как ты миномётчиков утихомирил, так и стрелки смогли головы поднять. Слушай! Я жду свежий полк на смену — послезавтра обещали прислать. Посиди пока тут с нами…

— Отчего же не посидеть, — отвечаю. Только самолёты нужно как-то укрыть. В землю закопать и сетки маскировочные сверху натянуть.

— Да мои сапёры всё сделают в лучшем виде. А ещё что вам требуется?

— Хорошая кормёжка. Работа нервная, после неё только за едой и успокаиваешься.

— Это будет. И нальём под закусь как следует — не сомневайся.

— А вот этого не надо — с похмелья летать никак нельзя, да и остальным не стоит пьянствовать — один небрежно вставленный в ленту патрон — и самолёт безоружен.

— Всё, как скажешь, товарищ майор, — улыбнулся комполка.

— Ну и смене своей нас сдадите под роспись с соблюдением всех формальностей, как приданное подразделение. Нам машину нужно адаптировать к боевым условиям.

* * *

Второй вылет был на поддержку батальона Гунько. В этот раз мы подготовились заметно лучше, к месту событий подошли балкой, а потом поднялись над её кромкой и, как гром среди ясного неба, накрыли колонну ещё до её развёртывания в боевые порядки. Плотная массовая цель в пределах ограниченного пространства — очень лакомый кусочек для батареи скорострелок. Стволы у меня перегрелись, и вскоре пулемёты и пушки заклинило — только «Максим» из задней кабины продолжал, как ни в чём не бывало, строчить. А я израсходовал фугасные снаряды по батарее семи с половиной сантиметровок, занимающей позиции правее.

Надо признаться, разведчики очень правильно меня сориентировали и напустили на цель в исключительно удачный момент.

Утро следующего дня началось весьма примечательно:

— Смотри, Шурик! Вот фотографии, сделанные на нашем участке авиаразведчиком. Как ты думаешь, что это?

— А когда оно появилось? — не удержался я от любопытства. Дело в том, что вчера на этом месте ничего подобного не было — я сам над ним пролетал и видел собственными глазами. А теперь — нечто непонятное, затянутое маскировочными сетками, расположилось на краю садочка.

— Сегодня ночью и появилось. По моему мнению ничему, кроме зенитных автоматических пушек, тут располагаться никакого смысла нет. Немец — вояка справный. Наверняка хочет твой капут приземлить. И для этого будет имитировать атаку вот сюда — на батальон Плахотного. Выманивать тебя станут, голубь ты наш сизокрылый. А ты не лети.

Осмотрев самолёт, я призадумался. Призадумался о том, что напрасно мы отказались ставить на «капут» глушители. С ними я бы мог в рассветный час бесшумно подобраться к этой столь неудобной для меня батарее. Но вопрос решили и без этого — дивизионная артиллерия отработала. Высоко вверху крутился корректировщик Су-2 под охраной Яков. Залпы следовали сначала с периодом примерно полчаса — что-то у наших пушкарей не ладилось с поправками. Но потом пристрелялись, и несколько минут непрерывной молотьбы сделали своё дело.

Только потом послали меня на «доработку» — слова «зачистка» в обиходе пока нет. Однако, тратить боеприпасы на и без того разбитые орудия надобности не было. И вообще никаких подходящих целей поблизости не наблюдалось — все куда-то попрятались. Так и вернулся я несолоно-хлебавши.

Смена полка произошла ночью, когда мы спали. Дневальный об этом уже утром доложил и передал приглашение посетить штаб, как только изыщу для этого время. Приколисты, всё-таки, эти военные.

— Привет Шурик! — поднялся мне навстречу незнакомый майор. — Я Самохвалов — начальник штаба. А тебя помню ещё по трудам твоим на Одессчине. Ты тогда на истребителе летал. Слушай, а почему на твоём самолёте звёздочек по числу сбитых не нарисовано?

— Так, товарищ майор! Зачем же камуфляж нарушать? Мы так старались, полоски наводили, разводы разводили…

— Даже и не спорь. Есть у нас в полку хороший художник. Он обязательно сообразит, как и маскировку соблюсти и личный состав воодушевить — у меня почти все необстрелянные. Им увидеть, что на поддержку прислан настоящий герой — великое дело.

— Так я даже не могу правильного числа назвать. И сам не смотрел за поведением обстрелянных самолётов, и подтверждения их падения ни у кого не запрашивал.

— Да тьфу же на тебя, — огорчился начштаба. — Ладно, живи пока так. Но я этого дела безнаказанным не оставлю. А теперь ходи сюда — нам приказано захватить Разумовку. А немцы успели окопаться по рубежу вот этой балки. Артиллерии с нашего берега дотягиваться туда неудобно — им это обратные склоны, сам знаешь, какое выходит рассеяние. Вот здесь, мы из миномётов поддержим атаку, а вот на этом участке фашисты успели оборудовать ДЗОТы.

