Дэшил Хэммет

РАССКАЗЫ

Обрывок газеты

— О смерти доктора Эстепа мне известно из газет, — сказал я.

Худая физиономия Вэнса Ричмонда недовольно сморщилась:

— Газеты о многом умалчивают. И часто врут. Я расскажу, что известно мне. Позже вы познакомитесь с делом и, возможно, добудете какие-то сведения из первых рук.

Я кивнул головой, и адвокат начал свой рассказ, тщательно подбирая каждое слово, будто боялся, что я могу понять его неправильно:

— Доктор Эстеп приехал из Сан-Франциско давно. Было ему тогда лет двадцать пять. Практиковал в нашем городе и, как вы знаете, стал со временем опытным хирургом, всеми уважаемым человеком. Через два-три года он женился; брак оказался удачным. О его жизни до Сан-Франциско ничего не известно. Он как-то сказал жене, что родился в Паркерсберге, в Западной Вирджинии, но его прошлое было таким безрадостным, что не хочется вспоминать. Прошу вас обратить внимание на этот факт.

Две недели назад, во второй половине дня, на прием к доктору пришла женщина. Он принимал у себя в квартире на Пайн-стрит. Люси Кой, помощница доктора, провела посетительницу в кабинет, а сама вернулась в приемную. Слов доктора она расслышать не могла, зато хорошо слышала женщину. Та говорила довольно громко, хотя, судя по всему, была чем-то напугана и умоляла доктора помочь ей.

Люси не расслышала всего, что говорила женщина, но отдельные фразы смогла разобрать. Такие, как: «Прошу вас, не отказывайте», «Не говорите „нет“».

Женщина пробыла у доктора минут пятнадцать, а когда наконец вышла из кабинета, то всхлипывала, держа платочек глаз. Ни жене, ни помощнице доктор не сказал ни слова, она вообще узнала о визите неизвестной только после его смерти.

На следующий день, после окончания приема, когда Люси надевала пальто, собираясь домой, доктор Эстеп вышел из своего кабинета. На голове его была шляпа, в руке — письмо. Люси заметила, что он бледен и очень взволнован. «Он был цвета халата, — сказала она. — И ступал неуверенно и осторожно. Совсем не так, как обычно».

Люси спросила, не заболел ли он, но доктор ответил, что все это пустяки, всего лишь легкое недомогание, и что через несколько минут он придет в норму.

С этими словами он вышел. Люси, выйдя вслед за ним, увидела, как доктор опустил в почтовый ящик на углу письмо и тотчас вернулся домой.

Минут через десять вниз направилась жена доктора, госпожа Эстеп. Но, не успев выйти из дома, она услышала звук выстрела, донесшийся из кабинета. Она стремглав бросилась назад, никого не повстречав по дороге, — и увидела, что ее супруг стоит у письменного стола, держа в руках револьвер, из которого еще вьется дымок. И как раз в тот момент, когда она подбежала, — доктор замертво рухнул на письменный стол.

— А кто-нибудь из прислуги может подтвердить, что миссис Эстеп вбежала в кабинет только после выстрела?

— В том-то и дело, что нет, черт возьми! — вскричал Ричмонд. — Вся сложность именно в этом!

После этой внезапной вспышки он успокоился и продолжил рассказ:

— Известие о смерти доктора Эстепа попало в газеты уже на следующее утро, а во второй половине дня в доме появилась женщина, которая приходила к нему накануне, и заявила, что она — первая жена доктора Эстепа. Точнее говоря, законная. И, кажется, это действительно так. Хочешь не хочешь. Они поженились в Филадельфии. У нее есть заверенная копия свидетельства о браке. Я распорядился сделать запрос, и вчера пришло сообщение: доктор Эстеп и эта женщина — ее девичья фамилия Эдна Файф — были действительно повенчаны…

Женщина утверждает, что доктор Эстеп прожил с ней два года в Филадельфии, а потом вдруг бесследно исчез. Она предполагает, что он ее попросту бросил. Это случилось незадолго до его появления здесь, в Сан-Франциско. Доказательства веские: ее в самом деле зовут Эдна Файф, и мои люди успели выяснить, что доктор Эстеп действительно занимался врачебной практикой в Филадельфии в те годы. Да, еще одно! Я уже говорил, что доктор Эстеп утверждал, будто родился и вырос в Паркерсберге. Так вот, я навел справки, но не нашел никаких следов этого человека. Более того, я обнаружил довольно убедительные свидетельства того, что он никогда в Паркерсберге не жил. А это означает, что он лгал своей жене. Таким образом, нам остается только предположить, что разговоры о якобы трудном детстве были просто отговоркой. Он хотел избежать неприятных вопросов.

— А вы успели выяснить, развелся ли доктор Эстеп со своей первой женой?

— Как раз сейчас я и пытаюсь это узнать, но, судя по всему, они так и не развелись. Все факты указывают на это. Иначе все было бы слишком просто. Ну а теперь вернемся к рассказу. Эта женщина — я имею в виду первую жену доктора Эстепа — заявила, что лишь недавно узнала, где находится ее супруг, и приехала в надежде помириться. Он попросил дать ему время подумать, взвесить все «за» и «против» и обещал дать ответ через два дня.

Сам я, переговорив с этой женщиной, сделал кое-какие выводы. Мне лично кажется, что она, узнав, что супруг успел сколотить капиталец, решила просто поживиться за его счет. Ей нужен был не он, а его деньги. Но это, конечно, мое субъективное мнение. Я могу и ошибаться.

Полиция сперва пришла к выводу, что доктор Эстеп покончил с собой. Но, после того как на горизонте появилась его первая жена, вторая жена, моя клиентка, была арестована по подозрению в убийстве супруга. Полиция представляет теперь дело следующим образом: после визита первой жены доктор Эстеп рассказал обо всем своей второй жене. Та поразмыслила и решила, что совместная жизнь была сплошным обманом, пришла в ярость, отправилась в кабинет мужа и убила его из револьвера, который, как она знала, всегда лежал в письменном столе. Я не знаю точно, какими вещественными доказательствами располагает полиция, но, судя по газетным сообщениям, можно понять, что на револьвере нашли отпечатки ее пальцев — раз, на письменном столе была опрокинута чернильница и брызги попали ей на платье — два, на столе валялась разорванная газета — три.

Действия миссис Эстеп легко понять. Вбежав в кабинет, она первым делом выхватила из рук мужа револьвер. Поэтому на нем, естественно, остались отпечатки ее пальцев. Доктор упал на стол в тот момент, когда она к нему подбежала, и, хотя миссис Эстеп не очень хорошо помнит подробности, можно предположить, что он, падая, как-то задел ее, а может быть, и увлек за собой, опрокинув при этом чернильницу.

Этим я объясняю чернильные брызги на платье и разорванную газету. Тем не менее я уверен, что обвинение постарается убедить присяжных, что все произошло до выстрела и что это — следы борьбы.

— Не так уж неправдоподобно, — заметил я.

— В том-то все и дело… Ведь на эти факты можно посмотреть и так, и этак. Тем более что сейчас неподходящий момент — за последние месяцы произошло пять случаев, когда жены, считая себя обманутыми и обиженными, убивали мужей. Удивительно, но ни одна из преступниц не была осуждена. И вот теперь все вдруг возопили о справедливости и возмездии — и пресса, и граждане, и даже церковь. Пресса настроена к миссис Эстеп настолько враждебно, что дальше некуда. Против нее даже женские союзы. Все кричат о том, что она должна понести заслуженную кару.

К этому следует добавить, что прокурор два последних процесса проиграл и теперь жаждет взять реванш. Тем более что до выборов осталось немного.

Адвоката давно покинуло спокойствие — он даже покраснел от волнения:

— Я не знаю, какое у вас сложилось впечатление от моего рассказа. Вы профессиональный детектив, и вам неоднократно приходилось сталкиваться с такими или подобными историями. В какой-то степени вы, наверное, и очерствели, и вам, возможно, кажется, что все вокруг преступники. Но я уверен, что миссис Эстеп не убивала своего мужа. Я говорю так не потому, что она моя клиентка. Я был большим другом доктора Эстепа и его поверенным. Поэтому если бы я был уверен, что миссис Эстеп виновна, то сам бы ратовал за наказание. Но такая женщина просто не способна на убийство! В то же время я хорошо понимаю, что суд признает ее виновной, если явиться туда только с теми картами, которые сейчас на руках. Народ и так считает, что закон слишком снисходителен к женщинам-преступницам. Так что теперь гайки будут завинчивать круто. А если миссис Эстеп признают виновной, то она получит высшую меру наказания… Сделайте все возможное, чтобы спасти невиновного!

— Единственной зацепкой является письмо, которое доктор Эстеп отослал незадолго до смерти, — заметил я. — Если человек пишет кому-то письмо, а потом кончает с собой, то естественно предположить, что в этом письме есть какие-нибудь ссылки или намеки на самоубийство. Вы не спрашивали его первую жену об этом письме?

— Спрашивал… Но она утверждает, что ничего не получала. Здесь было что-то не так. Если Эстеп решил покончить счеты с жизнью в связи с появлением первой жены, напрашивается вывод, что письмо было адресовано именно ей. Он мог, конечно, написать прощальное письмо второй жене, но тогда вряд ли отправил бы его по почте.

— А его первая жена… У нее есть какие-либо причины не сознаваться в получении письма?

— Да, есть, — неуверенно ответил адвокат. — Во всяком случае, мне так кажется. Согласно завещанию, капитал переходит ко второй жене. Но первая — конечно, если они не были официально разведены, — имеет основания оспаривать завещание. И даже если будет доказано, что вторая жена не знала о существовании первой, то и в этом случае первая жена имеет право получить часть капитала. Но если суд присяжных признает вторую виновной, то с ней вообще считаться не будут, и первая жена получит все до последнего цента.

— Неужели у доктора такой большой капитал, чтобы кто-то решился послать невинного человека на электрический стул и прибрать к рукам деньги?

— Он оставил после себя около полумиллиона, так что игра стоит свеч.

— И вы считаете, что его первая жена способна на это?

— Откровенно говоря, да! У меня сложилось впечатление, что она совершенно не имеет представления, что такое совесть.

— Где она остановилась? — спросил я.

— В настоящий момент в отеле «Монтгомери». А вообще проживает в Луисвилле, если не ошибаюсь. Мне кажется, вы ничего не добьетесь, если попытаетесь у нее что-нибудь выведать. Ее интересы представляет фирма «Сомерсет и Квилл» — очень солидная фирма, кстати. Вот к ним-то она вас и отошлет. А те вообще ничего не скажут. С другой стороны, если дело нечисто, если она, например, скрывает, что получила письмо от доктора Эстепа, то я уверен: адвокатской фирме ничего не известно.

— Могу я поговорить с миссис Эстеп?

— В данный момент, к сожалению, нет. Может быть, дня через два-три. Сейчас она в весьма плачевном состоянии. Миссис Эстеп всегда была впечатлительной и нервной. Так что смерть мужа и арест слишком сильно подействовали на нее. В настоящее время она находится в тюремной больнице, и ее не выпускают даже под залог. Я пытался добиться перевода в тюремное отделение городской больницы, но мне было отказано. Полиция считает, что с ее стороны это всего лишь уловка. А я очень тревожусь. Она действительно в критическом состоянии.

Адвокат снова разволновался. Заметив это, я поднялся, взял шляпу и, сказав, что немедленно примусь за работу, ушел.

Я не люблю многословных людей, даже если они говорят по существу. Самое главное — получить факты, а выводы я буду делать сам. От детектива требуется только это.

Последующие полтора часа я потратил на расспросы слуг в доме доктора Эстепа, но ничего существенного узнать не сумел — ни один из них не находился в служебной части дома, когда прозвучал роковой выстрел, и не видел миссис Эстеп непосредственно перед смертью доктора.

Через несколько часов я нашел наконец и Люси Кой, помощницу доктора Эстепа. Эта маленькая серьезная женщина лет тридцати повторила мне только то, что я уже слышал от Вэнса Ричмонда. Вот и все об Эстепах.

Я отправился в отель «Монтгомери» в надежде, что все-таки удастся узнать что-либо о письме, отправленном доктором накануне смерти. Судя по всему, письмо было адресовано его первой жене. Говорят, что чудес не бывает, но я привык проверять решительно все.

У администрации отеля я был на хорошем счету. Настолько хорошем, что мог попросить обо всем, что не очень далеко выходило за дозволенные законом границы. Поэтому, приехав туда, я сразу же отыскал Стейси, одного из заместителей главного администратора.

— Что вы можете рассказать о некоей миссис Эстеп, недавно поселившейся у вас? — спросил я.

— Ничего, — ответил Стейси. — Но вот если вы посидите тут пару минут, я постараюсь разузнать о ней все, что можно.

Стейси пропадал минут десять.

— Странно, но никто ничего толком не знает, — сообщил он, вернувшись. — Я расспросил телефонистов, мальчиков-лифтеров, горничных, портье, отельного детектива — никто не мог о ней сказать ничего определенного. Она появилась у нас в отеле второго числа и в регистрационной книге постоянным местом жительства указала Луисвилл. Раньше она у нас никогда не останавливалась. Похоже, плохо знает город. Наш сортировщик почты не помнит, чтобы она получала письма, а телефонистка, просмотрев журнал, заявила, что никаких разговоров эта женщина не вела. Дни она проводит обычно так: в десять — чуть раньше или чуть позже — уходит из отеля и возвращается лишь к полуночи. Судя по всему, друзей у нее здесь нет, поскольку к ней никто не заходит.

— Сможете проследить за ее почтой?

— Конечно, смогу!

— И распорядитесь, чтобы девушки из администрации и телефонистки держали ушки на макушке, если она с кем-нибудь будет говорить.

— Договорились!

— Она сейчас у себя?

— Нет, недавно ушла.

— Отлично! Мне очень хотелось бы заглянуть на минутку в ее номер и посмотреть, как она устроилась.

Стейси хмуро взглянул на меня и, кашлянув, спросил:

— А что, это действительно необходимо? Вы знаете, что я всегда иду вам навстречу, однако есть вещи, которые…

— Это очень важно, Стейси, — уверил я. — От этого зависит жизнь и благополучие еще одной женщины. И если мне удастся что-нибудь разнюхать…

— Ну хорошо, — согласился он. — Только мне нужно предупредить портье, чтобы он дал знать, если вдруг она надумает вернуться.

В ее номере я обнаружил два небольших чемоданчика и один большой. Они не были заперты и не содержали ничего интересного — ни писем, ни каких-либо записей, ни других подозрительных предметов. Следовательно, она была уверена, что рано или поздно ее вещами заинтересуются.

Спустившись в холл отеля, я устроился в удобном кресле, откуда была видна доска с ключами, и стал ждать возвращения миссис Эстеп.

Она вернулась в четверть двенадцатого. Высокая, лет сорока пяти — пятидесяти, хорошо одетая. Волевые губы и подбородок ее отнюдь не портили. У нее был вид твердой и уверенной в себе женщины, которая умеет добиваться своего.

…На следующее утро я вновь появился в отеле «Монтгомери», на сей раз ровно в восемь, и снова уселся в кресло, откуда виден лифт.

Миссис Эстеп вышла из отеля в половине одиннадцатого, и я на почтительном расстоянии последовал за ней. Поскольку она отрицала, что получила письмо от доктора Эстепа, а это никак не укладывалось в моей голове, я решил, что будет совсем неплохо последить за ней. У детективов есть такая привычка: во всех сомнительных случаях следить за подозреваемыми объектами.

Позавтракав в ресторанчике на О'Фаррел-стрит, миссис Эстеп направилась в деловой квартал города. Там она бесконечно долго кружила по улицам, заходя то в один, то в другой магазин, где было народу побольше, и выбирая самые оживленные улицы. Я на своих коротеньких ножках семенил за ней, как супруг, жена которого делает покупки, а он вынужден таскаться за ней и скучать. Дородные дамы толкали меня, тощих я толкал сам, а все остальные почему-то постоянно наступали мне на ноги.

Наконец, после того как я сбросил, наверное, фунта два, миссис Эстеп покинула деловой квартал, так ничего и не купив, и не спеша, словно наслаждаясь свежим воздухом и хорошей погодой, пошла на Юнион-стрит.

Пройдя какое-то расстояние, она вдруг остановилась и неожиданно двинулась назад, внимательно вглядываясь во встречных. Я в этот момент уже сидел на скамейке и читал оставленную кем-то газету.

Миссис Эстеп прошла по Пост-стрит до Кейни-стрит. Причем она останавливалась у витрин, рассматривая, — или делая вид, что рассматривает, — выставленные товары, а я фланировал неподалеку: то впереди, то сзади, а то совсем рядом.

Все было ясно. Она пытается определить, следит ли кто-нибудь за ней или нет, но в этой части города, где жизнь бьет ключом, а на улицах полно народу, меня это мало беспокоило. На менее оживленных улицах я, конечно, мог бы попасть в поле ее зрения, да и то совсем не обязательно.

При слежке за человеком существует четыре основных правила: всегда держаться по возможности ближе к объекту слежки, никогда не пытаться спрятаться от него, вести себя совершенно естественно, что бы ни происходило, и никогда не смотреть ему в глаза. Если соблюдать все эти правила, то слежка — за исключением чрезвычайных случаев — самая легкая работа, которая выпадает на долю детектива.

Убедившись, что за ней никто не следит, миссис Эстеп быстро вернулась на Пауэлл-стрит и на стоянке Сан-Френсис села в такси. Я отыскал невзрачную машину и приказал ехать следом.

Мы приехали на Лагуна-стрит. Там такси остановилось, женщина вышла и быстро поднялась по ступенькам одного из домов. Мое такси остановилось на противоположной стороне улицы, у ближайшего перекрестка.

Когда такси, привезшее миссис Эстеп, исчезло за углом, она вышла из дома и направилась вверх по Лагуна-стрит.

— Обгоните эту женщину, — сказал я.

Наша машина начала приближаться к шедшей по тротуару миссис Эстеп. Как раз в тот момент, когда мы проезжали мимо, она подошла к другому дому и на сей раз нажала звонок.

Это был четырехквартирный дом с отдельным входом в каждую квартиру. Миссис Эстеп позвонила в ту, что на правой стороне второго этажа.

Осторожно выглядывая из-за занавесок такси, я не спускал глаз с дома, а шофер тем временем подыскивал подходящее место для стоянки.

В семнадцать пятнадцать миссис Эстеп вышла из дома, направилась к остановке на Саттер-стрит, вернулась в отель «Монтгомери» и исчезла в своем номере.

Я позвонил Старику, главе детективного агентства «Континентал», и попросил выделить помощника. Надо выяснить, кто живет в доме на Лагуна-стрит, в который заходила миссис Эстеп.

Вечером моя подопечная ужинала в ресторане отеля, совершенно не интересуясь, наблюдают ли за ней. В начале одиннадцатого она вернулась в свой номер, и я решил, что на сегодня моя работа окончена.

На следующее утро я передал свою даму на попечение Дику Фоли и вернулся в агентство, чтобы поговорить с Бобом Филом, детективом, которому было поручено выяснить все о владельце квартиры на Лагуна-стрит.

Боб появился в агентстве в одиннадцатом часу.

— В этой квартире окопался некий Джекоб Лендвич, — сказал он, — судя по всему, блатной, только не знаю, какого профиля. Водится с Хил и Макаронником — значит, наверняка блатной. Раньше крутил по мелочам, а теперь шпарит с игровыми Правда, и Пенни Грауту не очень-то можно верить: если он почует, что можно наварить на «стуке», то не постесняется и епископа выдать за взломщика..

— Ладно, давай о Лендвиче.

— Он выходит из дома только по вечерам, деньжата водятся. Вероятно, подпольные доходы. Есть у него и машина — «бьюик» под номером 642–221, который стоит в гараже неподалеку от его дома, но Лендвич, кажется, редко им пользуется.

— Как приблизительно он выглядит?

— Очень высокий, футов шесть, если не больше, да и весит, пожалуй, не менее 250 фунтов. Лицо у него какое-то странное — большое, широкое и грубое, а ротик маленький, как у девочки. Короче говоря, рот непропорционально мал… Молодым его не назовешь… Так, среднего возраста.

— Может, ты последишь за ним пару деньков, Боб, и посмотришь, что он предпримет? Лучше всего, конечно, снять какую-нибудь комнатушку по соседству…

На том и порешили.

Когда я назвал Вэнсу Ричмонду имя Лендвича, он просиял.

— Да, да! — воскликнул он. — Это был приятель или по меньшей мере знакомый доктора Эстепа. Я даже видел его как-то. Высокий такой человек с необычно маленьким ртом. Мы случайно встретились в кабинете доктора Эстепа, и он представил нас друг другу.

— Что вы можете сказать о нем?

— Ничего.

— Вы даже не знаете, был ли он другом доктора Эстепа или случайным знакомым?

— Нет, не знаю. Он мог быть и тем и другим. А может быть, просто пациентом. Этого я совершенно не знаю. Эстеп никогда не говорил о нем, а я не успел составить мнение об этом человеке или понять, что их с доктором связывает. Помню, что в тот день забежал к Эстепу лишь на минутку — утрясти кое-какие вопросы и, получив нужный совет, сразу ушел. А почему вас заинтересовал этот человек?

— С Лендвичем встречалась первая жена доктора Эстепа. Вчера. И предприняла целый ряд предосторожностей, чтобы не привести за собой «хвост». Мы сразу же навели справки о Лендвиче, и оказалось, что за ним водятся грешки, и немалые.

— А что все это может значить?

— Не могу сказать вам что-либо определенное. Может быть несколько гипотез. Лендвич знал как доктора, так и его первую жену; поэтому, например, можно предположить, с изрядной долей уверенности, что он уже давно знал, где проживает ее муж. Следовательно, миссис тоже могла давно об этом знать. А если так, то напрашивается вопрос: не выкачивает ли она уже длительное время из него деньги? Кстати, вы не можете взглянуть на его счет в банке и посмотреть, не делал ли он каких-то непонятных отчислений?

Адвокат покачал головой:

— Посмотреть я могу, но там все равно ничего не узнаешь. Его счета в таком беспорядке, что сам черт ногу сломит. К тому же у него неразбериха и с налоговыми отчислениями.

— Так, так… Ну хорошо, вернемся к моим предположениям. Если его первая жена давно знала, где он проживал, и вытягивала из него деньги, то спрашивается, зачем ей было самолично являться к нему? Тут, конечно, можно предположить…

— Мне кажется, — перебил меня адвокат, — что как раз в этом вопросе я смогу вам помочь. Месяца два или три тому назад, удачно поместив деньги в одно предприятие, доктор Эстеп почти вдвое увеличил свое состояние.

— Ах вот в чем дело? Значит, она узнала об этом от Лендвича, потребовала через того же Лендвича часть прибыли — и, по всей вероятности, гораздо больше того, что согласился дать ей доктор. Когда же он отказался, она появилась в его доме собственной персоной и потребовала денег, пригрозив, что в противном случае поведает правду общественности. Доктор понял, что она не шутит, но он или не имел возможности достать такую сумму наличными, или шантаж встал уже поперек горла. Как бы то ни было, но он, тщательно все взвесив, решил наконец покончить со своей двойной жизнью и застрелился. Конечно, это всего-навсего предположения, но они кажутся мне вполне подходящими.

— Мне тоже, — сказал адвокат. — Так что же вы теперь собираетесь предпринять?

— Будем продолжать следить за обоими. В подобной ситуации я другого выхода не вижу. Кроме того, я наведу справки об этой женщине в Луисвилле. Правда, вы и сами должны понять, что я могу узнать всю подноготную этих людей, но… не найти письма. Того самого, которое доктор Эстеп написал перед смертью. Скорее всего женщина просто-напросто уничтожила это письмо. Из соображений безопасности. И тем не менее когда я узнаю о ней побольше и она почувствует, что со мной лучше не ссориться, то, возможно, удастся убедить ее сознаться в получении письма и объявить в полиции, что доктор Эстеп написал ей о решении покончить с собой. А этого вашей клиентке будет вполне достаточно. Кстати, как она себя чувствует? Ей лучше?

На лицо адвоката набежала тень. Оно сразу потеряло живость, стало хмурым и вялым.

— Вчера у нее был сердечный приступ, ее наконец перевели в больницу, что давно пора было сделать. Откровенно говоря, если в ближайшее время миссис Эстеп не выпустят, ей уже ничто не поможет. Она буквально тает на глазах. Я пошел на самые крайние меры, лишь бы добиться, чтобы ее выпустили под залог, нажал, как говорится, на все рычаги, но боюсь, что ничего не выйдет… Для миссис Эстеп невыносимо сознавать, что ее считают убийцей мужа. Молоденькой ее уже не назовешь; она всегда была женщиной нервной и впечатлительной. А тут сразу такое: и смерть мужа, и обвинение в убийстве… Мы просто обязаны вызволить ее из тюрьмы — и как можно скорее.

Он нервно заходил по комнате. Я решил, что разговор окончен, и испарился.

Из конторы адвоката я сразу же направился в наше агентство Там я узнал, что Бобу Филу удалось снять квартиру на Лагуна-стрит; он оставил мне адрес. Я сразу же покатил туда посмотреть, что это за квартирка.

Но до цели своего путешествия я так и не добрался.

Выйдя из трамвая и направившись по Лагуна-стрит, я вдруг увидел, что навстречу мне шагает сам Боб Фил. Впереди Боба шел еще один высокий мужчина, который тоже направлялся в мою сторону. Большая круглая физиономия, маленький ротик. Джекоб Лендвич!

Я спокойно прошел мимо них, даже не подняв глаз. Но на углу остановился, вынул пачку сигарет и, словно невзначай, посмотрел в их сторону.

И тут же обратил внимание на кое-какие любопытные детали.

Миновав несколько домов, Лендвич остановился у табачного киоска, расположенного у входа в магазин, а Боб Фил, хорошо знающий свое ремесло, прошел мимо него и направился дальше по улице. Видимо, решил, что Лендвич просто вышел за сигаретами и скоро вернется домой. Если же он продолжит свой путь, Боб сможет его подхватить на трамвайной остановке.

Но в тот момент когда Лендвич остановился у табачного киоска, один из прохожих на другой стороне улицы внезапно нырнул в парадное и исчез в тени. Этот человек шел немного позади Лендвича и Боба, держась другой стороны улицы. Я сразу обратил на него внимание и теперь убедился, что он тоже ведет слежку.

Когда Лендвич запасся куревом, Боб уже успел добраться до трамвайной остановки. Лендвич не повернул обратно, а направился дальше. Человек, прятавшийся в парадном, — следом Я, в свою очередь, — за ним.

На Саттер-стрит как раз показался трамвай, Лендвич и я сели в него почти одновременно. Таинственный незнакомец, следивший за Лендвичем, какое-то время торчал на остановке, делая вид, что завязывает шнурки, и вскочил в трамвай уже на ходу.

Он встал на задней площадке, неподалеку от меня, прячась за здоровяком в комбинезоне и поглядывая из-за его спины на Лендвича. Боб, зашедший в вагон самым первым, сидел с таким видом, будто его вообще никто и ничто не интересует. Детектив-любитель (я не сомневался, что встретил профана) в очередной раз вытянул шею, дабы не потерять из виду Лендвича. Я окинул его взглядом: лет этак за пятьдесят, мал и щупл, с крупным носом, вздрагивающим от волнения. Костюм весьма старомодный и потертый.

Понаблюдав пару минут, я пришел к выводу, что о существовании Боба он не подозревает. Все его внимание было сосредоточено на Лендвиче.

Вскоре рядом с Бобом освободилось место, и я, бросив окурок, вошел в вагон и сел. Теперь человек со вздрагивающим носом находился впереди меня.

— Выходи через остановку и возвращайся на квартиру. За Лендвичем следить пока нет смысла. Наблюдай только за его домом. У него на хвосте сидит еще кто-то; хочу узнать, кто и что ему надо.

Все это я проговорил очень тихо, грохот трамвая заглушал мои слова. Боб неопределенно хмыкнул, давая тем самым понять, что все услышал, и вышел на следующей остановке.

Лендвич вышел на Стоктон-стрит. За ним — человек со вздрагивающим носом, а следом — я. В такой связке мы довольно долго бродили по городу. Наш гид не пропускал ни одного увеселительного заведения. Я знал, что в любом из этих злачных мест можно поставить на любую лошадь на любом ипподроме Северной Америки. Но что именно делал Лендвич в этих шалманах, я, разумеется, не знал.

В данный момент меня больше интересовал детектив-любитель, появившийся неизвестно откуда с неизвестной целью. В бары и лавки он, конечно, не заходил, а бродил где-нибудь поблизости, поджидая, пока Лендвич выйдет. Следил он, разумеется, неумело, поэтому ему приходилось очень стараться, чтобы не попасться на глаза Лендвичу. До сих пор ему это, правда, удавалось, но мы находились на многолюдных улицах, где, как я говорил, вести слежку совсем нетрудно.

И все же неизвестный упустил Лендвича. Тот нырнул в очередную забегаловку и появился оттуда с каким-то типом. Оба сели в машину, припаркованную неподалеку, и укатили. Человек со вздрагивающим носом заметался, не зная, что предпринять. Сразу за углом находилась стоянка такси, но либо он этого не знал, либо не мог оплатить проезд.

Я подумал, что он вернется на Лагуна-стрит, но ошибся. Он прошел по всей Варин-стрит, добрался до Портсмут-сквер и улегся там на траве. Закурив черную трубку, он задумчиво уставился на памятник Стефенсону, даже не замечая его.

Я тоже прилег на травке в некотором удалении — между итальянкой с двумя карапузами и стариком-португальцем в своеобразном пестром костюме. Так, в блаженном бездействии, мы провели всю вторую половину дня.

Когда солнце начало клониться к закату, а от земли потянуло холодком, маленький человечек поднялся, отряхнул костюм и отправился в обратный путь. Вскоре он зашел в дешевую столовку, перекусил и двинулся дальше. Добравшись до одного из отелей, он вошел, снял с доски ключ и исчез в темном коридоре.

Я посмотрел регистрационную книгу и выяснил, что он приехал накануне. Номер был записан на некоего Джона Бойда, прибывшего из Сен-Луи, штат Миссури…

Отель этот принадлежал к числу тех, где я не мог безбоязненно задавать вопросы администрации, поэтому я вышел на улицу и выбрал себе неподалеку наблюдательный пункт.

Начало смеркаться, зажглись уличные фонари, ярким светом загорелись витрины. Вскоре совсем стемнело. Мимо меня то и дело проносились по Карини-стрит машины с горящими фарами. Парнишки-филиппинцы в чересчур пестрых костюмах спешили в «Черный Джек», где их каждый вечер ждали азартные игры. Мимо меня проходили женщины, жизнь которых начиналась под вечер, а кончалась утром. Сейчас глаза у них были совсем сонные. Прошел знакомый полицейский в штатском. Видимо, спешил в участок доложить, что часы его дежурства кончились. После этого он отправится домой отдыхать. То и дело мелькали китайцы, снующие в разные стороны. Наконец мимо меня проплыли толпы людей, спешивших в итальянские рестораны.

Время шло и шло. Наступила полночь, но Джон Бойд по-прежнему не показывался. Тогда я решил, что ждать дальше бесполезно, и отправился спать.

Но прежде чем лечь, я позвонил Дику Фоли. Тот сообщил, что миссис Эстеп-первая не совершила в течение дня ни одного подозрительного поступка, ей никто не звонил и писем она ни от кого не получала. Я сказал, чтобы он прекратил слежку — во всяком случае до того, пока я не выясню, что связано с Джоном Бойдом.

Я опасался, как бы Бойд не заметил, что за женщиной организовано наблюдение. Бобу Филу я приказал следить только за квартирой Лендвича — по той же причине Кроме того, меня интересовало, когда тот вернется домой и вернется ли вообще.

Мне почему-то казалось, что этот Бойд работал вместе с женщиной и именно по ее поручению следил за Лендвичем Видимо, женщина тому не доверяла. Но, как я уже сказал, это были всего лишь предположения.

На следующее утро я нахлобучил старую выцветшую шляпу, надел гимнастерку, оставшуюся у меня после армии, высокие сапоги — старье и хлам. Теперь я выглядел не лучше, чем Бойд.

Тот вышел из своего отеля в начале десятого, позавтракал в той же столовой, где вчера ужинал, а потом направился на Лагуна-стрит и, остановившись на углу, стал поджидать Джекоба Лендвича. Ждать ему пришлось довольно долго — почти целый день, ибо Лендвич вышел из дома лишь с наступлением сумерек. Что ж, этого человечка нельзя было назвать нетерпеливым. Он то ходил взад и вперед по улице, то стоял, прислонившись к стене, иногда на одной ноге, чтобы дать отдохнуть другой.

Мы с Бобом просидели в комнате целый день, покуривая и перекидываясь ничего не значащими фразами, поглядывая на маленького человека, который упорно ждал появления Лендвича.

Как я уже сказал, тот вышел, когда начало смеркаться, и сразу же направился к трамвайной остановке. Я выскользнул на улицу, и мы снова образовали «гусиное шествие» — впереди Лендвич, за ним Джон Бойд и наконец я. Так мы прошли несколько десятков ярдов, и тут мне в голову пришла неплохая мысль.

Гениальным мыслителем меня, конечно, не назовешь. Если я успешно справляюсь со своей работой, то в первую очередь благодаря терпению и выносливости. И отчасти — везению Но на сей раз меня действительно осенило…

Лендвич находился впереди меня на расстоянии квартала. Я ускорил шаг, перегнал Бойда и вскоре поравнялся с Лендвичем. Тут я снова замедлил шаг и, не поворачивая головы, сказал:

— Послушайте, дружище, это, конечно, не мое дело; но имейте в виду, что у вас на пятках висит ищейка!

Лендвич чуть было не испортил мне все дело. Он на мгновение остановился, но сразу опомнился и зашагал дальше, как будто ничего не произошло.

— А кто вы такой? — наконец буркнул он.

— Ай, бросьте вы! — прошипел я в ответ, продолжая идти рядом. — Какая вам разница, кто я такой? Просто случайно заметил, что эта ищейка пряталась за фонарем и ждала, пока вы пройдете… вернее, выйдете из дома.

Эти слова подействовали на него.

— Вы серьезно?

— Какие уж здесь могут быть шутки! Если хотите убедиться, сверните за ближайший угол и проверьте.

Я был доволен спектаклем и сыграл его, как мне показалось, неплохо.

— Нет, не нужно! — сказал он сухо. Маленький рот презрительно скривился, а голубые глаза небрежно скользнули по мне.

Я распахнул куртку, чтобы он мог увидеть рукоятку револьвера.

— В таком случае, может быть, одолжить вам эту штучку? — снова спросил я.

— Нет. — Он продолжал оценивающе поглядывать на меня, пытаясь понять, что я за человек. Ничего удивительного — на его месте я бы поступил так же.

— Но, надеюсь, вы не будете против, если я останусь здесь и посмотрю эту комедию?

Времени для ответа уже не было — Бойд, ускорив шаг, сворачивал за угол. Нос у него продолжал вздрагивать, как у настоящей ищейки.

Лендвич неожиданно встал поперек тротуара, так что маленький человечек, издав какой-то хрюкающий звук, натолкнулся прямо на него. Какое-то время они безмолвно смотрели друг на друга; я сразу же пришел к выводу, что они знакомы.

В следующую секунду Лендвич неожиданно схватил маленького человечка за плечо.

— Зачем ты следишь за мной, погань? — прошипел он. — Я же сказал тебе, чтобы ты не совался во Фриско!

— Простите меня, — запричитал Бойд. — Но я не хотел причинять вам никаких неприятностей. Я просто подумал, что…

Сильно встряхнув, Лендвич заставил его замолчать. Тот замолк, а Лендвич повернулся ко мне.

— Оказывается, это мой знакомый, — насмешливо сказал он. В его голосе снова прозвучало недоверие, и он внимательно осмотрел меня с ног до головы.

— Что ж, тем лучше, — бросил я. — Всего хорошего, Джекоб…

Я повернулся, собираясь уйти, но Лендвич остановил меня:

— Откуда тебе известно мое имя?

— Ну, это не удивительно, — ответил я. — Вы человек известный. — Я постарался сделать вид, будто удивлен наивностью вопроса.

— Только без выкрутасов! — Лендвич сделал шаг в сторону и сказал с угрозой: — Спрашиваю еще раз, откуда тебе известно мое имя?

— Катись-ка ты подальше! — процедил я. — Какая тебе разница?

Моя злость, казалось, успокоила его.

— Ну хорошо, — сказал он. — Можешь считать меня своим должником. Спасибо, что сказал мне об этом человеке… Как у тебя сейчас дела?

— Бывало и похуже… Нельзя сказать, что полностью сижу в дерьме, но и хорошего тоже мало.

Он задумчиво перевел взгляд на Бойда, а потом снова посмотрел на меня:

— Ты знаешь, что такое «Цирк»?

Я кивнул. Мне было известно, что подонки называют «Цирком» шалман Хили Макаронника.

— Если пойдешь туда завтра вечером, я, возможно, помогу тебе в чем-нибудь.

— Не выйдет. — Я решительно покачал головой. — Сейчас мне опасно показываться в общественных местах.

Этого еще не хватало! Встречаться с ним там! Ведь больше половины клиентов Хили Макаронника знают, что я детектив. Значит, нужно сделать вид, что я замешан в каком-то грязном деле и не могу показываться на людях.

Мой отказ, судя по всему, поднял меня в его глазах. Какое-то время он молчал, а потом дал мне номер своего телефона на Лагуна-стрит.

— Забеги ко мне завтра приблизительно в это же время. Возможно, я найду для тебя кое-какую работенку.

— Хорошо, я подумаю, — небрежно сказал я и повернулся, собираясь уйти.

— Минутку, — окликнул он меня. — Как тебя зовут?

— Вишер, — ответил я. — Шейн Вишер, если уж говорить о полном имени.

— Шейн Вишер, — задумчиво повторил он. — Это имя мне, кажется, незнакомо.

Меня это совсем не удивило — я выдумал его четверть часа назад.

— Только не надо кричать на всю улицу, — поморщился я. — А то его узнает весь город.

С этими словами я снова повернулся и на этот раз действительно ушел, в душе очень довольный собой, — намекнув, что за ним следит Бойд, я, кажется, оказал ему большую услугу и в то же время показал, что принадлежу к той же категории людей, что и он. А своим независимым поведением дал понять, что я плевать хотел на его отношение ко мне — и тем самым еще больше укрепил свои позиции.

Если я встречусь с ним завтра, то при встрече, разумеется, получу какое-нибудь предложение. Он даст мне возможность немножко подработать — конечно, незаконным путем. Скорее всего его предложение будет иметь отношение к делу Эстепа, но, поскольку он замешан, любая связь пригодится.

Побродив по городу еще полчасика, я вернулся на квартиру, снятую Бобом Филом.

— Лендвич вернулся?

— Да, — ответил Боб. — Минут двадцать назад. И привел с собой какого-то маленького человечка.

— Отлично! А женщина не показывалась?

— Нет.

И тем не менее мне почему-то казалось, что миссис Эстеп придет вечером. Предчувствие меня обмануло — она не пришла.

Мы с Бобом сидели в комнате и наблюдали за домом, в котором жил Лендвич. Так прошло несколько часов.

Лендвич вышел из дома в час ночи.

— Пойду посмотрю, куда это его понесло, — сказал Боб и взял шляпу.

Лендвич исчез за углом. Вскоре из моего поля зрения пропал и Боб. Минут через пять он вернулся.

— Выводит свою машину из гаража, — сообщил он.

Я бросился к телефону и заказал машину. Боб, стоя у окна, воскликнул:

— Вот он!

Я успел подскочить к окну как раз в тот момент, когда Лендвич входил в дом. Его машина уже стояла у подъезда. Через несколько минут Лендвич снова вышел из дома в обнимку с маленьким человечком. Тот, тяжело опираясь на Лендвича, шел к машине. В темноте мы не могли различить их лиц, но одно поняли наверняка: Бойд или напился, или почувствовал себя плохо.

Лендвич помог своему спутнику сесть в машину, и они уехали. Красный сигнальный огонек машины еще какое-то время мерцал вдали, потом исчез.

Заказанная мною машина прибыла только минут через двадцать; я отослал ее обратно. Теперь уже не было смысла их разыскивать.

Лендвич вернулся домой в четверть четвертого один и пешком. Пришел, правда, со стороны, где находился его гараж. Он отсутствовал ровно два часа. За это время можно многое сделать.

Ни я, ни Боб этой ночью домой не возвращались — переночевали в той же квартире. Утром Боб сбегал в магазин купить чего-нибудь съестного. Принес он и свежие газеты.

Я начал готовить завтрак, а Боб расположился у окна и посматривал то на дом Лендвича, то в газету.

— Ого! — вдруг воскликнул он. — Смотри-ка!

Я вернулся из кухни, держа в руках сковородку, на которой аппетитно шипела поджаренная ветчина.

— В чем дело?

— Слушай! «Таинственное убийство в парке», — прочитал Боб. — «Сегодня рано утром в Голден-гейт-парке, неподалеку от дороги, найден труп неизвестного. По данным полиции, у человека проломлен череп, а отсутствие повреждений на теле позволяет сделать вывод, что этот человек не упал и не был сбит машиной. Предполагают, что его убили в другом месте, а потом привезли в парк и бросили».

— Ты думаешь, это Бойд? — спросил я.

— Конечно, — ответил Боб.

Съездив после завтрака в морг, мы убедились, что наши предположения верны. Найденный в парке человек — Джон Бойд.

— Лендвич выволок его из дома мертвым. Я кивнул:

— Да, конечно! Он был очень маленьким, а для такого верзилы, как Лендвич, не составляло особого труда протащить его до машины, удерживая в вертикальном положении — ведь расстояние было всего два-три ярда. А в темноте нам показалось, что он ведет пьяного. Надо сходить в полицейское управление и узнать, что им известно.

В отделе расследования убийств мы разыскали сержанта-детектива О'Тара.

— Этот человек, которого нашли сегодня в парке… — начал я. — Ты что-нибудь знаешь о нем?

О'Тар сдвинул на затылок широкополую шляпу с узенькой ленточкой и посмотрел на меня так, будто я сморозил черт знает какую глупость.

— Я знаю только то, что он мертв, — наконец сказал он. — И больше ничего.

— А как ты отнесешься к информации, из которой будет ясно, с кем встречался этот человек непосредственно перед смертью?

— Такая информация наверняка не помешает мне напасть на след убийцы, — ответил О'Тар. — Это ясно как Божий день.

— Например, такая мелочь: его звали Джон Бойд, он остановился в отеле в двух шагах отсюда. А перед смертью встречался с человеком, который состоит в каких-то непонятных отношениях с первой женой доктора Эстепа… Ты, наверное, знаешь о докторе Эстепе и его второй жене, которую обвиняют в убийстве своего супруга? Не правда ли, интересные сведения?

— Конечно, — согласился О'Тар. — Так куда же мы направимся в первую очередь?

— С этим Лендвичем — так зовут человека, который был с Бойдом незадолго до его смерти, — справиться будет довольно трудно. Поэтому, я думаю, лучше начать с первой жены доктора Эстепа. Возможно, когда она услышит, что Лендвич ухлопал Бойда, то испугается и расскажет что-нибудь интересное. Ведь она наверняка связана с Лендвичем. А если предположить, что они сообща решили отделаться от Бойда, то тем более не мешает познакомиться с этой женщиной и посмотреть, что она собой представляет. А уж потом направимся к Лендвичу. Мне все равно не хочется наведываться к нему раньше вечера. Я договорился с ним о встрече, и мне интересно, что он собирается мне предложить. Боб Фил направился к двери:

— Пойду посмотрю за ним. Иначе может статься, что он вообще исчезнет из поля зрения.

— Хорошо, — сказал я. — И следи повнимательнее. Если почувствуешь, что он собирается дать тягу, не церемонься, зови полицию, упрячьте его за решетку.

В холле отеля «Монтгомери» мы с О'Таром сперва поговорили с Диком Фоли. Тот сообщил, что женщина находится у себя в номере. Она распорядилась, чтобы ей принесли завтрак. Писем не получала, по телефону ни с кем не разговаривала.

Пришлось снова прибегнуть к помощи Стейси.

— Мы хотели бы поговорить с миссис Эстеп. Возможно, нам придется взять ее с собой. Не могли бы вы послать горничную, чтобы узнать, одета ли дама? Наш визит внезапный, и мы не хотим застать ее в постели или полураздетой.

Мы захватили с собой горничную и поднялись наверх. Девушка постучала в дверь.

— Ну, кто еще там? — послышался нервный женский голос.

— Это горничная… Мне хотелось бы…

Послышался звук поворачиваемого ключа, и миссис Эстеп с сердитым лицом открыла дверь.

Мы сразу вошли в комнату. О'Тар предъявил полицейское удостоверение.

— Полиция, — сказал он. — Хотели бы поговорить с вами. Миссис Эстеп не оставалось ничего другого, как впустить нас. Прикрыв дверь, я сразу задал ей вопрос, который, по моим предположениям, должен был вывести ее из равновесия:

— Скажите, пожалуйста, миссис Эстеп, с какой целью Джекоб Лендвич убил Джона Бойда?

Пока я говорил, выражение ее глаз успело смениться несколько раз. Услышав имя Лендвича, она удивилась, при слове «убил» испугалась, а при имени Джона Бойда недоуменно пожала плечами.