— Как же я их обнаружу? Если они будут стрелять — тогда увижу. А если притаятся?

— Ракетами наведём. Тут таких точек три штуки.

— Тогда и показывайте по очереди. У меня будет всего по четыре фугасных на каждую амбразуру. Зато стрелять могу с малого расстояния.

* * *

День за днём мы решали локальные задачи в интересах одной-единственной стрелковой дивизии — монополия полка на использование «карманного» штурмовика не продлилась и двух дней. Учились мы, училось командование, нарабатывались приёмы и придумывались разные «фокусы». Своя домашняя крылатая батарея, пусть и с ограниченным боезапасом, пришлась ко двору. Она здорово помогла удержать плацдарм на правом берегу Днепра, попросту, «погасив» пару очень вредных дальнобойных батарей. Вражеским истребителям в этом районе свободно летать не позволяли и бомбардировщиков сюда тоже не подпускали — между берегами сновали довольно быстрые скромных размеров кораблики, которые я бы назвал баржами. Тем не менее, перемещения больших сил с нашей стороны не происходило.

Потом срок командировки истёк. Но домой отпустили только меня. И штурмовик, единодушно названный проникновенным немецким словом «капут», и Никиту в качестве его пилота, и технический состав — командир дивизии умудрился «переписать» на себя. Он бы и меня «переписал», но где-то наверху с ним не согласились. А ещё нас заставили вместо снарядов (а они довольно быстро закончились) заряжать в барабаны восмидесятидвухмиллиметровые мины — у нас же как раз этого размера трубы и применены в пушках — и в стволах, и собранные в барабаны. Ну, не у нас, у Одесситов.

Почему возникли сложности с самими снарядами? Во-первых, вытаскивать их из гильз унитарных выстрелов показалось варварством. Во-вторых, откровенно негде было в полевых условиях устраивать производство ввинчиваемых вместо трассера штырей стабилизаторов. А в-третьих, откуда брать более толстые пояски и как их вне завода «напяливать» на тело снаряда? Ну а мины просто нормально становились на то же самое место. Некоторое изменение баллистики было несложно учесть при прицеливании, тем более, что стреляли мы с малых, пистолетных дистанций — основным средством доставки боеприпаса оставался самолёт. А пушка всего лишь «достреливала» снаряд до цели.

В заключение добавлю — майор Самохвалов на прощание подарил мне рукопись своей книги: «Наставление по применению полковых штурмовиков типа „капут“». Второй или третий экземпляр — не знаю. Творение сие было прошнуровано, опечатано и снабжено грифом «Секретно». В сочетании с замечаниями, собранными в большой толстой папке, этот документ и являлся, по-сути, реальным техническим заданием на новый класс летательных аппаратов непосредственной поддержки войск — крылатых машин поля боя.

Впрочем, протоколы испытаний армейское руководство подписало и даже кое-что добавило от себя. В основном не по технике, а в отношении великой срочности обеспечения армии данным видом вооружения из расчёта четыре экземпляра на дивизию.

Эпилог

Полученный боевой опыт… он оказался не вполне однозначным. Вернее, всё наоборот. Ладно, перестану путаться и изложу с начала. Мы очень внимательно прочитали наставление, столь спешно составленное майором Самохваловым. Мы — это всё КБ. И сильно разошлись во мнениях о том, что же имел ввиду автор сего текста.

— Шурик, тебе не кажется, что товарищ пишет о штурмовике так, словно это танк! Вчитайся в рекомендации по применению его в обороне — сначала скрытная доставка на гужевой тяге, потом окапывание и, наконец, прямое указание на то, когда наше детище нужно выпускать. Если следовать предложенной схеме, то в момент, когда до развернувшейся в атаку пехоты остаётся меньше километра, а ПВО ещё не подтянулось.

— Александр Сергеевич, миленький, да где же это видано, чтобы за каждой немецкой ротой следовала батарея зенитных автоматов? Ну, может, кто когда и примечал такое, только мне ни о чём подобном ни разу не рассказывали. Хотя, если мы вынудим супостата поступать подобным образом, наступать ему станет совсем тошно. Мне, признаться, интересней отметить отношение к нашему детищу, как к миномётной батарее, ведущей огонь из верхней точки траектории мин. Точность сразу повышается, поскольку цели оказываются в поле зрения наводчика, причем с исключительно выгодного для стрелка ракурса. И с расстояния, которое он может менять по своему усмотрению. А уж на скорость, с которой эта артиллерия способна менять позицию, вообще указывается прямо.

— А почему огонь из пулемётов рекомендуется вести короткими очередями? — встрял Алим.

— На таких скоростях стволы авиационных пулемётов испытывают недостаток охлаждения из-за слабого обдува. Поэтому мы назад сразу Максимку поставили. Но и впереди эта же проблема — помните отчёт о втором бое? Когда работали по пехотной колонне. В общем, нужно и впереди ставить стволы с водяным охлаждением, — отозвался Матвей Голыгин.

— Шурик, а хоть один случай, когда бы был полезен крупняк или авиационные пушки, ты можешь припомнить?

— Нет. На большие дистанции с подвижной машины так, как с наземного станка, не прицелиться. А с малых расстояний, метров до трёхсот, по защищённым объектам удобней сразу фугаску положить. Ошибку в пределах метра, кило тротила обычно исправляет. Зато в отношении бронирования у меня возникли опасения — у немцев на нашем участке появились бронебойные пули. Вы же видели фотографии с изображениями отдельных сквозных пробитий. Думаю, нам следует к этому заранее подготовиться и усилить места, где возможно поражение от винтовочного и пулемётного огня по. Это лоб и борта.

* * *

Поняв, что нашу затею в действующей армии рассматривают не как самолёт, а как стремительно меняющее позицию пулемётное гнездо с приданной миномётной батареей, мы принялись приводить его вооружение в соответствие с ожиданиями. И устранять недостатки в винтомоторной группе, планере и шасси.

Вместо авиационных пушек и пулемётов впереди поставили спаренный «Максим» — такой вариант тоже был разработан для применения в качестве зенитного, хотя большее распространение получил всё-таки счетвёренный. Но счетвёренный к нам просто не полез. Зато такую же спарку на турели получил и задний стрелок — мы её приладили в поворотной башенке, позволявшей вести круговой обстрел, а при опущенном носе (повёрнутых назад крыльях) весьма успешно стрелять вперёд и вниз через голову лётчика.

Лобовое сопротивление при наших скоростях особой роли не играло, а толстый плексигласс, позаимствованный из фонаря Ил-2, неплохо защищал от пуль винтовочных калибров.

Восмидесятидвухмиллиметровую пушку-миномёт мы сделали многозарядной. Это оказалось довольно просто, после того, как измерили отдачу миномёта при выстреле с усиленным зарядом, сообщающим мине скорость на вылете в триста метров в секунду. Оказалось, что это всего-навсего пятьдесят «Же» длительностью в одну миллисекунду. Демпфировать такой удар двадцатикилограммового обрезка трубы самолёту, весом около трёх тонн — это же пустяк. Тем более, что чаще раза в секунду никто стрелять даже и не собирался.

Автоматику перезаряда с длинным откатом ствола сделали буквально с восьмой попытки, магазин на сотню мин занял в фюзеляже всё пространство между пилотом и стрелком — а это сразу полтонны. И ствол остался один-единственный.

Фугасные мины здорово повреждали лёгкие танки и заставляли замолкать ДЗОТы, если положить снаряд рядом с амбразурой, а осколочные превращали фашистские окопы в сущий ад. Ну да не так важны свойства техники, как умение её правильно использовать. И поленом можно уконтапупить вооружённого до зубов противника, и штыком, и сапёрной лопаткой. Главное — быстро доставить оружие в ту точку, из которой его можно правильно применить. И применить, естественно.

* * *

Как только мы закончили с «капутом», я несколько раз попытался съездить в командировку. Но меня не пустили. Не понял! Нет, пока Мусенка рожала и приходила в себя, я даже не дёргался. Но потом, когда она вполне набралась сил, а для дочки нашли хорошую няньку из эвакуированных, тоже недавно родившую, но уже опытную мамку — вот тут я понял — меня нарочно не пускают туда, где сейчас моё место.

Не долго думая, я написал прямиком товарищу Сталину, что все идеи из области вооружений, которые у меня имелись, к настоящему моменту реализованы, и значительно полезней я буду в качестве лётчика-истребителя.

Почему самому Сталину, спросите. А кому же ещё? Вот не получается у меня сообразить, кто ещё смог бы организовать столь разумный способ использования человека, обладающего пусть и скромными, однобокими, но всё-же познаниями о грядущем.