— С какой целью? Кто? Что сделал? — заикаясь, спросила она, стараясь выиграть время.

— С какой целью Джекоб Лендвич убил у себя на квартире Джона Бойда, а потом отвез труп в парк и бросил?

Снова смена выражений на ее лице, снова недоумение, а потом внезапное просветление и попытка сохранить спокойствие. Все это читалось, конечно, не так ясно, как в книге, но для человека, часто играющего в покер и считающего себя хорошим физиономистом, этого было вполне достаточно.

Теперь я понял, что Бойд не был с нею заодно. Одновременно я понял: она знает, что Лендвич кого-то убил, только не этой ночью и не Бойда… Кого же в таком случае? Доктора Эстепа? Вряд ли… Если он и был убит — то только своей женой, своей второй женой… Да, недостаток фактов может испортить нам всю историю. Кого же убил Лендвич до Бойда? Он что — профессиональный убийца?

Все эти мысли молнией пронеслись в моей голове. А миссис Эстеп между тем спросила:

— И вы пришли сюда только ради того, чтобы задать мне эти дурацкие вопросы? Какая чушь…

И она проговорила минут пять без единой паузы. Слова так и сыпались, но что удивительно — она не произнесла ни одной фразы по существу. Она говорила и говорила, чтобы выиграть время, а сама лихорадочно соображала, какую позицию ей выгоднее занять.

И прежде чем мы успели посоветовать ей рассказать обо всем чистосердечно, она нашла выход, приняла решение: молчать. Молчать!

Она внезапно замолчала, и мы больше не услышали от нее ни одного слова, а ведь молчание — самое действенное оружие против строгого допроса. Обычно подозреваемый на словах пытается доказать свою невиновность и, независимо от того, опытен человек в таких делах или нет, рано или поздно он все равно проговорится. Но когда человек молчит, с ним ничего нельзя поделать.

Миссис Эстеп так и поступила. Она даже не сочла нужным слушать то, о чем мы ее спрашивали. Правда, выражение ее лица часто менялось. Тут были и возмущение, и недоумение, и другие оттенки чувств, но нам-то от этого было не легче. Нужны слова, а слов не было. И тем не менее мы решили не сдаваться и провели у нее добрых три часа. Мы уговаривали, льстили, чуть не танцевали вокруг, но так ничего и не добились. В конце концов нам это надоело, и мы забрали ее с собой. Правда, против миссис Эстеп не было никаких улик, но мы не могли оставить ее на свободе, пока Лендвич не разоблачен.

Приехав в управление, оформили ее не как арестованную, а как свидетельницу, и посадили в одну из комнат управления — под надзор женщины, работающей в полиции, и одного из людей О'Тара. Мы надеялись, что, может быть, им удастся что-нибудь вытянуть. Сами же отправились решать дела с Лендвичем. В управлении миссис Эстеп, разумеется, обыскали, но не нашли ничего интересного.

После этого мы с О'Таром отправились обратно в отель и тщательно перетряхнули номер, но тоже ничего не нашли.

— А ты сам вполне уверен в том, что мне рассказал? — спросил О'Тар, когда мы вышли из отеля. — Ведь если это ошибка, меня по головке не погладят.

Я пропустил вопрос мимо ушей.

— Встречаемся в 18.30, — сказал я. — И поедем вместе к Лендвичу.

О'Тар понимающе улыбнулся, и я отправился в контору Вэнса Ричмонда.

Увидев меня, адвокат вскочил из-за письменного стола. Лицо его казалось еще более бледным и изможденным, чем обычно. Морщины стали рельефнее, под глазами — синие круги.

— Вы просто обязаны сделать что-нибудь! — выкрикнул он хриплым голосом. — Я только что вернулся из больницы. Состояние миссис Эстеп чрезвычайно опасно. Если эта история затянется еще на день-два, она просто не выдержит и покинет этот мир…

Я перебил его, сообщив о событиях дня и тех последствиях, которые, по моему мнению, должны наступить вслед за ними. Он выслушал меня молча, но не успокоился, а лишь безнадежно покачал головой.

— Неужели вы не понимаете, что это всего лишь капля в море? — воскликнул он. — Я, конечно, уверен, что доказательства ее невиновности рано или поздно появятся, но боюсь, что это произойдет слишком поздно… Я не имею к вам претензий — вы сделали все, что могли… И, может быть, даже больше, но этого пока слишком мало! Нам нужно еще кое-что… Что-то, похожее на чудо. И если не удастся вытряхнуть правду из Лендвича или из этой авантюристки, называющей себя миссис Эстеп, то, возможно, все ваши усилия пропадут даром. Конечно, правда может выплыть на судебном процессе, но на это никак нельзя надеяться… К тому же моя клиентка может просто не дожить до суда… Но если я прямо сейчас освобожу ее, то, возможно, она выкарабкается. А пара дней в тюрьме наверняка доконают ее, и тогда вообще безразлично, виновна ли она. Смерть забирает с собой все заботы и неприятности. Ведь я уже сказал, что она находится в крайне тяжелом состоянии…

Я ушел от Вэнса Ричмонда так же, как и пришел, — неожиданно. Этот адвокат ужасно действовал мне на нервы. А я не люблю волноваться, когда выполняю задание. Волнение только мешает работе, а работе детектива — тем более.

Вечером, без четверти семь, я позвонил в дверь Лендвича, О'Тар пасся неподалеку. Поскольку последнюю ночь я провел вне дома, на мне все еще была старая военная форма, в которой я представился как Шейн Вишер.

Дверь открыл сам Лендвич.

— Добрый день, Вишер, — сказал он равнодушным тоном и провел меня наверх.

Четырехкомнатная квартира; два выхода — главный и черный; обстановка обычных меблирашек в доходных домах. На своем веку мне довелось повидать множество таких квартир.

Мы уселись в гостиной, закурили и принялись трепаться о пустяках, внимательно изучая друг друга. Мне, например, показалось, что Лендвич нервничал; складывалось впечатление, что он совсем не рад моему приходу. Скорее наоборот.

— Вы мне обещали немного помочь, — наконец напомнил я.

— Сожалею, — ответил он, — но выяснилось, что в настоящее время я ничего не могу для вас сделать. У меня были кое-какие планы, но в последние часы обстановка изменилась. — Он немного помолчал и добавил: — Может быть, немного попозже…

Из его слов я понял, что он хотел поручить мне Бойда, но, поскольку Бойд уже вышел из игры, работы у Лендвича для меня не нашлось.

Лендвич встал и принес бутылку виски. Какое-то время мы еще беседовали о том о сем. Он не хотел показать, что желает поскорее избавиться от меня, а я тоже не спешил.

Несмотря на то что разговор шел о всяких пустяках, мне все-таки удалось понять, что он всю жизнь промышлял мелким жульничеством, а в последнее время нашел более выгодный бизнес. Это подтверждало слова Пенни Граута, сказанные им Бобу Филу.

Потом я стал рассказывать о себе. Рассказывал намеками, недомолвками, делая многозначительные жесты. Короче говоря, дал ему понять, что за мной тоже водятся грешки, а в довершение всего намекнул, что в свое время был членом банды Джимми Пистолета, которая сейчас почти в полном составе отбывает наказание в Уолл-Уолле.

Наконец Лендвич решил дать мне взаймы некоторую сумму, которая поможет мне встать на ноги и обрести уверенность. Я ответил, что мелочишка, конечно, не помешает, но хотелось бы найти какую-нибудь возможность подработать основательно.

Время шло, а мы так и не могли договориться до чего-нибудь определенного. Наконец мне надоело говорить обиняками, и я решительно сказал:

— Послушай, приятель, — говоря это, я внешне был совершенно спокоен, — мне кажется, ты здорово рисковал, ухлопав шустряка, которого я наколол.

Я хотел внести элемент оживления в нашу скучную беседу, и мне это удалось как нельзя лучше. Лицо его сразу же исказилось от ярости, а в следующее мгновение в руке блеснул кольт.

Но я был начеку и сразу же выстрелил. Результат превзошел самые смелые мои ожидания: револьвер вылетел из его руки.

— Вот так-то будет лучше, — сказал я. — И не вздумай рыпнуться!

Лендвич сидел, потирая онемевшую от удара руку и с удивлением таращась на дымящуюся дыру в моем кармане. Он был ошарашен. Это и понятно: выбить выстрелом оружие из руки противника — очень эффектная вещь, и удается крайне редко. Но тем не менее удается. Не очень опытный стрелок — а я именно таковым и являюсь — всегда стреляет приблизительно в ту сторону, куда хочет попасть. Это получается автоматически. Раздумывать тут некогда. А если противник делает какое-либо подозрительное движение, то стреляешь обычно в том направлении, где это движение возникло. Когда Лендвич выхватил револьвер, я, естественно, выстрелил в его сторону. Остальное сделала пуля. Но выглядело это, повторяю, очень эффектно.

Я погасил тлеющую ткань куртки и прошел к тому месту, куда отлетел револьвер.

— Нельзя играть с огнем, — назидательно сказал я — Так и до беды недалеко.

Он презрительно скривил маленький ротик.

— Выходит, вы из легавых, — процедил он не то утвердительно, не то вопросительно, но тем не менее постарался вложить в свои слова все презрение, которое питал к полицейским и частным детективам, а презрение, судя по всему, он питал к ним немалое.

Возможно, мне удалось бы его убедить в противном, что я не легавый, а действительно Шейн Вишер, за которого себя выдаю, но я не стал этого делать и кивнул.

Он глубоко задумался, все еще потирая руку Лицо его было совершенно бесстрастно, и лишь неестественно блестевшие глаза выдавали работу мысли.

Я продолжал молча сидеть и ждать результатов его раздумий. Конечно же, он пытался в первую очередь разгадать, какую роль я играю в этом деле А поскольку я встретился на его пути только вчера, сообщив о слежке, то он, видимо, решил, что я ни о чем не знаю Кроме того, что он прикончил Бойда. Видимо, посчитал, что я не знаю даже о деле Эстепа, не говоря уже о других грехах, которые водились за ним.

— Вы не из полиции? — спросил он чуть ли не радостным тоном, тоном человека, который понял, что еще не все потеряно и, может быть, еще удастся выкрутиться из неприятного положения.

Я рассудил, что правда мне не повредит, и сказал.

— Нет, не из полиции. Из агентства «Континентал». Он подвинулся ближе.

— Какую роль вы играете в этом деле? Я снова решил сказать правду:

— Меня беспокоит судьба второй жены доктора Эстепа. Она не убивала своего супруга.

— И вы хотите добыть доказательства ее невиновности, чтобы она могла выйти на свободу?

— Да.

Он хотел придвинуть свой стул еще ближе к моему, но я сделал знак оставаться на месте.

— Каким образом вы собираетесь это сделать? — снова спросил он, и его голос стал еще тише и доверительней.

— Перед смертью доктор Эстеп написал письмо, — сказал я, — и я почти уверен, что оно содержит доказательства невиновности его второй жены.

— Ах вот оно что! Ну и что дальше?

— Дальше ничего. Неужели этого мало?

Он откинулся на спинку стула. Его глаза и рот снова уменьшились: видно, он опять задумался.

— А почему вас интересует человек, который умер вчера? — медленно спросил он.

— Дело не в этом человеке, дело в тебе, — сказал я, не скрывая правды и на сей раз. — Ведь следил-то я за тобой, а не за ним. Второй жене доктора Эстепа это, возможно, и не поможет непосредственно, но я знаю, что вы с его первой женой затеяли какую-то опасную игру против нее. Из своего же опыта я знаю: что вредит одному — на пользу другому. Поэтому и решил, что если прижму вас немного, то это пойдет на пользу миссис Эстеп. Скажу откровенно, мне многое еще неясно; я бреду в потемках, но я всегда быстро иду вперед, как только завижу свет. И темнота вокруг меня рано или поздно рассеивается, уступая место солнечному дню. И одну из светящихся точек я уже узрел: я уже знаю, что произошло с Бойдом и кто виноват в этом деле.

Глаза Лендвича снова широко раскрылись. Раскрылся и его рот — насколько вообще мог раскрыться такой маленький ротик.

— Ну что ж, пусть будет так, — сказал он тихо. — Только имейте в виду, что дешево вы меня не купите. Придется приложить много усилий.

— К чему ты клонишь?

— Думаете, меня будет просто обвинить в убийстве Джона Бойда? Ведь у вас нет никаких вещественных доказательств!

— Вот тут ты ошибаешься…

Но в глубине души я и сам был убежден, что он прав. Хотя бы потому, что ни я, ни Боб не были уверены, что человек, которого Лендвич вытаскивал из квартиры, был Бойд. Вернее, мы были уверены, но поклясться перед судом присяжных не смогли бы. Ведь если они проведут следственный эксперимент, то выяснят, что с такого расстояния в темную ночь мы не могли увидеть его лица. К тому же мы тогда посчитали, что Бойд не мертв, а пьян. И лишь позднее, узнав о трупе, найденном в парке, поняли, что, когда Лендвич вытаскивал его из дома, тот уже был мертв. Все это, конечно, мелочи, но частный детектив должен иметь безукоризненные доказательства.

— Вот тут-то ты и ошибаешься, — повторил я вопреки своим размышлениям. — Если хочешь знать, мы добыли против тебя столько материала, что его хватит, чтобы засадить тебя не только за решетку, но и в более тепленькое местечко. То же самое относится и к твоей сообщнице.

— Сообщнице? — протянул он не очень удивленно. — Вы, наверное, имеете в виду Эдну? И вы ее, наверное, уже взяли?

— Ты угадал!

Лендвич рассмеялся:

— Ну, ну, с Богом! Только вряд ли вы узнаете от нее что-нибудь. Во-первых, потому что она сама мало знает, а во-вторых… Да и вы сами, наверное, уже убедились, что ее не так-то легко расколоть. Поэтому предупреждаю заранее: не вкручивайте мне мозги, уверяя, что она все выболтала!

— А я и не собираюсь этого утверждать. Несколько минут мы молчали, а потом он вдруг сказал:

— Я хочу сделать вам предложение… Хотите верьте, хотите нет, но письмо, которое доктор Эстеп написал перед смертью, было адресовано мне. И из него ясно видно, что он покончил жизнь самоубийством. — Лендвич сделал паузу и добавил: — Дайте мне возможность скрыться! Всего полчаса… а потом действуйте так, как сочтете нужным. Я же, со своей стороны, обещаю переслать вам это письмо…

— Ты способен выполнить такое обещание? — спросил я не без сарказма.

— Значит, вы мне не верите? Что ж, в таком случае мне придется поверить вам, — сказал он. — Я отдам письмо, если вы пообещаете, что ничего не предпримете в течение получаса!

— Зачем же давать такие обещания, — бросил я, — ведь я могу забрать и тебя, и письмо в придачу!

— Не удастся! Неужели вы думаете, что я настолько глуп, чтобы хранить письмо в ненадежном месте?

Этого я, конечно, не думал, но тем не менее считал, что письмо найти можно. Нужно только постараться.

— Чего мне с тобой нянчиться? — буркнул я — Ведь я и так загнал тебя в угол. Могу обойтись и без обещаний.

— Ну а если я скажу, что освободить миссис Эстеп можно только с моей помощью? Тогда вы согласитесь?

— Возможно… Только сначала я должен выслушать, что ты скажешь.

— Хорошо. Я расскажу всю правду, но ее не доказать, если я сам не сознаюсь. Если вы сблефуете, то не удастся установить, что все было действительно так. А присяжные подумают, что пройдоха детектив их морочит.

С этим я был полностью согласен. Мне приходилось выступать свидетелем на судебных процессах, но я никогда не видел, чтобы суд доверял частному детективу — считают, что мы ведем двойную игру, выгораживая клиента.

— Один молодой врач попал в грязную историю, — начал свой рассказ Лендвич. — От суда отвертелся, но власти лишили его частной практики. Бедняга по пьянке поплакался одному деляге — и тот предложил доктору фальшивые документы. Врач согласился; деляга исполнил обещание. Этого врача вы и знаете под именем доктора Эстепа, и это я вновь поставил его на ноги и помог обрести место в обществе Да, еще одно… Настоящее имя человека, которого нашли сегодня в парке мертвым, — Хамберт Эстеп…

Это новость… Правда, нельзя поручиться, что Лендвич не лжет. Тот между тем продолжал:

— Сейчас фальшивые документы достать легко Ими торгуют все, кому не лень. Но тогда, двадцать пять лет тому назад… Мне помогла Эдна Файф. Эту женщину вы знаете как первую жену доктора Эстепа.

Эдна вышла замуж за настоящего Хамберта Эстепа. Хамберт — чертовски плохой врач, и, прожив какое-то время впроголодь, Эдна уговорила его закрыть практику Она вообще могла из Хамберта веревки вить.

Я передал диплом и лицензию молодому доктору; тот уехал в Сан-Франциско уже под именем Хамберта Эстепа и открыл здесь частную практику. Настоящая супружеская чета Эстепов пообещала никогда не пользоваться своим настоящим именем — это было им только на руку.

Я, соответственно, продолжал держать связь с молодым доктором, получая свои проценты. Короче говоря, я держал его в руках, а он был не настолько глуп, чтобы сделать попытку освободиться. Через несколько лет я узнал, что его дело процветает, и тоже поселился в Сан-Франциско — здесь легче следить за его доходами. Примерно в то же самое время он женился, и дела его шли все лучше и лучше. Он даже стал помещать капитал в предприятия. В общем, доходы росли, а моя доля оставалась довольно скромной. Доктор, правда, никогда не нарушал наш первоначальный договор, но на повышение моего гонорара не соглашался. Он отлично понимал, что я не стану резать курицу, которая несет золотые яйца. Конечно, его деньги мне помогли, но капитала, как он, я не сколотил, и это меня очень огорчало. И вот несколько месяцев тому назад, узнав, что он увеличил капитал почти вдвое, я перешел к более активным действиям.

За эти годы я изучил характер доктора: когда выколачиваешь деньги, волей-неволей изучаешь человека. Так, например, я знал, что доктор никогда не говорил жене о своем прошлом, отговаривался какими-то общими словами. Сказал между прочим, что родился в Западной Вирджинии. Кроме того, я знал, что у него в письменном столе всегда лежит револьвер, и понимал зачем: если все откроется — он покончит с собой. Доктор рассуждал так: власти, учитывая его безупречную жизнь здесь, в Сан-Франциско, наверняка замнут дело и не допустят огласки. В этом случае жена не будет опозорена перед общественностью, хотя и узнает правду. Мне самому, разумеется, никогда бы не пришла в голову подобная мысль, но доктор был человек со странностями — ради репутации мог пожертвовать жизнью.

Вот таким я его себе представлял и не ошибся. Мой план на первый взгляд может показаться очень сложным, но на самом деле он прост. Я пригласил супружескую чету Эстепов к себе. Их, правда, нелегко было разыскать, но в конце концов я напал на их след. Собственно, я пригласил только Эдну, а ее супругу приказал оставаться на месте. И все сошло бы как нельзя лучше, если бы Хамберт послушался меня… Но он испугался… Испугался, что мы с Эдной обманем его. Поэтому и приехал: разнюхать, что мы собираемся делать. Я узнал об этом только тогда, когда вы сказали мне о слежке…

Я пригласил Эдну, но не стал посвящать ее в подробности, сказал, что нужно, и приказал как следует выучить свою роль. За несколько дней до ее приезда я сходил к врачу и потребовал 100 000 долларов. Он высмеял меня, и я сразу же ушел, бросив напоследок, что готов на все.

Как только приехала Эдна, я послал ее к нему. Она попросила сделать ее дочери криминальный аборт. Он, конечно, наотрез отказался. Эдна начала умолять — достаточно громко, чтобы слышала сестра или кто-нибудь другой в соседней комнате. Она придерживалась текста, который мог быть истолкован в нужном смысле. Эдна безупречно сыграла свою роль и ушла от доктора вся в слезах.

После этого я приступил ко второй части: попросил знакомого наборщика сделать клише и оттиск небольшого сообщения. В нем говорилось, что городские власти напали на след врача, который практикует под чужим именем, и что документы он, несомненно, добыл незаконным путем. Клише было размером 10 на 16 дюймов. Если вы внимательно просматриваете «Ивнинг тайме», то обратили внимание, что ежедневно на первой странице помещается фотография точно таких размеров.

Знакомый вытравил из одного экземпляра фотографию и на ее место впечатал эту заметку. Остальное — совсем просто. Я знал, что почтальон оставляет газеты прямо в двери доктора, не заходя в дом. Нужно было просто подкараулить его и подсунуть на место свежей газеты фальшивку.

Во время рассказа Лендвича я старался не показать, что заинтересован, и в то же время не перебивал, стараясь не упустить ни единого слова. Сперва я думал, что он наврет с три короба, но вскоре убедился: не врет. Он прямо-таки наслаждался своей подлостью, смаковал ее… Говорил и говорил — больше, чем нужно, просто не мог не хвастаться. Он весь кипел от тщеславия, которое обычно одолевает преступников, удачно провернувших дельце и созревших для кутузки.

Глазки Лендвича блестели, а маленький ротик победно улыбался. Он продолжал свой рассказ:

— Доктор прочитал заметку и… застрелился. Но до этого написал мне письмо. Я никак не ожидал, что полиция примет самоубийство за убийство, поэтому считаю, что нам здорово повезло.

Я рассчитывал, что в суматохе, вызванной смертью доктора, никто не обратит внимания на фальшивую заметку, а после самоубийства Эдна должна будет сделать второй ход и заявить, что она — первая жена доктора Эстепа. Это должно было найти подтверждение в словах помощницы доктора, которая слышала их разговор, и в том факте, что доктор покончил с собой после визита Эдны. Таким образом, я представлял его перед всеми как двоеженца.

Я был уверен, что никакое следствие не сможет опровергнуть этот факт О прошлом доктора никто не знал, а Эдна действительно вышла замуж за доктора Эстепа и прожила с ним два года в Филадельфии. Ну а до того, что Эстеп на самом деле не Эстеп, трудно было докопаться. Двадцать семь лет — слишком большой срок. Оставалось лишь убедить жену доктора и его адвокатов, что она — фактически не жена, точнее говоря, незаконная жена, поскольку он женился на ней, уже будучи женатым. И мы этого добились! Все поверили, что Эдна — законная жена.

Следующим шагом должно было стать соглашение между Эдной и миссис Эстеп о разделе имущества и состояния доктора. Причем Эдна должна была получить львиную долю или по меньшей мере половину состояния: только в этом случае мы ничего не доводили до сведения общественности. В противном случае мы грозили обратиться в суд. Положение наше было отличное. Я лично удовольствовался бы и половиной состояния. Несколько сот тысяч долларов — тоже деньги. Мне бы их наверняка хватило — даже за вычетом тех 20 тысяч, которые я пообещал Эдне.

Но когда полиция засадила за решетку жену доктора Эстепа, я понял, что можно рассчитывать и на все состояние. Мне и делать-то ничего не нужно было. Только ждать, когда ее осудят.

Единственное доказательство ее невиновности — письмо доктора — находилось в моих руках. И даже если бы я захотел ее спасти, то не мог бы этого сделать, не выдав себя с головой.

Когда врач прочел заметку в газете, то понял, что она обозначает Он вырвал ее из газеты, написал прямо на ней несколько строк и отправил мне. Это послание и выдает меня… Но я не собирался его показывать.

Итак, до сих пор все шло как нельзя лучше. Оставалось ждать, когда капитал сам придет в руки. И как раз в этот момент на горизонте появился настоящий доктор Эстеп, чтобы испортить все дело.

Он сбрил усики, нацепил какие-то лохмотья и приехал следить за нами Как будто он мог что-нибудь сделать!

После того как вы намекнули мне, что за мной следят, я привел его сюда, собираясь спрятать где-нибудь, пока все козыри не будут разыграны. А вас пригласил затем, чтобы вы посторожили его некоторое время. Но он оказался несговорчивым, мы крупно поссорились, и в результате я его пристукнул. Убивать я, естественно, не хотел, но так уж получилось, что он проломил себе затылок.

Эдне я ничего не сказал. Она не стала бы слишком горевать, но лучше поостеречься: женщины — смешной народ, никогда не знаешь, чего от них ждать…

Я рассказал все. Делайте выводы. Доказательств — нет… Можно рассказать, что Эдна не была женой доктора Эстепа и что я его шантажировал. Но нельзя доказать, что законная жена доктора Эстепа не верила, будто Эдна его первая и законная жена. Тут ее утверждение будет стоять против двух наших. А мы поклянемся, что успели убедить ее в этом. А раз так, она, естественно, имела мотив для убийства. И газетный подлог вы не сможете доказать — материал у меня в руках. И вообще, если вы начнете рассказывать все это перед судом, вас сочтут психом. Уличить меня во вчерашнем убийстве тоже не сможете — у меня есть алиби. Я могу доказать, что вчера вечером уехал из дома с одним моим пьяным приятелем, привез его в отель и с помощью портье и мальчика-лифтера уложил в постель. И утверждениям частного детектива, что это не так, наверняка не поверят.

В обмане вы меня, конечно, уличите. Но вызволить миссис Эстеп без моей помощи не сможете. Поэтому вам лучше меня отпустить. А взамен я отдам письмо, написанное доктором. Мы оба только выиграем от этого — можете быть уверены. В нескольких строчках, написанных мной, простите, оговорился, — доктором, сказано, что он покончил с собой, причем сказано недвусмысленно…

Игра стоила свеч, в этом не было сомнения. Лендвич не врет… Я все хорошо понимал, и тем не менее мне не хотелось отпускать этого подлеца.

— Напрасно ты пытаешься убедить меня в этом, Лендвич, — сказал я. — Ты и сам понимаешь, что твоя песенка спета. В тот момент когда ты сядешь за решетку, миссис Эстеп выйдет на свободу.

— Что ж, попробуйте! Без письма вы ее не вытащите. И я не думаю, что вы меня считаете круглым дураком и надеетесь найти письмо собственными силами.

Меня не очень беспокоили трудности, связанные с поисками доказательств виновности Лендвича и невиновности миссис Эстеп. Достаточно навести справки о нем и его сообщнице Эдне Файф на Восточном побережье, и все будет в порядке. Но на это уйдет неделя, а может, и больше. А недели у меня нет. Я вспомнил слова Вэнса Ричмонда: «Еще день-два, проведенных в заключении, и ее не станет. И тогда ее мало будет беспокоить, что говорят люди. Смерть сделает свое дело».

Надо действовать решительно и быстро. Ее жизнь находилась в моих руках. К черту законы! Человек, сидящий сейчас передо мной, был подлецом, шантажистом, по меньшей мере дважды убийцей. Но совершенно невиновная женщина при смерти…

Не спуская глаз с Лендвича, я подошел к телефону и набрал номер Вэнса Ричмонда.

— Как сейчас чувствует себя миссис Эстеп? — спросил я.

— Ей стало хуже. Полчаса назад я говорил с врачом, и он считает…

Подробности меня не интересовали, и поэтому я довольно бесцеремонно перебил собеседника:

— Поезжайте в больницу, держитесь там поближе к телефону. Возможно, мне удастся сообщить вам новости еще до наступления ночи.

— Что? У вас есть шанс? Где вы?

Я не пообещал ничего конкретного и повесил трубку. После этого сказал Лендвичу:

— Принято. Тащи сюда свое письмо. Я верну тебе револьвер и выпущу через черный ход. Но предупреждаю: на углу стоит полицейский, и тут я ничем не смогу тебе помочь.

Его лицо радостно засияло:

— Вы даете честное слово?

— Да. Только пошевеливайся.

Он прошел мимо меня к телефону, набрал номер, который мне удалось подсмотреть, и сказал:

— Это Шулер. Пришлите немедленно мальчика с конвертом, который я вам отдал на хранение. Возьмите такси.

После этого он сообщил свой адрес, дважды сказал «да» и повесил трубку.

Ничего удивительного в том, что он принял мое предложение, не было. В моем честном слове он не сомневался, кроме того, как все удачливые шантажисты, он так уверился в собственной безнаказанности, что вел себя, как глупая овечка.

Минут через десять в дверь позвонили. Мы вышли вместе, и Лендвич получил из рук посыльного большой конверт. А я тем временем посмотрел на номер посыльного, красовавшийся на шапке. Потом мы вернулись в комнату.

Там Лендвич вскрыл конверт и протянул мне его содержимое — обрывок газеты с неровными краями. Поперек сфабрикованной заметки было написано:

Не ожидал от вас такой глупости, Лендвич. Льщу себя надеждой, что пуля, которая покончит мои счеты с жизнью, покончит и с вашим паразитизмом. Отныне вам придется самому зарабатывать себе на пропитание.

Эстеп

Да, ничего не скажешь. Врач решительно пошел навстречу смерти!

Я взял у Лендвича конверт, вложил в него письмо, сунул конверт в карман. Потом подошел к окну и увидел силуэт О'Тара, терпеливо ждавшего меня там, где я его оставил…

— Полицейский все еще стоит на углу, — сказал я Лендвичу. — А вот тебе и твоя пушка. — Я протянул ему револьвер, который выбил у него из рук в начале нашей милой беседы. — Забирай его и сматывайся через черный ход. И не забывай: больше я тебе ничего не обещаю. Только револьвер и возможность скрыться. Если будешь соблюдать уговор, то обещаю ничего не предпринимать, чтобы тебя разыскать. Разумеется, только в том случае, если меня не обвинят в сообщничестве с тобой.

— Договорились!

Он схватил револьвер, проверил, заряжен ли он, и помчался к черному ходу. Но в дверях повернулся, помедлил секунду, а потом обратился ко мне. Предосторожности ради я держал свой револьвер наготове.

— Окажите мне еще одну услугу… Она вам ничего не будет стоить.

— Какую?

— На конверте, видимо, остались мои отпечатки пальцев, кроме того, надпись на ней сделана моей рукой. Может быть, вы переложите письмо в другой конверт? А этот я заберу с собой и уничтожу? Не хочется оставлять лишних следов.

Держа револьвер в правой руке, левой я вынул из кармана письмо и бросил ему. Он взял со стола чистый конверт, тщательно протер носовым платком, сунул в него газетную вырезку и протянул мне. Я едва не расхохотался ему в лицо.

Старый трюк с носовым платком: письмо снова находится у Лендвича. Чистая работа.

— Живее сматывайся! — прошипел я, боясь не выдержать и рассмеяться.

Он быстро повернулся и бросился к выходу. Вскоре хлопнула дверь черного хода.

Я достал конверт из кармана и убедился, что был прав в своих предположениях. Следовательно, наш договор потерял силу.

Я быстро подскочил к окну и распахнул его. О'Тар сразу увидел меня в светлом проеме. Я знаком дал ему понять, что Лендвич ушел через черный ход. О'Тар, как метеор, помчался в сторону переулка. Я бросился к кухонному окну и высунулся почти по пояс. Лендвич как раз открывал калитку. В следующий момент он уже мчался по переулку — а там, как раз под фонарем, уже появилась тяжелая фигура О'Тара. Лендвич держал револьвер наготове, а О'Тар опаздывал на какие-то доли секунды.

Лендвич поднял руку с револьвером. Щелчок — ив тот же момент револьвер О'Тара изрыгнул пламя.

Лендвич как-то странно взмахнул руками, еще секунду постоял у белого забора, а потом медленно сполз на землю.

Я неторопливо спустился по лестнице. Мне не хотелось спешить. Не очень-то приятно смотреть на труп человека, которого ты сознательно послал на смерть. Неприятно это делать даже в том случае, когда спасаешь жизнь невиновному, а тот человек, которого посылаешь на смерть, лучшей доли и не заслуживает…

— Как же все это получилось? — спросил О'Тар, когда я наконец подошел к нему.

— Обманул и смылся.

— Это я уже понял.

Я нагнулся и обыскал карманы мертвеца. Заметка из газеты, разумеется, была у него.

А О'Тар между тем рассматривал револьвер Лендвича.

— Смотри-ка ты! — вдруг воскликнул он. — Вот это повезло! Ведь он нажал на спуск раньше меня, а револьвер не выстрелил! Теперь я понимаю, в чем дело. По револьверу кто-то словно топором прошелся! Боек весь изуродован…

— Вот как? — с наигранным удивлением спросил я, хотя отлично знал, что револьвер Лендвича пришел в негодность, когда пуля выбила его из руки преступника, покорежив боек.

Перевод: Г. Рикман.

«Золотая подкова»

— На этот раз для вас ничего из ряда вон выходящего нет, — сказал Вэнс Ричмонд, после того как мы пожали друг другу руки. — Но надо бы найти одного человека… Он вообще-то не преступник…

Ричмонд словно извинялся. Последние два задания, которые давал мне этот сухопарый адвокат, были связаны со стрельбой и другими эксцессами, и он, кажется, решил, что я засыпаю от скуки, когда занимаюсь спокойной работой. В свое время так и было, тогда я, двадцатилетний парень, только начинал службу в сыскном агентстве. Но пятнадцать лет, что минули с тех пор, поубавили у меня аппетит к авантюрным выходкам.

— Человек, которого надо разыскать, — продолжал адвокат, когда мы сели, — английский архитектор. Норман Эшкрафт, так его зовут. Тридцать семь лет, рост — метр семьдесят три, хорошо сложен, светлокожий, светловолосый, голубоглазый. Четыре года назад он мог служить образцом симпатичного блондина-британца. Теперь вряд ли… Жизнь основательно потрепала его за эти четыре года.

Произошло вот что. Четыре года назад супруги Эшкрафт жили в Англии, в Бристоле. Миссис Эшкрафт, по всей видимости, очень ревнива, а ее муж — парень вспыльчивый. Кроме того, на хлеб себе зарабатывал сам, а миссис получила в свое время богатое наследство. Эти деньги стали для Эшкрафта головной болью — он из кожи лез, чтобы доказать свою независимость и то, что деньги вообще не имеют для него никакого значения. Неумно, но вполне типично для человека с таким характером. Так вот, однажды вечером жена устроила мужу сцену ревности — он якобы слишком много внимания уделяет другой женщине. Супруги крепко повздорили, Эшкрафт собрал свои пожитки и уехал.

Спустя неделю миссис узнала, что ее подозрения беспочвенны, и попыталась его разыскать. Но муж исчез. В конце концов миссис узнала, что он отправился из Бристоля в Нью-Йорк, где ввязался в пьяный скандал и попал под арест. Потом беглый муж снова выпал из поля зрения жены и через десять месяцев вынырнул в Сиэтле.

Адвокат порылся в бумагах на письменном столе и нашел нужную записку.

— Двадцать пятого мая в позапрошлом году выстрелом из пистолета он убил в местной гостинице вора. В этом деле для городской полиции оставалось кое-что неясным, но обвинять в чем-либо Эшкрафта не было оснований. Человек, которого он убил, вне всяких сомнений был вором. Затем Эшкрафт опять исчезает и дает о себе знать только в прошлом году.

Однажды миссис Эшкрафт получила от мужа письмо из Сан-Франциско. Это было весьма официальное послание, в котором содержалась просьба не публиковать объявлений в газетах. Он писал, что отказался от своих прежних имени и фамилии и ему осточертело видеть чуть ли не в каждой газете обращения к Норману Эшкрафту.

Миссис послала письмо до востребования сюда, в Сан-Франциско, и в очередном объявлении сообщила мужу об этом. Он ответил. Она написала второе письмо с просьбой вернуться домой, но получила отказ, на этот раз менее язвительный. Так они обменялись несколькими письмами, в результате чего миссис Эшкрафт узнала, что ее муж стал наркоманом и остатки гордости не позволяют ему вернуться, по крайней мере до тех пор, пока он не избавится от своей слабости. Ей удалось убедить его принять от нее деньги, чтобы облегчить этот процесс. Деньги она выслала опять-таки до востребования.

Затем миссис Эшкрафт закрыла свое дело в Англии, где у нее не осталось никого из близких, и переехала в Сан-Франциско, чтобы быть поближе к мужу на тот случай, если он надумает вернуться в семью. Прошел год. Миссис все еще высылает мужу деньги. Все еще надеется на его возвращение. Он же продолжает упорно отклонять предложения о встрече, отделываясь ничего не значащими ответами. Куда больше он пишет о том, как борется с собой, то перебарывая пагубную привычку, то снова уступая ей.

Теперь миссис Эшкрафт подозревает, что муж вообще не собирается ни возвращаться, ни слезать со шприца, а жену использует попросту как источник легкого дохода. Я уговаривал ее на некоторое время прекратить денежные инъекции, но она не захотела даже слышать об этом. Мало того, она считает, что сама виновата в несчастье мужа, поскольку вынудила его уехать, устроив сцену ревности. Она вообще боится что-либо предпринимать, чтобы не ранить его самолюбие и не причинить еще большего вреда. И здесь она непреклонна. Хочет его найти, хочет помочь ему избавиться от страшного порока, но, если не удастся, готова содержать бедолагу до конца жизни. Однако ее мучит неопределенность, она не знает, чего ждать от завтрашнего дня.

А потому мы хотим, чтобы вы отыскали Эшкрафта. Хотим знать, есть ли какой-то шанс вернуть ему человеческий облик, или же надо поставить крест на парне. Таково ваше задание. Вы найдете этого беднягу, разузнаете о нем все, что можно, а потом решим, есть ли смысл ему встречаться с женой. стоит ли ей пытаться как-то повлиять на него.

— Попробую, — сказал я. — Когда миссис Эшкрафт высылает ему это свое вспомоществование?

— Первого числа.

— Сегодня двадцать восьмое. Значит, в моем распоряжении три дня на все дела. Фотография его есть?

— Фотографии нет. Миссис Эшкрафт в порыве ревности уничтожила все, что напоминало ей о любимом муженьке.

Я встал и надел шляпу.

— Увидимся второго.

Первого числа пополудни я пошел на почту и поймал Лиска, который работал там почтовым полицейским в отделе до востребования.

— Я тут засек одного мошенника с севера, — сказал я Лиску. — Кажется, он получает почту в вашем окошке. Организуй, чтобы мне дали знать, когда появится этот парень.

Надо сказать, что масса всяких правил и распоряжений запрещают почтовому полицейскому помогать частным детективам, кроме некоторых исключительных случаев. Но если полицейский настроен по отношению к тебе доброжелательно, он просто не станет вникать в твои дела. Ты подсовываешь ему какую-нибудь туфту, чтобы он мог оправдаться, если попадет из-за тебя в переплет, и совсем не обязательно, чтобы он тебе при этом верил.

Вскоре я снова оказался внизу Я бродил по залу, не теряя из виду окошко с буквой «Э» Служащего, сидевшего за этим окошком, предупредили, чтобы он сообщил мне, если кто-нибудь станет справляться о корреспонденции на имя Эшкрафта. Письмо миссис Эшкрафт еще не пришло, оно вполне могло и не прийти сегодня, но я не хотел рисковать. Так я слонялся, пока почта не закрылась.

Операция началась на следующее утро в десять часов с минутами. Почтовый служащий подал мне знак: щуплый человечек в синем костюме и мягкой шляпе как раз отошел от окошка с конвертом в руке. Ему наверняка было не больше сорока, но выглядел он гораздо старше: землистый цвет лица, шаркающая старческая походка, одежда, что давненько уже не видала ни утюга, ни щетки.

Он подошел к столику, возле которого я стоял с какими-то случайно подвернувшимися под руку бумагами, усердно изображая сосредоточенность, и вытащил из кармана большой конверт. Я успел заметить, что на конверте уже есть марка и адрес. Повернув конверт надписанной стороной к себе, он вложил полученное в окошке письмо и провел языком по клейкому краю, стараясь, чтобы адрес остался мною не замечен. Затем старательно разгладил конверт ладонью и двинулся к почтовому ящику. Ничего не оставалось, как применить один старый приемчик, который никогда не дает осечки.

Я догнал мужчину и сделал вид, что оступился на мраморном полу. Падая, ухватился за пиджак этого джентльмена. Трюк получился прескверно: я поскользнулся по-настоящему, и мы оба грохнулись, словно борцы на ковре.

Я вскочил, помог этому типу встать, бормоча извинения, и слегка оттеснил его в сторону, чтобы опередить и первым поднять письмо. Прежде чем передать конверт владельцу, я перевернул его и прочитал адрес:

Мистеру Эдварду Бохенону. Кофейня «Золотая подкова», Тихуана, Байя Калифорния, Мексика.

Таким образом я добился своего, но и сам засветился. Не было ни малейшего сомнения в том, что этот хлюпик в синем костюме сообразил, что мне был нужен именно адрес.

Я стряхивал с себя пыль, когда мой поднадзорный бросил конверт в почтовый ящик. Он прошел не мимо меня, а к выходу на Мишн-стрит. Я не мог позволить ему сбежать и унести с собой свою тайну: меньше всего мне хотелось, чтобы он предупредил Эшкрафта раньше, чем я до него доберусь. Поэтому я решил испробовать еще один фокус, такой же древний, как и тот, который был проделан так неудачно на скользком полу. Я снова двинулся за тощим человечком.

В тот момент когда мы поравнялись, он как раз повернул голову, чтобы удостовериться, нет ли сзади «хвоста».

— Привет, Микки! — обратился я к нему. — Что слышно в Чикаго?

— Вы меня с кем-то путаете, — пробормотал он сквозь зубы, не убавляя шагу. — Я ничего не знаю о Чикаго.

Глаза у него были белесо-голубые, а зрачки напоминали булавочные головки — глаза человека, систематически употребляющего морфий или героин.

— Не валяй дурака! — сказал я. — Ты же сегодня утром сошел с поезда.

Он остановился посреди тротуара и повернулся ко мне лицом:

— Я? За кого вы меня принимаете?

— Ты Микки Паркер. Голландец дал нам знать, что ты едешь.

— Ты что, шизонутый? — возмутился он. — Понятия не имею, что ты плетешь.

И я тоже не имел. Ну и что? Я слегка выставил палец в кармане плаща.

— Сейчас поймешь…

При виде моего вздувшегося кармана он инстинктивно отступил.

— Послушай, корешок, — взмолился наркоша. — Ты меня с кем-то спутал, даю тебе слово. Я никакой не Паркер, и во Фриско живу уже целый год.

— Тебе придется доказать это.

— Да хоть сейчас! — выкрикнул он с жаром. — Идем со мной, и ты убедишься. Меня зовут Райен, я живу совсем недалеко отсюда, на Шестой улице.

— Райен? — спросил я.

— Да… Джон Райен.

Это заявление было ему не на пользу. Вряд ли в стране нашлась бы пара преступников старой школы, которые хоть раз в жизни не воспользовались фамилией Райен. Это все равно что Джон Смит.

Тем временем Джон Райен довел меня до дома на Шестой улице. Нас встретила хозяйка — словно топором вытесанная пятидесятилетняя баба с голыми волосатыми руками, мускулатуре которых позавидовал бы любой деревенский кузнец. Она тут же заверила меня, что ее жилец пребывает в Сан-Франциско уже несколько месяцев и в течение этого времени она видит его по меньшей мере раз в неделю. Если бы я вправду подозревал, что Райен — мой мифический Микки Паркер из Чикаго, я не поверил бы ни единому слову этой женщины, но, поскольку все обстояло иначе, притворился, что ответом вполне доволен.

Таким образом, дело было улажено. Райен дал себя надуть, поверив, что я принял его за другого бандита и что письмо Эшкрафту мне до фени. Но, не доведя дело до конца, я не мог успокоиться. Ведь этот тип был наркоманом, жил под вымышленной фамилией, а значит…

— На что же ты живешь? — спросил я его.

— Два последних месяца… я ничем не занимался, — запинаясь, ответил он. — Но на будущей неделе мы с одним парнем собираемся открыть свою столовую.

— Пойдем к тебе, — предложил я. — Хочу с тобой кое о чем потолковать.

Не скажу, чтобы мое предложение сильно его обрадовало, но деваться было некуда, и он отвел меня наверх. Апартаменты его состояли из двух комнат и кухни на третьем этаже. Квартира была грязная и вонючая.

— Где Эшкрафт? — спросил я его напрямую.

— Я не знаю, о ком ты говоришь, — пробормотал он.

— Советую тебе пораскинуть мозгами, — сказал я. — Прохладная, очень удобная камера в городской тюрьме по тебе давно уже скучает.

— Ты на меня ничего не имеешь.

— Да? А что ты скажешь насчет месячишка-другого за бродяжничество?

— Какое бродяжничество? — неуверенно огрызнулся он. — У меня пятьсот долларов в кармане.

Я рассмеялся ему в физиономию:

— Не прикидывайся дурачком, Райен. Бабки в кармане не помогут тебе в Калифорнии. Ты безработный — откуда у тебя деньги? Так что под статью о бродяжничестве загремишь как миленький.

Я был почти уверен, что эта пташка — мелкий торговец марафетом. А если так или если он на крючке у полиции в связи с какими-то другими грешками, то наверняка ради спасения собственной шкуры заложит Эшкрафта. Особенно если сам Эшкрафт с уголовным кодексом не в конфликте.

Он раздумывал, глядя в пол, а я продолжал:

— На твоем месте, дорогуша, я был бы куда более любезен Я послушался бы умного совета, и все бы выложил начистоту Ты…

Внезапно он метнулся в сторону и сунул руку за спину Я что было силы пнул его ногой.

Стул подо мной качнулся — в противном случае этот тип не собрал бы косточек. Удар, нацеленный в челюсть, пришелся в грудь. Наркоша кувырнулся через голову, и кресло-качалка грохнулось на него. Я отшвырнул его в сторону и отобрал у моей не в меру резвой пташки опасную игрушку — дрянную никелированную хлопушку калибра 8,1 миллиметра. Затем вернулся на свое место за столом.

Душевного огня у торгаша хватило только на одну вспышку. Он поднялся, шмыгнул носом.

— Я расскажу тебе все… Я не хочу иметь неприятностей… Этот Эшкрафт говорит, что водит жену за нос, и ничего больше. Дает мне двести долларов в месяц за то, что я получаю письмо и пересылаю его в Тихуану. Я познакомился с Эшкрафтом здесь, когда он уезжал на юг. Это было шесть месяцев назад. У него там баба… Я обещал… Я не знал, что это за деньги… Он говорил, что получает от жены алименты… Но я не думал, что это может иметь такие последствия.

— Что за тип этот Эшкрафт? Как перебивается?

— Не знаю. Вид у него — что надо. Англичанин, а называть себя велел Эдом Бохеноном. А так… Знаешь, в таком городе, как этот, кого только не встретишь. Я не имею понятия, чем он занимается.

Это было все, что я сумел из него вытянуть. Он не мог или не хотел сказать мне, ни где жил Эшкрафт в Сан-Франциско, ни кто его приятели.

Райен страшно обиделся, когда узнал, что я таки намерен упрятать его за бродяжничество.

— Ты же обещал отпустить, если все расскажу, — канючил он.

— Не обещал. Но если бы даже обещал… Когда кто-то поднимает на меня ствол, все договора с ним автоматически аннулируются. Иди.

Я не мог отпустить его, пока не найду Эшкрафта. Прежде чем я добрался бы до второго перекрестка, этот ханурик уже отбил бы телеграмму, и моя дичь тут же забилась бы в самую глубокую нору.

Чутье не изменило мне, не зря я прищурил Райена. Когда у него взяли отпечатки пальцев во Дворце правосудия, оказалось, что это некий Фред Руни по кличке Торопыга, контрабандист и торговец наркотиками, который сбежал из федеральной тюрьмы в Ливенуорте, не досидев восемь лет из десяти положенных.

— Можешь упрятать его на пару дней? — спросил я шефа городской тюрьмы. — Есть у меня работенка, которая пойдет куда легче, если этот хмырь какое-то время поскучает в одиночестве.

— Чего проще, — ответил он. — Парни из федералки заберут его не раньше чем через два-три дня. Так что твой Руни и словом ни с кем не перебросится.

Из тюрьмы я отправился в контору Вэнса Ричмонда и сообщил ему новости:

— Эшкрафт получает почту в Тихуане. Он живет под фамилией Бохенон, вроде бы у него есть там пассия. Только что я отправил в тюрьму одного из его приятелей… беглого зека, который пересылал ему почту.

Адвокат поднял трубку и набрал номер.

— Это миссис Эшкрафт? Говорит Ричмонд. Нет, мы пока не нашли его, но, кажется, знаем, где искать… Да… Через пятнадцать минут… — Он положил трубку и поднялся.

— Поедем к миссис Эшкрафт.

Спустя четверть часа мы выбрались из машины Ричмонда на Джексон-стрит. Миссис Эшкрафт жила в трехэтажном особняке из белого камня; дом отделяли от улицы отлично ухоженный газон и железная ограда.

Миссис Эшкрафт приняла нас в зале на втором этаже. Это была высокая женщина лет тридцати, стройная, красивая. На ней было серое платье. Ясноликая — вот лучшая характеристика, которой вполне отвечали и голубизна глаз, и розовато-белая кожа, и волосы с каштановым оттенком.

Ричмонд представил меня, после чего я сказал то, что успел узнать, умолчав, разумеется, о девице в Тихуане. Не стал говорить и о том, что наш беглец, видимо, связался с уголовниками.

— Мистер Эшкрафт находится в Тихуане. Из Сан-Франциско он уехал шесть месяцев назад. Его приятель пересылает ему почту на адрес местной кофейни на имя Эда Бохенона.

Ее глаза радостно блеснули, но она не дала воли чувствам. Эта женщина умела владеть собой.

— Мне поехать туда? Или поедете вы? Ричмонд отрицательно покачал головой:

— Ни то ни другое. Уверен, миссис Эшкрафт, что вы не должны этого делать, я же не могу… по крайней мере, сейчас. — Он повернулся ко мне: — Поехать в Тихуану надо вам. Вы наверняка уладите это дело лучше меня. Вы лучше знаете, где как поступать. Миссис Эшкрафт не желает навязываться мужу, но не хочет и упускать возможности хоть как-то ему помочь.

Миссис Эшкрафт протянула мне свою узкую сильную руку:

— Вы сделаете то, что сочтете наиболее уместным. — Ее слова отчасти были вопросом, отчасти выражением доверия.

— Можете быть уверены. Мне нравилась эта женщина.

Тихуана не слишком изменилась за два года, что прошли с тех пор, как я побывал здесь в последний раз. Я увидел те же двести ярдов пыльной, грязной улицы, тянувшейся между двумя непрерывными рядами кабаков, те же переулки с притонами, которые не уместились на главной улице.

Автобус, прибывший из Сан-Диего, изрыгнул меня посреди городка во второй половине дня, когда дела здесь только начинают раскручиваться. Это означает, что среди собак и праздных мексиканцев по улице шатались всего несколько пьяниц, хотя толпы желающих увеличить их число уже перекатывались из кабака в кабак.

За первым перекрестком я увидел большую позолоченную подкову. Прошел квартал, отделяющий меня от нее, и вошел в заведение. Это была типичная местная таверна. По левую сторону от входа тянулся, занимая половину стены, бар с несколькими автоматами в конце. Справа располагались площадка для танцев и помост с мерзким оркестром, который как раз собирался начать игру. За помостом находился ряд небольших кабин, в каждой из которых стояли стол и две скамейки.

В такую раннюю пору в заведении торчало всего несколько клиентов… Я позвал бармена. Им оказался грузный ирландец с красной физиономией и двумя рыжими прядями, прилипшими к низкому лбу.

— Хочу повидаться с Эдом Бохеноном, — сказал я как можно более доверительно.

Он изобразил на лице полное непонимание:

— Не знаю я никакого Бохенона.

Я вытащил листок бумаги, нацарапал карандашом: «Торопыга загремел» — и сунул записку бармену.

— Можете передать это человеку, который придет сюда и скажет, что его зовут Эдом Бохеноном?

— Почему бы и нет?

— Ладно, — сказал я, — посижу здесь еще малость.

Я пересек зал и сел на скамейку в одной из кабин. Худенькая длинноногая девочка, сотворившая с волосами нечто такое, от чего они превратились в подобие пылающего костра, тут же оказалась рядом.

— Выпить поставишь? — спросила она.

Зверская мина на ее лице, видимо, означала улыбку. Как бы там ни было, она принесла успех. Боясь, что увижу ее еще раз, я уступил.

— Да, — сказал я и велел официанту, который уже был тут как тут, принести виски для девушки и бутылку пива для меня.

Девушка с пурпурными волосами уже успела разделаться с виски и только открыла рот, чтобы повторить свою просьбу — девицы такого сорта в Тихуане зря времени не теряют, — когда я услышал за спиной чей-то голос:

— Кора, тебя вызывает Франк.

Кора скривилась, глядя куда-то поверх моего плеча, снова одарила меня той же жуткой гримасой и сказала:

— О'кей, Лала. Ты не позаботишься о моем приятеле? — И ушла.

Лала скользнула на место подруги рядом со мной.

Это была несколько полноватая девушка лет восемнадцати — во всяком случае ни на день старше, совсем почти ребенок. У нее были короткие вьющиеся каштановые волосы, обрамлявшие круглое мальчишечье личико, которое украшали дерзкие, веселые глаза. Я предложил ей выпить и взял еще одну бутылку пива.

— О чем ты думаешь? — спросил я.

— О выпивке! — Она улыбнулась. Улыбка у нее была мальчишеской, как и прямой взгляд карих глаз. — О целой бочке выпивки.

— А еще о чем?

Я догадывался, что смена девушек за моим столом не была случайной.

— Похоже, ты ищешь моего приятеля, — сказала Лала.

— Может быть. И кто же они, эти твои приятели?

— Ну, например, Эд Бохенон. Ты знаешь Эда?

— Нет… пока нет.

— Но ты ведь его ищешь?

— Ага.

— А в чем дело? Я могла бы дать ему знать.

— Обойдемся, — сказал я. — Этот Эд — тебе не кажется? — слишком недоступен. Речь идет о его шкуре, а не о моей. Поставлю тебе еще стаканчик и слиняю.

Она вскочила с места.

— Подожди. Может, я его поймаю. Как тебя зовут?

— Можешь звать меня Паркер, — сказал я, потому что это была первая пришедшая в голову фамилия: ею я пользовался, когда обрабатывал Райена.

— Подожди, — повторила она, направляясь к двери в глубине комнаты. — Пожалуй, я его найду.

— Я тоже так думаю, — согласился я.

Спустя минут десять через входную дверь вошел мужчина и направился прямо к моему столику. Это был светловолосый англичанин, приближающийся к сорокалетию, с явными чертами джентльмена, опустившегося на дно. То есть он еще не окончательно опустился, но по замутненной голубизне глаз, по мешкам под глазами, сероватому оттенку кожи было заметно, что он изрядно продвинулся по этому пути. Он еще вполне мог сойти за приличного человека, в нем сохранились кое-какие запасы прежней жизненной силы.

Он сел на противоположную скамью.

— Вы меня искали?

— Вы Эд Бохенон? Он кивнул.

— Торопыгу взяли два дня назад, — сказал я, — и теперь наверняка отправят обратно в Канзас, туда, откуда он смылся. Он просил, чтобы я предупредил вас. Он знал, что я намерен податься в эти края.

Эд поморщился и бросил на меня быстрый взгляд.

— Это все, что он хотел сообщить?

— Сам он ничего мне не говорил. Мне передал эти слова его человек. Торопыгу я не видел.

— Вы здесь еще побудете?

— Да. Дня два-три, — ответил я. — Надо еще уладить кое-какие делишки.

Он улыбнулся и протянул мне руку:

— Благодарю за доставленные сведения, Паркер. Если захотите прогуляться со мной, я могу вам предложить по части выпивки кое-что более достойное, чем это.

Я не имел ничего против. Мы вышли из «Золотой подковы», и он провел меня по переулку к дому из кирпича-сырца, что стоял на краю пустыря. В первой комнате Эд сделал знак, чтобы я сел, а сам пошел в соседнюю.

— Что будете пить? — спросил он, стоя в дверях. — Ржаное виски, джин, шотландское…

— Последнее выигрывает, — прервал я чтение этого каталога.

Он принес бутылку «Блек энд уайт», сифон с содовой и стаканы, после чего мы принялись за дело. Мы пили и разговаривали, пили и разговаривали, и каждый старался показать, что более пьян, чем был на самом деле, хотя вскоре действительно надрались до чертиков.

Внешне это очень напоминало обычную пьянку. Он пытался накачать меня под завязку, чтобы затем выудить все мои секреты, а я старался проделать то же самое с ним. И ни один не мог похвастаться большим успехом.

— Знаешь, — сказал он, когда уже начало смеркаться — Я осел. Я жуткий осел. У меня есть жена… милейшая в мире женщина. Хочет, чтоб я вернулся к ней… и вообще. А я сижу здесь в дерьме, лакаю… а мог бы быть человеком. Архитектором мог бы быть, понимаешь? Еще каким архитектором. А так… Привык к этому пойлу… Связался с подонками. Не могу вырваться. Но я вернусь к ней… без трепа. Вернусь к моей женушке, самой милой на свете женщине… Взгляни на меня. — Мы уже были на «ты». — Разве я похож на наркомана? Нисколько! И ты думаешь почему? Потому что я лечусь. Сейчас я тебе покажу… Увидишь, я могу закурить, а могу и не закурить.

Он неловко поднялся с кресла, прошел, пошатываясь, в соседнюю комнату и вернулся, неся очень красивый прибор для курения опиума, прибор из серебра и слоновой кости на серебряном подносе. Поставив поднос на стол, он пододвинул трубку ко мне:

— Кури, Паркер, я угощаю.

Я сказал, что останусь верен виски.

— Может, хочешь «снежка»? — спросил он.

Когда я отказался и от кокаина, он удобно развалился на полу возле столика, зарядил свою трубку, и забавы продолжались: он курил, а я трудился над бутылкой, и оба мы старательно взвешивали слова, чтобы не выболтать лишнее.

К полуночи, когда я уже изрядно нагрузился виски, появилась Лала.

— Вижу, вы славно развлекаетесь, парни, — сказала она весело, наклоняясь и целуя англичанина в растрепанные волосы.

Потом села к столу и потянулась за рюмкой.

— Вел-ликолепно! — похвалил я Лалу сильно заплетающимся языком.

— Ты должен всегда быть под мухой, малыш, — посоветовала мне она. — Вмазав, ты выглядишь куда интересней.

Не знаю, что я ответил. Помню только, что сразу после этого улегся рядом с англичанином на полу и заснул.

Следующие два дня протекли так же, как первый. Эшкрафт и я не разлучались двадцать четыре часа в сутки, и девушка почти не покидала нас. Не пили только тогда, когда отсыпались, сраженные алкоголем. Большую часть времени мы проводили в доме из необожженного кирпича и в «Золотой подкове», о других кабаках тоже не забывали. Остались весьма туманные воспоминания о том, что происходило вокруг, хотя я вроде бы ничего существенного не упустил из виду.

Внешне мы держались с Эшкрафтом как два корефана из одной «малины», но ни один из нас не избавился от недоверия в отношении другого. И это несмотря на то, что оба были пьяны и напивались очень крепко. Он успешно боролся с желанием приложиться к трубке с опиумом, а девица хотя и не курила, но выпить была не дура.

После трех дней, проведенных таким вот образом, я тронулся обратно в Сан-Франциско, трезвея по мере удаления от Тихуаны. По дороге привел в порядок свои впечатления о Нормане Эшкрафте, иначе Эде Бохеноне.

В результате я пришел к следующим выводам:

1. Он подозревал (или даже был уверен), что я приехал по поручению его жены: слишком ровно он держался и слишком хорошо принимал меня, чтобы я мог в этом усомниться.

2. Скорее всего он решил вернуться к жене, хотя полной гарантии на этот счет никто бы не дал.

3. Он не имел неизлечимого пристрастия к наркотикам.

4. Он мог бы взять себя в руки под влиянием жены, хотя это и вызывало большие сомнения: он узнал, что такое дно общества, и, похоже, ему там нравилось.

5. Эта девушка, Лала, была влюблена в него до безумия; он также в какой-то мере любил ее, но сходить с ума от любви не собирался.

Я отлично выспался за ночь, проведенную в поезде Лос-Анджелес — Сан-Франциско, вышел на углу Таунсенд-авеню и Третьей улицы, чувствуя себя почти нормально. За завтраком слопал больше, чем за три дня в Тихуане, после чего отправился к Вэнсу Ричмонду в его контору.

— Мистер Ричмонд уехал в Эврику, — сказала мне его стенографистка.

— Не могли бы вы связать меня с ним по телефону? Она связала.

Не называя никаких фамилий, я рассказал адвокату, что видел и до чего додумался.

— Понимаю, — сказал он. — Поезжайте к миссис Эшкрафт и скажите, что сегодня я отправлю ей записку, а в город вернусь через два дня. Думаю, до этого времени нет нужды что-либо предпринимать.

Я доехал на трамвае до Ван-Несс-авеню, а потом пошел пешком к дому миссис Эшкрафт. Позвонил в дверь. Никакого ответа. Позвонил еще раз и только тогда заметил в подъезде две газеты. Взглянул на даты — сегодняшняя и вчерашняя.

Какой-то старичок в линялом комбинезоне поливал газон в соседнем дворе.

— Вы не знаете, из этого дома кто-нибудь выезжал? — крикнул я ему.

— Вроде бы нет. Сегодня утром дверь черного хода была открыта. — Старик стоял, скребя подбородок. — А может, и уехали, — сказал он медленно. — Мне вот пришло на ум, что я никого из них не видел… пожалуй, ни разу за весь вчерашний день.

Я обошел дом сзади, перелез через невысокий заборчик и поднялся по лестнице черного хода. Кухонная дверь оказалась незапертой, за дверью слышалось журчание воды, вытекающей из крана.

Я громко постучал. Никто не ответил. Тогда я пнул дверь и вошел на кухню. Вода текла из крана.

Под тонкой струйкой воды лежал большой кухонный нож с лезвием длиною в фут. Нож был чистый, но на стенках фарфоровой раковины, там, куда попадали лишь мелкие капельки воды, я увидел ржавые пятнышки. Сковырнул одно из них ногтем — засохшая кровь.

Если бы не эта раковина, все на кухне было бы в образцовом порядке. Я отворил дверь кладовой. Здесь тоже все находилось на месте. Дверь из кухни вела в переднюю часть дома. Я вышел в коридор. Свет из кухни освещал его слишком слабо. Я поискал ощупью на стене выключатель, который должен был там находиться. И наступил на что-то мягкое.

Отдернув ногу, я сделал шаг назад, нашарил в кармане спички и зажег одну. Передо мной — голова и плечи на полу, бедра и ноги на нижних ступенях лестницы — лежал бой-филиппинец. В одном нижнем белье. Он был мертв. Правый глаз выбит, горло перерезано от уха до уха. Не требовалось особого воображения, чтобы представить, как произошло убийство. Стоя на верху лестницы, убийца левой рукой схватил филиппинца за лицо, выдавив ему пальцем глаз, запрокинул его голову назад, полоснул ножом по смуглому напряженному горлу и спихнул мальчишку вниз.

Я чиркнул второй спичкой и нашел выключатель. Включил свет, застегнул плащ и поднялся по лестнице. Пятна высохшей крови виднелись тут и там, а на лестничной площадке второго этажа кровью были забрызганы даже обои.

Я щелкнул другим выключателем, из коридора попал в прихожую, заглянул в следующие две комнаты, казавшиеся нетронутыми, потом свернул за угол… и резко остановился, едва не упав на человека, который там лежал.

Женщина лежала, скорчившись на полу, лицом вниз, подтянув под себя колени и прижав руки к животу. Она была в халате. Волосы были заплетены в косу.

Я коснулся пальцем ее шеи. Холодная как лед.

Опустившись на колени — чтобы не переворачивать труп, — я заглянул ей в лицо. Это была служанка, которая четыре дня назад впускала меня и Ричмонда в дом.

Я встал и огляделся. Затем обошел убитую и отворил дверь. Спальня, но не служанки, богато и изысканно убранная, — выдержанная в кремово-серых тонах опочивальня с репродукциями французских картин на стенах. Только постель была разбросана. Смятое, сбитое в кучу белье лежало посреди кровати и выглядело как-то неестественно.

Наклонившись, я начал исследовать постель. Простыни были в кровавых пятнах. Я отбросил в сторону одеяло.

Под ним лежала мертвая миссис Эшкрафт.

Ее тело было скрючено, а голова криво висела, едва держась на шее, рассеченной до самой кости. На лице от виска до подбородка — четыре глубокие царапины. Один рукав голубой шелковой пижамы оторван. Матрас и постель пропитаны кровью, которая не успела засохнуть под кучей белья.

Прикрыв труп одеялом, я протиснулся через узкий проход между порогом и телом служанки и пошел по парадной лестнице, включая по пути свет. Нашел телефон. Сперва позвонил в полицию, потом в контору Вэнса Ричмонда.

— Прошу срочно уведомить мистера Ричмонда, что миссис Эшкрафт убита, — сказал я стенографистке. — Я в доме погибшей, и он сможет меня там найти.

Потом я вышел через парадный ход, сел на верхнюю ступеньку и закурил, ожидая полицию.

Чувствовал я себя мерзко. В жизни мне приходилось видеть и больше чем трех убитых сразу, но то, что случилось здесь, очень уж тяжко обрушилось на меня. Видимо, и трехдневная пьянка сказалась на состоянии нервов.

Прежде чем я успел выкурить сигарету, из-за угла вылетел полицейский автомобиль, из которого посыпались люди. О'Тар, сержант-детектив из отдела расследования убийств, первым поднялся по лестнице.

— Привет! — обратился он ко мне. — Что попало в твои руки, старина, на этот раз?

— Нашел три трупа, — ответил я, открывая дверь. Мы вошли в дом. — Может, ты, как профессиональный сыщик, найдешь больше.

— Хм… Для молодого паренька ты считаешь совсем не плохо…

Слабость прошла, я снова был готов работать.

Сперва показал О'Тару филиппинца, потом двух женщин. Больше трупов мы не нашли. Детальное изучение места происшествия заняло несколько часов. Нужно было осмотреть весь дом от подвала до крыши, взять показания у соседей, потянуть кое-кого за язык в посредническом бюро, через которое нанимали прислугу. Нужно было также отыскать и допросить родных и знакомых филиппинца и служанки, найти и расспросить почтальона.

Собрав большую часть ответов, мы заперлись в библиотеке.

— Позавчера ночью, не так ли? Со среды на четверг… — пробормотал О'Тар, когда мы устроились в удобных креслах и закурили.

Я кивнул. Заключение врача, который исследовал трупы, две газеты у двери, а также тот факт, что ни лавочник, ни мясник и ни один из соседей не видели никого из домашних со среды, — все это позволяло предположить, что преступление произошло в ночь со среды на четверг.

— По-моему, — сказал О'Тар, глядя сквозь клубы дыма в потолок, — убийца проник в дом через заднюю дверь, взял на кухне нож и пошел наверх. Возможно, он направлялся прямо в спальню миссис Эшкрафт… а возможно, и нет. Но спустя какое-то время он все-таки туда вошел. Оторванный рукав и царапины на лице свидетельствуют, что без возни не обошлось. Филиппинец и служанка услышали шум, крики… и поспешили в комнату хозяйки. Служанка, по-видимому, подоспела в тот момент, когда убийца уже выходил. Тут он ее и прикончил. А филиппинец, увидя это, попытался бежать. Убийца догнал мальчишку, когда тот метнулся к лестнице… Затем спустился вниз, в кухню, вымыл руки, бросил в раковину нож и смылся.

— Великолепно, — согласился я. — Но ты обходишь вопрос, кто и для чего совершил столько убийств.

— Не погоняй, — буркнул он. — Дойду и до этого. Пожалуй, мы имеем три версии. Убийца мог быть маньяком, который сделал это для собственного удовольствия; это мог быть взломщик, который случайно засветился и поспешил ликвидировать свидетелей взлома; наконец, преступник мог быть кем-то, кто имел особую причину, чтобы прикончить миссис Эшкрафт. Потом ему пришлось убрать и слуг, когда его застукали на месте преступления. Я лично считаю, что это сделал тот, кто был крайне заинтересован в смерти миссис Эшкрафт.

— Неплохо, — одобрил я. — А теперь слушай: у миссис Эшкрафт есть муж в Тихуане, легкий наркоман, который вращается среди уголовников. Жена пыталась уговорить его, чтобы он вернулся. Есть у него там подруга — молодая, сходит с ума по нему и не умеет этого скрывать… крутая девчонка. Он, похоже, собирался бросить ее и вернуться домой.

— А следовательно?.. — спросил О'Тар строго.

— Но я все время был с ним и с той девушкой… когда здесь произошло убийство.

— Итак?

Разговор наш прервал стук в дверь. Пришел полицейский, чтобы позвать меня к телефону. Я спустился на первый этаж и услышал в трубке голос Ричмонда:

— Что случилось? Мисс Генри позвонила мне, но она не знает деталей.

Я рассказал ему обо всем.

— Вернусь сегодня вечером, — сказал он. — Делайте, что сочтете нужным. Будем считать, что руки у вас развязаны.

— Ладно, — ответил я. — Когда вы вернетесь, меня здесь, наверное, уже не будет. Вы можете связаться со мной через агентство. Я пошлю телеграмму Эшкрафту, чтобы он приехал… за вашим автографом…

Затем я позвонил в городскую тюрьму и спросил коменданта, там ли еще Джон Райен, он же Фред Руни, он же Торопыга.

— Его нет. Федеральная полиция забрала его вчера утром в Ливенуорт.

Возвратившись наверх, в библиотеку, я торопливо сказал О'Тару:

— Хочу поймать вечерний поезд на юг. Ставлю на то, что все это было задумано в Тихуане. Я пошлю телеграмму Эшкрафту, чтобы он приехал. Хочу выманить его из этого мексиканского городка на пару дней, а ты, когда он появится здесь, не спускай с него глаз. Я опишу тебе его внешность, и твои парни смогут сесть ему на хвост, когда он объявится в конторе Вэнса Ричмонда.

Из оставшегося времени я потратил около получаса на то, чтобы написать и отправить три телеграммы. Первая была адресована Эшкрафту:

Эдварду Бохенону. Кофейня «Золотая подкова», Тихуана. Мексика. Миссис Эшкрафт мертва. Приезжайте немедленно.

Вэнс Ричмонд

Остальные две были зашифрованы. Одна пошла в отделение сыскного агентства в Канзас-Сити: я просил, чтобы кто-нибудь из наших агентов допросил в Ливенуорте Торопыгу. В другой я просил, чтобы кто-нибудь из отделения в Лос-Анджелесе встретил меня завтра в Сан-Диего.

Потом я отправился в свою берлогу за свежими рубашками, после чего первым же поездом отбыл на юг.

Когда в полдень следующего дня я вышел из вагона, Сан-Диего был весел и многолюден. Уйма людей нахлынула на открытие скакового сезона по другую сторону границы. Киношники из Лос-Анджелеса, фермеры. из Импириел-Бэли, моряки Тихоокеанского флота, шулеры, туристы, бродяги всех сортов и просто обычные люди из разных мест — здесь всяких хватало. Я прилично пообедал, снял номер в отеле, отнес туда сумку, а потом отправился в отель «Ю. С. Грант» на встречу с агентом из Лос-Анджелеса.

Я нашел его в холле отеля — веснушчатого парня лет двадцати двух, быстрые серые глаза которого увлеченно бегали по строчкам программы скачек. Палец на руке, в которой он держал программу, был заклеен пластырем. Я прошел мимо него и остановился у прилавка с куревом, где купил пачку сигарет, и, глянув в зеркало, поправил шляпу. После чего вышел на улицу. Заклеенный палец и операция со шляпой были нашими опознавательными знаками. Кто-то изобрел эти штучки еще до войны за независимость, но, с тех пор как я сдавал экзамен, у меня не было повода ими воспользоваться.

Я свернул на Четвертую улицу, ведущую в сторону от Бродвея — главной магистрали Сан-Диего, и здесь агент меня догнал Звали его Гормен. Я ввел его в курс дела.

— Поедешь в Тихуану и возьмешь под наблюдение кофейню «Золотая подкова» Есть там девчонка, которая выставляет клиентов на выпивку. Невысокая, волосы вьющиеся, каштановые, глаза карие, лицо круглое, губы яркие, пухлые, плечи широкие Наверняка ее узнаешь. Очень славная девочка лет восемнадцати, зовут ее Лала. Не пытайся с ней сблизиться Появишься там на час раньше меня. Потом появлюсь я, заговорю с ней. Хочу знать, что она предпримет сразу после моего ухода и что будет делать в следующие несколько дней. Со мной можешь связаться… — Я сообщил ему название отеля и свой номер — Звони вечером. Ни при каких обстоятельствах не открывай, что знаешь меня.

Мы расстались, и я отправился на площадь, посидел часок на скамейке, а потом с боем захватил место в автобусе, идущем на Тихуану.

После пятнадцати миль езды по пыльной дороге — вшестером мы сидели на трех сиденьях — и минутной задержки на пропускном пункте я вышел из автобуса у входа на ипподром. Бега уже начались, но турникеты продолжали лихо вращаться, проталкивая неиссякающий поток зрителей. Я повернулся к воротам спиной и направился к ряду дряхлых, обшарпанных такси, выстроившихся перед «Монте-Карло» — большим деревянным казино, сел в одну из колымаг и поехал в Старый город.

Старый город был безлюден. Почти все отправились на бега Войдя в «Золотую подкову», я увидел веснушчатую физиономию Гормена над стаканом с мескалем. Ну что ж, будем надеяться, что со здоровьем у него все в порядке: надо иметь очень хорошее здоровье, если собираешься сесть на диету из этого кактусового самогона.

Завсегдатаи «Подковы» приветствовали меня как своего Даже бармен с прилипшей ко лбу прядью улыбнулся.

— Где Лала? — спросил я.

— Хочешь потолковать с Эдом? — Крупная молодая шведка глянула на меня вполне благосклонно. — Постараюсь ее найти.

В эту минуту через заднюю дверь вошла Лала. Она тут же бросилась ко мне на шею, начала обнимать, тереться щекой о мою щеку и все такое прочее.

— Снова приехал гульнуть?

— Нет, — ответил я, препровождая ее в одну из кабин. — На этот раз по делу. Где Эд?

— На севере. Его жена откинула копыта, вот он и поехал прибрать остатки.

— А тебе досадно?

— Еще как! Жутко досадно, что парень огребет солидный куш!

Я глянул на нее краем глаза, — этак с хитрецой.

— И ты думаешь, Эд притащит этот куш тебе?

Она взглянула на меня довольно хмуро:

— Что ты болтаешь?

Я загадочно усмехнулся:

— Могут случиться две вещи: либо Эд даст тебе отставку… об этом он давненько уже подумывает… либо выскребет все до последнего цента, чтобы спасти свою шею…

— Ты проклятый лжец!

Наши плечи соприкасались. Быстрым как молния движением ее левая рука скользнула под короткую юбку. Я толкнул Лалу плечом и с силой крутанул. Нож, который она метнула, глубоко вонзился в середину стола. Нож с толстым клинком, отбалансированный так, чтобы его можно было бросать.

Она лягнула меня, угодив острым каблучком по щиколотке. Я успел зажать ей локоть в тот момент, когда она вырвала нож из столешницы.

— Какого черта вы тут делаете?

Я поднял глаза.

По другую сторону стола стоял, зловеще уставившись на меня, мужчина. Высокий и жилистый, с широкими плечами, из которых вырастала длинная, худая, желтая шея, поддерживающая маленькую круглую голову. Он стоял, широко расставив ноги и держа руки на поясе. Глаза у него были как черные пуговки на туфлях и располагались очень близко друг от друга над маленьким, расплющенным носом.

— Что ты делаешь с девушкой? — рыкнула на меня эта милая личность.

Он выглядел слишком опасным, чтобы вступать с ним в спор.

— Если ты официант, — сказал я, — то принеси бутылку пива и что-нибудь для девочки. Если ты не официант… то отваливай.

— Я тебе сейчас…

Девушка вырвалась из моих рук и остановила его:

— Для меня виски.

Он что-то буркнул, взглянул на нее, показал мне еще раз свои нечищеные зубы и неторопливо отполз.

— Кто это?

— Лучше держись от него подальше, — посоветовала она, не ответив на вопрос.

Потом спрятала нож под юбку и повернула ко мне лицо:

— Что ты там болтал о каких-то неприятностях у Эда?

— Читала об этих убийствах в газете? — Да.

— Так что еще я должен тебе сказать? Единственный выход для Эда — свалить все на тебя. Но сомневаюсь, что у него это получится. Если же нет, то ему хана.

— Ты спятил! — крикнула она. — Не так уж ты нализался, чтобы не знать, что во время убийства мы оба были с тобой.

— Я не настолько спятил, чтобы не знать, что это ничегошеньки не доказывает, — ответил я. — Но вполне достаточно для уверенности, что возвращусь в Сан-Франциско с убийцей на поводке.

Она расхохоталась. Я тоже хохотнул и встал.

— Еще увидимся, — бросил я и направился к двери.

Я возвратился в Сан-Диего и послал телеграмму в Лос-Анджелес с просьбой прислать еще одного агента. Потом перекусил, а вечер провел в своем номере в отеле, ожидая Гормена.

Появился он поздно, от него так несло мескалем, что запах можно было учуять, находясь в Сент-Луисе, но голова у него была в полном порядке.

— Одно время дела складывались так, что я готов был вынуть пушку, чтобы вытащить тебя из той конуры, — усмехнулся он.

— Брось эти глупости! — прикрикнул я на него. — Твое дело глядеть в оба. Что ты видел?

— Когда ты смылся, девушка и тот тип сели рядышком, нос к носу. Они были возбуждены… сплошные нервы. Вскоре он вышел из кабака. Я оставил девушку и последовал за ним. Он пошел в город и послал телеграмму. Я не мог приблизиться к нему настолько, чтобы увидеть адрес. Потом вернулся в «Подкову».

— Кто он, этот тип?

— Судя по тому, что я слышал, приятным парнем его не назовешь. Зовут его Флинн Гусиная Шея Служит вышибалой в том же кабаке.

Значит, Гусиная Шея был в «Золотой подкове» стражем порядка, а я его ни разу не видел за те три дня Не мог же я так надраться, чтобы не заметить такое чучело А ведь именно в один из этих трех дней миссис Эшкрафт и ее прислуга были убиты.

— Я телеграфировал в твою контору, чтобы они подбросили нам еще одного агента, — сказал я Гормену — Он будет помогать тебе Поручи ему девушку, а сам займись Гусиной Шеей. Сдается мне, что на его совести три убийства, так что не зевай.

— Есть, шеф! — ответил он и пошел спать. Следующий день я провел на скачках — ставил по маленькой то на одну клячу, то на другую и ждал ночи.

После последнего заезда зашел перекусить в японский ресторанчик, а потом перебрался в казино, находившееся в другом конце того же здания. Жизнь там била ключом — свыше тысячи посетителей всех мастей и сортов, казалось, были охвачены единой страстью — спустить с помощью покера, игральных костей, колес фортуны, рулетки и прочих хитрых штучек деньги, оставшиеся после скачек, или все, что выиграли. Я не принимал участия в игре. Я бродил в толпе, охотясь на вполне определенных, нужных мне людей.

Вскоре я высмотрел первого — загорелого мужичка, похожего на поденщика, нарядившегося в воскресный костюм. Мужичок проталкивался к выходу, а на лице его было выражение той особой пустоты, которая отличает любителей азартных игр, проигравшихся до того, как игра закончилась. Таких гнетет не столько проигрыш, сколько то, что пришлось прервать игру.

Я преградил поденщику дорогу.

— Облапошили? — спросил сочувственно. Он ответил смущенным кивком.

— Хочешь получить пятерик за пятнадцать минут работы? — спросил я.

Разумеется, он хотел, но что там за работенка?

— Я хочу, чтобы ты поехал со мной в Старый город и присмотрелся к одному человеку. Потом получишь деньги. Это все.

Мое объяснение не совсем удовлетворило его, но пять долларов на полу не валяются; к тому же он мог в любую минуту дать задний ход, если бы ему что-то не понравилось. Он решился попробовать.

Я велел завербованному подождать у двери и пошел искать следующего. Им оказался толстый коротышка с круглыми, исполненными несокрушимого оптимизма глазами. О да, он с превеликой охотой готов заработать пять долларов таким легким способом. Следующий, к которому я обратился, был слишком боязлив, чтобы играть в такую странную и непонятную игру. Затем я завербовал филиппинца, очень щеголеватого в своем палевом костюме, и толстого грека, который, по всей видимости, добывал свой хлеб или в кабаке официантом, или в парикмахерской.

Этого было достаточно. Квартет в полной мере отвечал моим намерениям. Парни не выглядели слишком интеллигентно, но и не казались негодяями или пройдохами. Я усадил их в такси, и мы поехали в Старый город.

— Теперь послушайте, — приступил я к инструктажу, когда мы прибыли на место. — Я иду в кофейню «Золотая подкова». Подождете несколько минут, потом войдете, закажете выпивку. — Я дал «поденщику» пятидолларовую бумажку. — Этим расплатишься за всех четверых… В ваш заработок это не входит. Там увидите высокого плечистого мужчину с длинной желтоватой шеей и маленькой гадкой рожей. Уверен, что вы ни с кем его не спутаете. Присмотритесь к нему хорошенько, но так, чтобы он не сообразил, что вы его пасете. Когда убедитесь, что запомнили его и всюду узнаете, кивните мне и идите сюда за деньгами. Только не ловите ворон. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подсек меня, заметив, что мы знакомы.

Это показалось им странным, но пять долларов маячили перед глазами, а в казино еще шла игра, и, поставив пять долларов, при наличии капельки удачи можно было… Остальное дорисуйте себе сами. Они начали задавать мне вопросы, которые я оставил без ответа. Но ни один из парней не сбежал.

Когда я вошел, Гусиная Шея стоял за стойкой бара и помогал бармену Помощь, конечно, была нужна: «Подкова» трещала по швам от наплыва гостей.

Я не заметил в толпе веснушчатой физиономии Гормена, но увидел острый, как топор, профиль Хупера, второго агента из Лос-Анджелеса, которого прислали в ответ на мою телеграмму. Лала сидела в конце бара и пила в обществе какого-то недомерка. Она кивнула мне, но свой улов не бросила.

Гусиная Шея скривился, подавая мне бутылку пива, которую я заказал Спустя некоторое время в зал вошла нанятая мной четверка. Свою роль они сыграли отменно!

Вначале напрягали зрение в табачном дыму, заглядывая каждому в физиономию и отводя глаза, когда встречали чей-нибудь взгляд. Это длилось с минуту, после чего первый из них — это был филиппинец — заметил, что за стойкой бара стоит описанный мной человек. Мой агент подскочил на месте, потрясенный открытием, а увидев, что Гусиная Шея зловеще смотрит на него, отвернулся и беспокойно заерзал на своем стуле. Теперь и другие высмотрели Гусиную Шею и украдкой бросали на него взгляды, столь же незаметные, как фальшивые бакенбарды.

Филиппинец обернулся, посмотрел на меня, кивнул несколько раз и умчался на улицу. Трое оставшихся поспешно допивали виски, одновременно пытаясь перехватить мой взгляд. А я тем временем не спеша читал надпись, помещенную высоко на стене за баром:

МЫ ПОДАЕМ ТОЛЬКО НАСТОЯЩЕЕ ДОВОЕННОЕ АМЕРИКАНСКОЕ И АНГЛИЙСКОЕ ВИСКИ.

Я пробовал подсчитать, сколько раз соврали в этих девяти словах, и уже дошел до четырех при хорошей дальнейшей перспективе, когда внезапно, как выстрел из выхлопной трубы автомобиля, прозвучал кашель одного из моих заговорщиков, грека. Гусиная Шея с пурпурным лицом, держа в руке деревянный молоток для выбивания втулок из бочек, начал перемещаться за стойкой бара.

Я взглянул на своих помощников. Кивки их не выглядели бы так страшно, если бы они кивали поочередно, но ребята не хотели рисковать — вдруг я снова отведу взгляд.

Их головы склонились почти одновременно — каждый, находящийся в радиусе нескольких метров, не только мог, но и должен был заметить это, — после чего все трое незамедлительно прошмыгнули за дверь, подальше от человека с длинной шеей и его молотка.

Я допил пиво, неторопливо вышел из заведения и свернул за угол.

— Мы узнаем его! Узнаем где угодно! — рявкнули они хором.

— Великолепно! — похвалил я их. — Вы отлично показали себя! Прирожденные детективы, ничего не скажешь! Вот ваша зарплата. А теперь я на вашем месте постарался бы убраться подальше, потому что этот парень… хотя вы ничем себя не выдали… и были безупречны… мог что-то заподозрить. Нет смысла рисковать.

Они схватили свою плату и слиняли прежде, чем я закончил речь. Около двух часов ночи в мой гостиничный номер в Сан-Диего явился Хупер.

— Гусиная Шея исчез вместе с Горменом сразу же после твоего ухода, — сказал он. — Несколько позднее девушка пошла в дом из необожженного кирпича на краю города. Когда я уходил, она все еще была там. В доме было темно.

Гормен где-то застрял.

В десять утра меня разбудил гостиничный слуга-мальчишка, принесший телеграмму. Телеграмма была из Мехикали:

Приехал сюда вчера вечером. Прячется у корешей. Послал две телеграммы.

Гормен

Это была хорошая новость. Я таки надул Гусиную Шею, который принял моих продувшихся игроков за четырех свидетелей, а их кивки за знак того, что его опознали. Гусиная Шея был тем, кто совершил убийство, и теперь он в панике бежал.

Я снял пижаму и как раз натягивал белье, когда принесли вторую телеграмму. Эта была от О'Тара, пересланная агентством:

Эшкрафт вчера исчез.

Я воспользовался телефоном, чтобы разбудить Хупера.

— Поезжай в Тихуану, — сказал я. — Понаблюдай за домом, где ты вчера оставил Лалу. Но скорее всего ты обнаружишь ее в «Золотой подкове». Не спускай с девицы глаз, пока она не встретится с высоким светловолосым англичанином, тогда переключись на него. Не позволяй ему потеряться. Он сейчас самая важная для нас фигура в этой компашке. Я приеду туда. Если я и англичанин останемся, а девушка уйдет, следуй за ней. В противном случае сторожи его.

Я оделся, расправился с завтраком и сел в автобус, идущий в Тихуану. Паренек за рулем вел машину с приличной скоростью, но, когда поблизости от Палм-Сити нас обогнал коричневый кабриолет, мне показалось, что мы стоим на месте. За рулем кабриолета сидел Эшкрафт.

Вскоре я снова увидел этот автомобиль — пустой, он стоял перед домом из необожженного кирпича. Чуть дальше, за перекрестком, Хупер изображал пьяного, болтая с двумя индейцами в мундирах мексиканской армии.

Я постучал в дверь дома.

— Кто там? — услышал голос Лалы.

— Это я… Паркер. Эд воротился?

— Ах! — воскликнула она. Последовала минута тишины. — Войди.

Я толкнул дверь. Англичанин сидел, откинувшись на спинку стула. Правым локтем он опирался на стол, а кисть держал в кармане пиджака — если в этом кармане находился пистолет, то он, несомненно, был нацелен на меня.

— Привет, — сказал Эд. — Я слышал, ты что-то там насочинял обо мне…

— Можешь назвать это как угодно. — Я пододвинул к себе стул и сел. — Но не будем себя дурачить. Ты приказал Гусиной Шее прирезать твою жену, чтобы самому дорваться до ее наследства. Но ты промахнулся, выбрав для этой работы такого дурака, как он… дурака, который сперва учинил там бойню, а потом потерял голову. Слинял, потому что несколько свидетелей ткнули в него пальцами! И куда же он смылся? В Мехикали! Отличное местечко он себе выбрал! Наверное, так наложил в штаны, что несколько часов езды через горы показались ему путешествием на край света!

Я не переставая работал языком.

— Но ты-то не дурак, Эд, и я тоже. Знаешь, мне хочется прихватить тебя с собой на север в наручниках, но я не спешу. Если не получится сегодня, то охотно подожду до завтра. В конце концов я тебя достану, если кто-нибудь меня не опередит… а вообще, я из-за этого плакать не стану. У меня за поясом под жилеткой ствол. Если ты велишь Лале вытащить его, мы сможем потолковать спокойно.

Он медленно кивнул, не отрывая от меня взгляда. Девушка подошла ко мне сзади. Ее рука коснулась моего плеча, скользнула под жилет, и мой черный пистолет покинул меня. Прежде чем отойти, она на мгновение приложила к моему горлу лезвие своего ножа… деликатное напоминание.

— Прекрасно, — сказал я, когда Лала отдала мое оружие англичанину, который левой рукой сунул его в карман. — Вот мое предложение. Вы оба поедете со мной в Штаты… чтобы избежать возни с ходатайством об экстрадиции[1]… и я упрячу вас под замок. Мы сразимся в суде. Я не уверен абсолютно, что мне удастся доказать вашу виновность в убийстве. Если мне это не удастся, вы выйдете на свободу. Но если я сумею это сделать, а я на это надеюсь, тебе, Эд, не миновать виселицы. Вы намерены бежать? Но какой смысл в бегстве? Провести в бегах остаток жизни? Только для того, чтобы в конце концов дать себя пришпилить… или погибнуть при попытке к бегству? Голову свою ты, Эд, может быть, и спасешь, но что будет с деньгами, которые оставила твоя жена? А ведь игра затеяна именно ради них… из-за них ты приказал убить свою жену… Стань перед судом, и у тебя будет шанс получить эти деньги. Ну а если сбежишь, можешь с ними попрощаться.

Мне нужно было любой ценой склонить Эда и его подружку к бегству. Если бы они согласились отправиться в камеру, я с теми данными, что имел, вряд ли смог бы добиться победы в суде. Все зависело от дальнейшего хода событий. От того, сумею ли я доказать, что Гусиная Шея был в ту ночь в Сан-Франциско, а он наверняка запасся надежным алиби. Мы не нашли отпечатков пальцев убийцы в доме миссис Эшкрафт. А если бы даже и удалось убедить присяжных, что подозреваемый находился в то время в Сан-Франциско, мне пришлось бы еще доказывать, что именно он совершил преступление. А дальше возникла бы еще более трудная задача: доказать, что преступление совершено по поручению одного из этой парочки, а не по собственной инициативе.

Вот почему я из кожи лез, чтобы они смылись. Мне было все равно, что они отколют и куда подадутся, лишь бы сбежали. Я надеялся, что удача и собственная голова позволят мне кое-чего добиться в случае их бегства.

Англичанин напряженно думал. Я знал, его больше всего поразило то, что я сказал о Флинне. Потом он захохотал.

— Ты идиот! — заявил он. — Но…

Не знаю, что он хотел сказать.