Разведка, или НКВД бросились бы меня сначала срочно «потрошить», а потом прятать. Руководители промышленности стали бы запрягать для реализации задач, ведущих в одному Богу известных направлениях. И никакого толка из этого бы не получилось — одно сплошное разочарование. Ведь память человеческая хранит, в основном, только то, что или непосредственно касалось, или сильно интересовало её носителя. Ну, и прямо скажу — конструкторская мысль (а я смею лелеять надежду, что именно ею и обладаю) всегда опережает возможности технологий и достижения в области материаловедения. Представьте — нарисовал бы я самолёты и двигатели, которые не знаю из чего и как построить! И что? Весёлые картинки?

А тут мне дали достаточно свободы, чтобы использовать довольно успешно всё, на что я способен. Поэтому и подумал сразу на вождя. Конечно, я его по-прежнему опасаюсь, но должен признать — врагом народа не полагаю и к числу людей недалёких не отношу. так кто, кроме него смог бы поместить меня под присмотр представителей сразу трех могущественных ведомств? Да так, что они между собой не цапаются!

Вот и не стал я разводить длинные антимонии — посоветовался с Мусенькой и отписал.

Постучались к нам глубокой ночью. Посадили в «воронок» не только меня, но и супругу с дочей, и няню с её обоими детками. Обыска, правда, не устраивали — только поторапливали. Ну да нам собраться — только подпоясаться. Везли недалеко — на городском аэродроме затолкали в Ли-2 и быстренько взлетели.

С одной стороны — вполне себе нормальные сидения, с другой — окна чем-то закрашены, ничего не видать. Садились мы для заправки на каких-то временных площадках. Гулять нас дальше ближайших кустиков не отпускали и пару раз приносили в котелках какого-то варева. На вопросы не отвечали, но грубостей со стороны охранников не было. Мусенька поделилась с этими неизменно корректными и ужасно выдержанными молодыми людьми последним шматочком сала — угощением Сан Саныча. А больше из съестного у нас ничего с собой не было.

Не скажу, что от этого обстановка как-то потеплела — строгости сохранились в том же объёме.

Потом снова воронок, который подали прямо к трапу. Затем — довольно долгая поездка через незнакомые места и, наконец, мы прибыли в огороженное высоким забором место. Вроде военного городка. А, может, и тюрьма такая… в смысле — лагерь. Вышки, часовые. Женщин с детьми завели в один барак, а меня — в другой. Думал переговорить с заключёнными, разузнать, куда попал — а ничего подобного. Не в комнату с нарами меня привели, а в кабинет с начальником. Причем сидит тут явный ничем не замаскированный НКВДэшник с противным выражение лица — ну словно в фильмах про злобную гэбню.

— Вы, товарищ Субботин, — это он мне вместо «здрассте», — как полагаете? Какой вид воздушного транспорта является наиболее подходящим для устройства сообщения с удалёнными районами Сибири?

— Так, дирижабль, — отвечаю. — Кто же этого не знает?

— Вот над его проектом вам вам и предстоит работать, поскольку по части вооружений идеи у вас уже иссякли. Ручку и бумагу найдёте в своём кабинете — составьте список того, что для этого требуется в первую очередь. Если что-то понадобится в рабочем порядке — телефон в вашей квартире тоже имеется. Телефонист соединит. Обед принесут через полчаса, но если желаете готовить себе сами — вам привезут все нужные продукты. В общем, располагайтесь и принимайтесь за работу — время не ждёт.

Пришел я в барак, куда увели женщин — а тут очень милая квартирка из нескольких комнат с кухней, столовой и кабинетом. Даже удобства вполне городские, правда, для получения горячей воды нужно топить титан или на керосинке ведро греть.

В кабинете стол стоит письменный, кресло, книжный шкаф. Включил я настольную лампу с зелёным абажуром, сел, и призадумался — а действительно, если отбросить мою дурацкую шутку, каким транспортом нужно пользоваться на бескрайних просторах Сибири и Дальнего Востока?

Content

Сергей Александрович Калашников
Внизу наш дом

Глава 1 Всплеск памяти

Глава 2 Обустройство

Глава 3 Обживаюсь

Глава 4 Первые шаги

Глава 5 Заявка

Глава 6 Созидательная

Глава 7 Добывательная

Глава 8 Доделки-переделки

Глава 9 Последний рывок

Глава 10 Началось

Глава 11 И снова бой

Глава 12 На страже

Глава 13 Перемены

Глава 14 Промежуточный финиш

Глава 15 Опять всё сначала

Глава 16 Новый заезд

Глава 17 Ягодки

Глава 18 Кавардак

Глава 19 Командировка

Глава 20 И опять командировка

Глава 21 О штанах и самолётах

Глава 22 Новый виток

Глава 23 Совсем другая работа

Глава 24 Очень тяжелая осень

Глава 25 Мосты

Глава 26 От грусти до радости

Глава 27 Угар

Глава 28 Капут

Эпилог