Входная дверь с треском распахнулась, и в комнату вошел Гусиная Шея.

Его одежда была белой от пыли, желтая шея вытянута во всю длину Глаза, похожие на пуговки от туфель, увязли во мне. Он сделал неуловимое движение кистями рук… и в каждой из них появился тяжелый револьвер.

— Руки на стол, Эд! — буркнул он.

Пистолет Эда, если он действительно держал в кармане пушку, был блокирован относительно человека в дверях углом стола. Эд вынул руку из кармана — пустую! — и положил обе на крышку стола.

— Не двигаться! — пролаял Гусиная Шея девушке. Затем он уперся тяжелым взглядом в меня. Однако слова его были адресованы Эду и Лале:

— Вот, значит, зачем вы прислали мне телеграмму… Мышеловка? Я, значит, должен стать козлом отпущения? Но мы еще посмотрим! Сейчас я скажу все, что должен сказать, а потом рвану отсюда, хотя бы для этого мне пришлось перебить всю мексиканскую армию! Да, я убил твою жену и ее слуг. Убил их за тысячу баксов…

Девушка, сделав шаг в его сторону, крикнула:

— Заткнись, черт бы тебя подрал!..

— Сама заткнись! — рявкнул на нее Гусиная Шея и отвел пальцем курок револьвера. — Теперь я говорю. Я убил ее за…

Лала наклонилась. Ее левая рука скользнула под подол. Вспышка выстрела из револьвера Гусиной Шеи отразилась в мелькнувшем в воздухе стальном клинке.

Девушка дернулась, пораженная пулями, разорвавшими ее грудь, ударилась спиной о стенку, а потом упала на пол головой вперед.

Гусиная Шея перестал стрелять, пытался что-то сказать, но безуспешно: мешал нож, коричневая рукоять которого торчала из желтой шеи. Он уронил один из револьверов и попытался ухватиться за рукоятку ножа. Но рука проделала лишь половину пути. Гусиная Шея медленно опустился на колени… уперся в пол ладонями… завалился на бок… и замер.

Я прыгнул на англичанина. Под ногу мне попал револьвер, валявшийся рядом с убитым, и меня отбросило в сторону. Рука коснулась пиджака англичанина, но он отклонился и выхватил оружие.

Взгляд у него был твердый и холодный, губы сжались в тонкую линию. Пятясь, он отступал к двери, а я лежал не шевелясь, где свалился. Он не произнес ни слова. В проеме двери задержался на секунду. Потом ухватился за дверную ручку и с треском захлопнул дверь. Сбежал.

Я поднял револьвер, о который споткнулся, бросился к Гусиной Шее, вырвал второй револьвер из его мертвой руки и вылетел на улицу. Коричневый кабриолет, волоча за собой тучу пыли, уносился в пустыню. В десяти ярдах от меня стоял покрытый пылью открытый автомобиль. Тот, на котором Гусиная Шея прикатил из Мехикали.

Я прыгнул в него и бросился вдогонку за тучей пыли.

Автомобиль, на котором я гнался за англичанином, несмотря на свой жалкий вид, оказался отличной машиной с мощным двигателем. Я сразу догадался, что имею дело с техникой контрабандистов. Я вел машину ровно, не стараясь выжать из двигателя все до капли. Около получаса или чуть дольше расстояние между мной и беглецом оставалось неизменным, а потом начало сокращаться.

Гонка становилась все тяжелее. Дорога внезапно кончилась. Я прибавил скорость, но машину начало швырять.

Я чуть не налетел на валун и едва не разбился, а когда вырулил и снова посмотрел вперед, то увидел, что коричневый кабриолет уже не пылит впереди, он остановился и был пуст Я поехал дальше.

Из-за кабриолета прозвучал пистолетный выстрел, потом второй, третий. Однако попасть в меня было не так-то просто. Меня бросало на сиденье, как эпилептика во время припадка.

Эд выстрелил еще раз, прячась за автомобилем, а потом бросился к узкому арройо — трехметровой расселине с острыми краями. На краю арройо он обернулся, чтобы еще раз выстрелить в меня, и исчез.

Я крутанул баранку, утопил тормоз, и черный автомобиль застыл на том месте, где только что стоял англичанин. Край обрыва осыпался под передними колесами. Я отпустил тормоз и выпрыгнул.

Автомобиль свалился в расселину следом за Бохеноном.

Лежа на животе, с револьверами Гусиной Шеи в обеих руках, я высунул голову над краем. Англичанин удирал на четвереньках от прыгающего следом автомобиля. Машина была здорово побита, но двигатель еще работал. В руке беглеца я увидел пистолет — мой собственный.

— Брось пушку, Эд! Остановись! — крикнул я.

Быстрый как змея, он повернулся, поднял пистолет и я точным выстрелом раздробил ему предплечье.

Он сидел на дне арройо, сжимая раненую правую руку левой, когда я, соскользнув вниз, поднял оброненный пистолет и быстро обыскал англичанина, чтобы убедиться, что он безоружен. Потом достал носовой платок и перевязал рану.

— Пойдем наверх, потолкуем, — предложил я и помог Эду подняться по крутой тропе.

Мы сели в его кабриолет.

— Болтай сколько хочешь, — сказал он мне, — но не рассчитывай, что найдешь в моем лице разговорчивого собеседника. У тебя нет против меня никаких доказательств. Ты сам видел, как Лала прикончила Гусиную Шею, чтобы он ее не заложил.

— Вот, значит, на что ты ставишь? Будешь утверждать, что девушка наняла Гусиную Шею, чтобы он убил твою жену… когда узнала, что ты вознамерился бросить ее и вернуться в свой мир? — спросил я.

— Именно.

— Неплохо, Эд, но есть в этом один изъян. Ты вообще не Эшкрафт.

Он подпрыгнул, а потом засмеялся.

— Твои чувства взяли верх над разумом, — язвительно заявил он. — Разве смог бы я провести чужую жену? Ты считаешь, что ее адвокат, Ричмонд, не позаботился об установлении моей личности?

— А ты не думаешь, Эд, что я малость посообразительнее, чем они? У тебя было множество вещей, принадлежащих Эшкрафту. Бумаги, письма, кое-что написанное им самим. Если ты хоть немного смыслишь в изменении почерка, то вполне мог провести его жену. А что касается адвоката… Он проверял тебя чисто формально. Ему и в голову не приходило, что возможна такая рокировка.

Сначала твой план состоял в том, чтобы получать от миссис Эшкрафт пособие… на лечение от наркомании. Но когда она ликвидировала свои дела в Англии и приехала сюда, ты принял решение убрать ее и наложить лапу на все добро. Ты знал, что у нее нет ни родителей, ни близких, которые могли бы помешать тебе. Ты знал также, что в Америке найдется немного людей, которые знали настоящего Эшкрафта.

— А где, по-твоему, был Эшкрафт, когда я тратил его деньги?

— В гробу.

Я попал не в бровь, а в глаз, хотя Эд и старался этого не показать. Он усмехнулся, но по глазам было видно, что его мозг напряженно работает.

— Может, ты и прав, — процедил он наконец, — но я понять не могу, как ты собираешься это на меня повесить. Сумеешь доказать, что Лала не принимала меня за Эшкрафта? Сумеешь доказать, что она знала, почему миссис Эшкрафт посылала мне деньги? Сумеешь доказать, что она знала о моих вывертах? Полагаю, что нет.

— Может, это и сойдет тебе с рук, — согласился я. — С присяжными случаются забавные штуки, и вообще я не скрываю, что был бы счастлив, если бы знал побольше об этих убийствах. Интересно, как ты перебрался в шкуру Эшкрафта?

Он подумал, передернул плечами:

— Могу рассказать. Это не будет иметь никакого значения. Коль скоро мне предстоит отправиться в камеру за то, что я выдавал себя за другое лицо, признание в мелком воровстве не принесет мне большого вреда.

Он немного помолчал.

— Моей специальностью были гостиничные кражи. Я приехал в Штаты, когда в Англии и на континенте мне начали наступать на пятки. Как-то ночью в одном из отелей Сиэтла я вошел в комнату на четвертом этаже. Едва закрыл за собой дверь, как услышал скрип другого ключа в замке. В комнате было темно, хоть глаз выколи. Я на миг включил фонарик, увидел дверцу шкафа и укрылся за ней. Шкаф был пустой — счастливое стечение обстоятельств: постоялец вряд ли стал бы там что-то искать. Он включил… это был мужчина… все лампы.

Потом начал ходить по комнате. Ходил так добрых три часа… туда и обратно, туда и обратно… А я стоял за дверцей шкафа с пистолетом в руке на случай, если бы жильцу пришло в голову сунуться в мое укрытие. Так вот, он ходил и ходил по комнате. Потом сел, и я услышал, как он скребет пером по бумаге. Поскреб так минут десять и снова принялся разгуливать по комнате, но на этот раз недолго. Я услышал, как щелкнули замки чемодана. И выстрел!

Я выскочил из шкафа. Парень лежал на полу с дыркой в виске. Дело оборачивалось скверно. Я уже слышал доносящиеся из коридора возбужденные голоса. Я перешагнул через лежащего и взял письмо, которое он написал. Оно было адресовано миссис Норман Эшкрафт, проживающей на Вайн-стрит в Бристоле, в Англии. Я разорвал конверт. Этот сумасшедший писал, что намерен покончить с собой. И подпись: Норман. Я почувствовал себя немного лучше. Меня не могли обвинить в убийстве.

Тем не менее я находился в его номере с фонарем, отмычками и пистолетом… не говоря уже о горсти драгоценностей, которые увел из номера на соседнем этаже. Кто-то уже стучал в дверь.

«Вызовите полицию!» — крикнул я, стараясь выиграть время.

Затем принялся за человека, устроившего мне эту комедию. Я понял, что он мой земляк, еще до того, как вскрыл конверт. Среди нас тысячи людей такого типа — светлые волосы, довольно высокий рост, хорошее телосложение. Я воспользовался единственным шансом, который имел. Его шляпа и плащ лежали в кресле, где он их бросил. Я надел их, а свою шляпу положил возле покойника. Опустившись на колени, поменял вещи в наших карманах, поменял пистолеты и от крыл дверь.

Я рассчитывал на то, что те, кто ворвется в номер первыми, не знают жильца в лицо или знают недостаточно хорошо, чтобы сразу догадаться, что я — не он. Но когда я открыл дверь, то сразу же убедился, что мой план не сработает В коридоре оказались гостиничный детектив и полицейский, и я подумал, что это уже за мной. Однако я сыграл роль до конца. Сказал, что вошел в свою комнату и увидел, как этот тип копается в моих вещах. Бросился на него и застрелил во время схватки.

Минуты тянулись, как часы, но никто не усомнился в моих словах. Люди называли меня мистером Эшкрафтом. Маскарад удался. Тогда это очень меня удивило, но потом, когда я узнал об Эшкрафте больше, я перестал удивляться. Прожил он в этом отеле всего полдня, его видели только один раз в этом плаще и шляпе… которые теперь были на мне. Мы были людьми одного типа — светловолосые англичане.

А потом меня ждала новая неожиданность. Когда детектив обследовал одежду покойника, он установил, что все метки и фирменные нашивки сорваны. Когда позднее я просматривал дневник умершего, то нашел объяснение этому факту Эшкрафт играл сам с собой в орлянку и не мог решить, то ли продырявить себе башку, то ли сменить фамилию и начать новую жизнь. Проигрывая второй вариант, он и посрывал все этикетки с одежды. Но тогда, стоя в номере среди людей, я этого не знал. Видел только, что происходят чудеса.

Тогда мне следовало сидеть тихо, как мышь. Просматривая вещи умершего, я изучил его не хуже себя самого. После него осталась масса бумаг и дневник, куда Эшкрафт записывал все свои мысли и дела. Первую ночь я провел, изучая дневник, запоминая все, что в нем вычитал… и упражняясь в отработке подписи этого несчастного. Среди вещей, которые я вытащил из его карманов, были дорожные чеки на сумму в полторы тысячи долларов, я хотел утром оприходовать их.

Провел в Сиэтле три дня… Как Норман Эшкрафт. Я наткнулся на золотую жилу и не собирался от нее отказываться. Письмо, адресованное миссис Эшкрафт, защищало меня от обвинения в убийстве, если бы я погорел; кроме того, я знал, что безопаснее доводить игру до конца, нежели в середине партии брать ноги в руки. Когда шум вокруг этого дела затих, я собрался и уехал в Сан-Франциско, вернувшись к своей прежней фамилии — Эд Бохенон. Однако я сохранил все вещи Эшкрафта, так как узнал, что его жена богата. Я не сомневался, что смогу заполучить часть ее имущества, если разыграю свою карту как надлежит. Но она сама облегчила мне дело. Читая как-то «Игземинер», я наткнулся на объявление, ответил на него… ну и все.

— Значит, ты не приказывал убить миссис Эшкрафт?

Он отрицательно покачал головой.

Я вынул из кармана пачку сигарет и положил две на сиденье между нами.

— Хочу предложить тебе игру. Чтобы удовлетворить самолюбие. Она не будет иметь никаких последствий… и ничего не докажет. Если ты это сделал, возьми сигарету, которая лежит ближе ко мне. Если нет, возьми ту, что лежит ближе к тебе. Поиграем?

— Нет. Не хочу, — сказал он резко. — Мне не нравится такая игра. Но мне хочется закурить.

Он протянул здоровую руку и взял сигарету, лежавшую ближе ко мне.

— Благодарю тебя, Эд, — сказал я. — С глубоким сожалением должен сообщить, что я все-таки отправлю тебя на виселицу.

— По-моему, ты спятил, малыш.

— Ты думаешь о том, что сработано в Сан-Франциско, Эд, — пояснил я. — А я говорю о Сиэтле. Тебя, гостиничного вора, застали в номере, где находился человек с пулей в виске. Какой вывод, по-твоему, сделает из этого суд присяжных, Эд?

Он залился смехом. Но вдруг смех его перестал быть беззаботным.

— Он, разумеется, сделает вывод, что ты убил парня, — продолжал я. — Когда ты начал осуществлять свой план, положив глаз на имущество миссис Эшкрафт, и приказал ее убить, первое, что ты сделал, это уничтожил письмо самоубийцы. Потому что знал: как ни стереги его, всегда остается риск, что кто-нибудь найдет письмо и тогда дорого придется платить за игру. Письмо сослужило свою службу и больше тебе не было нужно. Я не могу посадить тебя за убийства в Сан-Франциско, задуманные и оплаченные тобой. Но я прихлопну тебя тем убийством, которого ты не совершал. Так что правосудие в конечном счете будет удовлетворено. Ты поедешь в Сиэтл, Эд, и там отправишься на виселицу за самоубийство Эшкрафта.

Так и случилось.

Перевод Э. Гюннера под ред. О. Сотской.

Ограбление Коффигнела

Коффигнел — это небольшой остров клиновидной формы, соединяющийся с материком деревянным мостом. Его западный берег высоким отвесным утесом обрывается прямо в залив Сан-Пабло. На востоке покрытый галькой берег спускается к воде. Здесь находятся причал с пришвартованными прогулочными лодками и здание клуба.

На главной улице Коффигнела, идущей параллельно берегу, как и повсюду, располагаются банк, гостиница, кинотеатр и магазин. От главных улиц других населенных пунктов ее отличают только большая ухоженность и порядок. Здесь и деревья, и живые изгороди, и полоски газонов, но нет ни одной сверкающей вывески. Здания похожи друг на друга, будто спроектированы одним архитектором, а в магазинах вы найдете товары, достойные фешенебельного городского маркета.

Поперечные улицы, проходящие между рядами аккуратных коттеджей у подножия утеса, по мере подъема превращаются в извилистые дороги живой изгороди по обеим сторонам. Чем выше, тем реже располагаются дома, к которым ведут эти дороги. Обитатели домов — владельцы и правители острова. Большинство из них — старые румяные джентльмены, которые ухватили свою долю в мире бизнеса в молодые годы и теперь, упрятав капиталы под надежные проценты, организовали на острове колонию, чтобы провести остаток жизни, холя свою печенку и играя в гольф с себе подобными. Они допускали на остров ровно такое количество торговцев, рабочих и прочей прислуги, какое требовалось им, чтобы жить в комфорте.

Таков Коффигнел.

Было уже за полночь. Я сидел в комнате на втором этаже самого большого дома на Коффигнеле, окруженный свадебными подарками стоимостью от пятидесяти до ста тысяч долларов.

Из всей работы, выпадающей на долю сотрудников детективного агентства «Континентал» (за исключением разводов, которыми наше агентство не занимается), я меньше всего люблю свадьбы. Обычно от них удается отделаться, но на сей раз мне не повезло. Дику Фоли, который должен был заняться этим делом, накануне один не слишком дружелюбный карманник поставил великолепный фонарь под глазом. Это и стало причиной моего назначения. Я прибыл на остров утром из Сан-Франциско после двухчасовой поездки сначала на пароме, потом на автобусе и на следующий день должен был вернуться обратно.

Свадьба проходила как обычно. Венчание совершалось в маленькой каменной церкви у подножия холма, после чего дом начал наполняться гостями. Они толпились здесь до того момента, пока жених с невестой, незаметно ускользнув из дома, не уселись в поезд, увезший их на восток.

На свадьбе присутствовал весь высший свет. Здесь был адмирал и один или два английских барона; какой-то экс-президент из Южной Америки; датский барон; высокая юная русская княжна, окруженная менее титулованными особами, включая толстого, лысого общительного русского генерала с черной бородой, который целый час толковал со мной о призовых боях, в которых, впрочем, абсолютно не разбирался; посол одной европейской державы; судья из Верховного суда и прочие, без знаков отличия.

Теоретически детектив, охраняющий свадебные подарки, ничем не должен выделяться среди других гостей. Практически так никогда не бывает. Ему приходится проводить большую часть времени, держа подарки в поле зрения, поэтому его легко вычислить. Кроме того, восемь или десять человек, которых я узнал среди гостей, были либо настоящими, либо бывшими клиентами бюро и знали меня. Хотя обычно не имеет большого значения, знают тебя или нет, и все проходит гладко.

Парочка друзей жениха, подогретая вином и воодушевленная необходимостью поддерживать репутацию шутников, попыталась вынести несколько подарков из комнаты, где они были выставлены на обозрение, и спрятать их в пианино, но я ожидал подобной шутки и предотвратил ее прежде, чем она зашла настолько далеко, чтобы взволновать кого-либо из присутствующих.

Сразу после наступления темноты ветер, пахнущий дождем, начал сгонять над заливом грозовые облака. Гости, особенно те, кому нужно было добираться по воде, заторопились домой. Остальные, жившие на острове, оставались до тех пор, пока первые капли дождя не начали барабанить по крыше. Затем ушли и они.

Дом Хендрикссонов затихал. Ушли музыканты и приглашенные слуги. Постепенно исчезала в своих комнатах домашняя прислуга. Я, прихватив несколько бутербродов и книгу, уютно устроился в кресле в комнате с подарками, которые теперь были накрыты серо-белым покрывалом.

Кейт Хендрикссон, дед невесты — она была сиротой, — заглянул ко мне.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он.

— Нет, спасибо.

Он пожелал мне спокойной ночи и ушел спать — высокий стройный старик с фигурой юноши.

Дождь и ветер усилились. Я спустился вниз, чтобы проверить запоры на первом этаже и в подвале, и вновь поднялся наверх.

Пододвинув кресло поближе к торшеру, я разложил на маленьком столике бутерброды, книгу, пепельницу, пистолет и фонарь. Затем я разжег камин, включил торшер, выключил остальной свет и приготовился читать.

Книга называлась «Властелин моря». Речь в ней шла об умном и жестоком парне по имени Хогарт, скромным желанием которого было ни больше ни меньше, как заполучить весь мир. Здесь были заговоры и контрзаговоры, похищения, убийства, побеги из тюрем, подлоги и кражи, бриллианты величиной со шляпу и плавающие крепости размером с Коффигнел. Это, конечно, звучит глупо, но в книге все было реальным, как десятицентовая монета.

Хогарт еще только набирал силу, когда погас свет.

В темноте я избавился от сигареты, воткнув ее в один из бутербродов. Положив книгу на пол, я взял пистолет и фонарь и подошел к окну.

Услышать какой-нибудь посторонний шум оказалось непросто. Гроза бушевала вовсю. Мне же необходимо было знать, почему погас свет в комнате. Другое освещение в доме давно выключили. Поэтому темнота в холле ни о чем не говорила.

Я ждал. Моим делом была охрана подарков. Но к ним еще никто не прикасался. Волноваться пока было не о чем. Так прошло минут десять.

Пол вздрогнул у меня под ногами. Окна затрещали под напором ветра. Глухой звук сильного взрыва заглушил вой ветра и шум дождя. Судя по всему, взрыв произошел где-то на острове.

Сквозь окно, залитое дождем, ничего не было видно. Остров погрузился в темноту. Это говорило об одном — огни погасли на всем острове, а не только в доме Хендрикссонов.

Это немного успокаивало. Гроза могла вывести из строя электроснабжение или стать причиной взрыва.

За черным стеклом окна мне почудилось какое-то движение внизу. Но все это было слишком далеко. Я сказал себе, что становлюсь слабоумным, и отошел от окна.

Новый взрыв подбросил меня к окну. Казалось, он прозвучал ближе, чем первый, может быть, потому, что был сильнее. Но я все равно ничего не видел в темноте. И все так же ощущал какое-то движение внизу.

По холлу прошлепали босые ноги. Обеспокоенный голос произнес мое имя. Отвернувшись от окна, я положил пистолет в карман и включил фонарь. В комнату вошел Кейт Хендрикссон в пижаме и банном халате, выглядевший в нем еще тоньше и старше.

— Это не…

— Я не думаю, что это землетрясение, — сказал я, поскольку это первое, что приходит в голову калифорнийцу. — Недавно погас свет. Потом прозвучали два взрыва внизу и…

Я замолк. Три выстрела, один за другим. Выстрелы из винтовки, причем самого крупного калибра. Затем, едва слышно в шуме грозы, раздались два отдаленных пистолетных выстрела.

— Что это? — спросил Хендрикссон.

— Где-то стреляют.

В холле послышались звуки шагов и встревоженные голоса. Дворецкий, почтенный, солидного роста мужчина, полуодетый вошел в комнату, неся подсвечник с пятью зажженными свечами.

— Очень кстати, Брофи, — сказал Хендрикссон, когда дворецкий поставил подсвечник рядом с моими бутербродами. — Ты не пытался узнать, в чем дело?

— Пытался, сэр. Телефон не работает, сэр. Может быть, послать Оливера вниз, в деревню?

— Нет. Я не думаю, что это так серьезно. А вы как думаете? — спросил он у меня.

Я сказал, что согласен с ним, но мое внимание было приковано к тому, что творилось снаружи. Я услышал далекий слабый крик, который мог принадлежать женщине, и залп пистолетных выстрелов. Грохот грозы перекрыл их, но, когда вновь послышались выстрелы из тяжелой винтовки, крик уже стих.

Если открыть окно, то в комнату обрушатся галлоны воды, но слышимость от этого лучше не станет. Я стоял, прислонившись ухом к оконному стеклу, пытаясь представить себе, что происходит снаружи.

Мое внимание отвлек звонок у входной двери. Он звенел громко и настойчиво.

Хендрикссон посмотрел на меня. Я кивнул.

— Посмотри, кто это, Брофи, — сказал он.

Дворецкий торжественно вышел и вернулся еще более торжественно.

— Княжна Жуковская, — объявил он.

В комнату вбежала высокая русская девушка, которую я видел на приеме. Ее глаза расширились и потемнели от волнения. Лицо было очень бледным и мокрым. Вода ручьями сбегала с ее голубого капюшона.

— О, мистер Хендрикссон! — Она двумя руками схватила его за руку. Ее голос, звучавший совершенно без акцента, был голосом человека, которого взволновал приятный сюрприз. — Банк ограблен, а — как вы называете его? — командир полиции убит.

— Что? — воскликнул старик, неуклюже уворачиваясь от воды, брызнувшей с плаща на его босую ногу. — Виган убит? И банк ограблен?

— Да! Ужасно, не правда ли? — сказала она так, будто говорила что-то очень приятное. — Когда первый взрыв разбудил нас, генерал послал Игнатия узнать, что случилось, и он спустился туда как раз в тот момент, когда взорвали банк. Слышите?

Мы прислушались и снова услышали перестрелку.

— Это прибыл генерал! — сказала она. — Он просто в восторге! Как только Игнатий вернулся с новостями, генерал вооружил всех мужчин в доме, от Александра Сергеевича до повара Ивана, и повел их туда, впервые счастливый с 1914 года, когда он командовал дивизией в Восточной Пруссии.

— А как же герцогиня? — спросил Хендрикссон.

— Он, конечно, оставил ее дома со мной, но я незаметно сбежала, пока она пыталась первый раз в жизни самостоятельно налить воду в самовар Это не та ночь, когда можно оставаться дома!

— Х-м-м, — пробормотал Хендрикссон, явно не слушая ее. — И банк тоже!

Он посмотрел на меня. Я ничего не сказал. Грохот еще одного залпа докатился до нас.

— Вы могли бы что-нибудь сделать там, внизу? — спросил он.

— Может быть, но… — Я кивнул на подарки под покрывалом.

— Ах это! — сказал старик. — Но банк беспокоит меня не меньше, чем они. Кроме того, здесь останемся мы.

— Хорошо! — Мне не терпелось удовлетворить свое любопытство. — Я пойду вниз. Вам лучше оставить дворецкого здесь, а шофера посадить у входной двери. Если у вас есть оружие, раздайте им. Не найдется ли у вас плаща? У меня с собой только легкое пальто.

Брофи нашел желтый непромокаемый плащ, который пришелся мне впору. Я надел его, спрятал понадежнее пистолет и фонарь и нашел свою шляпу, в то время как Брофи заряжал автоматический пистолет для себя и винтовку для Оливера, шофера-мулата.

Хендрикссон и княжна пошли со мной вниз. У дверей выяснилось, что она не провожает меня — она идет со мной.

— Но, Соня! — запротестовал старик.

— Я не собираюсь делать глупости, хотя мне и хотелось бы, — сказала она. — Я, пожалуй вернусь к Ирине Андроновне. Она, наверно, уже налила самовар.

— Вот и умница! — сказал Хендрикссон и выпустил нас на улицу, под дождь и ветер.

Погода не располагала к разговору. В молчании мы пошли вниз между двумя рядами живой изгороди, ветер подгонял нас в спину. У первого же отверстия в изгороди я остановился, кивнув на чернеющее пятно дома.

— Это ваш…

Ее смех прервал меня. Она схватила меня за руку и начала уговаривать не отправлять ее домой.

— Я сказала так мистеру Хендрикссону только для того, чтобы он не беспокоился, — объяснила она. — Не думаете же вы, что я собираюсь пропустить такое зрелище.

Она была высокой. Я — низеньким и толстым. Мне приходилось смотреть на нее снизу вверх — чтобы увидеть то, что позволят мне дождь и серая ночь.

— Вы промокнете до нитки под таким дождем, — возразил я.

— Что из этого? Я одета по погоде. — Она приподняла ногу, чтобы показать мне крепкие водонепроницаемые ботинки и шерстяные чулки.

— Неизвестно, что там происходит, а я должен работать и не смогу присматривать за вами, — настаивал я.

— Я могу сама о себе позаботиться. — Она откинула полу плаща и показала мне большой автоматический пистолет.

— Вы будете мне мешать.

— Нет, не буду, — возразила она. — Возможно, я даже смогу вам помочь. Я не слабее вас и умею стрелять.

Шум беспорядочной стрельбы прервал наш спор, а усиливающийся звук выстрелов заглушил ту дюжину возражений по поводу ее компании, которые могли прийти мне в голову. В конце концов, я мог просто ускользнуть от нее в темноте, если девица станет чересчур надоедливой.

— Как хотите, — проворчал я, — но не ждите от меня чего-либо.

— Вы так добры, — пробормотала она.

Мы торопливо двинулись дальше, а ветер вновь подталкивал нас в спину.

Внезапно впереди на дороге зашевелились темные фигуры, но они были слишком далеко, чтобы их можно было рассмотреть. Мимо нас вверх по холму пробежал высокий мужчина в нижней сорочке, вылезшей из штанов и видневшейся из-под плаща. По его наряду было видно, что он местный житель.

— Они покончили с банком и теперь у Медкрафта! — прокричал он, пробегая мимо.

— Медкрафт — это ювелир, — объяснила девушка. Склон у нас под ногами становился все более покатым.

Дома с темными окнами, в которых то там, то здесь смутно маячили лица жильцов, стали попадаться все чаще. Внизу время от времени можно было видеть вспышки выстрелов — оранжевые полоски в пелене дождя.

Дорога вывела нас в нижний конец главной улицы, когда — тра-та-та! — вновь раздалось стаккато выстрелов.

Я втолкнул девушку в ближайший дверной проем и прыгнул вслед за ней.

Пули защелкали по стенам, точно град, сыплющийся на листву.

То, что я принял за тяжелую винтовку, оказалось пулеметом.

Споткнувшись обо что-то, девушка свалилась в угол. Я помог ей встать. Этим «что-то» оказался мальчишка лет семнадцати с костылем — у него не было одной ноги.

— Это парень, который разносит газеты, — сказала княжна Жуковская, — он ушибся из-за вашей неуклюжести.

Мальчишка затряс головой и встал, широко улыбаясь:

— Нет, мэм, я совсем не ушибся, но вы немного напугали меня, когда так прыгнули.

Княжне пришлось объяснять ему, что это не она так прыгнула, а я толкнул ее, и что она просит прощения и я тоже.

— Что происходит? — спросил я разносчика, когда смог наконец вставить слово.

— Всякое, — ответил он так, будто часть заслуг принадлежала ему. — Их здесь, наверно, целая сотня, и они взорвали стену банка, а сейчас они у Медкрафта, и я думаю, они его заведение тоже взорвут. Они убили Тома Вигана. У них пулемет на машине посреди улицы. Это он сейчас стреляет.

— Где все славные жители деревни?

— Большинство там, за холмом, но они ничего не могут сделать: пулемет не дает им и головы поднять, чтобы посмотреть, куда они стреляют. А этот умник Билл Винсент велел мне уматываться, потому что у меня только одна нога. Как будто я стреляю хуже, чем все они! Эх, если б мне только было из чего стрелять!

— Они не правы, — посочувствовал я ему, — но ты можешь кое-что сделать для меня. Оставайся здесь и не спускай глаз с того конца улицы, чтобы я знал, если они будут уходить в этом направлении.

— А вы говорите это не просто для того, чтобы я остался здесь и не путался под ногами?

— Нет, — соврал я. — Мне нужен кто-нибудь здесь. Я собирался оставить тут княжну, но у тебя получится лучше.

— Да, — поддержала она меня, включившись в игру. — Этот джентльмен — детектив, и если ты сделаешь то, что он велит, то поможешь гораздо больше, чем если бы ты был с остальными.

Пулемет все еще стрелял, но не в нашу сторону.

— Мне нужно перебраться на ту сторону улицы, — сказал я девушке. — Если вы…

— Вы не собираетесь присоединиться к остальным?

— Нет. Если я зайду в тыл к бандитам, пока они. заняты другими, может быть, мне удастся что-нибудь провернуть.

— Смотри в оба! — приказал я мальчишке, и мы с княжной побежали на другую сторону улицы.

Мы преодолели этот путь без особых затруднений, пробрались вдоль здания и свернули в аллею. До нас донесся запах моря и шум прибоя, и в конце аллеи показалась унылая чернота залива.

Пока мы шли по аллее, я составил план, при помощи которого надеялся избавиться от своей спутницы, отослав ее с поручением куда-нибудь в безопасное место. Но мне не удалось этого сделать.

Перед нами выросла крупная мужская фигура.

Заслонив собой девушку, я двинулся к незнакомцу, держа под плащом нацеленный на него пистолет.

Он стоял неподвижно и был больше, чем показалось с первого взгляда. Громадный, с покатыми плечами, крепкий детина. В руках у него ничего не было. Я на секунду осветил фонарем его лицо — круглощекое, сытое, с высокими скулами и резкими морщинами.

— Игнатий! — воскликнула у меня за спиной девушка. Он заговорил с ней, я полагаю, по-русски. Она засмеялась и ответила. Он упрямо покачал большой головой, настаивая на чем-то. Она топнула ногой и заговорила резко. Он снова покачал головой и обратился ко мне: «Генерал Плешков приказал мне привести княжну Соню домой».

Его английский язык был мне понятен почти так же, как и его русский. Его тон меня озадачил. Он как будто объяснял что-то абсолютно необходимое, в чем не хотел быть обвиненным, но что, тем не менее, собирался сделать.

Пока девушка говорила с ним, я нашел ответ. Этот здоровяк Игнатий был послан генералом, чтобы привести девушку домой, и собирался выполнить приказ, даже если бы ему пришлось нести ее на себе. Он пытался избежать ссоры со мной, объясняя ситуацию.

— Забирайте ее, — сказал я, отступив в сторону. Девушка бросила на меня сердитый взгляд и засмеялась.

— Хорошо, Игнатий, — сказала она ему по-английски, — я пойду домой, — и, повернувшись на каблуках, пошла назад по аллее. Здоровяк двинулся следом за ней.

Обрадовавшись обретенному наконец одиночеству, я, не теряя времени даром, пошел в противоположном направлении и шел до тех пор, пока у меня под ногами не захрустела береговая галька. Звук этот был довольно неприятным. Я сошел с гальки на песок и торопливо зашагал по берегу в направлении эпицентра боевых действий. Пулемет продолжал трещать. Ему огрызались пистолеты и ружья. Один за другим раздались три взрыва. Ручные гранаты, подумал я.

Над крышей здания впереди слева розовело грозовое небо. В уши мне ударила взрывная волна. Вокруг посыпались невидимые осколки. Так, подумал я, это, должно быть, взлетел на воздух сейф ювелира.

Я продолжал идти вдоль берега. Пулемет замолчал. Зазвучали выстрелы из легкого оружия. Взорвалась еще одна граната. Кто-то завопил от ужаса.

Не обращая больше внимания на хруст гальки, я вновь пошел возле кромки воды. Я искал глазами лодку, но не находил ни одного предмета, который мог бы ею быть.

После обеда здесь находились лодки, пришвартованные к берегу вдоль пляжа. Войдя в воду по щиколотку, я все равно ничего не увидел. Шторм не мог разбросать лодки, думал я. Западная часть острова защищала этот берег. Ветер был здесь сильный, но не настолько.

Ступая то по гальке, то по воде, я двигался вдоль берега и вдруг увидел впереди мягко покачивающуюся темную тень. Лодка. Огни выключены. Никакого движения. Единственная лодка на всем берегу. Это был важный факт.

Шаг за шагом я приближался к ней. Впереди, возле здания, шевельнулась чья-то тень. Я замер. Тень двинулась в том направлении, откуда я пришел.

Я ждал, не зная, видим ли я на окружающем фоне. Я не мог рисковать, выдавая себя при попытке улучшить позицию.

В двадцати футах от меня тень неожиданно остановилась.

Меня заметили. Дуло моего пистолета, точно глаз, уставилось на тень.

«Давай, — сказал я тихо. — Двигайся дальше. Посмотрим, кто ты такой».

Тень заколебалась и, покинув свое укрытие, приблизилась. Не решаясь включить фонарик, я с трудом разглядел симпатичную, по-мальчишески беззаботную физиономию с темным пятном на щеке.

— О, здравствуйте! — сказал владелец физиономии мелодичным баритоном. — Я видел вас сегодня на приеме.

— Да.

— Вы видели княжну Жуковскую? Вы знаете ее?

— Она пошла домой с Игнатием, минут десять назад.

— Прекрасно! — Он вытер щеку запачканным платком и, повернувшись, взглянул на лодку. — Это лодка Хендрикссона, — прошептал он. — Они захватили ее, а остальные отвязали.

— Это может означать, что они собираются уплыть отсюда.

— Да, — согласился он, — если только… Может быть, попытаемся?

— Вы хотите захватить ее?

— Почему бы нет? — спросил он. — Наверняка на борту их немного. Бог знает, сколько их на берегу. Вы вооружены. У меня тоже есть пистолет.

— Прежде чем переходить к решительным действиям, надо разведать обстановку, — сказал я.

— Разумно, — согласился он и пошел назад, к зданию. Прижимаясь к стене здания, мы прокрались к лодке. Теперь ее было видно лучше. Судно, примерно сорок пять футов в длину, повернутое кормой к берегу, подымалось и опускалось на волне рядом с маленьким пирсом. С кормы что-то торчало. Я не мог определить, что именно. Кожаные чехлы время от времени шумно хлопали по деревянной палубе. Над загадочным предметом на корме показались темные очертания головы и плеч.

Глаза русского парня оказались зорче моих.

— В маске, — задышал он мне в ухо. — Что-то наподобие чулка на голове.

Человек в маске стоял, не двигаясь. Мы тоже застыли.

— Вы сумеете попасть в него отсюда? — спросил парень.

— Может быть, но ночь и дождь — не лучшие условия для прицельной стрельбы. Наилучший для нас вариант — подползти как можно ближе и начать стрельбу прежде, чем он засечет нас.

— Разумно, — согласился он.

Открытие было сделано после первого же нашего шага. Человек в лодке что-то проворчал. Парень прыгнул вперед. Но тут я узнал предмет в лодке. И сделал это вовремя, поскольку успел вытянуть ногу и подставить ее юному русскому. Он шлепнулся наземь и распластался на гальке. Я плюхнулся рядом.

Пулемет на корме лодки начал разливать металл над нашими головами.

— К чему такая спешка? — проворчал я. — Давай назад! — И подал пример, откатившись назад к зданию, которое мы только что покинули.

Человек за пулеметом поливал пляж свинцом, но делал это наугад: он, несомненно, ничего не видел в темноте из-за вспышек пулемета.

Оказавшись за углом здания, мы встали.

— Вы спасли мне жизнь своей подножкой, — холодно сказал парень.

— Да. Интересно, они перенесли сюда пулемет с улицы или…

Ответ последовал немедленно.

Отвратительный голос пулемета на улице смешался с треском пулемета в лодке.

— Их два! — воскликнул я. — Не знаете, сколько у них людей?

— Думаю, не больше десяти-двенадцати, — ответил он, — хотя в темноте их нелегко сосчитать. Те, кого я видел, были в масках, как человек в лодке. Похоже, они отключили телефон и свет в первую очередь, а затем разрушили мост. Мы атаковали их, когда они грабили банк, но они поставили пулемет перед банком на машине, а у нас не было необходимого оружия, чтобы воевать на равных.

— Где сейчас островитяне?

— Разбежались, и большинство из них прячется, я думаю, если только генерал Плешков не умудрился снова собрать их.

Я нахмурился и стал размышлять, как действовать дальше. Нельзя двинуть на пулеметы мирных жителей и капиталистов-пенсионеров. Неважно, как они вооружены и кто их возглавляет, с ними ничего не добьешься. Учитывая это, что можно сделать в такой жестокой игре?

— Я предлагаю вам остаться здесь и приглядывать за лодкой, — сказал я. — А сам разведаю обстановку и посмотрю, что делать дальше. Если мне удастся собрать несколько человек, я попытаюсь захватить лодку, вероятно, с другой стороны. Но на это нельзя рассчитывать. Они будут уходить на лодке. Вот на это мы рассчитывать можем и постараемся блокировать их. Если вы ляжете на землю, то сможете наблюдать за лодкой из-за угла здания, не слишком подставляясь под выстрелы. Я бы не стал привлекать внимания до тех пор, пока они не соберутся в лодке. А уж тогда стреляйте сколько влезет.

— Ладно! — сказал он. — Вы, вероятно, найдете большинство островитян за церковью. Добраться туда можно, если пойдете прямо вверх по холму, пока не упретесь в железную изгородь, а потом повернете вправо.

— Хорошо!

Я пошел в указанном направлении. Прежде чем пересечь главную улицу, я остановился, чтобы оглядеться. Все было спокойно. Единственный человек, которого я увидел, лежал, раскинув руки, на тротуаре лицом вниз, недалеко от меня.

Я подполз к нему на четвереньках. Он был мертв. Я не стал осматривать его, а вскочил и побежал на другую сторону улицы.

Благополучно добравшись до дверного проема, я прижался к стене, перевел дух и огляделся. Дождь уже не лил сплошным потоком, а сыпался унылыми мелкими каплями. Главная улица Коффигнела выглядела совершенно необитаемой.

Интересно, начался ли уже отход к лодке? По дороге, быстро двигаясь в направлении банка, я услышал ответ на свой вопрос.

Высоко на холме, почти на вершине утеса, судя по звуку, пулемет снова начал выплескивать потоки свинца.

Сквозь грохот пулемета послышались выстрелы из другого оружия и разрывы одной или двух гранат.

На первом же перекрестке я свернул с центральной улицы и побежал вверх по холму. Навстречу мне бежали люди. Двое из них проскочили мимо, не обратив никакого внимания на мой крик: «Что там происходит?»

Третий, толстый мужчина, остановился, потому что я схватил его. Он с трудом дышал, лицо у него было мертвенно-бледное.

— Они передвинули машину с пулеметом наверх, к нам в тыл, — судорожно выдохнул он, когда я вновь прокричал ему в ухо свой вопрос.

— Что вы делаете здесь без оружия? — спросил я.

— Я… я потерял его.

— Где генерал Плешков?

— Где-то сзади. Он пытается захватить машину, но у него ничего не выйдет. Это самоубийство! Почему не идет помощь?

Пока мы говорили, мимо нас промчались другие люди, сбегая с холма. Я отпустил побледневшего мужчину и остановил еще четверых, которые бежали не так быстро, как остальные.

— Что происходит?

— Они уходят вверх по холму, — ответил мужчина с заостренными чертами лица, небольшими усиками и винтовкой.

— Кому-нибудь удалось выбраться с острова? — спросил я.

— Нет, — проинформировал другой. — Они взорвали мост в первую очередь.

— А если вплавь?

— Не при таком ветре. Молодой Катлан попытался и еле вернулся назад, переломав пару ребер.

— Ветер стих, — заметил я.

Человек с заострившимся лицом отдал винтовку одному из своих спутников и снял пальто.

— Я попробую.

— Хорошо! Поднимайте всех и свяжитесь с морской полицией Сан-Франциско и морской пехотой на Мэр-Айленд. Они помогут, если вы скажете, что у бандитов пулеметы. А еще скажите, что у бандитов есть лодка с вооружением, на которой они собираются уходить. Это лодка Хендрикссона.

Пловец-доброволец ушел.

— Лодка? — хором спросили двое мужчин.

— Да. С пулеметом. Если мы собираемся что-то предпринимать, это нужно делать сейчас, пока мы отрезаем им путь к отступлению. Соберите всех мужчин и все оружие, которое сможете найти. Блокируйте лодку с крыш, если сможете. Когда машина бандитов прибудет на берег, откройте огонь. Лучше это делать из зданий, чем с улицы.

Трое мужчин ушли. Я двинулся вверх, на звук выстрелов. Пулемет строчил с перерывами. Он выплескивал свое «тра-та-та» секунду или около того, затем замолкал на пару секунд. Ответный огонь был слабым, беспорядочным.

Я встретил здесь еще людей и узнал, что генерал с дюжиной человек все еще сражается у автомобиля. Я повторил свой совет по поводу лодки, и люди ушли вниз, чтобы присоединиться к тем троим. Я пошел дальше.

Не успел я пройти и сотни ярдов, как из темноты впереди и позади меня выскочили остатки генеральской дюжины и понеслись вниз по склону. Вслед им летели пули.

Смертному на дороге не было места. Споткнувшись о два лежащих тела и поцарапавшись в нескольких местах, когда перелезал через изгородь, я продолжил свое путешествие наверх по мокрому, мягкому дерну.

Пулемет на холме прекратил грохотать. Пулемет в лодке продолжал работать.

Пулемет впереди вновь открыл стрельбу, но стрелял слишком высоко, чтобы попасть в кого-нибудь на расстоянии вытянутой руки. Он помогал своим парням внизу, держа под обстрелом главную улицу.

Прежде чем я подобрался ближе, он замолк. Я услышал, как взревел двигатель автомобиля. Машина шла мне навстречу.

Я бросился на землю и, откатившись к изгороди, замер, напряженно вглядываясь сквозь ветки кустов. В пистолете у меня было шесть патронов, оставшихся нетронутыми в эту ночь, видевшую уже тонны сожженного пороха.

Увидев колеса автомобиля, я выпустил в них весь свой запас.

Машина не остановилась. Я выскочил из укрытия. Машина внезапно свернула с пустой дороги. Раздался скрежет. Сильный удар. Скрип металла о металл. Звон стекла.

Я помчался на эти звуки.

Из черного месива, в котором чихал мотор, выпрыгнула темная фигура и бросилась бежать по мокрому газону. Я кинулся за ней, надеясь, что оставшимся в машине уже не до погони.

Между мной и убегающим человеком оставалось меньше пятнадцати футов, когда он перемахнул через изгородь. Я не спринтер, но и тот, кого я преследовал, не был им. Ноги скользили по мокрой траве.

Пока я перепрыгивал через изгородь, он споткнулся. Когда мы оба поднялись, между нами осталось не более десяти футов.

Я попытался выстрелить в него, забыв, что обойма у меня пуста. Шесть патронов, завернутые в бумагу, лежали у меня в кармане, но времени заряжать пистолет не было.

Меня так и подмывало швырнуть пустой пистолет ему в голову. Но это было чересчур рискованно.

Впереди показалось здание. Мой преследуемый бросился вправо, намереваясь скрыться за углом.

Слева раздался выстрел из дробовика. Бегущий человек исчез за углом дома.

— О Боже! — раздался недовольный бас генерала Плешкова. — Из этого ружья нужно стрелять только на расстоянии вытянутой руки.

— Бегите вокруг дома! — крикнул я, ныряя за угол вслед за моей добычей.

Шаги беглеца звучали впереди. Но я не видел его. С другой стороны дома, тяжело дыша, выскочил генерал.

— Поймали?

— Нет.

Перед нами возвышалась облицованная камнем насыпь, по верху которой шла тропинка. С другой стороны была высокая, плотная изгородь.

— Но, мой друг, — запротестовал генерал. — Как он мог?..

На тропинке вверху появился светлый треугольник, который мог быть рубашкой, выглядывающей из выреза жилетки.

— Стойте здесь и продолжайте говорить, — прошептал я генералу.

Тот продолжал:

— Должно быть, он ушел другой дорогой, — генерал выполнял мои инструкции, болтая вздор, как будто я стоял рядом, — потому что, если бы он пошел в мою сторону, я бы увидел его, а если бы он влез на изгородь или на насыпь, то один из нас наверняка бы его заметил…

Он говорил и говорил, пока я подбирался к валу, по которому проходила дорожка, и искал, за что зацепиться на грубой каменной поверхности.

Человек на тропинке, спрятавшись за куст, смотрел на говорящего генерала. Он увидел меня только тогда, когда я ступил на тропинку.

Он прыгнул, подняв вверх руку. Я тоже прыгнул, вытянув обе руки. Камень, на который я наступил, свалил меня с ног, но спас мою голову от пули.

Падая, я вытянул левую руку и схватил незнакомца за ноги. Он свалился на меня сверху. Я ударил его, поймал руку, в которой был зажат пистолет, и только собрался вцепиться в нее зубами, как подбежавший генерал, пыхтя, оттолкнул от меня человека дулом ружья.

Когда подошла очередь вставать, оказалось, что это не так просто. Вывихнутая лодыжка не желала удерживать свою долю моих ста восьмидесяти с чем-то фунтов. Перенеся вес на другую ногу, я направил луч фонаря на пленника.

— Привет, Флиппо! — воскликнул я.

— Привет, — сказал тот, не выказывая особой радости от того, что его узнали.

Он был пухлым итальянцем лет двадцати трех-двадцати четырех от роду. Четыре года назад за участие в ограблении я помог отправить его в Сан-Квентин. Несколько месяцев назад его условно освободили.

— Тюремному начальству это, пожалуй, не понравится, — сказал я.

— Вы спутали меня с кем-то, — жалобно заговорил он. — Я ничего не делал и должен был встретиться здесь с друзьями.

А когда все это началось, мне пришлось спрятаться, потому что у меня есть судимость, и если меня поймают, то опять засудят. И вот вы ловите меня и думаете, что я замешан в этом деле!

— Ты прямо мысли читаешь, — подтвердил я и спросил генерала: — Мы можем упрятать эту птичку ненадолго под замок?

— В моем доме есть чулан с крепкой дверью и без окон.

— То, что надо. Шагай, Флиппо.

Генерал Плешков повел юношу, а я хромал за ними, осматривая пистолет Флиппо, в котором не хватало ровно одного патрона, которым он выстрелил в меня, и перезаряжая свой.

Мы поймали нашего пленника на участке русских, и нам не пришлось далеко идти.

Генерал постучал в дверь и крикнул что-то на своем языке. Щелкнули затворы, заскрежетали петли, и дверь отворил русский слуга с густыми усами. Позади него стояли княжна и крепкая пожилая женщина.

Мы вошли и, пока генерал рассказывал домочадцам о поимке, водворили пленника в чулан. Я обыскал его и забрал нож и спички. У него не осталось ничего, что могло бы помочь ему выбраться. Потом я запер дверь и придвинул к ней шкаф. Затем мы спустились вниз.

— Вы ранены! — воскликнула княжна, увидев, что я хромаю.

— Всего лишь подвернул ногу, — сказал я. — Но она меня действительно беспокоит. У вас не найдется пластыря?

— Да.

Она сказала что-то усатому слуге, который вышел из комнаты и тут же вернулся, неся рулоны бинта и пластыря и таз с дымящейся водой.

— Присядьте, пожалуйста, — сказала княжна, забирая все это у слуги.

Но я покачал головой и взял пластырь.

— Мне нужна холодная вода, потому что я должен буду опять выйти под дождь. Если вы покажете мне ванную, я справлюсь и сам.

Мы немного поспорили, но в конце концов я забрался в ванную, пустил на ногу холодную воду и стянул ее пластырем так туго, как только можно было, не нарушив кровообращение. Вновь надеть мокрую туфлю оказалось непросто, но, когда я покончил с этим, у меня снова были две крепкие ноги — правда, одна из них побаливала немного.

Вновь присоединившись к остальным, я заметил, что выстрелов не слышно, завеса дождя поредела, а ночная тьма уступила место серенькому рассвету.

Я застегнул плащ, и в этот момент у входной двери застучал молоток.

Послышалась русская речь, и в комнату вошел юный русский, которого я встретил на пляже.

— Александр, ты… — Дородная пожилая женщина вскрикнула, увидев кровь на его щеке, и лишилась чувств.

Он не обратил на нее никакого внимания, как будто давно привык к ее обморокам.

— Они уплыли на лодке, — сказал он мне.

Девушка и двое слуг-мужчин окружили женщину и перенесли ее на кушетку.

— Сколько их было? — спросил я.

— Я насчитал десять и думаю, что пропустил не больше одного или двух.

— Мужчины, которых я послал туда, не смогли их остановить?

Он пожал плечами:

— А что бы вы сделали? Нужно иметь крепкий желудок, чтобы идти на пулемет. Ваших людей выбили из зданий почти сразу, как они прибыли туда.

Женщина, упавшая в обморок, пришла в себя и засыпала юношу взволнованными вопросами по-русски. Княжна надевала свою голубую накидку. Женщина оставила в покое парня и спросила ее о чем-то.

— Все кончилось, — сказала княжна. — Я собираюсь пойти посмотреть на развалины.

Эти слова прозвучали призывом. Через пять минут все мы, включая слугу, направились к подножию холма. Позади нас, вокруг нас, впереди нас под легкой теперь моросью торопливо шли другие люди, их взволнованные лица были бледны в слабом утреннем свете.

На полпути вниз из переулка выбежала женщина и, обращаясь ко мне, быстро заговорила. Я узнал в ней одну из служанок Хендрикссона.

Я уловил лишь некоторые ее слова.

— Подарки украдены… Мистер Брофи убит… Оливер…

— Я подойду позже, — сказал я остальным и последовал за служанкой.

Обратно к дому она бежала. Я бежать не мог. Я не мог даже быстро идти. Когда я подошел, она и Хендрикссон, и остальные слуги стояли на крыльце.

— Они убили Оливера и Брофи, — сказал старик.

— Как?

— Мы находились в задней части дома, на втором этаже, и наблюдали за вспышками выстрелов внизу в деревне. Оливер был внизу, возле входной двери, а Брофи в комнате с подарками. Мы услышали выстрелы в доме. Тотчас же на пороге нашей комнаты появился человек и, угрожая нам двумя пистолетами, продержал нас здесь минут десять. Затем он закрыл и запер дверь и ушел. Мы выломали дверь — и нашли Брофи и Оливера мертвыми.

— Пойдемте взглянем на них.

Шофер лежал на спине прямо у входной двери. Его коричневое горло было перерезано почти до позвоночника. Его ружье лежало под ним. Я вытащил его и осмотрел. Из него не стреляли.

Дворецкий Брофи лежал наверху, скрючившись у ножки одного из столов, на которых были разложены подарки. Его пистолет исчез. Я перевернул тело, распрямил его и обнаружил в груди отверстие от пули. Одежда вокруг отверстия была сильно опалена.

Большинство подарков осталось на месте. Исчезли наиболее ценные. Остальные лежали в беспорядке, разбросанные как попало, без оберток.

— Как выглядел тот, которого вы видели? — спросил я.

— Я не очень хорошо рассмотрел его, — ответил Хендрикссон. — В нашей комнате не было света. Это была просто темная фигура, освещенная пламенем свечи, горевшей в холле. Большой мужчина в черном резиновом плаще, в чем-то похожем на черную маску, которая закрывала его лицо и всю голову, с маленькими дырочками для глаз.

— Без шляпы?

— Да, только маска.

Когда мы вновь спустились вниз, я вкратце рассказал Хендрикссону о том, что видел, слышал и делал с того момента, когда покинул его. Особо рассказывать было нечего.

— Вы думаете, что сможете получить информацию о других от того, кого вы поймали? — спросил он, когда я собрался уходить.

— Нет. Но надеюсь выловить и остальных.

Когда я, хромая, добрался до главной улицы Коффигнела, она была переполнена людьми. Отряд моряков с Мэр-Айленд был уже там, там же находились люди из морской полиции Сан-Франциско. Возбужденные горожане всех степеней полуодетости бурлили вокруг них. Сотни голосов говорили одновременно, пересказывая свои приключения, подвиги и неудачи, впечатления. Слова «пулемет», «бомба», «бандит», «машина», «выстрел», «динамит» и «убит» произносились снова и снова различными голосами и с различными интонациями.

Банк был почти полностью разрушен зарядом, который разнес хранилище. Ювелирный магазин тоже превратился в развалины. Бакалейный магазин напротив служил полевым госпиталем. Два врача усиленно трудились там, перевязывая пострадавших жителей.

Я увидел знакомое лицо под форменной фуражкой — сержант Рош из портовой полиции — и протиснулся к нему сквозь толпу.

— Только что прибыл? — спросил он, пожимая мне руку. — Или находился здесь с самого начала?

— С самого начала.

— Что знаешь?

— Все.

— Кто же видел частного детектива, который бы всего не знал? — пошутил он, пока я выводил его из толпы.

— А вы, ребята, не встретили в заливе пустую лодку? — спросил я, когда мы отошли подальше от посторонних ушей.

— Пустые лодки плавали по заливу всю ночь, — ответил Рош.

Об этом я не подумал.

— Где сейчас ваша лодка? — спросил я.

— В море, пытается поймать бандитов. Я остался с парой человек, чтобы оказать помощь здесь.

— Тебе повезло, — сказал я. — Глянь-ка на ту сторону улицы. Видишь бравого старика с черными бакенбардами рядом с аптекой?

Там стоял генерал Плешков вместе с женщиной, падавшей в обморок, молодым русским, окровавленная щека которого заставила ее потерять сознание, и бледным, пухлым мужчиной лет сорока с небольшим, который был с ними на приеме. Поодаль стоял здоровяк Игнатий, двое слуг-мужчин, которых я видел в доме, и еще один человек, который, очевидно, тоже был слугой. Они переговаривались между собой и глядели на взволнованные гримасы владельца собственности, который с покрасневшим от возбуждения лицом объяснял подтянутому лейтенанту из морской пехоты, что это его личный автомобиль угнали бандиты и установили на нем пулемет и что он думает по этому поводу.

— Да, — сказал Рош. — Я вижу твоего парня с бакенбардами.

— Ну вот, это твоя добыча. Женщина и двое мужчин рядом с ним тоже твоя добыча. И четверо русских, стоящих слева, заслуживают твоего внимания еще больше. Тут кое-кого не хватает, но я позабочусь об этом. Переговори с лейтенантом и окружайте этих пташек, не давая им шансов вырваться. Они думают, что пребывают сейчас в полной безопасности.

— А ты уверен в этом? — спросил сержант.

— Не будь идиотом! — прорычал я, как будто никогда в жизни не делал ошибок.

Я стоял, опершись на здоровую ногу. Когда я перенес вес на другую, чтобы повернуться, боль отдалась во всей ноге до бедра. Я сжал покрепче зубы и с трудом начал пробираться сквозь толпу на другую сторону улицы.

Княжны, похоже, здесь не было. Я думал о том, что после генерала она была самым важным членом шайки. Если она сейчас дома и еще ничего не подозревает, я мог бы арестовать ее без особого шума.

Идти было чертовски трудно. У меня поднималась температура. Пот градом катился по лицу.

— Мистер, никто из них не проходил по этой дороге. Передо мной стоял одноногий почтальон. Я поприветствовал его так, будто он был моим кредитором.

— Пошли со мной, — сказал я, взяв его за руку. — Ты прекрасно поработал здесь, а теперь хочу, чтобы ты сделал для меня еще кое-что.

Пройдя полквартала от главной улицы, я подвел его к крыльцу маленького желтого коттеджа. Входная дверь была распахнута: по всему видать, что обитатели забыли закрыть ее, побежав встречать полицию и морскую пехоту. Прямо за дверью, возле вешалки, стоял плетеный стул. Я совершил незаконное вторжение в частное владение с отягчающим вину выносом этого стула на крыльцо.

— Садись, сынок. — Я заставил его сесть.

Он сел, недоуменно глядя на меня. Я твердой рукой ухватился за костыль и вырвал его из рук парнишки.

— Вот тебе пять долларов за аренду, — сказал я, — а если сломаю, то куплю тебе новый из золота и слоновой кости.

Я сунул костыль под мышку и двинулся вверх по холму.

Это был мой первый опыт ходьбы с костылем. Никаких рекордов я не побил. Но это было лучше, чем ковылять, волоча беспомощную, ни на что не годную ногу.

Холм оказался длиннее и круче, чем некоторые из гор, на которых я бывал, но наконец посыпанная гравием дорожка к дому русских оказалась у меня под ногами.

Мне оставалось одолеть еще несколько дюжин футов до крыльца, когда княжна Жуковская открыла дверь.

— О! — воскликнула она и, оправившись от неожиданности, добавила: — Вашей ноге хуже!

Она сбежала со ступенек, чтобы помочь мне подняться на крыльцо. Пока она подходила, я заметил: что-то тяжелое оттягивало правый карман ее серого фланелевого жакета.

Взяв меня одной рукой под локоть и обняв другой за талию, она помогла мне подняться по ступенькам и пройти через крыльцо. Это убедило меня в том, что она не подозревает, что я разгадал их игру. Если бы она подозревала, то не подошла бы так близко. Интересно, почему она вернулась домой после того, как вышла отсюда вместе со всеми?

Пока я думал об этом, мы вошли в дом, где она усадила меня в большое и мягкое кожаное кресло.

— Вы, должно быть, умираете с голоду после такой напряженной ночи, — сказала она. — Пойду посмотрю чего-нибудь.

— Нет, сядьте. — Я кивнул на кресло, стоявшее напротив моего. — Я хочу поговорить с вами.

Она села, сложив на коленях тонкие белые руки. Ни в ее лице, ни в позе не было ни малейшего признака нервозности, ни даже любопытства. Тут она явно перестаралась.

— Где вы спрятали награбленное? — спросил я.

По бледности ее лица ни о чем нельзя было судить. Оно было мраморно-белым, когда я увидел ее в первой раз. Темнота глаз тоже была естественной. Ничего не произошло и с другими чертами ее лица. Ее голос прозвучал весьма холодна.

— Простите, — сказала она, — этот вопрос не имеет ко мне никакого отношения.

— Суть в следующем, — пояснил я. — Я обвиняю вас в соучастии в ограблении Коффигнела и в убийствах, которые при этом произошли И я спрашиваю вас, где вы спрятали награбленное?

Она медленно поднялась, вздернула подбородок и посмотрела на меня с высоты по меньшей мере полутора километров.

— Как вы смеете? Как вы смеете говорить так со мной, с Жуковской!

— Мне нет до этого дела, будь вы хоть одним из братьев Смит! — Наклонившись вперед, я зацепился больной ногой за ножку кресла, и последовавшая за этим боль не улучшила моего состояния. — Суть нашего разговора в том, что вы — вор и убийца.

Ее сильное стройное тело превратилось в тело напрягшегося, готового к прыжку зверя. Белое лицо превратилось в морду обезумевшего животного. Одна рука — сейчас лапа — потянулась к оттянутому карману жакета.

Но не успел я и глазом моргнуть — хотя моя жизнь зависела именно от моего «неморгания», — как дикий зверь исчез. И вместо него вновь — а теперь я знаю, откуда авторы старых сказок черпали идеи, — появилась принцесса, надменная, стройная, высокая.

Она села, скрестив ноги, положила локоть на ручку кресла и, подперев кистью подбородок, с любопытством взглянула на меня.

— Как вы, — промурлыкала она, — умудрились прийти к такой странной и смешной версии?

— Я не умудрился, и это не странно, и не смешно, — сказал я. — Может быть, я сэкономлю время и уберегу вас от лишних неприятностей, если открою часть улик против вас. Тогда вы будете знать, на чем стоите, и не станете попусту напрягать мозги, изображая полную невинность.

— Я буду вам очень признательна, — улыбнулась она, — очень!

Я прижал свой костыль коленом к ручке кресла так, чтобы мои руки были свободны для подсчета фактов на пальцах.

— Во-первых — тот, кто планировал это дело, знал остров не просто хорошо, а каждый его дюйм. Нет необходимости спорить об этом. Во-вторых — машина, на которой был установлен пулемет, принадлежит местному жителю и была украдена здесь. Так же, как и лодка, в которой бандиты предполагали скрыться. Бандитам из другого места потребовалась бы машина или лодка, чтобы привезти сюда пулеметы, взрывчатку и гранаты, и они не стали угонять еще одну. В-третьих — в деле нет ни малейшего признака работы профессиональных преступников. Честно говоря, это работа военного от начала и до конца. Самый паршивый в мире взломщик сейфов мог бы проникнуть и в подвал банка, и в сейфы ювелира, не повреждая зданий. В-четвертых — бандиты из другого города не разрушили бы мост. Они могли бы его блокировать, но уничтожать бы не стали. Они сохранили бы его на случай, если бы им пришлось уходить в том направлении. В-пятых — бандиты, собирающиеся уйти на лодке, сделали бы работу быстро, не растягивая ее на всю ночь. Здесь было произведено достаточно шума, чтобы поднять на ноги всю Калифорнию от Сакраменто до Лос-Анджелеса. Вы же послали в лодке одного человека, чтобы он поднял стрельбу, но он не ушел далеко. Оказавшись на безопасном расстоянии, он выпрыгнул из лодки и вплавь вернулся на остров. Игнатий мог сделать это играючи.

Моя правая рука устала. Я взялся за левую.

— В-шестых — я встретил одного из вашей компании на пляже, и он шел от лодки. Он предложил захватить ее. Нас обстреляли, но человек за пулеметом просто играл с нами. Он мог бы в секунду уничтожить нас, если бы действовал всерьез, но он стрелял поверх наших голов. В-седьмых — тот же самый парень — единственный человек на острове, который, насколько я знаю, видел отплывающих бандитов. В-восьмых — все ваши люди, которых я встречал, были особенно любезны со мной. Даже генерал провел со мной целый час на приеме, болтая о пустяках. Это отличительная черта начинающих преступников-любителей. В-девятых — после того как машина с пулеметом была разбита, я погнался за человеком, находившимся в ней. Я потерял его из виду возле вашего дома. Итальянец, которого я поймал, не тот человек. Тот человек не смог бы выбраться на тропинку так, чтобы я не увидел его. Но он мог обежать дом со стороны генерала и скрыться внутри. Генерал любил его и помог ему. Я знаю это, потому что генерал совершил настоящее чудо, не попав в него с каких-то шести футов из дробовика. В-десятых — вы пришли в дом Хендрикссонов с единственной целью — выманить меня оттуда.

Пальцы на левой руке закончились. Я снова обратился к правой.

— В-одиннадцатых — двое слуг Хендрикссона были убиты кем-то, кого они знали и кому доверяли. Оба были убиты с близкого расстояния, ни разу не выстрелив. Я бы сказал, что вы заставили Оливера впустить вас в дом и, пока вы разговаривали с ним, один из ваших подручных перерезал ему горло. Затем вы поднялись наверх и, вероятно, застрелили ничего не подозревающего Брофи сами. Он охранял подарки не от вас. В-двенадцатых… но этого должно быть достаточно, а то у меня уже горло болит.

Княжна подняла голову и достала из изящного черного портсигара толстую белую сигарету. Я чиркнул спичкой. Глубоко затянувшись — сигарета сгорела почти на треть, — она выдохнула дым вниз, в колени.

— Этого было бы достаточно, — сказала она, — если бы вы не знали сами, что мы не могли успеть везде. Разве вы не видели нас время от времени? Разве все не видели нас?

— Это несложно! — ответил я. — Имея пару пулеметов, полный ящик гранат, зная остров как свои пять пальцев, в темноте и в грозу, против испуганных горожан — это беспроигрышный вариант. Вас девять человек из тех, кого я знаю, включая двух женщин. Пятеро из вас могли выполнять работу, тогда как остальные появлялись то тут, то там, создавая себе алиби. Так вы и сделали. Вы так старались, что с этим алиби обманули самих себя. Куда бы я ни пошел, я везде натыкался на одного из вас. А генерал! Этот старый шутник с бакенбардами бегал повсюду и водил простых жителей в атаку! Я готов побиться об заклад, что много раз водил! Им еще повезло, что хоть кто-то из них остался жив!

Еще раз затянувшись, княжна докурила сигарету, бросила окурок на коврик, растоптала его ногой, тяжело вздохнула, уложила руки на колени и спросила:

— Ну и что теперь?

— Теперь я хочу знать, куда вы дели награбленное?

Ее готовность отвечать удивила меня.

— Под гаражом, в тайнике, который мы выкопали несколько месяцев назад.

Я, конечно, не поверил, но в дальнейшем это оказалось правдой.

Больше мне нечего было сказать. Когда я неуклюже завозился в кресле с позаимствованным костылем, собираясь встать, она подняла руку и мягко сказала:

— Подождите, пожалуйста. Я хочу вам что-то предложить.

Привстав, я наклонился к ней и протянул руку.

— Ваш пистолет, — сказал я.

Она кивнула и сидела спокойно, пока я вытаскивал оружие у нее из кармана. Положив пистолет к себе в карман, я снова сел.

— Вы сказали, что вам все равно, кто я, — заговорила княжна. — Но я хочу, чтобы вы знали. Здесь так много нас, русских, которые когда-то были кем-то и сейчас стали никем, что я не буду утомлять вас повторением истории, которую мир устал слушать. Но вы должны помнить, что эта потрепанная история — реальность для нас, тех, кто был ее героями. Хотя мы бежали из России с тем, что смогли унести из нашего имущества, этого, к счастью, хватило, чтобы создать сносный комфорт на несколько лет.

В Лондоне мы открыли русский ресторан, но Лондон внезапно оказался полон русскими ресторанами, и наше заведение превратилось из средства к существованию в источник потерь. Мы пытались давать уроки музыки, языков и так далее. Короче говоря, мы пробовали все те средства зарабатывать себе на жизнь, что и другие русские изгнанники, и всегда оказывались в перенасыщенных и, следовательно, неприбыльных сферах. Но что еще мы знали, что могли делать?

Я обещала не утомлять вас. Итак, наши капиталы все таяли, и день, когда мы станем нищими и голодными, все приближался, день, когда читатели наших воскресных газет должны были познакомиться с нами — поденщицами, некогда бывшими княгинями, и великими князьями, ставшими дворецкими. Для нас не было места в этом мире. Отверженные легко становятся преступниками. Почему нет? Можно ли сказать, что мы приносили миру присягу на верность? Разве не мир безразлично взирал на нас, лишенных дома, собственности и страны?

Мы задумали это раньше, чем услышали о Коффигнеле. Мы хотели найти небольшое поселение зажиточных людей, достаточно уединенное, и, обосновавшись там, ограбить его. Коффигнел, когда мы обнаружили его, показался идеальным местом. Мы сняли этот дом на шесть месяцев. Оставшихся капиталов как раз хватило на соответствующий образ жизни здесь, пока наши планы вызревали.

Мы провели здесь четыре месяца, осваиваясь и накапливая оружие и взрывчатку, разрабатывая карту й поджидая подходящей ночи. Прошлая ночь показалась нам именно такой. Мы думали, что предусмотрели любую случайность. Но мы, конечно, не предвидели вашего присутствия и вашего гения. Они стали просто еще одним из непредвиденных несчастий, к которым мы, кажется, приговорены уавечно.

Она замолчала и стала изучать меня большими скорбными глазами, взгляд которых заставил меня забеспокоиться.

— Не стоит называть меня гением, — возразил я. — Правда в том, что вы сами испортили все дело, от начала до конца. Ваш генерал, вероятно, посмеялся бы над человеком, который, не имея военного образования, взялся бы командовать армией. А вы, люди, абсолютно не имеющие криминального опыта, пытаетесь провернуть трюк, который требует преступного таланта высочайшего сорта. Посмотрите, как все вы играли со мной! Чистое любительство! Профессиональный преступник с зачатками интеллекта или оставил бы меня в покое, или прикончил бы. Неудивительно, что ваша затея лопнула! Что же касается ваших бед — я ничем не могу помочь вам.

— Но почему? — произнесла она очень мягко. — Почему вы не можете?

— А почему я должен? — грубо спросил я.

— Никто не знает того, что знаете вы. — Княжна наклонилась вперед и положила белую руку мне на колено. — Здесь, в подвале, целое состояние. Вы можете получить все, что захотите.

Я покачал головой.

— Вы же не дурак! — рассердилась она. — Вы знаете.

— Позвольте мне вам кое-что разъяснить, — прервал я ее. — Мы не будем брать в расчет мою честность, которая у меня случайно имеется, чувство ответственности перед моими работодателями и так далее. Вы можете поставить их под сомнение, поэтому отбросим их в сторону Я детектив, потому что, так уж случилось, мне нравится моя работа. Она не дает мне большого заработка, и я мог бы найти другую, за которую мне платили бы больше. Даже сто долларов в месяц больше — будет двенадцать сотен в год. Скажем, двадцать пять или тридцать тысяч долларов за те годы, что остались до моего шестидесятилетия.

Теперь я опущу эти двадцать пять или тридцать тысяч честных монет, потому что мне нравится быть детективом, нравится сама работа. А когда работа нравится, ты стараешься делать ее как можно лучше. Иначе все это не имеет смысла Вот та позиция, на которой я стою Я не знаю ничего другого, мне не доставляет удовольствия что-либо другое, я не хочу знать чего-то еще. И это нельзя заменить никакими деньгами Деньги — неплохая вещь. Я ничего не имею против них. Но последние восемнадцать лет я получал удовольствие, преследуя преступников и разгадывая тайны. Это единственный вид спорта, в котором я кое-что смыслю, и я не могу представить себе более приятного будущего, чем заниматься этим еще лет двадцать с лишним. Я не собираюсь разрушать все это!

Жуковская медленно покачала головой, опустив ее так, что ее темные глаза глядели на меня из-под темных арок бровей.

— Вы говорите только о деньгах, — сказала она, — а я сказала, что вы можете иметь все, что бы ни попросили.

Эти слова вывели меня из себя. Я не знаю, откуда эти женщины берут свои идеи.

— Вы все перевернули с ног на голову, — сказал я грубо, поднимаясь при помощи костыля. — Вы думаете, что я — мужчина, а вы — женщина. Это неверно. Я — охотник, а вы — тот, кто бежит передо мной. И здесь нет ничего человеческого. Вы можете с таким же успехом ожидать, что охотничья собака сядет играть в блошки с пойманной ею лисой. Мы просто теряем время. Я думаю, что полиция или морская пехота поднимется сюда и избавит меня от прогулки. Я могу сказать вам, что все ваши сообщники были арестованы, когда я уходил оттуда.

Это известие потрясло ее. Она вскочила и пошатнулась, схватившись за кресло, чтобы не упасть. С ее губ сорвалось восклицание, которого я не понял. Русский, подумал я, но уже в следующий момент понял, что это был итальянский.

— Подними руки! — Это был хриплый голос Флиппо. Флиппо стоял на пороге, держа в руке автоматический пистолет.

Я поднял руки, как мог, не выпуская из-под мышки костыль и одновременно ругая себя за то, что был слишком беззаботен или самоуверен, чтобы держать пистолет в руке во время разговора с девушкой.

Так вот почему она вернулась в дом. Ей казалось, что, если она его освободит, у нас не будет причины думать, что он не участвовал в ограблении, и мы станем искать преступников среди его друзей. Будучи заключенным, он, конечно, смог бы убедить нас в своей невиновности. Она дала ему пистолет, чтобы он мог бежать или, что также было ей на руку, был бы убит при попытке к бегству.

Пока я раздумывал, Флиппо подошел ко мне сзади. Его рука скользнула по моем^ телу, вытащила мой собственный пистолет, пистолет Флиппо и тот, который я забрал у девушки.

— Предлагаю сделку, Флиппо, — сказал я, когда он отошел от меня, став в сторону так, что образовался треугольник, вершинами которого были он, я и девушка. — Ты освобожден условно, на тебе еще висит несколько лет. Я поймал тебя с оружием в руках. Этого более чем достаточно, чтобы засадить тебя обратно в большой дом. Мне известно, что ты не замешан в этом деле Я думаю, что ты был здесь по своему, мелкому делу, но не могу доказать этого, да и не хочу. Уйдешь отсюда один, никого не трогая, и я забуду, что видел тебя.

Он задумался. Легкая морщинка пролегла на его смуглом лбу.

Княжна сделала шаг к нему.

— Ты слышал предложение, которое я только что сделала ему? — спросила она. — Так вот, я делаю то же предложение тебе, если ты убьешь его.

Морщина на его лбу углубилась.

— Выбирай, Флиппо, — сказал я. — Все, что я могу тебе подарить, — это свобода. Княжна же предлагает тебе жирный кусок от доходов в прогоревшем деле с хорошими шансами быть повешенным.

Вспомнив о своем преимуществе передо мной, девушка горячо заговорила по-итальянски, на языке, на котором я знал всего четыре слова. Два из них были ругательными, а два — непристойными. Я произнес все четыре.

Парень сдавался. Будь он лет на десять старше, он бы принял мое предложение и еще поблагодарил бы. Но он был молод, а она — сейчас я подумал об этом — она была красива. Ответ было не трудно угадать.

— Но не убивать его, — сказал он ей по-английски. — Запрем его там, где был я.

Я подозревал, что у Флиппо нет особых предубеждений против убийства. Он, видно, просто посчитал его ненужным, если только не играл со мной, чтобы облегчить себе эту работу.

Девушке не понравилось его предложение. Она снова заговорила по-итальянски. Ее игра выглядела беспроигрышной, но в ней был один недостаток. Она не могла убедить его, что ему удастся легко вывезти добычу. Ей пришлось пустить в ход все свое обаяние, чтобы уломать его. А это значило, что она привлекла его внимание.

Флиппо стоял недалеко от меня.

Княжна подошла к нему ближе. Она пела, декламировала, мурлыкала по-итальянски прямо ему в лицо. Она овладела им. Он пожал плечами. Его лицо говорило «да». Он повернулся…

Я ударил его по котелку заимствованным костылем. Костыль развалился на части. Колени у Флиппо подогнулись, и он упал лицом на ковер, растянувшись во весь рост. Он лежал неподвижно, и только тоненькая струйка медленно выползала из его волос на ковер.

Я сделал шаг и, не удержавшись на ногах, тоже упал. Помогая себе руками и коленом, я добрался до пистолета Флиппо.

Девушка метнулась к двери и уже шагнула за порог, когда я уселся, держа в руке пистолет.

— Стоп! — приказал я.

— Нет, — сказала она, но остановилась. — Я ухожу.

— Вы выйдете, когда я вас арестую.

Она засмеялась. Прелестный смех, негромкий и уверенный.

— Я уйду до того, — произнесла она добродушно. Я покачал головой.

— Как вы меня остановите? — спросила она.

— Я не думаю, что мне придется это делать, — сказал я. — Вы слишком умны, чтобы пытаться убежать, когда я держу вас под прицелом.

Она снова засмеялась своим серебристым смехом.

— Я слишком умна, чтобы остаться, — поправила она меня. — Ваш костыль поломан, и вы беспомощны. Вы не догоните меня. Вы пытаетесь убедить меня, что выстрелите, но я не верю. Вы бы выстрелили, если бы я на вас напала, но я, конечно, не сделаю этого. Вы бы хотели, но не сможете. Вот увидите.

Она повернула голову и, сверкнув темными глазами, сделала шаг к двери.

— Лучше не рассчитывайте на это! — пригрозил я. Вместо ответа она опять очаровательно рассмеялась. И сделала еще шаг.

— Стойте вы, идиотка! — заорал я.

Княжна улыбнулась мне через плечо и не спеша двинулась к дверям. Когда она делала шаг вперед, ее короткая юбка из серой фланели обрисовывала ноги в серых шерстяных чулках до икр.

Капля пота упала на пистолет в моей руке. Поставив правую ногу на порог, княжна невесело усмехнулась.

— Адье! — сказала она нежно. И я выстрелил ей в левую икру.

Она плюхнулась на пол. Ее белое лицо изумленно вытянулось. Она еще не успела почувствовать боли.

Я никогда раньше не стрелял в женщину и чувствовал себя очень странно.

— Вы должны были знать, что я сделаю это! — Мой голос, резкий и безжалостный, казался мне чужим. — Разве я не отнял костыль у калеки?

Перевод: А. Клименко.

Кид

Это началось в Бостоне еще в семнадцатом году. На Тремонт-стрит возле отеля «Турейн» мы столкнулись с Лью Махером и остановились поболтать.

Я что-то рассказывал, когда Лью прервал меня:

— Посмотри незаметно на парня в темной кепке.

Я увидел долговязого малого лет приблизительно восемнадцати, с бледным угреватым лицом, угрюмо сжатыми губами, тусклыми карими глазами и бесформенным носом. Он прошел мимо, не обратив на нас внимания, а я сразу углядел, какие у него уши. Они не были похожи на сломанные уши боксера, но их края как-то смешно загибались. Парень повернул на Бойлстон-стрит и скрылся из виду.

— Этот парень станет знаменитостью, если не попадется или если его не пристрелят, — предсказал Лью. — Запомни его имя. Это Кид. Уверен, в недалеком будущем тебе придется ловить его.

— Чем он занимается?

— Вооруженный грабеж. Парень умеет стрелять, и он, по-моему, просто сумасшедший. Его не сдерживает ничто — ни воображение, ни страх перед последствиями. А жаль! Легче ловить осторожных и рассудительных бандитов. Могу поклясться, что Кид участвовал в нескольких ограблениях в Бруклине месяц назад, но доказательств нет. Все же я обещаю накрыть его с поличным.

Лью не сдержал свое обещание. Через месяц его укокошил какой-то домушник в перестрелке на Аудубон-роуд.

Через пару недель после этой встречи я уволился из Бостонского отделения сыскного агентства «Континентал», чтобы попробовать солдатской жизни После войны вернулся в «Континентал», но не в Бостон, а в Чикаго, и через пару лет перевелся в Сан-Франциско.

Итак, почти восемь лет спустя я увидел изогнутые уши Кида в Дримлэнд-ринке.

По пятницам в зале на Стейнер-стрит проходили вечерние бои. Я пропустил несколько схваток. Однажды все же у меня выдался свободный вечер, и я отправился туда. Уселся на твердый деревянный стул недалеко от ринга и стал смотреть, как парни размахивают руками. Прошла почти четверть, когда я заметил впереди, через два ряда, странные и чем-то знакомые уши.

Сразу я его не вспомнил, так как не мог разглядеть лицо владельца, который смотрел, как на ринге Киприани и Банни Коф обмениваются ударами. Я пропустил большую часть поединка, пытаясь вспомнить, где я видел эти уши. Во время краткого перерыва между боями, перед выходом следующей пары, человек повернул голову, чтобы что-то сказать соседу Я увидел лицо и моментально вспомнил его. Кид.

Он не сильно изменился за это время и не превратился в красавца. Только глаза стали более тусклыми, а складки у рта — еще жестче. Его физиономия по-прежнему оставалась такой же бледной и прыщавой, как и восемь лет назад.

Он сидел прямо передо мной. Теперь, когда я его узнал, можно было спокойно досмотреть бой.

Насколько мне было известно, Кид не был в розыске. Во всяком случае, «Континентал» за ним не охотился. Если бы он был простым карманником, я бы не стал его трогать. Но налетчики всегда пользовались у нашего брата повышенным вниманием. Самыми важными клиентами агентства являлись страховые компании, платившие большие премии за пойманных грабителей.

Когда Кид с почти половиной других зрителей в середине следующего боя покинул зал, не обращая внимания на мускулистых тяжеловесов на ринге, я вышел вместе с ними.

Парень был один. Следить за ним оказалось легко, так как улицы заполнили зрители. Кид двинул по Филлмор-стрит, перекусил в закусочной и сел на 22-й трамвай.

На Макалистер-стрит мы с ним пересели на 5-й номер. На Полк-стрит долговязый бандит вышел и двинулся в северном направлении. Пройдя квартал, он опять повернул на запад. Примерно через полтора квартала Кид подошел к грязному крыльцу трехэтажного здания, на втором и третьем этажах которого находились меблированные комнаты, а на первом — ремонтные мастерские.

Я нахмурился. Дом находился на южной стороне Голден-гейт-авеню между Ван-Нессом и Франклином. Если бы он сошел на Франклине, ему не пришлось бы топать пешком Целый квартал. Однако Кид доехал до Полк-стрит и вернулся назад. Может, захотел размяться?

Я немного послонялся по Голден-гейт. Ни в одном окне не зажегся свет Очевидно, окна его комнаты выходили во двор, или я имел дело с очень осторожным молодым человеком. Я не сомневался, что парень не заметил слежку — у него просто не было шанса. Пока все складывалось очень удачно.

Фасад здания не дал мне никакой информации. Я отправился на Ван-Несс, чтобы посмотреть со двора. Здание занимало Редвуд-стрит, узкий переулок, деливший квартал пополам. В четырех окнах горел свет, но это ни о чем не говорило. Я заметил дверь, ведущую, очевидно, в мастерскую. Вряд ли жильцы пользовались ею.

По пути домой я заскочил в агентство и оставил записку Старику:

Слежу за Кидом, налетчиком, 25–27, 135, 5 ф. 11 д., бледное лицо, шатен, карие глаза, толстый нос, изогнутые уши. Работал в Бостоне. Есть ли по нему какие-нибудь сведения? Живет на Голден-гейт рядом с Ван-Нессом.

В восемь часов следующего утра я находился в квартале от дома, в котором скрылся Кид. Шел обложной дождь, но я не обращал на него внимания. Внешний вид черного двухместного автомобиля, в котором я сидел, идеально подходил для работы в городе. В этой части Голден-гейт-авеню находится множество авторемонтных мастерских и магазинов по продаже старых машин. На улице в любое время дня и ночи стояли десятки автомобилей. Здесь можно было околачиваться целый день без риска вызвать подозрение.

Так и случилось. Девять часов я слушал, как дождь барабанит по крыше автомобиля, и ждал Кида. Кроме пачки «Фатимы»[2], у меня ничего не оказалось, и я ужасно проголодался. Я не знал, живет ли Кид в доме, за которым я наблюдаю. Парень мог вчера вечером после моего ухода двинуть домой. В сыскном деле трудно избавиться от пессимизма. Я постарался отогнать сомнения и не сводил глаз с грязной двери, в которой вчера скрылась моя дичь.

В начале шестого прибежал с запиской от Старика из агентства Томми Хауд, четырнадцатилетний мальчишка с приплюснутым носом.

Бостонское отделение подозревает Кида в нескольких грабежах, но доказательств нет. Настоящее имя, возможно, Артур Кори или Кэри. Может, принимал участие в налете на бостонского ювелира Танниклифа в прошлом месяце. При налете погиб служащий и похищено необработанных камней на шестьдесят тысяч долларов. Ограбление совершили двое, но их примет нет. Бостон считает, что им следует заняться всерьез.

Я вернул записку мальчишке (какой смысл таскать ее с собой) и попросил:

— Позвони Старику, чтобы он подменил меня, пока я перекушу. С утра не было маковой росинки во рту.

— Как бы не так! — ответил Томми. — Все заняты. Весь день не видел ни одного оперативника. Не пойму, почему вы не носите с собой хотя бы шоколад?

— Ты начитался статей об арктических экспедициях, — упрекнул я его. — Когда у человека брюхо прилипает к хребту, он готов съесть что угодно. Но когда он просто проголодался, то не согласен набивать желудок сладостями. Сбегай, принеси пару сандвичей и бутылку молока.

На хмуром лице Томми появилось хитрое выражение.

— Скажите, как выглядит ваш приятель и где он прячется, — предложил Хауд, — и я посмотрю за ним, пока вы будете есть, как приличный человек. Идет? Мясо, жареная картошка, пирог, кофе.

Томми мечтал заняться настоящим делом и ловить бандитов десятками. Поэтому он был не прочь воспользоваться случаем. Я тоже не возражал против того, чтобы парень посидел в машине. Но если Старик узнает, что я оставил мальчишку одного среди головорезов, он снимет с меня скальп. Поэтому я покачал головой:

— У этого парня четыре пушки и топор, Томми. Он тебя съест и не подавится.

— А, ерунда. Вы, оперативники, всегда всех пытаетесь убедить, что, кроме вас, никто с ними не сладит. Ваши жулики не такие уж лихие бандиты, если позволяют вам ловить себя.

В этом была доля истины, но я все равно выгнал парня из машины.

— Один сандвич с языком, второй с ветчиной и бутылку молока. Одна нога здесь, другая там.

Однако, когда он вернулся, меня уже не было. Только Томми скрылся из виду, как из дверей меблированных комнат вышел Кид. Он поднял воротник плаща и повернул на юг, на Ван-Несс.

Когда я доехал до угла, долговязая фигура исчезла. Он не мог дойти до Макалистер-стрит. Если парень не спрятался в здании, то он на Редвуд-стрит. Я проехал еще квартал до Голден-гейт-авеню, повернул на юг и очутился на углу Франклина и Редвуд-стрит как раз вовремя — Кид нырнул в заднюю дверь жилого дома, выходящего на Макалистер-стрит.

Я медленно ехал и думал.

Дом, где Кид провел ночь, и дом, в который он только что вошел, выходили дворами в один переулок. Между ними было расстояние с полквартала. Если окна комнаты Кида смотрят во двор и если у него есть сильный бинокль, то он мог без труда видеть, что происходит в здании напротив, на Макалистер-стрит.

Вчера вечером парень вышел за квартал от своего дома. Увидев, как он только что вошел через черный ход, я понял, почему Кид вышел на Полк-стрит. Если бы он сошел ближе к своему дому, его бы могли заметить из этого здания. Скорее всего парень следит за кем-то из дома на Макалистер-стрит и не хочет, чтобы его видели.

То, что Кид воспользовался черным ходом, объяснить было нетрудно. Парадная дверь заперта, а задняя почти во всех зданиях, наверное, весь день открыта. Если он не наткнется на привратника, то без труда попадет в нужную квартиру. Трудно сказать, был ли хозяин дома. Во всяком случае, Кид вел себя скрытно.

Меня не очень беспокоило то, что я не знаю, в чем дело. Главное сейчас — найти удобное место для наблюдения.

Если он покинет дом через черный ход, то следующий квартал на Редвуд-стрит между Франклин-авеню и Голден-гейт — самое подходящее место. Но парень не клялся мне, что выйдет из здания через черный ход. Скорее всего он воспользуется парадным. Если Кид выйдет именно так, а не будет красться со двора, то привлечет меньше внимания. Лучше, следовательно, ждать на углу Макалистер-стрит и Ван-Несс, откуда видна парадная дверь и Редвуд-стрит.

Прошел почти час.

Кид вышел через парадную дверь, застегивая на ходу плащ, поднимая воротник и нагнув голову, чтобы спрятаться от дождя.

Мимо меня проехал черный «кадиллак» с зашторенными окнами. Кажется, я видел эту машину около городского муниципалитета, когда ждал Кида.

«Кадиллак» обогнул мою машину, заехал на тротуар, снова съехал с него и набрал скорость. Занавеси раздвинулись, и в окне несколько раз что-то сверкнуло. Раздалось семь выстрелов из пистолета маленького калибра.

С головы Кида медленно сползла мокрая шляпа, однако у него самого движения вовсе не были столь плавными. Он нырнул в какой-то магазин.

«Кадиллак» доехал до угла и повернул на Франклин-авеню Я устремился за ним.

Проезжая мимо магазина, в котором спрятался парень, я мельком увидел, как он стоит на коленях и все еще пытается достать пушку. Позади Кида виднелись возбужденные лица. Однако на улице было спокойно. Люди настолько привыкли к шуму автомобилей, что обратили бы внимание только на грохот шестидюймового орудия.

Когда я достиг Франклин-стрит, «кадиллак» обогнал меня на квартал. Он мчался по направлению к Эдди-стрит.

Я погнался по параллельной. Черная машина мелькнула на площади Джефферсона. Ее скорость снизилась. Через пять-шесть кварталов наши улицы соединились. Я почти догнал «кадиллак» на Стейнер-стрит и разглядел номер. Машина теперь двигалась с нормальной скоростью. Наверное, бандиты были уверены, что им удалось скрыться, и не хотели привлекать внимание. На всякий случаи я отстал на три квартала, хотя и не боялся, что могу вызвать их подозрение.

На Хейт-стрит около парка из «кадиллака» вышел стройный мужчина небольшого роста с бледным лицом, темными глазами и усиками. Черное пальто, серая шляпа и трость выдавали в нем иностранца.

«Кадиллак» поехал дальше по Хейт-стрит, и мне не удалось заметить, сколько в нем человек. После коротких раздумий я решил сесть на хвост коротышке.

Усатый иностранец зашел в аптеку, расположенную на углу, и позвонил. Не знаю, что он там еще делал. Через несколько минут приехало такси и отвезло его к отелю «Маркиз». Портье дал ему ключ от 761-го номера, и он вошел в лифт.

В «Маркизе» у меня были друзья. Я нашел местного детектива Дюрана и поинтересовался:

— Кто живет в 761-м?

Дюран, немолодой, седой мужчина, похожий на президента банка, когда-то был капитаном полиции в одном из больших городов Среднего Запада. Однажды он переусердствовал на допросе медвежатника и убил его. Газеты недолюбливали Дюрана, и, благодаря прессе, он потерял работу.

— 761-й? — переспросил Дюран, словно дедушка, расспрашивающий внука. — Кажется, мистер Маруа. Вы интересуетесь им?

— Да, — признался я. — Что вы знаете об этом Маруа?

— Немного. Он живет у нас примерно две недели. Спустимся в холл. Может, там что-нибудь знают.

Внизу мы переговорили с портье, телефонистками и старшим коридорным. Затем поднялись наверх и опросили горничных. Жилец из 761-го номера прибыл две недели назад и зарегистрировался как Эдуард Маруа из Дижона. Ему часто звонили, почты не получал, посетителей не было, поздно вставал, поздно ложился, не скупился на чаевые. В гостинице никто не знал, чем он занимается.

— Можно полюбопытствовать о природе вашего интереса? — спросил Дюран, который всегда говорил как поэт.

— Я еще точно не знаю, — правдиво ответил я. — Сам Маруа, может быть, в порядке, но он связан с подозрительным типом. Сообщу, как только что-нибудь разузнаю.

Я не мог рассказать Дюрану, что его гость стреляет среди бела дня в налетчика недалеко от городского муниципалитета. «Маркиз» — респектабельный отель, и они немедленно вышвырнули бы француза на улицу, а пугать его не было смысла.

— Пожалуйста, не забудьте, — попросил Дюран. — Вы наш должник. Так что, пожалуйста, не скрывайте от нас информацию, которая может принести нам ненужную известность.

— Договорились, — пообещал я. — Не окажете еще услугу? У меня маковой росинки во рту не было с половины восьмого утра. Может, посмотрите за лифтами, пока я заскочу в гриль?

— Конечно.

По пути в гриль я позвонил в агентство и назвал номер «кадиллака».

— Кому он принадлежит?

— Это машина Джона Петтерсона из Сан-Пуэбло.

Можно, конечно, заняться Петтерсоном, но сто против одного, что это ложный след. Когда делом занимаются профессионалы, проследить их машину по номерам почти безнадежное занятие.

Я томил в заточении голод целый день и теперь в гриле выпустил его на свободу. За едой поразмыслил над событиями дня, стараясь не напрягаться, чтобы не испортить аппетит. К тому же думать было особенно не о чем.

Кид живет в берлоге, из которой виден дом на Макалистер-стрит. Он тайком посетил это здание. Когда Кид выходил оттуда, по нему открыли стрельбу из машины, ждавшей наверняка где-то поблизости. Жил ли напарник или напарники француза в квартире, в которую забрался Кид? Может, его заманили в то здание, чтобы избавиться? Или люди из «кадиллака» наблюдали за парадным входом, а Кид смотрел за черным? Если да, то знали ли они друг о друге? И кто тогда живет в этом доме?

Ни на один из этих вопросов я не мог ответить. Я только знал, что француз и его товарищи, похоже, недолюбливают Кида.

Закончив есть, я вернулся в холл. Когда я проходил мимо телефонисток, одна из девушек кивнула мне. У нее были такие кудрявые рыжие волосы!

Я остановился.

— Вашему другу только что звонили.

— О чем говорили?

— Его ждет человек на углу Керни и Бродвея. Просил поторопиться.

— Когда был звонок?

— Они только что закончили разговаривать.

— Называли какие-нибудь имена?

— Нет.

— Благодарю.

Я подошел к Дюрану, следившему за лифтами.

— Еще не спустился?

— Нет.

— Хорошо. Рыжая телефонистка сказала, что его только что вызвали на угол Керни-стрит и Бродвея.

Я вышел из гостиницы и сел в машину, которую оставил за углом. Черный «кадиллак» с новыми номерами уже стоял перед отелем. Я проехал мимо и заглянул внутрь. За рулем сидел коренастый мужчина лет сорока в кепке, надвинутой на глаза. Из-под нее виднелись только большой рот и тяжелый подбородок.

Я остановился недалеко от «Маркиза». Ждать пришлось недолго. Француз сел в «кадиллак», который медленно покатил по Бродвею. Я последовал за ними.

Поездка оказалась короткой. «Кадиллак» остановился так, что пассажирам было удобно наблюдать за «Венецией», одним из лучших итальянских ресторанов города.

Прошло два часа.

Я думал, что в «Венеции» ужинает Кид. Когда он выйдет, опять начнется стрельба и продолжится фейерверк, прерванный на Макалистер-стрит. Хотя я и не собирался помогать Киду в неравном бою, все же надеялся, что на этот раз он сумеет быстро достать пушку.

Судя по всему, происходила война между головорезами. Я не хотел вмешиваться в их личные дела. По-моему, дождавшись чьей-нибудь победы, я тоже немножко выиграю, задержав оставшихся в живых налетчиков.

Предположение о Киде оказалось неверным. Француз ждал мужчину и женщину. Я не разглядел их лиц, так как они быстро сели в такси.

Мужчина был высоким и широкоплечим гигантом. Рядом с ним его попутчица выглядела маленькой девочкой. Да и немудрено. Любой предмет, весивший меньше тонны, показался бы крошечным рядом с этим громилой.

«Кадиллак» поехал за такси, а я — за «кадиллаком». Ехать пришлось недалеко.

Такси свернуло в темный квартал на окраине Чайнатауна. Раздался скрип тормозов, крики, шум разбиваемого стекла, скрежет металла.

— Эй! Что вы делаете? — глупо закричал мужской голос. — Убирайтесь!

Я не спеша подъехал ближе. Сквозь дождь и темноту оказалось трудно разглядеть подробности. Я находился футах в двадцати, когда из такси на тротуар выпрыгнула женщина. Она приземлилась на колени, вскочила и побежала.

Я открыл дверь. Хотел разглядеть ее, когда она будет пробегать мимо. Если женщина примет открытую дверь за приглашение, я не стану возражать против беседы.

Женщина из такси приняла приглашение и бросилась к машине, словно и не сомневалась, что я жду именно ее. Над меховым воротником виднелось маленькое овальное лицо.

— Помогите! Быстрее… Увезите меня отсюда!

Несмотря на то что в ее голосе почти не слышался акцент, я понял, что передо мной иностранка.

— Как насчет?.. — Я закрыл рот, так как она ткнула мне в ребро короткоствольный пистолет. — Конечно! Садитесь, — живо согласился я.

Женщина нагнула голову, чтобы сесть в машину. В этот момент я схватил ее за шею и затащил вовнутрь. Со мной боролось маленькое, но мускулистое тело. Я вырвал пушку и оттолкнул ее на соседнее сиденье. Пальцы незнакомки вцепились в мою руку.

— Быстрее! Быстрее! Пожалуйста, отвезите…

— Как насчет вашего друга?

— Это не друг! Он с ними заодно! Пожалуйста, побыстрее!

В открытой двери моей машины появился человек с большим подбородком, сидевший за рулем «кадиллака». Он схватил женщину за меховой воротник. Она попыталась вскрикнуть, но из ее горла донесся лишь булькающий звук, который издает человек с перерезанной глоткой. Я ударил водителя «кадиллака» в подбородок пистолетом. Парень попытался упасть в машину, но я вытолкнул его.

Не успела его голова коснуться тротуара, как я захлопнул дверцу и развернулся. Когда мы поворачивали за угол, раздались два выстрела. Может, они стреляли еще, не знаю. Я несколько раз свернул и наконец понял, что погони нет.

Пока все в порядке. Я начал с Кида, бросил его, чтобы заняться Маруа, а теперь отпустил того, чтобы узнать, кто эта женщина. Трудно сказать, из-за чего вся возня, но теперь я, кажется, понял, из-за кого она.

— Куда? — спросил я через несколько минут.

— Домой, — она назвала адрес.

Я не стал возражать, так как моя попутчица жила в том самом доме на Макалистер-стрит, в котором днем побывал Кид. Хотелось опередить Француза и Большого Подбородка, поэтому мы быстро добрались на место. Не знаю, догадывалась ли моя пассажирка или нет, но я не сомневался, что все действующие лица знают этот адрес.

Во время поездки женщина не произнесла ни единого слова. Она сидела рядом со мной и дрожала. Я смотрел на дорогу, думая, как бы получить приглашение к ней домой. Жаль, что я выронил ее пушку, когда выталкивал из машины Большого Подбородка. Позже это могло бы пригодиться. Если она не пригласит меня сейчас, у меня не будет повода для визита.

Но беспокойства оказались напрасными. Она не пригласила, она потребовала, чтобы я пошел с ней. Незнакомка была сильно напугана.

— Не покидайте меня, — просила она, пока мы ехали по Макалистер-стрит. — Какой кошмар! Вы не можете бросить меня! Если вы уйдете, я отправлюсь с вами!

Я хотел попасть в ее квартиру, но не хотел оставлять машину рядом с домом.

— Поставим машину за угол и пойдем к вам.

Я проехал квартал, смотря по сторонам, но черной машины нигде не было видно. Оставив автомобиль на Франклин-стрит, мы вернулись к дому на Макалистер-стрит. Незнакомка заставила меня почти бежать. К этому времени ливень превратился в слабый дождик.

Дрожащей рукой женщина попыталась открыть входную дверь. Пришлось взять ключ и помочь ей. Никого не встретив, мы поднялись на лифте на третий этаж. Я открыл дверь квартиры.

Не отпуская мою руку, хозяйка включила свет. Я не понимал, чего она ждет, пока женщина не закричала:

— Франа! Франа! Франа!

Откуда-то донесся приглушенный собачий лай. Однако самой собаки не было видно.

Обеими руками женщина вцепилась в меня.

— Они здесь! — в ее голосе слышался ужас. — Они здесь!

— В квартире должен кто-то быть? — поинтересовался я, отодвинув хозяйку, чтобы она не загораживала обе двери, выходящие в прихожую.

— Нет! Только моя собачка Франа, но…

Одну руку я сунул в карман, чтобы при необходимости быстро достать пушку. Другой — отвел женские руки.

— Оставайтесь здесь. Я посмотрю.

Подойдя к ближайшей двери, я вспомнил, как восемь лет назад Лью Махер сказал: «Парень умеет стрелять, и он просто сумасшедший. Его не сдерживает ничто — ни осторожность, ни страх перед последствиями».

Левой рукой я нажал на дверную ручку и распахнул ногой дверь.

Ничего не произошло.

Нашел выключатель и включил свет. Уютная гостиная. Полный порядок.

Через открытую дверь в противоположном конце комнаты донеслось приглушенное тявканье. Сейчас оно стало громче и возбужденнее. Я двинулся к этой двери. Свет из гостиной освещал тихую и пустую комнату. Я вошел в нее и включил лампу.

Открыл дверь, из-за которой раздавался собачий лай. Темная пушистая собачонка прыгнула на меня. Я схватил ее там, где шерсть была самой густой. Франа оказалась фиолетовой, как виноград! Ее выкрасили в фиолетовый цвет. Держа этого крашеного, тявкающего пса, я направился в пустую спальню. В шкафу никто не прятался. В ванной и на кухне не было ни души. Очевидно, Кид запер фиолетового щенка еще днем.

Возвращаясь в прихожую с собачкой, я увидел лежащий на столе лицом вниз надрезанный конверт. Конверт из дорогой бумаги был адресован Инес Альмад.

Похоже, я имею дело с международной компанией. Маруа — француз, Кид — американец из Бостона, у собаки чешское имя (по крайней мере, несколько месяцев назад я взял одного фальшивомонетчика-чеха, которого звали Франа) и Инес, у которой, по-моему, испанское или португальское имя. Что касается ее фамилии, то она тоже, несомненно, была иностранной, хотя, кажется, не французской.

Я вернулся в прихожую к хозяйке, которая так и не тронулась с места.

— Все, кажется, в порядке. Собачка просто забралась в чулан.

— Никого нет?

— Никого.

Она взяла обеими руками собачонку и поцеловала ее в пушистую мордочку, успокаивая словами на непонятном языке.

— Ваши друзья, люди, с которыми вы поссорились сегодня вечером, знают, где вы живете?

Я не сомневался, что они-то знают, но хотел выяснить, известно ли это ей.

Инес бросила собаку, словно забыла о ней, и нахмурилась.

— Не знаю, — медленно ответила она. — Возможно. Если знают, то…

Она задрожала и захлопнула ногой входную дверь.

— Может, они были здесь днем, — продолжила она. — Я такая трусиха, я всего боюсь! Но сейчас здесь никого нет?

— Никого, — заверил я ее.

Мы вошли в гостиную. Я впервые увидел незнакомку без шляпы и темной накидки.

Передо мной стояла женщина лет тридцати со смуглой, как у индианки, кожей, чуть ниже среднего роста, в ярко-оранжевом платье. Круглые коричневые обнаженные плечи, изящные руки и ноги, на пальцах множество колец. Тонкий с горбинкой нос, ярко накрашенные полные губы, очень узкие глаза с длинными и густыми ресницами. Глаза какого-то темного цвета, который невозможно определить через узкий просвет между ресницами. Словно два темных луча пробиваются через прикрытые веки. Черные волосы в беспорядке. На смуглой груди нитка жемчуга, в ушах серьги.

Да, это была странная штучка. Я не хочу сказать, что она не была красива. Нет, Инес была прекрасна какой-то дикой красотой.

Закусив нижнюю губу белыми зубами и дрожа от испуга, она включила электрообогреватель. Я воспользовался моментом и переложил револьвер из плаща в карман брюк, затем снял плащ.

Хозяйка вышла на секунду из гостиной и вернулась с бутылкой с коричневой жидкостью и двумя бокалами на бронзовом подносе, который поставила на маленький столик рядом с обогревателем.

Первый бокал Инес наполнила почти до краев. Я остановил ее, когда она наполнила второй бокал наполовину.

— Мне хватит.

Напиток оказался бренди и пошел отлично. Она опрокинула свой бокал, словно ее мучила жажда, повела голыми плечами и удовлетворенно вздохнула.

— Вы, конечно, думаете, что я ненормальная, — улыбнулась Инес. — Бросаюсь на улице к первому встречному, отнимаю у него время, доставляю хлопоты.

— Вовсе нет, — серьезно солгал я. — По-моему, вы довольно рассудительны для женщины, которая, несомненно, не привыкла к таким вещам.

Она пододвинула маленькую, обтянутую материей скамеечку поближе к обогревателю и столу, на котором стояла бутылка с бренди, села и кивком пригласила меня устроиться рядом.

Фиолетовая собачка запрыгнула на колени к хозяйке, которая сбросила ее на пол. Когда Франа попробовала вернуться, Инес пнула ее в бок острым носком бальной туфельки. Собачонка завыла и заползла под стул.

Я старался держаться подальше от окна. Оно было зашторено, но не настолько плотно, чтобы Кид, если он сидит у окна с биноклем, не мог видеть, что происходит в гостиной.

— Но я вовсе не рассудительна, — возразила смуглая женщина, когда я сел на скамеечку рядом с ней. — Я ужасная трусиха. Даже привыкнув… Это мой муж или, вернее, тот, кто был моим мужем. Ваша доблесть заслуживает, чтобы вы получили объяснения. Я не хочу, чтобы у вас сложилось обо мне неправильное представление.

Я попытался произвести впечатление доверчивого и легковерного мужчины. На самом же деле не верил ни единому ее слову.

— Он безумно ревнив, — продолжала Инес низким, мягким голосом, выговаривая слова так, что в ее речи едва слышался иностранный акцент. — Он невероятно злобный старик. Бывший муж подослал этих людей! Сначала была женщина, так что сегодняшние головорезы не первые. Не знаю, чего они хотят. Может, убить меня… искалечить, обезобразить… не знаю.

— И мужчина, бывший с вами в такси, один из них? Я ехал за вами, когда на вас напали, и заметил, что вы не одни. Он был с ними?

— Да! Сначала я не знала, но, судя по всему, он заодно с ними. Он не защищал меня! По-моему, мой спутник просто притворялся.

— Не пробовали натравить на своего муженька легавых?

— Что?

— В полицию не обращались?

— Да, — она пожала шоколадными плечами. — Но я могла с таким же успехом молчать. Это произошло в Буффало. Они обязали мужа сохранять спокойствие, так, кажется, это называется. Тысяча долларов штрафа! Фу! Что значит тысяча для такого Отелло? И я… я не могу выносить газеты, их шуточки. Пришлось уехать из Буффало. Да, однажды я попыталась натравить на мужа легавых.

— Буффало? — я решил немного проверить. — Я там некоторое время жил… На Кресент-авеню.

— О да. Это недалеко от Делавэрского парка.

Все верно. Но ее знание Буффало не доказывает, что все остальное правда.

Женщина налила еще бренди. Мне нужно было остаться трезвым, так как еще предстояла работа. Она вновь выпила полный бокал, затем предложила сигареты из лакированного ящичка — изящные сигареты, завернутые вручную в черную бумагу.

Они воняли и горели, как порох.

— Вам не нравятся мои сигареты?

— Я старомоден, — извинился я, гася сигарету на бронзовом подносе и доставая из кармана свои собственные. — Что в ваших хлопушках?

Мадам Альмад мелодично рассмеялась:

— Извините меня. Они мало кому нравятся. Я подмешиваю к табаку индусские благовония.

Я промолчал. Что можно ожидать от женщины, которая выкрасила свою собаку в фиолетовый цвет?

В этот момент собачонка заскребла когтями по полу. Смуглая женщина бросилась мне на грудь, обхватив за шею. Вблизи ее глаза оказались не темными, а серо-зелеными. Чернота была лишь тенью от густых ресниц.

— Это всего лишь собака, — успокоил я и отодвинул ее на конец скамеечки.

— Фу, — с огромным облегчением вздохнула Инес. Затем она налила еще раз.

— Видите, я ужасная трусиха, — сказала она, выпив третий бокал бренди. — Но у меня, ах, такие неприятности. Это просто чудо, что я до сих пор не сошла с ума.

Я мог бы ей сказать, что она не настолько далека от сумасшествия, чтобы хвалиться этим, но вместо этого сочувственно кивнул.

Инес уронила сигарету и сейчас же закурила новую. Ее глаза опять превратились в черные щелочки.

— Наверное, неприлично, — она улыбнулась, и на щеках появились маленькие ямочки, — бросаться в объятия мужчины, о котором я ничего не знаю, даже его имени.

— Это легко исправить. Меня зовут Янг, — соврал я. — Я могу продать ящик шотландского виски по цене, которая потрясет вас. Не стану особенно возражать, если вы станете называть меня Джерри. По крайней мере, большинство леди, которые сидели у меня на коленях, называли меня Джерри.

— Джерри Янг, — словно про себя повторила смуглая женщина. — Прекрасное имя. Так вы бутлегер[3]?

Все, кроме страха, в этой женщине было фальшиво. Инес здорово перепугалась и не собиралась проводить ночь одна. Она намеревалась держать меня рядом на случай, если подвернутся еще подбородки, которые нужно погладить. Она собиралась охмурить меня. Инес не сдерживали ни природная стыдливость, ни напускная скромность. Она не принадлежала к пуританкам. Мне же хотелось, когда раздастся финальный удар гонга, отвести эту беби и кое-каких ее дружков в тюрьму. Это была еще одна причина в числе прочих, почему мне не следует раскатывать губы.

Я был не против разбить в ее берлоге лагерь, пока что-нибудь не произойдет. Квартира напоминала сцену из пьесы, в которой я играю главного героя. Я не мог позволить Инес Альмад догадаться, что ей отведена второстепенная роль. Надо притворяться, что за моим согласием остаться не стоит ничего, кроме желания защитить крошку. Ее можно взять рыцарством, притворившись благородным защитником слабого пола. Но не более того. Тут нужно было держать ухо востро. Инес выпила так много бренди, что уже не скрывала своих игривых намерений.

Я не тешил себя мыслью, что ее теплое отношение вызвала моя красота. Я мужик с толстыми ручищами и большими кулаками. Она попала в переплет и сразу увидела, что я — защита. Я являлся буфером, который Инес собиралась поместить между собой и своими неприятностями.

Существовала еще одна причина, из-за которой я не мог раскиснуть. Я не настолько молод, но и не настолько стар, чтобы сходить с ума по каждой юбке. Сейчас я нахожусь между тридцатью и сорока, как раз в том возрасте, когда мужчина ценит дружбу, например, выше красоты. Эта смуглая женщина раздражала меня тем, что уж очень была уверена в себе. Работала Инес грубо. Она пыталась обращаться со мной, как с фермером. Но, вопреки внешнему виду, я не такой уж олух. Инес чувствовала себя как рыба в воде, когда нужно было поиграть плечиком. Она не нравилась мне. Я надеялся в конце спектакля запереть ее в камере. Однако я был бы лгуном, если бы не признался, что она немного зацепила меня.

В гостиной происходила жесткая игра безо всяких сантиментов.

Пару раз мое терпение мне едва не изменило. Взглянул на часы — 2.06. Она накрыла часы унизанной кольцами рукой.

— Пожалуйста, Джерри, — взмолилась Инес, на этот раз без всякого притворства. — Вы не можете уйти. Вы не должны бросать меня. Если вы уйдете, я пойду с вами. Вы не можете оставить меня здесь одну. Ведь меня могут убить.

Я снова сел. Через несколько минут раздался звонок.

Она задрожала и бросилась мне на шею. Я с трудом освободился от ее обнаженных рук.

— Что это?

— Это парадный вход. Не обращайте внимание.

— Ну, ну. Будьте хорошей девочкой, — я потрепал ее по плечу — Ответьте. Посмотрим, кто это.

Ее руки сжались.

— Нет! Нет! Это они! Опять зазвонил звонок.

— Ответьте, — настаивал я.

— Нет! — она уткнулась носом мне в грудь.

— Ладно. Тогда я отвечу сам.

Я освободился от женщины и вышел в прихожую. Инес следовала за мной. Я опять попытался убедить ее ответить, но она стояла на своем, хотя и не возражала, если я отвечу сам. Мне бы не хотелось, чтобы гость знал, что Инес не одна, но делать было нечего.

— Ну, в чем дело? — сказал я в трубку.

— Кто вы, черт побери? — спросил хриплый мужской голос.

— Что вам нужно?

— Я хочу поговорить с Инес.

— Скажите мне. Я передам.

Женщина стояла рядом со мной и все слышала.

— Это Билли, — прошептала она. — Скажите ему, чтобы он ушел.

— Уходите, — передал я послание.

— Да? — голос стал жестче. — Откроете или ломать дверь? В вопросе не было ни капли юмора. Не советуясь с хозяйкой, я нажал кнопку и открыл парадную дверь там, внизу.

— Входите, — произнес я в трубку.

— Он поднимается, — объяснил я Инес. — Стать за дверью и двинуть ему по черепу, когда он войдет? Или сначала хотите поговорить с ним?

— Не бейте его! — воскликнула женщина. — Это Билли. Это устраивало меня. Я не собирался проламывать ему котелок, пока не узнаю, кто он и зачем пришел. К тому же я хотел услышать, что он скажет.

Билли не заставил себя долго ждать. Инес стояла рядом со мной. Когда он позвонил, я открыл дверь. Но не успел я приоткрыть ее, как в прихожую ворвался громадный рыжий детина с красным лицом, огромный во всех измерениях. Причем в этой глыбе не было ни грамма жира. Кожа на носу оказалась содранной. На одной щеке — глубокая царапина, на другой — большая опухоль. Рыжие волосы взъерошены. Шляпа исчезла. Глаза гиганта сверкали!

На пальто отсутствовал карман, а на вырванном шестидюймовом клоке болталась пуговица. Я узнал его. Громила Билли находился с Инес Альмад в такси.

— Что это за тип? — поинтересовался он, протягивая ко мне здоровенные лапы.

Я знал, что Инес дура. Не удивился бы, если бы она попыталась отдать меня на растерзание этому потрепанному громиле. Однако смуглая хозяйка не сделала этого. Мадам Альмад положила руку на его грабли и попыталась успокоить Билли.

— Не надо так, Билли, это друг. Без него я бы не спаслась. Билли нахмурился. Затем его лицо просветлело, и он схватил ее руку своими лапами.

— Хорошо, что вы убежали, — прохрипел гигант. — Если бы не вы, я бы им показал. Негде было развернуться. Один из них здорово огрел меня по чердаку.

Смех, да и только! Громадный клоун извинялся за то, что его едва не покалечили, когда он защищал женщину, смывшуюся и бросившую его одного.

Инес ввела Билли в гостиную. Они уселись на скамеечку, а я выбрал стул, с которого меня не видел бы Кид.

— Что случилось, Билли? — она коснулась пальчиками поцарапанной щеки и ободранного носа. — Вам больно?

Он ухмыльнулся со стыдливым восторгом. Я увидел, что опухоль на щеке на самом деле большой кусок жевательного табака.

— Не знаю, что случилось. Один из этих типов так огрел меня, что я очнулся только через пару часов. Таксист в драку не вмешивался. Он не стал поднимать шум, а просто отвез меня к врачу, который быстренько привел меня в чувство, и вот я здесь.

— Разглядели хоть одного бандита? — поинтересовалась Инес.

— Еще как! Я их разглядел и пощупал.

— Сколько их было?

— Двое. Малыш с тростью и здоровый мордоворот с большим подбородком.

— И больше никого? Среди них не было высокого молодого человека?

Наверняка Кид. Неужели она думала, что они работают с Французом в паре?

— Нет, — покачал Билли косматой и побитой головой. — Их было только двое.

Женщина нахмурилась и закусила губу Билли покосился на меня. Его взгляд говорил: «Мотай отсюда!»

Хозяйка заметила взгляд и дотронулась до головы гиганта.

— Бедный Билли, — проворковала она. — Он защищал меня, и ему разбили голову, а теперь, когда он должен отдыхать дома, я мучаю его расспросами. Идите, Билли. Позвоните утром, когда голове станет легче.

Красное лицо верзилы нахмурилось, и он сердито взглянул на меня.

Инес рассмеялась и игриво шлепнула его по щеке, за которой находилась табачная жвачка.

— Можете не ревновать к Джерри. Он рыцарь белокурой дамы и предан только ей. Ему совсем не нравятся темненькие. Ведь так, Джерри? — она с улыбкой бросила мне вызов.

— Нет, — возразил я. — И, кроме того, все женщины черные в душе.

Билли переправил табак за поцарапанную щеку и пожал плечами.

— Ну и шутка, черт побери! — прогрохотал он.

— Это только каламбур, Билли, — засмеялась Инес.

— Гм, — кисло хмыкнул рыжий громила. Мне стало казаться, что я ему не нравлюсь. — Скажите своему толстячку, чтобы он держал свои остроумные шуточки при себе. Они мне не нравятся.

Довольно прозрачный намек. Билли искал ссоры. Женщина опять засмеялась. Бесполезно искать причину ее поступков. Она была просто дурой. Наверное, Инес думала, что чем держать в кулаке нас двоих, лучше дать нам сцепиться и принять сторону того, кто уцелеет.

В любом случае надвигалась ссора. Я редко лезу в драку по собственной инициативе. Прошли времена, когда я дрался ради развлечения. Но, с другой стороны, мне пришлось побывать в стольких переделках, так что, возражать против еще одного мордобоя? Подумаешь, в худшем случае отдубасят. Я не собирался становиться на задние лапки только потому, что у этого громилы больше мяса, чем у меня. Мне всегда везло с верзилами. К тому же его уже обработали вечером.

Так что сейчас он вряд ли будет в форме. Я хотел еще посидеть у Инес. Если Билли хочет потасовки, он ее получит. Захватить инициативу оказалось нетрудно. Я усмехнулся прямо в красную физиономию и предложил хозяйке:

— Думаю, если вы окунете его в синьку, у вас появится второй щенок такого же цвета.

Несмотря на всю глупость остроты, она подействовала. Билли вскочил на ноги и сжал кулаки.

— Пойдем прогуляемся, — решил он. — Здесь мало места.

Я встал, отодвинул ногой стул и процитировал ему Бернса: «Места всегда хватит по-настоящему близким людям».

Громилу не нужно было долго уговаривать. Мы стали ходить кругами.

Первым номером программы оказался бокс. Он начал, запустив мне в голову кулак. Я нырнул под его лапу и дал ему изо всей силы в поддыхало сначала правой, затем левой. Билли проглотил жвачку, но не согнулся. Он был одним из тех немногих верзил, которые действительно очень сильны.

Билли ничего не знал о драках. Его представление о кулачном поединке заключалось в нанесении ударов в голову — правой, левой, правой, левой. Огромные, как корзины для мусора, кулаки молотили воздух. Рыжий гигант целился только в голову, а при этом легче всего уклоняться.

Места мне вполне хватало, чтобы сближаться и вновь уходить. Я наносил удары в живот, сердце, опять в живот После каждого удара он только становился выше на дюйм, тяжелее на фунт, сильнее на одну лошадиную силу. Не подумайте, что я филонил. Нет, бил всерьез, но этому человеку-горе все было нипочем. Единственное, что мне удалось, так это заставить его проглотить табак.

Я всегда гордился своим умением драться. Теперь я с разочарованием смотрел, как этот тяжеловес не хрюкает даже от моих лучших ударов. Но унывать я не собирался. Он не мог держаться вечно, и я настроился на длительную работу.

Дважды Билли зацепил меня. Раз удар его большого кулака в плечо наполовину развернул меня. Гигант не знал, что делать дальше. Он нанес удар не той рукой, и мне удалось увернуться и уйти. Второй раз он попал мне в лоб. Если бы за мной не стоял стул, я бы упал. Было больно, но ему должно было быть больнее, так как череп крепче, чем суставы пальцев. Когда рыжий гигант приблизился, я ушел, оставив ему на память славный удар по шее.

Билли выпрямился, и над его плечом мелькнуло смуглое лицо. Глаза блестели из-за густых пушистых ресниц, а из приоткрытого рта сверкали белые зубы.

В конце концов Билли надоел бокс, и он решил заняться борьбой. Я бы предпочел кулаки, но делать было нечего — оружие выбирал не я. Он схватил меня за руку, и через секунду мы сцепились.

Он знал о борьбе столько же, сколько и о боксе. Хотя для чего ему что-то знать? Билли был достаточно силен и огромен, чтоб играть со мной без всяких приемов.

Когда мы упали и начали кататься по полу, я оказался внизу. Я безуспешно пытался освободиться. Трижды пробовал ставить ножницы, но мои короткие ноги не могли обхватить его громадную тушу, и он стряхивал меня, словно ребенка.

Ничего нельзя было сделать этому монстру. Пришлось удовольствоваться тратой последних сил на то, чтобы не остаться калекой. Единственный мой шанс заключался в том, что он утратит бдительность, и мне удастся перехитрить его.

Билли долго вертел меня, как куклу, пока наконец не потерял осторожность. Я лежал на спине. Рыжий громила стоял на коленях рядом и схватил меня за шею.

Он даже не знал такой простой вещи, что нельзя задушить противника, если его руки свободны и он знает, что рука сильнее пальца. У любого силача палец слабее руки среднего человека.

Я рассмеялся в его багровое лицо, взметнул обе руки, схватил его мизинцы и дернул. Раздался треск… Билли заревел. Я схватил следующие пальцы. Один из них хрустнул. Прежде чем сломался второй палец, он отпустил меня.

Я боднул его в физиономию и проскользнул между коленями. Мы оба вскочили на ноги.

В этот момент раздался звонок в дверь.

Азарт на лице Инес сменился страхом. Она закрыла рот ладонью.

— Спросите, кто там, — велел я.

— Кто… кто там? — спросила она ровным голосом.

— Миссис Кейл! — донесся с лестничной площадки негодующий голос. — Немедленно прекратите шум. Не удивительно, что жильцы жалуются. Неподходящее время вы выбрали для развлечений!

— Хозяйка дома, — прошептала смуглая женщина и громко добавила: — Извините, миссис Кейл. Это больше не повторится.

Из-за двери раздалось фырканье и звук удаляющихся шагов.

Инес Альмад с укором взглянула на рыжего Билли.

— Вам не следовало начинать драку, — обвинила она его. Гигант униженно посмотрел на пол, потом на меня. Когда громила взглянул на меня, его лицо вновь побагровело.

— Извините, — пробормотал он. — Я предлагал этому парню выйти. Мы продолжим на улице, чтобы никому не мешать.

— Билли! — резко произнесла Инес, словно читала этому монстру правила поведения. — Вы уйдете и позаботитесь о своих ранах. Неужели только потому, что вы не выиграли схватку, я должна остаться одна и быть убитой?

Гигант переминался с ноги на ногу, избегая ее взгляда. На его физиономии появилось несчастное выражение, но он упрямо покачал головой:

— Я не могу уйти один, Инес. Мы должны закончить спор с этим парнем. Он сломал мне пальцы, а я должен сломать ему челюсть.

— Билли!

Она топнула ножкой и повелительно взглянула на него. Глядя на верзилу, можно было подумать, что он вот-вот ляжет на спину и задрыгает в воздухе лапами. Но Билли не уступал.

— Я должен, — повторил гигант. — Другого выхода нет С ее лица исчез гнев. Она нежно улыбнулась.

— Дорогой старина Билли, — прошептала смуглянка и направилась к секретеру, стоящему в углу Когда Инес повернулась, у нее в руке находилась пушка, единственный глаз которой смотрел на Билли. — Убирайся! — промурлыкала она.

Рыжий парень соображал медленно. Только через минуту до него дошло, что женщина, которую он любит, гонит его, угрожая пистолетом. Этому громадному олуху было невдомек, что с тремя сломанными пальцами он не сможет ничего сделать. Через минуту наконец он направился к двери. Гигант в глубоком изумлении медленно передвигал копыта, не веря в происходящее. Женщина следовала за ним. Я обогнал процессию, чтобы открыть дверь.

Едва я повернул ручку, как дверь распахнулась, отбросив меня к стене.

На пороге стояли Эдуард Маруа и парень, которому я испортил портрет. Оба держали пистолеты.

Я посмотрел на Инес Альмад. Интересно, что предпримет в такой ситуации эта ненормальная. Однако она оказалась не такой безумной, как я думал. Ее крик и стук от упавшего пистолета слились в один звук.

— Ах, — заметил Француз. — Джентльмены уходят? Можно их задержать?

Тип с большим подбородком, ставшим еще больше после моего удара, был менее вежлив.

— Руки вверх, пташки! — приказал он, подбирая оброненную женщиной пушку.

Я все еще держался за дверную ручку. Тихо нажал защелку, чтобы замок не защелкнулся, и закрыл незапертую дверь. Если понадобится помощь, я хотел, чтобы между ней и мной находилось как можно меньше замкнутых дверей.

Затем Билли, Инес Альмад и я промаршировали в гостиную. На Маруа и его напарнике были заметны следы потасовки в такси. Один глаз Француза закрыл прекрасный синяк. Несмотря на помятую и перепачканную одежду, он держался элегантно, и из-под мышки торчала трость.

Большой Подбородок держал нас под прицелом двух пистолетов, пока Маруа обыскивал меня и Билли. Он спрятал в карман мой пистолет. Билли оказался безоружным.

— Не могли бы вы стать к стене? — попросил Француз. Мы отошли к стене. Я стоял ближе к окну и плечом отодвинул штору примерно на фут. Если Кид сейчас наблюдал за нами, он должен был ясно видеть Француза, стрелявшего в него вчера вечером. Я надеялся на Кида и оставил дверь открытой. Если долговязый налетчик проберется в здание, что для него вовсе не трудно, дорога окажется свободной. Я не знал, какую роль он исполняет в этом спектакле, но хотел, чтобы он вышел на сцену, и надеялся, что Кид не разочарует меня. Когда соберутся все действующие лица, может, дело прояснится. Пока же я ничего не понимал.

А тем временем я старался, чтобы меня не было видно в просвет между шторами. Кто знает, вдруг Кид захочет стрелять через окно.

Маруа стоял перед Инес, а Большой Подбородок держал нас с Билли под прицелом.

— Наверное, я не очень хорошо понимаю английский, — начал насмехаться Француз над хозяйкой. — Так вот, значит, где ты назначила встречу. А я-то думал, что ты сказала: Новый Орлеан. Ничего не помню о Сан-Франциско. Какая жалость, что я ошибся! Извини, что заставил тебя ждать. Но теперь я здесь. Где моя доля?

— У меня ее нет, — Инес протянула пустые руки. — Кид отнял… все.

— Что? — С лица Маруа сошла ехидная усмешка, а здоровый глаз гневно засверкал. Его водевильный акцент исчез. — Как это ему удалось, если?..

— Он заподозрил нас, Эдуард, — ее губы дрожали, глаза молили поверить, но женщина лгала. — Кид следил за мной. Он пришел и все забрал. Я не отважилась ждать тебя с пустыми руками. Я боялась, что ты не поверишь. Ты не…

— Невероятно! — воскликнул Маруа. — Я на первом же поезде направился на юг. Неужели Кид ехал на том же поезде, а я этого не знал? Нет! Но как иначе он сумел опередить меня? Ты играешь со мной, моя маленькая Инес. Я не сомневаюсь, что вы сговорились с Кидом, но не в Новом Орлеане. Ты туда даже не ездила, а приехала сразу в Сан-Франциско.

— Эдуард! — патетически воскликнула мадам Альмад, схватив одной рукой Француза, а другой — держась за горло, словно ей было трудно говорить. — Как ты мог подумать такое? Разве за время, проведенное в Бостоне, ты не понял, что это невозможно? Неужели я предам тебя ради этого урода Кида? Не может быть, чтобы ты знал меня так плохо!

Инес была неплохой актрисой. Француз оттолкнул ее и сделал шаг назад. Вокруг рта под крошечными усиками появились белые морщины, на скулах заиграли желваки. Здоровый глаз с беспокойством смотрел на женщину. Она зацепила его, хотя и не так сильно, чтобы окончательно убедить. Но до кульминационного момента было еще далеко.

— Не знаю, что и думать, — медленно произнес он. — Если я ошибся… Сначала нужно найти Кида. Тогда все прояснится.

— Не надо искать, братишка. Я здесь!

В дверях стоял Кид. В каждой руке он держал по черному револьверу со взведенными курками.

В дверях гостиной возвышался худощавый парень лет тридцати. Сейчас у Кида был еще более злобный вид, чем восемь лет назад. То же самое бледное лицо, отвисшая челюсть, тусклые глаза.

Смуглая женщина прижала руки к щекам. Ее глаза раскрылись настолько широко, что приняли свой истинный серо-зеленый оттенок. Испуг, который я видел на ее лице раньше, не шел ни в какое сравнение с теперешним ужасом.

Француз повернулся к Киду и навел на него пистолет. Он все еще держал под мышкой трость, а его лицо превратилось в застывшую белую маску.

Большой Подбородок направил пушку на новое действующее лицо. Он полуразвернулся и смотрел через плечо на дверь.

Билли, огромная полуразвалившаяся статуя, не сказал ни слова с тех пор, как Инес начала выгонять его.

И, наконец, я, который чувствовал себя не так комфортабельно, как дома в постели, но и в панику не впал. Я, в общем, не был разочарован таким поворотом событий. Вот-вот начнется заключительный акт. Я не подружился ни с кем из присутствующих настолько, чтобы беспокоиться об их судьбах. Наверняка будут трупы. У меня двадцатилетний опыт игры в кошки-мышки со смертью. Так что я вполне резонно надеялся оказаться одним из выживших и арестовать остальных счастливчиков.

Однако сейчас главные роли играли люди с оружием — Кид, Маруа и Большой Подбородок.

Долговязый налетчик первым прервал молчание. Из-под толстого носа раздался противный скулящий голос:

— Это, по-моему, вовсе не Чикаго, однако мы все наконец собрались вместе.

— Чикаго! — воскликнул Маруа. — Так ты не поехал в Чикаго?

Кид ухмыльнулся:

— А ты? А она? Зачем мне туда было ехать? Ты думаешь, что мы с ней облапошили тебя? Возможно, так бы и случилось, если бы она не обвела меня вокруг пальца так же, как тебя, так же, как мы втроем облапошили того олуха.

— Возможно, — сказал Француз. — Но тебе не удастся убедить меня в том, что вы с Инес не в паре. Ведь я видел, как вчера ты выходил отсюда.

— Верно, ты видел меня, — согласился долговязый парень. — Но если бы моя пушка не зацепилась за что-то, это было бы последним, что ты видел на белом свете. Однако я ничего против тебя не имею. Я думал, что ты с ней сговорился: то же самое ты думал обо мне. Из того, что я здесь услышал, я понял, что ошибался. Она обвела вокруг пальца нас обоих, Французик, так же, как мы провели того олуха. Неужели ты до сих пор не понял этого?

Маруа медленно покачал головой.

Оба бандита не спрятали пушки, и это добавляло пикантности их беседе.

— Послушай! — нетерпеливо воскликнул Кид. — Мы должны были собраться в Чикаго и разделить добычу на три части, не так ли?

Француз кивнул.

— Но она мне сказала, — продолжил долговязый парень, — что в Сент-Луисе мы разделим барахло на две части, без тебя, а тебе сказала, что вы встретитесь в Новом Орлеане и разделите барахло без меня. Однако Инес одурачила нас обоих и смылась с барахлом в Сан-Франциско. Мы с тобой пара сосунков, Французик. Так что нам теперь нет смысла дуться друг на друга. Бабок вполне хватит на двоих. Я предлагаю забыть, что было раньше, и поделить их между собой. Пойми, я не прошу, а предлагаю. Если тебе не нравится мое предложение, катись к черту! Ты меня знаешь! Ты знаешь, что я без труда могу грохнуть и тебя, и кого угодно. Так что решай!

Француз некоторое время молчал. Он уже решил, что делать, однако не хотел соглашаться так быстро. Не знаю, поверил ли он Киду, но пушка долговязого налетчика его наверняка убедила. Взведенный револьвер стреляет значительно быстрее пистолета. Здесь Кид имел преимущество. В его пользу было и то, что ему, скорее всего, наплевать, что произойдет.

В конце концов Маруа вопросительно посмотрел на Большого Подбородка. Тот облизнул губы, но промолчал. Маруа опять взглянул на Кида и кивнул:

— Ты прав. Поделим поровну.

— Хорошо! — Кид продолжал стоять в двери. — Что это за пташки?

— Эти двое, — Француз кивнул на нас с Билли, — друзья нашей Инес. А это, — он показал на Большого Подбородка, — мой напарник.

— Ты хочешь сказать, что он с тобой? Ладно, я не возражаю. Но ты, конечно, понимаешь, что тебе придется делиться с ним из твоей доли, — твердо сказал Кид. — Я беру половину.

Француз нахмурился, но кивнул:

— Половина твоя, если мы их найдем.

— Не переживай, — посоветовал ему долговязый налетчик. — Они здесь, и мы их получим.

Он опустил один револьвер и подошел к женщине. Кид двигался так, чтобы не поворачиваться спиной к Маруа и Большому Подбородку.

— Где барахло? — потребовал он.

Инес Альмад провела языком по красивым губам, нежно посмотрела на Кида и начала свою игру.

— Мы все одинаково плохие, Кид. Вы с Эдуардом забыли прошлое. Чем я хуже вас? Они у меня, верно, но не здесь. Может, подождете до завтра? Я съезжу за ними, и мы поделим их на три части, как договаривались раньше.

— Нет! — в голосе Кида слышалась непоколебимость.

— Но это же несправедливо! — взмолилась Инес. Ее подбородок задрожал. — Разве вы не сделали того же, что сделала я? Разве вы?..

— С нами совсем другое дело, — ответил ей Кид. — Мы с Французиком попали в переделку, и нам необходимо объединиться. С тобой иначе. Ты нам не нужна. Мы можем просто забрать барахло! Где оно?

— Не здесь! Неужели я такая дура, чтобы держать их в квартире, где вы можете их легко найти? Без меня вам не найти. Вы не сумеете без меня…

— Дура! Я мог бы клюнуть, если бы не знал тебя. Но я знаю, какая ты жадюга. Ты не станешь держать их далеко от себя. К тому же твоя подлость еще больше, чем жадность. Если тебе заехать пару раз, ты сразу расколешься. Не думай, что я стану колебаться, прежде чем отделать тебя! — и он поднял руку.

Инес съежилась.

В этот момент торопливо заговорил Француз:

— Давай сначала обыщем комнаты. Если не найдем, тогда решим, что делать дальше.

Кид засмеялся с издевкой:

— Ладно, но заруби себе на носу, что я не уйду отсюда без барахла. Если надо, я выпотрошу эту крысу. Мой способ быстрее, но, если хочешь, можно сначала обыскать комнаты. Пусть твой дружок держит этих пташек под прицелом, пока мы будем заниматься берлогой.

Они приступили к работе. Кид спрятал револьвер и вытащил кнопочный нож с длинным лезвием. Француз открутил нижнюю часть трости, превратив ее в кинжал с полуторафутовым клинком. Они искали тщательно. Сначала прошерстили всю гостиную. Кид и Маруа обыскивали мебель, разрезали картины, раздирали обшивку, ковры, не оставив не тронутыми даже обои. Ребята не торопились. Ни один не поворачивался к другому спиной.

Когда они перешли в следующую комнату, оставив меня, Билли и женщину под прицелом пушек Большого Подбородка, гостиная лежала в руинах.

Как только Кид и Маруа вышли, Инес попыталась испробовать свое искусство на нашем охраннике. Уверен, она считала, что может скрутить в бараний рог любого мужика.

Некоторое время смуглая хозяйка стреляла глазами, а затем негромко поинтересовалась:

— Могу я?..

— Не можешь! — хрипло и громко ответил Большой Подбородок. — Заткнись!

В дверях показался Кид.

— Если все будут молчать — останутся целы, — прорычал он и вернулся к работе.

Однако смуглая красавица ценила себя слишком высоко, чтобы так легко отступиться. Сначала она говорила глазами, да так, что Большой Подбородок покраснел и вспотел. Он был простым бандитом. Не думаю, чтобы Инес чего-нибудь добилась. Если бы они были вдвоем, другое дело. Большой Подбородок не мог себе ничего позволить в присутствии зрителей.

В соседней комнате раздалось тявканье фиолетовой Франы, которая убежала из гостиной, когда появились Маруа и Большой Подбородок. Лай неожиданно оборвался. Это значило, что встреча с поисковой командой закончилась для собачонки плачевно.

Кид и Маруа, потратив почти час на остальные комнаты, вернулись в гостиную с пустыми руками.

— Я говорила, что их здесь нет, — с триумфом заметила Инес. — А теперь?..

— Я не верю ни одному твоему слову. — Кид спрятал нож в карман. — Я не сомневаюсь, что барахло здесь.

Он схватил женщину одной рукой и сунул ей под нос другую.

— Или ты сейчас же отдашь мне барахло, или я сам заберу его.

— Их здесь нет! Клянусь!

Уголки рта Кида приподнялись в зверской гримасе.

— Мерзкая тварь! Так я тебе и поверил!

Он выкрутил руки Инес, заставив ее опуститься на колени. Его свободная рука схватила бретельки оранжевого платья.

— Я быстро их найду, — пообещал долговязый налетчик. И здесь ожил Билли.

— Эй! — запротестовал он. Его грудь бурно вздымалась. — Вы не можете это сделать!

— Подожди, Кид! — Маруа опять сложил кинжал в трость. — Давай посмотрим, может, есть другой способ?

Кид отпустил Инес и медленно отошел от нее. Его глаза превратились в мертвые бесцветные круги. Это были тусклые глаза человека, утратившего способность возбуждаться.

— Французик, давай выясним все до конца, — сказал он скулящим голосом. — Ты с ней или со мной?

— С тобой, конечно, но…

— Тогда будь на самом деле со мной! Что я ни предложу, ты против. Я собираюсь пощупать эту куколку, и не думай, что ты сумеешь остановить меня. Что ты на это скажешь?

Маруа сморщил губы так, что маленькие черные усики коснулись кончика носа. Он нахмурился и задумчиво посмотрел здоровым глазом на Инес. Француз не собирался препятствовать Киду. В конце концов он пожал плечами.

— Ты прав, — сдался он. — Ее нужно обыскать.

Кид презрительно фыркнул и опять направился к женщине, которая бросилась мне на шею.

— Джерри! — закричала она. — Вы не позволите ему дотронуться до меня? Пожалуйста, Джерри!

Я молчал. Я не считал, что обыск Инес Альмад джентльменский поступок, но существовало несколько причин, из-за которых я не попытался остановить Кида.

Во-первых, я хотел, чтобы «барахло», о котором было так много болтовни, побыстрее нашлось. Во-вторых, я не Галахад[4]. Эта женщина сама выбрала себе друзей и несла всю ответственность за такой поворот событий. И третья основательная причина — пушки Большого Подбородка напоминали, что, если я хочу жить, мне лучше не трепыхаться.

Кид оттащил Инес от меня. Я не пошевелил даже пальцем.

Он толкнул ее на остатки скамьи, стоящей около электрического обогревателя, и кивком подозвал Француза.

— Подержи ее, пока я буду щупать.

Женщина наполнила легкие воздухом. Но, до того как она закричала, длинные пальцы Кида сжали ее горло.

— Только чирикни, и я мигом сверну тебе шейку, — пригрозил он.

Инес выпустила воздух через нос.

Билли пыхтел и переминался с ноги на ногу. Его лоб под рыжими волосами блестел от пота. Я надеялся, что гигант дождется, пока найдется барахло. Если он потерпит, то может рассчитывать на мою поддержку.

Однако кавалер Инес не стал ждать. Когда Кид начал раздевать женщину, которую держал Маруа, он сделал шаг вперед. Большой Подбородок попытался остановить Билли, махнув пистолетом, но тот, по-моему, даже не заметил оружия. Его горящий взгляд был устремлен на троих людей около скамеечки.

— Эй, не трогайте ее! — прогрохотал гигант. — Не смейте обыскивать ее!

— Да? — Кид взглянул на него. — Посмотрим.

— Билли! — взмолилась Инес, толкая рыжего верзилу на опрометчивый поступок.

И Билли бросился вперед.

Большой Подбородок пропустил его и навел обе пушки на меня. Кид отскочил от скамьи, а Маруа толкнул женщину на рыжего гиганта, вытаскивая пистолет.

Билли и Инес столкнулись и на мгновение потеряли равновесие.

Кид бросился на гиганта сзади. В его руке блеснул нож. Долговязый налетчик знал, как обращаться с этим оружием. Никаких неуклюжих ударов снизу. Когда Билли выпрямился, Кид нанес сильный удар чуть ниже плеча, направляя лезвие большим и указательным пальцами.

Рыжий верзила рухнул на пол, потянув за собой женщину. Он скатился с нее и замер среди обрывков и обломков мебели. Мертвый, он казался еще больше и заполнял почти всю гостиную.

Левой рукой Кид вытер нож о ковер и сунул его в карман. Правая рука находилась у бедра рядом с револьвером. Долговязый налетчик не сводил глаз с Маруа.

Но если он ждал, что Француз заверещит, то ему пришлось разочароваться. Усики Маруа лишь дрогнули, а лицо еще больше побледнело и напряглось.

— Лучше поторопиться. Пора валить отсюда, — предложил он.

Инес хныкала на полу рядом с трупом Билли. Ее лицо приняло пепельный оттенок. Она проиграла. Дрожащей рукой смуглая красавица достала откуда-то из-под платья плоский маленький шелковый мешочек.

Маруа, стоявший рядом с Инес, взял его, но не смог открыть пальцами, так как мешочек был крепко зашит. Кид разрезал его ножом, пока Француз поддерживал мешочек, а Маруа высыпал содержимое на руку.

На его ладони сверкали алмазы, жемчуг и несколько цветных камней.

Большой Подбородок тихо свистнул. Его глаза заблестели. Остальные тоже не могли оторваться от сверкающих камней.

Большой Подбородок отвлекся от меня. Сейчас я мог бы достать его и сбить с ног. Сила почти вернулась ко мне. Я смог бы вырубить Большого Подбородка и завладеть по меньшей мере одним из его пистолетов, пока Маруа и Кид откроют стрельбу. Наступило время действий. Я долго позволял этим комедиантам играть главные роли. Камешки наконец-то нашлись. Если я позволю им сейчас разойтись, то вряд ли опять сумею когда-либо собрать всех вместе.

Однако я не поддался искушению и решил еще подождать. Даже захватив пушку, я окажусь в меньшинстве против Кида и Маруа. Смысл сыскной работы заключается в поимке бандитов, а не в совершении подвигов.

Маруа ссыпал камни обратно в мешочек и начал засовывать его в карман.

— Не надо, — Кид взял его за руку. Брови Эдуарда Маруа удивленно поднялись.

— Вас двое, а я один, — объяснил долговязый парень. — Я доверяю тебе и все такое, но все равно хочу сразу получить свою долю.

— Но…

Протесты Француза прервал звонок в дверь. Кид бросился к хозяйке.

— Отвечай, и без фокусов!

Она поднялась с пола и вышла в прихожую.

— Кто там?

— Еще один звук, миссис Альмад, — раздался суровый и гневный голос домовладелицы, — и я вызову полицию. Как вам не стыдно!

Интересно, что бы она сказала, если бы открыла незапертую дверь и увидела квартиру — изрезанную и ободранную мебель и труп, лежащий на полу среди руин, шум падения которого заставил ее во второй раз подняться наверх.

Да, интересно. Я решил рискнуть.

— А иди ты к черту! — велел я.

Домовладелица негодующе фыркнула. Я надеялся, что обида заставит ее поспешить к телефону. Мне может понадобиться помощь полиции, которую она собиралась вызвать.

Кид выхватил пушку. Несколько секунд дуло смотрело на Меня. Это был, наверное, решающий момент. Если бы долговязый налетчик мог пришить меня тихо, он бы не колебался. Но за моей спиной была стена, и Кид знал, что я не буду тихо стоять и ждать, пока он меня прирежет. Он не хотел ненужного шума теперь, когда они нашли камни.

— Заткни свою пасть, пока я не закрыл ее, — и Кид снова повернулся к Французу, который успел спрятать мешочек в карман.

— Или мы разделим их здесь, или камни понесу я, — заявил долговязый бандит. — Вас двое, и я не собираюсь рисковать своей долей.

— Но, Кид, мы не можем здесь больше оставаться! Даже если хозяйка не позвонит в полицию, все равно надо смываться. Разделим камешки где-нибудь в другом месте. Почему ты не доверяешь мне сейчас, когда мы вместе?

Кид сделал два шага и оказался между дверью и Маруа с Большим Подбородком. Он держал два револьвера.

— Спокойно! — произнес он. — Мои камешки не покинут этот дом в чужом кармане. Если хочешь делить, я не возражаю. Если ты против, понесу их я. Все. Баста!

— Но полиция!

— Это твоя забота. Всему своя очередь. Сейчас очередь камней.

На лбу Француза набухла голубая вена, маленькое тело напряглось. Он пытался набраться храбрости для перестрелки. И он, и Кид знали, что, когда занавес опустится, все камни окажутся у одного из них. Бандиты давно начали дурить друг друга и вряд ли сейчас изменят привычки. Кто-то завладеет всей добычей. Другой же не получит ничего, кроме похорон.

Большой Подбородок не в счет. Он слишком прост, чтобы тягаться с такими акулами. Если бы его котелок хоть капельку варил, напарник Француза пристрелил бы и Кида, и Маруа, а он вместо этого продолжал держать под прицелом меня, одним глазом наблюдая за Кидом.

Инес стояла рядом с дверью. Она смотрела на бывших партнеров. Я тратил драгоценные минуты, тянувшиеся как часы, пытаясь поймать ее взгляд. В конце концов мне это удалось.

Я посмотрел на выключатель, находящийся всего в футе от нее, потом на нее, на выключатель, на нее и так несколько раз, пока она не поняла.

Ее рука начала скользить по стене. Я наблюдал за главными игроками.

Глаза Кида были мертвыми кругами, а здоровый глаз Маруа слезился. Француз не решился открывать стрельбу и достал шелковый мешочек.

Коричневый пальчик Инес лег на выключатель. В это же мгновение, даже долей секунды раньше, я двинулся вперед. Мне пришлось положиться на нее. Большой Подбородок сразу начнет стрельбу. Если Инес не выключит свет, я покойник.

Ее ноготь на выключателе побелел.

Я прыгнул на Маруа.

Темноту пронзили вспышки выстрелов. Я схватил Француза, и мы упали на труп Билли. Я ударил Маруа в лицо и поймал его руку. Его свободная рука нашла мою физиономию. Значит, камешки в той руке, которую я держу. Пальцы вцепились мне в рот, и я впился в них зубами. Одно колено поставил на его портрет и сильно надавил. Теперь обе мои руки освободились.

Некрасиво, зато эффективно.

Гостиная превратилась во внутренность черного барабана, на котором какой-то гигант выбивал длинную барабанную дробь. Одновременно гремели четыре пушки, и звуки выстрелов слились в пульсирующий грохот.

Ногти Маруа начали рвать мой рот, и мне пришлось разжать зубы. Я вывернул большой палец, которым он держал мешочек, и Француз закричал. Камешки оказались у меня в руке.

Попытался встать, но Маруа схватил меня за ногу. Попробовал ударить ногой, но промахнулся. Француз дважды вздрогнул и затих. Наверное, в него попала шальная пуля. Перекатившись по полу, я подполз к нему и начал шарить по телу, пока не наткнулся на то, что было нужно. Вытащил из кармана свой револьвер и пополз на коленях к двери в другую комнату, держа в одной руке револьвер, а в другой — мешочек с камнями. Когда я очутился в соседней комнате, стрельба в гостиной прекратилась.

Прислонившись к стене, я спрятал драгоценности и пожалел, что не остался с Французом. В комнате было темно. В ней горел свет, когда Инес выключила свет в гостиной. Раньше во всех комнатах горел свет. Я не знал, почему он погас, и мне это не понравилось.

Из гостиной не доносилось ни звука. В открытом окне тихо шелестел дождь. До меня донесся еще один звук — приглушенное клацание зубов.

Конечно, Инес, перепуганная до смерти. Мне стало смешно. В темноте она выскользнула из гостиной и выключила везде свет.

Я тихонечко дышал через широко раскрытый рот и ждал. Искать женщину без шума было невозможно. Маруа и Кид разбросали везде обломки мебели и куски обшивки. Жаль, что я не знаю, вооружена ли она. Не хотелось бы, чтобы Инес открыла по мне пальбу.

Я не двигался с места и ждал. Ее зубы продолжали стучать.

В гостиной раздался шорох, и последовал грохот выстрела.

— Инес, — прошипел я по направлению клацания зубов. Тишина. Из гостиной донеслись одновременно два выстрела, и начались стоны.

— Камни у меня, — прошептал я под прикрытием стонов.

— Джерри, идите ко мне, — сразу ответила Инес. Стоны в соседней комнате начали слабеть. Я медленно пополз на коленях на звуки женского голоса, стараясь не задевать валявшиеся на полу предметы. В темноте ничего не было видно. Где-то по дороге я влез рукой во влажный комок шерсти — труп маленькой Франы. Инес дотронулась до моего плеча.

— Дайте мне их, — были ее первые слова.

Я усмехнулся, потрепал ее по руке и прошептал на ухо:

— Пошли в спальню. Скоро придет Кид. — Я не сомневался, что он уложил Большого Подбородка. — В спальне с ним справиться будет легче.

Я пополз на коленях в спальню вслед за хозяйкой. Пока мы ползли, попытался проанализировать ситуацию. Кид еще не знал, что случилось со мной и Маруа. Он мог предположить, что Француз пришил меня, и я лежу рядом с Билли. Скорее всего он уже понял, что грохнул Большого Подбородка. В гостиной стояла кромешная тьма, но к этому времени до него должно было дойти, что он единственный живой человек в гостиной.

Кид блокировал выход из квартиры. Итак, он наверняка считает, что Маруа и Инес тоже живы и что драгоценности у них. Что он сделает? Теперь, конечно, вся их дружба рассыплется, как карточный домик. Она уже испарилась, когда погас свет. Кид хотел камни и хотел их все.

Я не колдун, но без особого труда предположил следующий ход долговязого налетчика. По-моему, он должен скоро отправиться за нами. Он знал, он должен был догадываться, что скоро приедет полиция, но, на мой взгляд, этот тип достаточно безумен, поэтому не будет обращать внимания на такие мелочи. Он, конечно, вычислит, что полицейских будет всего двое, ведь их вызвали, чтобы успокоить пьяных соседей. Он мог справиться с двумя фараонами, или по крайней мере так считал. А сейчас Кид займется камешками.

Мы с Инес вползли в спальню, самую дальнюю комнату квартиры, в которой находилась только одна дверь. Я слышал, как она пытается закрыть ее, и вставил в проем ногу.

— Оставьте ее открытой, — прошептал я. Я не хотел запираться от Кида, я хотел заманить его.

Подполз на животе к двери и положил на порог часы. Затем отполз на шесть — восемь футов, находясь по диагонали от светящегося циферблата. Из другой комнаты они не были видны, так как циферблат был обращен ко мне. Если Кид не прыгнет, а войдет, то хотя бы на долю секунды окажется между мной и часами.

Я лежал на животе, уперев револьвер в пол, и ждал мига, когда светлое пятно часов погаснет. Ждать пришлось долго, и в голову полезли сомнения — может, он не придет, может, нужно отправляться за ним, может, он убежал, и я потерял его навсегда после всей этой возни.

А рядом тряслась Инес.

— Не трогайте меня, — проворчал я, когда женщина попыталась прильнуть ко мне, так как от ее дрожи тряслась моя рука.

Из соседней комнаты донесся хруст стекла — и опять тишина.

От напряжения мои глаза начали чесаться, однако я не мог мигать. За эту долю секунды нога могла пересечь порог. Я не мог позволить себе такой роскоши, но и не мог ничего с собой поделать. Мигнул. Я не знал, прошло ли что-нибудь между мной и часами. Желание снова мигнуть стало нестерпимым. Попытался широко раскрыть глаза, но не выдержал и мигнул второй раз. Мне показалось, что между мной и часами что-то мелькнуло.

Кида не было слышно.

Смуглая Инес зарыдала. Звуки рыданий могли послужить ориентиром для бандита, и я выругал ее от всего сердца, хотя и шепотом.

Глаза щипало от слез. Я попытался мигнуть и смахнуть слезы, оторвав на драгоценные доли секунды взгляд от часов. Ручка револьвера стала скользкой во вспотевшей руке. Было очень некомфортно и внутри, и снаружи. В этот момент в дверях сверкнула вспышка выстрела.

Инес Альмад завопила и бросилась на меня, поэтому моя ответная пуля угодила в потолок.

Я оттолкнул женщину и откатился назад. Она стонала где-то под боком. Я не мог ни видеть, ни слышать Кида. Часы по-прежнему светились.

Вдруг раздался шорох, и светящееся пятно погасло.

Я выстрелил.

Увидел две ответные вспышки и, держа револьвер как можно ниже, дважды пальнул в пространство между этими вспышками.

Опять сверкнули два огня-близнеца.

Правая рука онемела, и пришлось переложить револьвер в левую. Я еще дважды выстрелил в дверь. Остался последний патрон.

Голова наполнилась веселыми мыслями. Казалось, что вокруг нет ни комнаты, ни темноты, ничего…

Когда очнулся, в спальне горел тусклый свет. Я лежал на спине. Около меня шумно дышала и дрожала Инес. Стоя на коленях, она обыскивала меня. Нашла мешочек с драгоценными камнями.

Я вернулся к жизни и схватил ее за руку. Женщина закричала, словно я воскрес из мертвых. Камни остались у меня.

— Отдайте мне их, Джерри, — завыла она, неистово пытаясь разжать мои пальцы. — Это мое. Отдайте!

Я сел и оглянулся.

Рядом валялась разбитая лампа, упавшая или из-за неосторожного движения моей ноги, или от пули Кида и вырубившая меня. У двери лицом вниз, разбросав руки, словно распятый на кресте, растянулся мертвый Кид.

Из прихожей донеслись слабые удары, почти не слышные из-за шума в моей голове. Это полиция стучалась в открытую дверь.

Инес притихла. Я повернул голову, и это движение спасло мне жизнь. Щеку поцарапал нож, разодравший лацкан пиджака. Я отнял оружие у женщины.

Какой смысл для нее убивать меня? Полиция уже находилась в квартире. Я решил повеселиться напоследок и притворился, что внезапно полностью пришел в себя.

— А, это вы! Вот камешки! — и я протянул ей шелковый мешочек, когда в спальню вошел первый фараон.

Больше я Инес Альмад не видел. Ее отправили на восток, в Массачусетс, отсиживать пожизненный срок. Никто из полицейских, ворвавшихся в ту ночь в ее квартиру, меня не знал. Нас развели, прежде чем я встретил знакомого легавого, что дало мне возможность так и остаться для нее Джерри Янгом, бутлегером. Самое трудное было не попасть в газеты. Ведь пришлось рассказать коронеру о том, как погибли Билли, Большой Подбородок, Маруа и Кид.

Старик разговаривал с Инес перед ее отъездом из Фриско. Сопоставив сведения, полученные из нашего бостонского отделения и от нее, удалось восстановить ход событий.

У бостонского ювелира Танниклифа работал служащий по имени Байндер, который пользовался полным доверием хозяина. Он влюбился в Инес Альмад. Смуглая красотка, в свою очередь, имела пару ловких друзей — француза Маруа и уроженца Бостону по имени Кэри или Кори, но которого все называли Кид. Такая комбинация могла дать только один результат.

Альмад, Маруа и Кид разработали план. В обязанности верного Байндера входило открывать магазин утром, закрывать его вечером и, кроме того, он прятал в сейф самые дорогие необработанные камни. Однажды вечером он передал камешки Инес, которая должна была продать их. Для того чтобы скрыть кражу Байндера, Кид и Маруа должны были ограбить магазин сразу после открытия на следующее утро. В это время там находились только Байндер и привратник. Грабители могли взять все, что захотят. Кроме того, всем участникам должны были заплатить каждому по двести пятьдесят долларов. А в случае поимки Байндер их просто не опознает.

Однако простофиля Байндер не подозревал о существовании другого плана. Инес, Маруа и Кид втайне от служащего магазина заключили соглашение, кое в чем отличавшееся от плана, известного Байндеру.

Инес должна была отправиться в Чикаго, как только незадачливый любовник принесет драгоценности, и ждать там Кида и Маруа. Она и Француз не возражали бежать и бросить Байндера без алиби. Но Кид настаивал на запланированном налете. Кроме того, он хотел пристрелить этого олуха Байндера. Он знает о них многое, убеждал долговязый грабитель, и расколется, как только догадается, что его облапошили.

Во время налета Кид застрелил Байндера.

Затем начались умопомрачительные интриги, которые привели всю троицу к трагическому финалу. Инес заключила секретные соглашения с обоими бандитами. Киду она обещала приехать в Сент-Луис, а Маруа — в Новый Орлеан, а сама сбежала с добычей в Сан-Франциско.

Билли оказался невинным зрителем. Он был торговцем лесом, которого Инес где-то подцепила и держала при себе в качестве подушки против острых углов на каменистой дороге, по которой она путешествовала.

Перевод С. Манукова.

Штопор

Закипев, как кофейник, уже на восьмом километре от Филмера, почтовый автомобиль вез меня на юг сквозь знойное зарево и колючую белую пыль аризонской пустыни.

Я был единственным пассажиром. Шоферу хотелось разговаривать не больше, чем мне. Все утро мы ехали через духовку, утыканную кактусами и полынью, и молчали — только шофер иногда ругался, останавливаясь, чтобы долить воды в стучащий мотор. Машина ползла по сыпучим пескам, петляла между крутыми красными склонами столовых гор, ныряла в сухие русла, где пыльные мескитные деревья просвечивали, как белое кружево, пробиралась по самому краю ущелий.

Солнце лезло вверх по медному небу. Чем выше оно влезало, тем больше и жарче оно становилось. Интересно, подумал я, насколько жарче ему надо стать, чтобы взорвались патроны в револьвере у меня под мышкой? Впрочем, какая разница? Если станет еще жарче, мы все взорвемся: машина, пустыня, шофер и я, все вспыхнем разом и исчезнем. И я не против!

В таком настроении мы поднялись по длинному косогору, перевалили через острый гребень и покатились под уклон, к Штопору.

Штопор в любое время не поразил бы зрителя. Тем более — в знойный воскресный день. Одна песчаная улица, протянувшаяся по краю кривого каньона Тирабузон, от которого, путем перевода, получил свое имя город. «Город» назывался он, хотя и «деревня» было бы комплиментом: десятка полтора домов, как попало расставленных по улице, да мелкие развалюхи, где прилепившиеся к домам, где присевшие рядом, а где норовящие уползти.

На улице пеклись четыре пыльных автомобиля. Между двумя домами я разглядел загон: с полдюжины лошадей сообща грустили под навесом. Ни души кругом. Даже шофер мой с вялым и, по видимости, пустым мешком скрылся в здании с вывеской «Универсальный магазин Аддерли».

Взяв два пыльных чемодана, я вылез и пошел через дорогу к двухэтажному саманному дому с железной кровлей, на котором висела линялая вывеска с едва различимыми словами «Каньон-хаус».

Я пересек некрашеную безлюдную веранду, толкнул ногой дверь и вошел в столовую, где за столами, покрытыми клеенкой, обедали человек двенадцать мужчин и одна женщина. В углу стоял стол кассира, а позади него на стене висела доска с ключами. Между ней и столом, на табурете, сидел и притворялся, что не видит меня, толстячок с землистым лицом и такого же колера остатками волос. Я сказал:

— Комнату и воды побольше.

— Комнату — пожалуйста, — проворчал толстячок, — а от воды вам проку не будет. Только помоетесь и напьетесь, как тут же снова станете грязным и захотите пить. Куда же запропастился чертов журнал?

Не найдя журнала, он подвинул ко мне старый конверт:

— Зарегистрируйтесь на обороте. Поживете у нас?

— Скорей всего, да. Сзади отодвинули стул.

Я обернулся: долговязый человек с огромными красными ушами поднялся, держась за стол.

— Дамы и г'шпода, — провозгласил он, — наштало время оштавить пути неправедные и шнова принятша жа вяжанье. Жакон пришел в округ Орилла!

Пьяный поклонился мне, задев свою яичницу, и сел. Обедавшие приветствовали речь стуком ножей и вилок по столу.

Я оглядел их, пока они оглядывали меня. Разношерстное общество: обветренные ковбои, кряжистые рабочие, люди с мучнистыми лицами ночных служащих. Единственная здесь женщина была явно чужой в Аризоне. Худая, лет двадцати пяти, с чересчур блестящими черными глазами, темноволосая и коротко стриженная; шустрая миловидность ее лица несла отпечаток поселения большего, нежели это. Таких или похо: жих видишь в больших городах, в заведениях, которые закрываются позже театров.

Кавалер ее был степного вида — худощавый парень лет двадцати с небольшим, не очень высокий, со светлыми голубыми глазами, ярко выделявшимися на загорелом лице, совершенно безукоризненном в смысле четкости и правильности черт.

— Вы, значит, новый заместитель шерифа? — сказал мне в затылок землистый хозяин.

Кто-то раскрыл мое инкогнито!

— Да. — Я спрятал раздражение за улыбкой, адресованной и ему и обедавшим. — И хоть сейчас сменяю мою звезду на упомянутую комнату и воду.

Он отвел меня через столовую наверх, в дощатую комнату на втором этаже с тыльной стороны дома, сказал: «Вот» — и вышел.

С водой из кувшина я сделал все возможное, чтобы удалить скопившуюся на мне белую грязь. Потом достал из чемоданов серую рубашку и толстый диагоналевый костюм и пристегнул под левым плечом револьвер — не собираясь делать из него секрет.

В боковые карманы пиджака я положил по новенькому автоматическому пистолету калибра 8,13 мм — короткоствольные, почти игрушки. Зато они всегда под рукой и маленькие: никому нет нужды знать, что не весь мой арсенал под мышкой.

Когда я спустился, столовая была пуста. Землистый пессимист-хозяин высунулся из двери.

— На еду есть надежда?

— Маленькая. — Он кивнул на объявление: «Столовая работает с 6 до 8, с 12 до 2 и с 5 до 7 вечера».

— Пожрать можно у Воша — если не привередлив, — кисло добавил он.

Через веранду, пустую из-за жары, и улицу, безлюдную по той же причине, я перешел к Вошу. Его заведение приткнулось к большому одноэтажному саманному дому с надписью «Бордер-палас» через весь фасад.

Это была лачуга — с тремя деревянными стенами и одной саманной («Бордер-паласа»), — едва вмещавшая свое содержимое: обеденную стойку, восемь табуретов, горсть кухонной утвари, половину мух Земли, железную койку за полузадернутой занавеской из мешковины и самого хозяина. Некогда помещение было выкрашено белой краской. Теперь оно сделалось дымчато-серым, за исключением самодельной надписи «Питание круглосуточное. Без кредита» с ценником. Надпись была желто-серая и засиженная мухами. А хозяин — маленький тощий старик, смуглый и веселый.

— Вы новый шериф? — спросил он с улыбкой, и я увидел, что зубов у него нет.

— Заместитель, и голодный. Съем все, что дадите, если не укусит в ответ и готовится недолго.

— Сейчас! — Он повернулся к плите и начал греметь сковородками. — Нам нужны шерифы, — сказал он через плечо.

— Кто-то вас донимает?

— Меня никто не донимает, будь спокоен! — Он махнул рукой на сахарный бочонок под полками. — Я с ними живо разберусь!

Из бочонка торчал приклад охотничьего ружья. Я вытащил его; это был обрез двустволки — противная штука в ближнем бою.

Я опустил обрез на место, и старик стал метать мне тарелки.

С пищей в желудке и сигаретой в зубах я снова вышел на кривую улицу. Из «Бордер-паласа» доносился стук бильярдных шаров. Я пошел на этот звук.

В большой комнате над двумя бильярдными столами нагибались четверо мужчин; еще пять или шесть наблюдали за ними со стульев у стены. С одной стороны была дубовая стойка. Через открытую дверь в задней стене долетал шелест тасуемых карт.

Ко мне подошел крупный пузатый мужчина в белом жилете, с бриллиантовой запонкой на груди, и его красное, с тройным подбородком лицо расплылось в профессионально приветливой улыбке.

— Я Барделл, — представился он, протягивая толстую руку с ухоженными ногтями, на которой тоже сверкали бриллианты. — Это мое заведение. Рад познакомиться с вами, шериф! Ей-Богу, вы нам нужны, и, надеюсь, вы тут подольше побудете. Эти голубчики, — он, усмехнувшись, кивнул на бильярдистов, — бывает, бузят у меня.

Он стал трясти мне руку; я не препятствовал.

— Давайте познакомлю вас с ребятами, — продолжал он и повернулся, одной рукой обняв меня за плечи. — Все работники с ранчо Х.А.Р. — махнув бриллиантами в сторону игроков, — кроме этого молодца Милк-Ривера: он объездчик и на простых пастухов смотрит свысока.

Молодец Милк-Ривер оказался тем стройным парнем, который сидел с женщиной в столовой гостиницы. Партнеры его были молоды, хотя не так, как он, загорелые, обветренные, косолапые, в сапогах с высокими каблуками. Бак Смолл был рыжеватый и пучеглазый, Смит — рыжеватый и низенький, [анн — долговязый ирландец. Зрителями были рабочие «Колонии Орилла» и маленьких ближних ранчо. Кроме двух: Чика Орра, коренастого, грузного, толсторукого, с вдавленным носом, расплющенными ушами, золотыми передними зубами и покалеченными кистями боксера, и потертого типа с приоткрытым ртом — Жука Рейни; вся вывеска его недвусмысленно говорила о приверженности к кокаину.

В сопровождении Барделла я перешел в заднюю комнату, чтобы познакомиться с игроками в покер. Играли всего четверо. Другие карточные столы, лото и стол для игры в кости были свободны.

В одном из игроков я узнал ушастого пьяного, который произнес приветственную речь в гостинице. Звали его Шнур Вогель. Он работал на ранчо X. А. Р., так же как его сосед Ред Уилан. Оба были на взводе. Третьим с ними сидел спокойный, средних лет человек по фамилии Киф. И четвертым — Марк Нисбет, бледный, худой человек. Профессиональный картежник — свидетельствовала вся его наружность, от карих глаз с тяжелыми веками до сноровистых тонких пальцев. Вогель с Нисбетом, по-видимому, не очень ладили. Сдавал Нисбет, партия уже началась. У Вогеля было вдвое больше фишек, чем у других игроков; он сбросил две карты.

— В этот раз пускай мне обе дадут сверху! — И сказал он это без приятности.

Нисбет далх карты, никак не отреагировав на шпильку. Ред Уилан сменил три карты. Киф спасовал. Нисбет сменил одну. Уилан поставил. Нисбет уравнял. Вогель добавил. Уилан уравнял. Нисбет добавил. Вогель поднял еще. Уилан спасовал. Нисбет снова добавил.

— Неужто ты и себе взял сверху? — прорычал Вогель Нисбету через стол и снова поднял ставку.

Нисбет уравнял. У него была пара тузов и пара королей. У ковбоя — три девятки.

Вогель громко засмеялся, сгребая фишки:

— Если бы я мог все время держать шерифа у тебя за спиной, я бы маленько разжился.

Нисбет делал вид, что занят приведением в порядок своих фишек. Я ему посочувствовал. Он сыграл по-дурацки — но как еще сыграешь с пьяным?

— Ну что, понравился наш городок? — спросил у меня Ред Уилан.

— Я его мало видел, — уклонился я. — Гостиницу, столовую, и все.

Уилан рассмеялся:

— Значит, со Вшом познакомился. Шнура дружок! Все, кроме Нисбета, засмеялись — Шнур Вогель тоже.

— Один раз Шнур попробовал его ограбить на двадцать Пить центов — на кофе с булкой. Забыл заплатить, говорит, но похоже, что нашармака хотел пожрать. Короче, на другой день Вош заявляется на ранчо — пыль столбом, обрез под мышкой. Он тащил это орудие смерти по пустыне, пехом, двадцать пять километров — чтобы стребовать двадцать пять центов. И стребовал! Отобрал монету у Шнура с ходу, прямо между загоном и бараком, можно сказать — под пушечным дулом.

Шнур Вогель горестно улыбнулся и почесал большое ухо.

— Старый хрен приперся ко мне, словно я вор какой! Был бы мужик, он бы у меня на том свете получал эти деньги. А с этим грибом что делать, если ему и укусить-то нечем?

Его мутный взгляд устремился на стол, и вислогубая улыбка превратилась в оскал.

— Давай дальше, — прорычал он, со злобой глядя на Нисбета. — Теперь будет честная сдача!

Мы с Барделлом вернулись в переднюю комнату, где ковбои по-прежнему гоняли шары. Я сел на стул у стены и послушал их разговор. Нельзя сказать, что он был оживленным. Сразу чувствовалось, что в компании появился чужой. Первым делом мне надо было преодолеть это.

— Никто не скажет, — спросил я, не обращаясь ни к кому в особенности, — где мне добыть лошадь? Не очень норовистую — потому что наездник я паршивый.

— Можно взять в конюшне Эклина, — медленно ответил Милк-Ривер, глядя на меня невинными голубыми глазами, — хотя вряд ли у него найдется такая, чтобы долго жила, если будешь ее торопить. Вот что, у Пири, на ранчо, есть саврасый, как раз для тебя. Он отдавать не захочет, но, если захватишь с собой приличные деньги и помашешь у него перед носом, может, сговоритесь.

— А вы мне не подсунете такую, с которой я не слажу? — спросил я.

Голубые глаза лишились всякого выражения.

— Я тебе вообще ничего не подсовываю, залетный. Ты спросил. Я ответил. Но так тебе скажу: если ты можешь усидеть на качалке, то и на саврасом усидишь.

— Прекрасно. Завтра поеду.

Милк-Ривер положил кий и нахмурился:

— Хотя, если подумать, завтра Пири едет в южный лагерь. Так что, если у тебя других дел нет, можно сейчас туда махнуть.

— Хорошо. — Я встал.

— А вы, ребята, едете домой? — спросил Милк-Ривер у партнеров.

— Ага, — равнодушно отозвался Смит. — Завтра нам с самого ранья выезжать, так что, пожалуй, пора двигаться. Погляжу, готовы ли Шнур с Редом.

Они не были готовы. Через раскрытую дверь доносился склочный голос Вогеля:

— Я тут поселился! Я этого змея за хвост держу — теперь, чтобы голым не уйти, обязательно передернет. А я только этого и дожидаюсь! Пусть только раз ветерок пустит, я ему вырву кадык!

Смит вернулся к нам.

— Шнур с Редом еще поиграют. После доедут на попутной. С Милк-Ривером, Смитом, Данном и Смоллом я вышел из «Бордер-паласа».

Не успели мы сделать и трех шагов, как на меня обрушился сутулый седоусый мужчина в крахмальной рубашке без воротничка.

— Я Аддерли, — представился он и протянул руку, другой показав на универсальный магазин Аддерли. — У вас есть минута? Я хочу вас кое с кем познакомить.

Работники ранчо X. А. Р. медленно шли к машинам.

— Можете две минуты подождать? — крикнул я им вслед. Милк-Ривер обернулся:

— Нам еще надо залить машину водой и бензином. Не торопись.

Аддерли вел меня к своему магазину и по дороге объяснял:

— У меня собрались кое-кто из лучших людей города… да почти все лучшие люди. Те, кто поддержит вас, если вы напомните Штопору о страхе Божьем. Мы смертельно устали от непрерывных бесчинств.

Через магазин и через двор мы пришли к его дому. Там собрались человек десять — двенадцать.

Его преподобие Диркс, истощенный высокий мужчина с длинным худым лицом и узкими губами, обратился ко мне с речью. Он называл меня братом, он объяснял, как дурен их город, и сказал, что он и его друзья готовы дать под присягой показания, необходимые для ареста разных людей, совершивших шестьдесят с чем-то преступлений за последние два года.

У него и список был — с фамилиями, датами и часами, и он зачитал мне этот список. Все, с кем я познакомился сегодня, кроме присутствующих, упоминались в списке хотя бы по разу, равно как и многие, с кем я еще не успел познакомиться. Преступления были разнообразные — от убийства до алкогольного опьянения и сквернословия.

— Если вы мне дадите список, я его изучу, — пообещал я. Список он мне дал, но обещаниями не позволил отделаться.

— Брат, час промедлить с наказанием зла — значит стать его соучастником. Ты побывал в доме греха, которым заправляет Барделл. Ты слышал, как оскверняли Субботу стуком бильярдных шаров. Ты обонял их дыхание, смердящее контрабандным ромом. Порази же их сейчас, брат. Да не скажут, что ты потакал злу с первого дня пребывания в Штопоре. Ступай в сии чистилища и исполни твой долг, как христианин и как представитель закона!

Он был священник; я не хотел смеяться.

Я поглядел на остальных. Они сидели — и мужчины, и женщины — на краешках стульев. На лицах у них было такое выражение, какое видишь у зрителей на боксерском матче перед ударом гонга.

Миссис Эклин, жена хозяина конюшни, женщина с костлявым лицом и костлявым телом, уставила на меня глаза, твердые как голыши:

— А эта бесстыжая распутница, женщина, которая называет себя сеньорой Геей… и три девки, которые выдают себя за ее дочерей! Плохой из вас заместитель шерифа, если вы оставите их хотя бы еще на одну ночь дома… чтобы они продолжали развращать мужчин округа Орилла!

Остальные энергично закивали.

Мисс Джейни, учительница с кислым лицом и фальшивыми зубами, тоже вставила замечание:

— А еще хуже этих… этих созданий — Клио Ландес! Хуже потому хотя бы, что эти… эти девки… — она потупилась, ухитрилась покраснеть, скосилась на священника, — эти девки хотя бы не скрывают, кто они такие. А о ней… кто знает, что за ней водится?

— Про нее не знаю, — начал Аддерли, но жена не дала ему закончить.

— Я знаю! — рявкнула она. Это была крупная усатая женщина, и корсет ее торчал шишками из-под черного блестящего платья. — Мисс Джейни совершенно права!

— А эта Клио Ландес значится в вашем списке? — спросил я, ибо действительно не помнил.

— Нет, брат, она не значится, — сокрушенно ответил его преподобие Диркс. — Но только потому, что она хитрее остальных. Без нее Штопор определенно станет чище. Эта женщина несомненно низкого морального уровня, без видимых средств существования и связана с худшими элементами.

— Рад был познакомиться с вами, друзья, — сказал я, складывая список и засовывая в карман. — И рад узнать, что вы меня поддержите.

Я двинулся к двери, надеясь улизнуть без дальнейших разговоров. Номер не прошел. За мной последовал священник.

— Ты поразишь их сейчас же, брат? Ты идешь священной войной на дом похоти и на притон азарта?

— Рад заручиться вашей поддержкой, — сказал я, — но никаких массовых арестов не будет — пока что во всяком случае. Ваш список я изучу и предприму то, что считаю нужным, но я не намерен сильно беспокоиться из-за мелких нарушений двухлетней давности. Я начинаю с нуля. Меня интересует то, что произойдет с этой минуты. До скорой встречи. — И я ушел.

Автомобиль ковбоев ждал меня перед магазином.

— Познакомился с лучшими людьми, — объяснил я, устраиваясь между Милк-Ривером и Баком Смоллом.

По загорелому лицу Милк-Ривера разбежались от глаз морщинки.

— Тогда ты знаешь, какая мы сволочь, — сказал он.

Данн повез нас по улице на юг, за городом свернул направо, в мелкую лощину, выстланную песком и камнями. Песок был глубок, а камни многочисленны; мы продвигались медленно. После полутора часов тряски, удушья и зноя мы выбрались из этой лощины и съехали в другую, пошире и позеленее.

Наконец из-за поворота показались строения ранчо X. А. Р. Под низким навесом, где уже стояла одна машина, мы вылезли. Из-за беленого дома к нам шел мускулистый, широкий в кости мужчина. Лицо у него было квадратное и темное. Короткие усики и маленькие, глубоко посаженные глаза — тоже темные. Это, как выяснилось, был Пири, управлявший ранчо вместо хозяина, который жил на Востоке.

Ему нужна хорошая смирная лошадка, — сказал Милк-Ривер, — и мы подумали, не продашь ли ты своего Ролло. Такого смирного конька я в жизни не видел.

Пири сбил высокое сомбреро на затылок, покачался с носков на пятки.

— Сколько думаешь заплатить за этого, значит, коня?

— Если он мне подойдет, — сказал я, — готов заплатить за него столько, сколько надо, чтобы его купить.

— Это неплохо, — сказал он. — А что, если кто-нибудь из вас, ребята, накинет на саврасого веревку да приведет его, чтобы человек посмотрел?

Смит и Данн отправились вдвоем, сделав вид, что им очень не хочется.

В скором времени ковбои вернулись — верхами, ведя между собой саврасого, уже взнузданного и под седлом. Я заметил, что ведут они его на веревках. Это была нескладная лошадка масти недозрелого лимона, понурая, с римским носом.

— Вот он, — сказал Пири. — Попробуй его, и поговорим о деньгах.

Я бросил окурок и подошел к савраске. Он печально скосил на меня один глаз, повел ухом и продолжал грустно смотреть на землю. Данн и Смит сняли с него веревки, и я сел в седло.

Пока обе лошадки не отошли, Ролло стоял подо мной смирно.

А потом показал, на что он способен.

Он поднялся прямо в воздух и повисел в нем, чтобы успеть повернуться кругом до возвращения на землю. Он встал на передние ноги, потом встал на задние, потом со всех четырех снова поднялся в воздух.

Начало мне не понравилось, но оно меня не удивило. Я понимал, что я агнец, отданный на заклание. Нынешний случай был третьим в моей жизни, и такое я могу пережить. В краю скотоводов городской человек рано или поздно должен очутиться верхом на несговорчивом животном. Я городской человек, но могу даже ехать на лошади, если лошадь согласна сотрудничать. Но если она не согласна — тогда она выиграла.

Ролло намеревался выиграть. Я был не настолько глуп, чтобы тратить силы на борьбу с ним.

Поэтому, когда он еще раз поменял точки опоры, я упал с него, расслабясь, чтобы не разбиться о землю.

Смит поймал желтого конька и держал его за повод, пока я отнимал колени от лба и поднимался на ноги.

Пири сидел на корточках и смотрел на меня нахмурясь. Милк-Ривер смотрел на Ролло с видом, который должен был означать крайнюю степень изумления.

— Слушай, что ты сделал коню, что он себя так ведет?

— Может, он просто шутит, — сказал я. — Попробую еще раз.

И снова Ролло стоял тихо и печально, пока я на нем не разместился. Затем возобновил конвульсии — и я приземлился в кустах на плечо и затылок.

Я встал, потирая левое плечо, ушибленное о камень. Смит держал саврасого. Лица у всех пятерых были серьезны и официальны — слишком серьезны и официальны.

— Может, ты ему не нравишься? — предположил Бак Смолл.

— Может быть, — согласился я, в третий раз забираясь на Ролло.

Лимонный дьявол вошел во вкус и прямо любовался своей работой. Он позволил мне пробыть на борту дольше, чем в прежние разы, — чтобы скинуть крепче.

Когда я грянулся оземь перед Пири и Милк-Ривером, мне стало нехорошо. Я не сразу смог подняться, а поднявшись, вынужден был постоять некоторое время, прежде чем почувствовал под собой землю.

— Подержите его минутку… — начал я. Передо мной возникла плечистая фигура Пири.

— Хватит, — сказал он. — Я не желаю тебе смерти.

— Уйди с дороги, — зарычал я. — Мне нравится. Еще хочу.

— На моего коня ты больше не сядешь, — зарычал он в ответ. — Он не привык к таким грубостям. Падаешь неаккуратно — повредишь мне коня.

Я попытался обойти его. Толстой рукой он преградил мне дорогу. Я заехал в темное лицо кулаком. Он попятился, но на ногах устоял. Я подошел к коню и сел в седло.

Ролло наконец поверил в меня. Мы были старые друзья. Он решил показать мне самое заветное. Он делал такие штуки, каких ни одна лошадь не смогла бы сделать.

Я приземлился в тех же кустах, что и прежде, и остался лежать.

Не знаю, сумел ли бы я встать, если бы захотел. Но я не хотел. Я закрыл глаза и успокоился. Если я не добился того, чего добивался, я готов признать поражение.

Смолл, Данн и Милк-Ривер внесли меня в дом и расправили на койке.

— Не думаю, что мне будет большая польза от этой лошади, — сказал я им: — Наверное, надо поискать другую.

— Не надо так отчаиваться, — посоветовал Смолл.

— Полежи-ка ты, отдохни, — сказал Милк-Ривер. — А будешь шевелиться — на части развалишься.

Я внял его совету.

Когда я проснулся, было утро; меня расталкивал Милк-Ривер.

— Встанешь завтракать или думаешь, лучше тебе в постель принести?

Я осторожно пошевелился и определил, что руки и ноги пока на месте.

— Дотуда как-нибудь доползу.

Пока я надевал туфли — единственное, кроме шляпы, что было снято с меня перед сном, — он сел на койку напротив и свернул самокрутку. Потом сказал:

— Я всегда думал, что если человек не может сидеть на лошади, то он вообще мало чего стоит. Теперь не знаю. Ездить ты совсем не можешь и никогда не сможешь. Сел поперек животного, а что дальше делать, прямо и не знаешь! Но все-таки, если человек дал лошадке обвалять себя в пыли три раза кряду, а потом сцепляется с человеком, который хочет спасти его от такой плохой привычки, — все-таки он не совсем пропащий.

Он закурил и разломил пополам спичку.

— У меня есть гнедая лошадь — могу уступить за сто долларов. С коровами работать она скучает, а так — лошадь как лошадь, и без норова.

Я полез в пояс с деньгами и отсчитал ему на колени пять двадцаток.

— Ты посмотри ее сперва, — запротестовал он.

— Ты ее видел, — сказал я, зевнув, и встал. — Где завтрак?

В хижине-столовой завтракали шесть человек. Троих я видел впервые. Ни Пири, ни Уилана, ни Вогеля не было. Милк-Ривер представил меня незнакомцам как ныряющего заместителя шерифа, и до конца трапезы еда, которую подавал на стол кривой повар-китаец, шла вперемежку с шутками о моих талантах по части верховой езды.

Меня это устраивало. У меня все болело и отнималось, но синяки я нажил не зря. Я завоевал кое-какое положение в этом пустынном коллективе и, может быть, нажил приятеля или двух.

Мы наблюдали за дымками наших сигарет на открытом воздухе, когда в лощине появился столб пыли и послышался стук копыт.

С лошади соскочил Ред Уилан и, вывалившись из песчаного облака, прохрипел:

— Шнура убили!

Из шести глоток посыпались вопросы. Ред стоял, качаясь, и пытался ответить. Он был пьян в стельку!

— Его Нисбет застрелил. Мне утром сказали, когда проснулся. Его застрелили рано утром — перед домом Барделла. Я бросил играть часов в двенадцать и пошел к Гее. А утром мне сказали. Я пошел было за Нисбетом, но… — он виновато поглядел на свой пустой пояс, — Барделл отобрал у меня револьвер.

Он опять пошатнулся. Я схватил его, поддержал.

— Коней! — гаркнул у меня за спиной Пири. — Едем в город!

Я отпустил Уилана и обернулся.

— Едем в город, — повторил я, — но никаких глупостей, когда приедем. Это моя работа.

Пири посмотрел мне в глаза.

— Шнур был наш, — сказал он.

— А кто убил Шнура, тот мой, — сказал я.

Спор на этом закончился, но я не был уверен, что последнее слово осталось за мной.

Часом позже мы спешились перед «Бордер-паласом».

На двух составленных столах под одеялом лежало длинное узкое тело. Тут же собралась половина городского населения. За стойкой маячило отбивное лицо Чика Орра, суровое и внимательное. В углу сидел Жук Рейни, свертывал дрожащими пальцами сигарету, сыпал табак на пол. Рядом с ним безучастно сидел Марк Нисбет.

Я отвернул край одеяла и посмотрел на покойника. Во лбу у него, над правым глазом, было отверстие.

— Врач его осмотрел? — спросил я.

— Да, — отозвался Барделл. — Док Хейли осмотрел его, но помочь ничем не мог Он, наверно, умер еще до того, как упал.

— Можете вызвать Хейли?

— Почему же нет?

Барделл окликнул Жука Рейни:

— Сбегай через улицу и скажи доку Хейли, что с ним хочет говорить заместитель шерифа.

Рейни робко прошел между ковбоями, столпившимися в дверях, и скрылся. Я спросил:

— Барделл, что вы знаете об убийстве?

— Ничего, — решительно ответил он и стал рассказывать: — Мы с Нисбетом сидели в задней комнате, считали дневную выручку. Чик прибирался в баре. Все остальные уже ушли. Было около половины второго ночи.

Мы услышали выстрел — прямо перед домом; бросились туда, понятно. Чик был ближе всех, он и подбежал первым. Шнур лежал на улице, мертвый.

— Что было дальше?

— Ничего. Принесли его сюда. Аддерли, и док Хейли — он живет напротив, — и Вош, сосед мой, тоже услышали выстрел и вышли. Вот и все.

Я обернулся к Рейни.

— Барделл все сказал, как было.

— Не знаешь, кто его застрелил?

— Нет.

У входа я увидел седоусого Аддерли и стал допрашивать его. Он ничего не мог добавить. Он услышал выстрел, выскочил из постели, натянул брюки, обулся и, явившись на место, увидел Чика Орра на коленях возле тела. Он не заметил ничего такого, о чем не упомянул Барделл.

К тому времени когда я закончил с Аддерли, доктор Хейли еще не появился, и за Нисбета браться было рано. Остальные же, судя по всему, ничего не знали.

— Сейчас вернусь, — сказал я и, пробравшись между ковбоями, вышел на улицу.

Вош наконец-то занялся уборкой в столовой.

— Вот это дело, — одобрил я. — Давно пора.

Стоя на прилавке, он протирал потолок и при моем появлении слез на пол. Стены и пол были уже относительно чистые.

— По-моему, и так не грязно было. — Он улыбнулся, показав голые десны. — Но когда приходит поесть шериф и морщит нос в твоем заведении, что прикажешь делать? Убираться.

— Об убийстве что-нибудь знаешь?

— Как же, знаю. Лежу в постели, слышу — выстрел. Вскочил, схватил ружье и к двери. На улице — Шнур Вогель, а возле, на коленях, Чик Орр. Я высунулся. В дверях напротив стоит мистер Барделл с этим Нисбетом.

Мистер Барделл говорит: «Как он?» А Чик ему: «Да уже мертвый».

А этот Нисбет ничего не говорит, повернулся и ушел обратно в дом. Потом приходят доктор и мистер Аддерли; тут и я вышел. Доктор посмотрел, говорит: мертвый, — и мы отнесли его к мистеру Барделлу.

Вот и все, что мог рассказать Вош. Я вернулся в «Бордер-палас». Доктор Хейли, суетливый человечек, был уже там.

Он сказал, что проснулся от выстрела, и ничего не добавил к предыдущим рассказам. Пуля была калибра 9,65 мм. Смерть наступила мгновенно. И все.

Я сел на угол бильярдного стола перед Нисбетом, За спиной у меня шаркали ноги, и я ощущал напряжение публики.

— Ну а вы что можете сказать мне, Нисбет?

— Едва ли что-нибудь полезное, — ответил он, медленно и осторожно подбирая слова. — Вы были здесь днем и видели нас за картами — Шнура, Уилана, Кифа и меня. Ну, так игра и шла. Он выиграл много денег — ему казалось, что много, — пока мы играли в покер. Но Киф ушел, еще не было двенадцати, а Уилан чуть позже. Играть больше никто не сел, вдвоем в покер скучновато. Мы перешли на хайкард. Вогель просадил все до последнего цента. Он ушел примерно в час ночи — а через полчаса его убили.

— Вы с Вогелем не ссорились?

Картежник посмотрел мне в глаза и снова потупился.

— Сами же знаете. Вы слышали, как он меня шпынял. Так оно и дальше шло — разве что к концу погрубее.

— И вы ему позволили грубить?

— Именно так. Я зарабатываю картами, а не драками.

— Значит, за столом свары не было?

— Я этого не сказал. Была свара. Когда я его ободрал, он полез за револьвером.

— А вы?

— Я вынул раньше… отобрал у него револьвер… разрядил… отдал обратно… велел выметаться.

— И больше не видели его живого?

— Больше не видел.

Я подошел к Нисбету, протянул руку.

— Покажите ваш револьвер.

Он быстро вынул его из-за пазухи и подал мне, держа за ствол. «Смит-Вессон», 9,65 мм, в барабане все шесть патронов.

— Не потеряйте, — сказал я, отдавая ему револьвер. — Он мне может понадобиться.

Возглас Пири заставил меня обернуться. Поворачиваясь, я опустил руки в карманы, к своим игрушкам.

Правую руку Пири держал у горла — в непосредственной близости к револьверу, спрятанному под жилетом. Рассыпавшись позади него, ковбои изготовились так же.

— У заместителя шерифа дела, может, так делаются, — орал Пири, — а у меня по-другому! Это он убил Шнура! При Шнуре было много денег. Этот гаденыш стрелял ему в спину, даже револьвер не дал вытащить — и забрал свои грязные деньги обратно. Если ты думаешь, что мы потерпим…

— Может, у кого-нибудь есть улики, о которых я не слышал? — перебил я. — У меня их недостаточно, чтобы обвинить Нисбета.

— К черту улики! Факты есть факты, и ты знаешь, что этот…

— Тогда постарайся усвоить первый факт: этим делом распоряжаюсь я, и распоряжаюсь так, как мне надо. Есть возражения?

— Много! — В руке у него появился видавший виды 11,43 мм. И у остальных в руках такие же предметы.

Я встал между револьвером Пири и Нисбетом, стыдясь того, какими жалкими хлопками ответят мои карманные пистолетики на грохот этой батареи.

— Я предлагаю… — Милк-Ривер отошел от своих товарищей и, опершись локтями на стойку, стоял к ним лицом с револьверами в обеих руках, — тем, кто желает повоевать с нашим ныряющим заместителем, пусть станут в очередь. По одному за раз — так я считаю. А когда лезут скопом, мне не нравится. — Говорил он, как всегда, медленно, и в голосе слышалось мурлыканье.

Лицо у Пири стало малиновым.

— А мне не нравится, — заорал он парню, — когда трусливый щенок продает тех, с кем работает!

Милк-Ривер покраснел, но голос его по-прежнему напоминал мурлыканье:

— Что тебе нравится и что не нравится, куриный зуб, я так плохо разбираю, что для меня это прямо одно и то же. И запомни: я с тобой не работаю. У меня с тобой контракт на объездку лошадей — по десять долларов за лошадь. А кроме этого я тебя и твоих всех знать не знаю.

Напряжение разрядилось. Назревавшую драку заболтали до смерти.

— Твой контракт кончился минуты полторы назад, — сообщил Милк-Риверу Пири. — Можешь показаться на ранчо еще один раз — когда будешь собирать манатки. Гуляй!

Он повернулся ко мне, выставив квадратный подбородок:

— А ты не думай, что поставил точку!

Он повернулся на каблуке и во главе работников пошел к лошадям.

Час спустя мы с Милк-Ривером сидели в моей комнате в «Каньон-хаусе» и беседовали. Я сообщил в центр округа, что здесь есть работа для коронера, и до его приезда пристроил труп Вогеля на хранение.

— Можешь сказать, кто разнес радостную весть, что я заместитель шерифа? — спросил я у Милк-Ривера. Предполагалось держать это в секрете.

— В секрете? Ты подумай. Наш Тёрни два дня только тем и занимался, что бегал по городу и рассказывал, какую жизнь устроит нам новый заместитель шерифа.

— Кто такой Тёрни?

— Командует здесь в компании «Орилла колони». Значит, это местный управляющий моих клиентов сделал мне рекламу!

— В ближайшие дни у тебя нет особых дел?

— Особых вроде нет.

— Могу взять на жалованье человека, который знает здешние края и будет мне провожатым.

— Я хочу сперва знать, какая идет игра, — медленно сказал он. — Ты не постоянный заместитель, и ты не из наших краев. Это меня не касается, но вслепую играть неохота.

Резонно.

— Готов тебе объяснить. Я работаю в сан-францисском отделении сыскного агентства «Континентал». Меня сюда послали акционеры компании «Орилла колони». Они вложили большие деньги в ирригацию и улучшение здешних земель и теперь готовы их продавать.

По их словам, сочетание тепла и влаги создает здесь идеальные условия для земледелия, не хуже, чем в Императорской долине в Калифорнии. Тем не менее большого наплыва покупателей пока не заметно. Все дело в том, решили акционеры, что вы, коренные жители, чересчур буйны, и селиться среди вас мирные фермеры не хотят.

Всем известно, что на обеих границах Соединенных Штатов до сих пор полно участков, где закон и не ночевал. Очень уж выгодно переправлять иммигрантов и очень уж легко, поэтому туда и тянутся люди, не слишком разборчивые в способах добывания денег. С четырьмя с половиной сотнями иммиграционных инспекторов на обе границы правительство мало что может сделать. По официальным прикидкам, в прошлом году через черный ход к нам прибыло сто тридцать пять тысяч иностранцев.

Без железной дороги, без телефона, эта часть округа Орилла — один из главных трактов подпольной иммиграции и, по словам людей, которые меня наняли, полна всевозможных головорезов. Месяца два назад, по ходу другого дела, я наткнулся на такое контрабандное предприятие и поломал его. Люди из «Орилла колони» решили, что то же самое можно проделать и здесь. Вот я и явился, чтобы научить эту часть Аризоны хорошим манерам.

Я заехал в центр округа и был приведен к присяге как заместитель шерифа — на случай, если мне понадобится какое-то официальное положение. Шериф сказал, что заместителя у него здесь нет и денег на заместителя нет, поэтому взял меня с удовольствием. Но мы полагали, что будем держать это в секрете.

Милк-Ривер улыбнулся:

— Развлечений у тебя будет до чертовой матери… так что, пожалуй, пойду к тебе на работу. Только сам заместителем шерифа не буду. Буду работать с тобой, но связывать себя не хочу — не пришлось бы сделаться стражем таких законов, которые мне не по нутру.

— Договорились. А теперь что ты можешь рассказать мне такого, про что мне следует знать?

— Ну, из-за ранчо X. А. Р. тебе беспокоиться не надо. Ребята крутые, но через границу никого не возят.

— Что ж, и на том спасибо. Но задача моя — убрать отсюда нарушителей порядка, а судя по тому, что я видел, они подпадают под это определение.

— Развлечений у тебя будет до чертовой матери, — повторил Милк-Ривер. — Конечно, с порядком они не в ладах. Но как смог бы Пири растить коров, если бы не набрал команду под стать этим самым разбойникам, которые не нравятся «Колонии Орилла»? Ты же знаешь ковбоев. Посели их к лихим людям, и они наизнанку вывернутся, докажут, что не трусливей любого.

— Ничего против них не имею — если будут прилично вести себя. Хорошо, но кто же людей через границу возит?

— Я думаю, главная твоя добыча — Барделл. После него — Игнасио. Еще не видел его? Большой усатый мексиканец, у него ранчо в каньоне, километрах в семи от границы, с нашей стороны. Все, что идет сюда через границу, идет через это ранчо. Но тебе еще придется поломать голову, чтобы доказать это.

— Они с Барделлом работают вместе?

— Ага… Я думаю, он работает на Барделла. И еще один вопросик поставь в своем списке: иностранцы, ребята, которые покупают себе дорогу сюда, не всегда — и даже не очень часто — попадают, куда хотели. Нынче не особенно удивляешься, когда находишь в пустыне кости — иначе сказать, могилку, разрытую койотами. И грифы у нас жиреют! Если у иммигранта есть при себе что-нибудь стоящее, или неподалеку рыщет парочка инспекторов, или просто вышло так, что перевозчики занервничали, тогда они мочат своего клиента и закапывают там, где упал.

Звон обеденного колокольчика на первом этаже прервал наше совещание.

В столовой обедало всего человек восемь — десять. Из работников Пири никого не было. Мы с Милк-Ривером сидели в уголке. Обед наш был съеден наполовину, когда в столовой появилась вчерашняя черноглазая соседка Милк-Ривера.

Она направилась прямо к нашему столику. Я встал, и выяснилось, что зовут ее Клио Ландес. Та самая, которую желают сплавить лучшие люди города. С широкой улыбкой она подала мне сильную тонкую руку и села.

— Опять потерял работу, бродяга? — со смехом сказала она Милк-Риверу.

Я правильно угадал, что она была не здешняя. Говор был нью-йоркский.

— Если это все, что ты слышала, я опять тебя обогнал. — Милк-Ривер ухмылялся. — Я нашел другую: теперь мы пасем закон и порядок.

Вдалеке послышался выстрел. Я продолжал есть. Клио Ландес сказала:

— Вас, полицейских, такие вещи разве не волнуют?

— Первое правило, — ответил я, — по возможности не отвлекаться от еды.

С улицы вошел человек в комбинезоне.

— Нисбета убили у Барделла! — крикнул он.

И мы с Милк-Ривером отправились в «Бордер-палас» Барделла, а впереди нас бежала половина обедавших и половина города.

Мы нашли Нисбета на полу в задней комнате, мертвого. Кто-то уже расстегнул на нем одежду, и в груди была рана, которую могла причинить 11-миллиметровая пуля.

В руку мне вцепился Барделл.

— Исподтишка убили, сволочи! — крикнул он. — Стреляли как в мишень!

— Кто стрелял?

— Кто-то с ранчо X. А. Р., голову даю на отсечение!

— Кто-нибудь это видел?

— Все говорят, что не видели.

— Как это произошло?

— Марк стоял в передней комнате. А тут были мы с Чиком и еще пятеро или шестеро. Марк возвращался сюда. Только к двери подошел — хлоп!

Барделл погрозил кулаком открытому окну.

Я подошел к окну и выглянул. Между домом и обрывистым краем каньона Тирабузон тянулась полутораметровая полоска каменистой земли. За каменный выступ на краю обрыва была захлестнута крученая веревка.

Я показал на нее. Барделл яростно выругался.

— Если б я ее заметил, он бы от нас не ушел. Не подумали, что кто-то может там спуститься, и не посмотрели как следует. Бегали туда и сюда вдоль каньона, все между домами смотрели.

Мы вышли наружу, я лег на живот и заглянул в каньон. Веревка, привязанная к выступу, спускалась в каньон и исчезала в кустах и деревьях, росших на уступе стены. На этом уступе человек легко мог укрыться и незаметно уйти.

— Что ты думаешь? — спросил я Милк-Ривера.

— Смылся.

Я встал, вытянул веревку и дал Милк-Риверу.

— Ничего не скажу. Может быть чья угодно.

— А на земле что-нибудь видишь? Он помотал головой.

— Иди в каньон и посмотри, нет ли следов. А я поеду на ранчо X. А. Р. Если ничего не обнаружишь, поезжай за мной.

Я вернулся в дом, чтобы продолжить расспросы. Из семи человек, находившихся в «Бордер-паласе» во время убийства, троим, кажется, можно было верить. Показания этих троих в точности совпадали со словами Барделла.

— Вы сказали, что собираетесь к Пири? — спросил Барделл. — Да.

— Чик, давай лошадей! Мы поедем с заместителем шерифа, и вы, остальные, кто хочет. Лишние револьверы ему пригодятся.

— Ничего подобного! — Я остановил Чика. — Еду один. Ополчения — не моя система.

Барделл насупился, но потом кивнул.

— Вам решать, — сказал он. — Я бы хотел поехать с вами, но, раз вы решили сыграть по-другому, буду надеяться, что вы правы.

Когда я пришел на конюшню, Милк-Ривер уже седлал лошадей, и мы выехали из города вместе.

Проехав километр, мы разделились. Он свернул налево, на тропу, которая вела в каньон, и крикнул через плечо:

— Если закончишь там раньше, чем думал, можешь встретить меня: езжай по лощине, где стоит ранчо, в сторону каньона.

Я свернул в лощину; длинноногий, с длинным телом конь, которого мне продал Милк-Ривер, бежал легко и быстро. Солнце стояло еще высоко, и поездку нельзя было назвать приятной. Зной волнами катился по дну лощины, свет резал глаза, пыль забивала горло.

На повороте из этой лощины в более широкую, где стояло ранчо, меня поджидал Пири.

Он ничего не сказал, не шевельнул рукой. Сидел на лошади и ждал, когда я подъеду. На бедрах у него висели два револьвера калибра 11,43 мм.

Я подъехал и протянул ему лассо, которое вытянул из каньона за домом Барделла. При этом я заметил, что у него на седле веревки нет.

— Знакома тебе эта вещь? — спросил я. Он посмотрел на веревку:

— Похожа на такие, которыми у нас арканят бычков.

— Тебя не проведешь, а? — буркнул я. — Вот эту именно когда-нибудь видел?

Минуту-другую он обдумывал ответ.

— Вообще, эту самую вот веревку я сегодня потерял где-то между городом и ранчо.

— Знаешь, где я ее нашел?

— Какая разница? — Он протянул за ней руку. — Главное, ты ее нашел.

— Может быть большая разница, — сказал я, убирая от него веревку. — Я нашел ее на стене каньона за домом Барделла, и ты мог спуститься по ней, когда ухлопал Нисбета.

Он опустил руки к револьверам. Я повернулся, показывая, что пистолеты в карманах у меня уже наготове.

— Не делай ничего такого, о чем ты пожалеешь, — посоветовал я.

— Завалить мне его? — раздался у меня за спиной голос ирландца Данна. — Или маленько подождем?

Я обернулся и увидел, что он стоит за большим камнем, целясь в меня из винтовки. Из-за других камней высовывались другие головы и разнообразные стволы.

Я вынул руку из кармана и положил на луку седла.

Пири обратился — минуя меня — к своим работникам:

— Он говорит, Нисбета застрелили.

— Подумай, какое безобразие, — огорчился Бак Смолл. — Ну, не ранили хоть?

— Убили, — пояснил я.

— Кто же это мог такое сделать? — заинтересовался Данн.

— Не Дед Мороз, — ответил я.

— Хотел еще что-нибудь сказать? — спросил Пири.

— А этого мало?

— Ага. Слушай, на твоем месте я бы сейчас прямо ехал восвояси.

— Ты, значит, не хочешь со мной ехать?

— Совсем не хочу. Думаешь забрать меня — попробуй. Я пробовать не собирался, о чем ему и сказал.

— Тогда тебя тут ничто не задерживает, — сообщил он.

Я улыбнулся ему и его товарищам, повернул своего гнедого и двинулся в обратном направлении. Через несколько километров я повернул на юг, нашел нижний конец лощины, в которой располагалось ранчо X. А. Р., по ней добрался до каньона Тирабузон и поехал по каньону вверх, к тому месту, где была привязана веревка.

Каньон заслуживал своего названия — изрытая, каменистая, заросшая деревьями и кустами, извилистая сточная канава Аризоны.

Проехав немного, я увидел Милк-Ривера, который шел мне навстречу и вел лошадь. Он покачал головой:

— Ни черта! Я следы разбираю не хуже других людей, но тут сплошные камни.

Я спешился. Мы сели под деревом и закурили.

— Как ты съездил? — полюбопытствовал он.

— Так себе. Хозяином веревки оказался Пири, но ехать со мной не пожелал. Если он нам понадобится, мы знаем, где его искать, поэтому я не настаивал. Могла бы получиться неловкость.

Милк-Ривер скосил на меня голубой глаз.

— Может прийти в голову, что ты стравливаешь ребят X. А. Р.'а с барделловской артелью, чтобы они перегрызли друг дружку, а самому тебе не пришлось потеть и сильно участвовать в игре.

— Возможно, ты и прав. По-твоему, это глупая идея?

— Не знаю. Нет, наверно, если этот номер у тебя пройдет и если ты уверен, что хватит сил натянуть вожжи, когда понадобится.

Смеркалось, когда мы с Милк-Ривером въехали на кривую улицу Штопора. В «Каньон-хаусе» обедать уже было поздно, поэтому мы слезли с лошадей перед лачугой Воша.

В дверях «Бордер-паласа» стоял Чик Орр. Он повернул свою прессованную физиономию и позвал кого-то через плечо. Рядом с ним возник Барделл, поглядел на меня вопросительно, и они парочкой шагнули на улицу.

— Какие результаты? — спросил Барделл.

— Видимых — никаких.

— Никого не арестовал? — изумился Чик Орр.

— Никого. Я пригласил одного проехать со мной, но он отказался.

Отставной боксер измерил меня взглядом и плюнул мне под ноги.

— Ах ты, бледная немочь, — буркнул он. — Руки чешутся съездить тебе по рылу.

— Давай, — предложил я. — С удовольствием ушибу об тебя кулак.

Маленькие его глазки прояснились. Он сделал шаг и хотел отвесить мне оплеуху. Я увел лицо и повернулся к нему спиной, стаскивая пиджак и плечевую кобуру.

— Подержи-ка, Милк-Ривер, пока я выбиваю пыль из этого мешка.

Не успели мы встать друг против друга, как уже сбежалась половина города. По возрасту и сложению мы почти не отличались, но я подумал, что жир на нем рыхлее моего. Он был — когда-то — профессионалом. Мне тоже случалось драться, но я не сомневался, что в сноровке я ему уступаю. Зато суставы рук у него были сильно попорчены, с шишками, а у меня нет. Вдобавок он привык работать в перчатках, а голыми руками — это было больше по моей части.

Он принял стойку и ждал, когда я пойду на него. Я пошел, прикинувшись дроволомом, — сделал вид, что начинаю с правой, наотмашь.

Неудачно. Вместо того чтобы нырнуть, он отступил, и моя левая угодила в воздух. Он дал мне по скуле.

Поняв, что хитростями ничего не добьешься, я ударил его левой и правой в живот — и обрадовался, ощутив, что кулаки тонут в мягком.

Он опередил меня на отходе и остановил тяжелым ударом в челюсть.

Еще угостил меня левой: в глаз, в нос. Правая его скользнула по моему лбу, и я снова с ним сблизился.

Левой, правой, левой — ему в трюм. Он заехал мне сбоку кулаком и предплечьем и оторвался.

Опять заработал левой: расквашивал мне губы, плющил нос, долбал по всему лицу, от лба до подбородка. И прорвавшись наконец сквозь эту левую, я налетел на правый апперкот, который начался у него чуть ли не от щиколотки и закончился на моем подбородке, отбросив меня шагов на пять.

Он не отпускал меня и роился вокруг меня. Вечерний воздух был полон кулаков. Я упер ноги в землю и встретил этот шквал парой ударов, которые попали как раз туда, где его рубашка уходила под брюки.

Он снова хватил меня правой, но не так душевно. Я засмеялся ему в лицо, вспомнив, как что-то щелкнуло в его руке, когда он оглушил меня апперкотом, — и насел на него, обрабатывая понизу обеими руками.

Он опять ушел и засветил мне с левой. Я захватил ее правой рукой, зажал и сам ударил левой, метя пониже. Он ударил правой. Я ему не мешал. Она была мертвая.

Он врезал мне еще раз, под занавес, — прямым левой, который шел со свистом. Мне удалось устоять, а дальше стало легче. Он еще потрудился над моим лицом, но пару в нем уже не было.

Немного погодя он прилег — не от одного какого-то удачного удара, а от общей суммы набранных — и больше не встал.

На лице его не было ни одной метинки, которую я мог бы поставить себе в заслугу. Мое же, думаю, выглядело так, как будто его пропустили через мясорубку.

— Наверно, мне надо помыться перед ужином, — сказал я Милк-Риверу, забирая свой пиджак и револьвер.

— Да, черт возьми! — согласился он, разглядывая мое лицо. Передо мной возник пухлый человек в курортном костюме — он требовал внимания.

— Я мистер Тёрни из компании «Орилла колони». Правильно ли я понял, что за время своего пребывания здесь вы не произвели ни одного ареста?

Так вот кто меня разрекламировал! Мне это не понравилось — и не понравилось его круглое воинственное лицо.

— Да, — признался я.

— За два дня произошло два убийства, — напирал он, — в связи с которыми вы не предприняли ничего, хотя в обоих случаях улики вполне очевидны. Вы считаете это удовлетворительной работой?

Я молчал.

— Позвольте заметить, что это совершенно неудовлетворительно. — На свои вопросы он сам находил ответы. — И столь же неудовлетворителен тот факт, что вы взяли в помощь человека, — ткнув пухлым пальцем в сторону Милк-Ривера, — снискавшего репутацию одного из самых злостных правонарушителей в округе. Вы должны уяснить себе, что, если в вашей работе не произойдет коренных улучшений… если вы не проявите склонности делать то, для чего вас наняли, вы будете уволены.

— Кто вы такой, вы сказали? — спросил я, когда он выговорился.

— Мистер Тёрни, генеральный директор «Орилла колони».

— Да? Так вот, Мистер Генеральный Директор Тёрни, ваши владельцы, когда нанимали меня, забыли мне сообщить о вашем существовании. Так что я вас вообще не знаю. Когда у вас возникнет желание что-то мне сказать, обращайтесь к вашим владельцам, а они, если сочтут это достаточно важным, передадут мне.

Он еще больше раздулся.

— Я, безусловно, доложу им, что вы пренебрегаете своими обязанностями, несмотря на все ваше искусство в уличных драках.

— Сделайте от меня приписочку, — крикнул я ему вдогонку. — Скажите им, что сейчас я немного занят и не смогу воспользоваться никакими советами, от кого бы они ни исходили.

И пошел с Милк-Ривером в «Каньон-хаус». Викерс, землистый хозяин, стоял в дверях.

— Если вы думаете, что у меня хватит полотенец, чтобы вытирать кровь с каждой разбитой морды, то вы ошиблись, — заворчал он. — И простыни рвать на повязки тоже запрещаю!

— Отродясь не видал такого неуживчивого человека, как ты, — настаивал Милк-Ривер, пока мы поднимались по лестнице. — Ну ни с кем не можешь поладить. У тебя, что ли, вообще друзей не бывает?

— Только оглоеды!

При помощи воды и пластыря я сделал все возможное для восстановления лица, но до красоты ему было далеко. Милк-Ривер сидел на кровати, наблюдал за мной и ухмылялся.

По окончании ремонта мы спустились, чтобы поесть у Воша. За стойкой сидели еще три едока. Во время ужина мне пришлось обмениваться с ними впечатлениями о состоявшемся бое.

Нас прервал стук копыт на улице. Мимо двери проехали верхом человек двенадцать, если не больше, а потом мы услышали, что они круто осадили лошадей и спешились перед домом Барделла.

Милк-Ривер наклонился ко мне и сказал на ухо:

— Ватага Большого Игнасио из каньона. Держись крепче, начальник, а то вытряхнут из-под тебя город.

Мы доели и вышли на улицу.

В свете сильного фонаря, висевшего над дверью Барделла, лениво прислонясь к стене, стоял мексиканец. Крупный чернобородый мужчина, весь в серебряных пуговицах; на обоих боках по револьверу с белой рукоятью.

— Ты не отведешь лошадей на конюшню? — попросил я Милк-Ривера. — Я прилягу пока, восстановлю силы.

Он поглядел на меня с любопытством и отправился туда, где мы оставили лошадей.

Я остановился перед бородатым мексиканцем и показал сигаретой на его оружие.

— Когда въезжаешь в город, положено снимать эти штуки, — любезно сказал я. — На самом-то деле с ними вообще не положено приезжать, но я не такой дотошный, под одеждой у человека искать не буду.

Борода и усы раздвинулись в улыбке, открывшей желтую подкову зубов.

— Если el senor jerife[5] не хочет эти штуки, может, он их отберет?

— Нет. Ты их убери.

— Я их тут хочу. Я их тут ношу.

— Делай, что тебе говорят, — сказал я по-прежнему любезно, после чего повернулся и ушел в лачугу Воша.

Там, перегнувшись через стойку, я извлек из бочонка обрез.

— Не одолжите? Хочу наставить парня на путь истинный.

— Конечно, сэр, конечно! Пользуйтесь на здоровье! Прежде чем выйти, я взвел оба курка.

Большого мексиканца не было на улице. Он находился в доме — рассказывал об этом друзьям. Некоторые друзья были американцы, некоторые мексиканцы, а некоторые — Бог знает кто. Но все были при оружии.

Друзья уставились на меня, и большой мексиканец обернулся. Он схватился за револьверы, пока поворачивался, однако не вынул.

— Не знаю, что в этом орудии, — честно сказал я, направив свою картечницу в центр компании, — может, куски колючей проволоки и динамитная стружка. Мы это выясним, орлы, если вы сейчас же не сложите ваши револьверы на стойке, потому что обдам вас, как Бог свят!

Они выложили револьверы на стойку. Я их не упрекну. Эта вещь посекла бы многих!

— С нынешнего дня, когда приезжаете в город, прячьте ваши пушки подальше.

Снова напустив на лицо приветливость, ко мне протолкался толстый Барделл.

— Не приберете ли это оружие до отъезда ваших гостей? — спросил я.

— Да! Да! С удовольствием! — воскликнул он, совладав наконец с удивлением.

Я вернул обрез владельцу и отправился к себе в гостиницу.

Когда я шел по коридору, открылась дверь, вторая или третья от моей. Появился Чик Орр и, обернувшись к кому-то, сказал:

— Не делай ничего такого, чего я не стал бы делать. Я увидел, что в двери стоит Клио Ландес.

Чик повернул голову, увидел меня и угрюмо остановился.

— Драться ни черта не умеешь! Только и знаешь, что садить.

— Это точно.

Он погладил распухшей рукой живот.

— По корпусу плохо держу удар, так и не научился. Из-за этого и ушел с ринга. Но ты меня больше не задирай — могу зашибить! — Он ткнул меня большим пальцем в бок и направился к лестнице.

Когда я проходил мимо двери Клио, она уже была закрыта. У себя в комнате я вынул бумагу и ручку, но не успел написать и трех слов отчета, как в дверь постучали.

— Войдите! — Дверь я не запер, ждал Милк-Ривера. Вошла Клио Ландес.

— Помешала?

— Нет. Заходите, располагайтесь. Милк-Ривер через несколько минут придет.

— Вы не чалите Милк-Ривера? — спросила она в лоб.

— Нет. Никаких дел за ним не знаю. Лично у меня к нему нет претензий. А что?

— Ничего. Просто подумала, не захотите ли повесить на него какой-нибудь грабеж. Меня вы не обманете. Эти гужееды держат вас за тупого. Но я-то получше их вижу.

— Спасибо на добром слове. Только не распространяйтесь о моем уме. Хватит с меня рекламы. Что вы тут делаете, в глухомани?

— Легочница. — Она постукала себя по груди. — Врач сказал, что на воздухе протяну дольше. А я, дура, поверила. Здесь жить — то же самое, что умирать в городе.

— И давно вы бежали от шума?

— Три года… Два — в Колорадо, а теперь в этой дыре. Кажутся тремя веками.

Я забросил удочку:

— Был там по делам в апреле — недели две или три.

— Правда были? — таким тоном, словно я побывал в раю. Она засыпала меня вопросами: а это по-прежнему так-то и так-то? а там-то и там-то все как было?

Мы славно поболтали, и оказалось, что я знаю кое-кого из ее друзей. Двое были аферисты высокого полета, один — выдающийся бутлегер, остальные — букмекеры, мошенники и тому подобное.

Какое у нее ремесло, я не выяснил. Говорила она на смеси грамотного школьного языка с воровским жаргоном и о себе подробностей не рассказывала.

К тому времени когда пришел Милк-Ривер, мы уже прекрасно спелись.

— Мои друзья еще в городе? — спросил я.

— Да. Слышно, как галдят у Барделла. А ты вроде славы опять себе не прибавил.

— Что еще?

— Твоим друзьям из чистой публики не особенно понравился твой последний номер: отдать на хранение Барделлу револьверы Игнасио и его людей. Из правой руки, дескать, забрал у них оружие и в левую вложил — вот какое у них мнение.

— Я просто показал, что могу забрать. Оно мне ни к чему, — объяснил я. — Все равно они бы новое добыли. Пожалуй, пойду покажусь им. Я ненадолго.

В «Бордер-паласе» было шумно и оживленно. Друзья Игнасио не обратили на меня никакого внимания. Подошел Барделл:

— Я рад, что вы окоротили парней. Избавили меня от многих волнений.

Я кивнул, пошел к городской конюшне и застал там ночного сторожа, который обнимался с железной печкой.

— Тут не найдется человека, чтобы ночью отвез донесение в Филмер?

— Может, кого и найду, — ответил он без энтузиазма.

— Дай ему хорошую лошадь и пошли ко мне в гостиницу, только поживее, ладно?

Я сел ждать на веранде гостиницы. Через некоторое время подъехал длинноногий парень лет восемнадцати на чалой лошадке и спросил помощника шерифа. Я вышел из тени и спустился на улицу, чтобы наш разговор не услышал кто-нибудь посторонний.

— Папаша сказал, вы хотите отправить что-то в Филмер.

— Ты можешь выехать в направлении Филмера, а потом повернуть на ранчо X. А. Р.?

— Да, сэр, могу.

— Тогда мне вот что надо. Приедешь туда, скажи Пири, что Большой Игнасио со своими людьми в городе и до рассвета могут нагрянуть к ним.

— Все сделаю, сэр.

— Это тебе. За конюшню заплачу потом. — Я сунул ему в руку деньги. — Езжай, и чтобы о нашем разговоре никто не знал.

Поднявшись к себе, я застал Милк-Ривера и Клио втроем с бутылкой. Мы побеседовали, покурили, а потом вечеринка закончилась. Милк-Ривер сказал, что комната у него соседняя с моей.

В начале шестого стук в дверь заставил меня вылезти из постели на холод.

— Ты не на ферме! — заворчал я, впуская Милк-Ривера. — Ты теперь горожанин. Тебе полагается спать, пока солнце не встанет.

— Оку закона спать вообще не полагается, — ухмыльнулся он, тоже стуча зубами, потому что надето на нем было не больше, чем на мне. — Фишер — ну, у которого ранчо в той стороне — прислал человека сказать тебе, что возле X. А. Р.'а идет бой. Вместо тебя он ко мне вперся. Едем туда, заместитель?

— Едем. Добудь винтовки, воду, лошадей. Я пойду к Вошу, закажу завтрак и чего-нибудь завернуть в дорогу.

Через сорок минут мы с Милк-Ривером выехали из города.

Утро согревалось, пока мы ехали, солнце рисовало фиолетовые картины на песке, перегоняло росу в редеющий туман. Благоухали мескитовые деревья, и даже песок, на котором вскоре станет так же уютно, как на раскаленной сковородке, издавал приятный свежий запах.

Мы завидели издали три синие крапинки над строениями ранчо — то кружили в вышине грифы; а еще дальше на фоне неба двигалось по гребню какое-то животное.

— Лошадь. Должна быть под всадником, но всадника нет, — объявил Милк-Ривер.

Немного погодя нам попалось изрешеченное пулями мексиканское сомбреро, потом на солнце блеснула пригоршня медных гильз.

На месте одного из строений была груда черных головешек. Возле нее лежал навзничь один из тех, кого я разоружал вчера у Барделла.

Из-за угла высунулась забинтованная голова, а потом появился и ее обладатель: правая рука на перевязи, в левой револьвер. За ним семенил кривой повар-китаец, размахивая секачом.

Милк-Ривер узнал забинтованного.

— Здорово, Ред! Поскандалили?

— Маленько. Очень кстати вы нас упредили: Игнасио со своими налетел перед самым рассветом, а мы — из засады, и понесли его по всей степи. Меня вот задело пару раз, а остальные ребята погнались за ним на юг. Прислушаешься — слышно, постреливают.

— Поедем за ними или в обгон пойдем? — 5- спросил меня Милк-Ривер.

— А обогнать можно?

— Можно. Раз Игнасио бежит, значит, к вечеру кружной дорогой приедет к себе на ранчо. А мы, если сперва каньоном, а потом на юг возьмем, можем и раньше поспеть. Быстро-то он не поедет, от ребят отбиваясь.

— Попробуем.

С Милк-Ривером во главе мы миновали здания ранчо, потом лощиной доехали до того места, где я накануне свернул в каньон. Немного погодя дорога сделалась ровнее, и мы прибавили ходу.

В полдень остановились, чтобы дать отдых лошадям, съели бутерброды, покурили. Тронулись дальше.

Солнце стало спускаться по правую руку, тени в каньоне росли. Когда долгожданная тень достигла восточного склона, Милк-Ривер остановился впереди меня.

— Оно вон за тем поворотом.

Мы спешились, глотнули по разу, сдули с винтовок песок и двинулись к кустам, заслонявшим следующий поворот извилистого каньона.

За поворотом дно каньона сбегало к круглой впадине-блюдцу. Покатые борта его заканчивались на равнине. Посреди блюдца стояли четыре саманных дома. Хотя дома весь день жгло пустынное солнце, они казались почему-то темными и влажными. Над одним из них вилась струйка дыма. Ни людей, ни животных кругом.

— Я пойду туда разведаю, — сказал Милк-Ривер, отдавая мне шляпу и винтовку.

— Верно, — согласился я. — Я тебя прикрою, но если что-нибудь начнется — уходи в сторону. Из винтовки стрелять я не самый большой мастер!

В начале вылазки Милк-Риверу хватало прикрытия. Он продвигался быстро. Но кусты редели. Продвижение замедлилось. Он лег и пробирался ползком: от бугорка к купе кустов, от куста к камню.

Шагах в десяти от первого дома спрятаться было уже не за чем. Он вскочил и кинулся под ближайшую стену.

Ничего не произошло. Несколько долгих минут он стоял у стены, а потом крадучись двинулся к тыльной стороне дома.

Из-за угла появился мексиканец.

Я не мог разглядеть его лицо, но увидел, как напряглось его тело. Рука нырнула к поясу.

Револьвер Милк-Ривера брызнул огнем.

Мексиканец упал. Ясная сталь его ножа промелькнула высоко над головой Милк-Ривера и зазвенела, ударясь о камень.

Дом скрыл от меня Милк-Ривера. Я увидел его снова, когда он мчался к черной двери второго дома.

Из двери навстречу ему хлестнули выстрелы. Я открыл заградительный огонь из винтовок, посылая пулю за пулей в открытую дверь со всей быстротой, на какую был способен. Магазин второй винтовки опустел как раз тогда, когда стрелять стало опасно: Милк-Ривер был уже слишком близко к двери.

Бросив винтовку, я побежал к лошади и верхом помчался на помощь к моему ненормальному помощнику.

Он в ней не нуждался. Когда я подъехал, все было кончено.

Дулами револьверов он выгонял из дома еще одного мексиканца и Жука Рейни.

— Весь улов, — сообщил он. — Больше никого не нашлось.

— А ты что тут делаешь? — спросил я Рейни.

Но кокаинист лишь потупился угрюмо и ничего не ответил.

— Мы их свяжем, — решил я, — а потом поглядим, что еще тут есть.

Вязал главным образом Милк-Ривер, как более опытный в обращении с веревкой. Он уложил парочку на землю, примотал спиной к спине, и мы занялись осмотром.

Кроме разнообразного оружия и более чем достаточного запаса патронов, ничего увлекательного мы не могли обнаружить, пока не набрели на массивную дверь в цоколе главного здания, запертую перекладиной с висячим замком.

Я нашел ржавый обломок кирки и сбил замок. Потом мы сняли перекладину и распахнули дверь.

Из душного темного подвала к нам устремились люди. Семеро мужчин — и лопотали на разных языках.

Мы остановили их револьверами. Они затараторили громче, возбужденнее.

— Тихо! — рявкнул я.

Они сообразили, что от них требуется, даже если не знали слова. Галдеж смолк; мы оглядели их. Все семеро были похожи на иностранцев, и притом не мирных — вполне разбойничья компания.

Мы с Милк-Ривером сперва попробовали с ними по-английски, потом по-испански — сколько сумели наскрести вдвоем. Обе попытки снова вызвали галдеж, но не английский и не испанский.

— Еще что-нибудь знаешь? — спросил я у Милк-Ривера.

— Чинук[6] только остается — больше ничего.

Это вряд ли могло помочь. Я попытался вспомнить несколько слов из тех, что сходили у нас в экспедиционном корпусе за французские.

«Que desirez-vous»[7] вызвало радостную улыбку на толстом синеглазом лице.

Я уловил: «Nous allons aux Etats-Unis»[8], а дальше он затрещал так, что вникнуть не было никакой возможности.

Интересно. Игнасио не сказал гостям, что они уже в Соединенных Штатах. По-видимому, с ними легче было управляться, пока они думали, что находятся в Мексике.

— Montrez-moi votre passeport[9].

Синий глаз залопотал протестующе. Ясно: им сказали, что паспорта не потребуются. Потому они и платили за переход через границу, что им было отказано в паспортах.

— Quand etes-vous veni ici?[10]

Hier означало «вчера» — вне зависимости от того, чем это слово сопровождалось. Выходит, Большой Игнасио перевез их через границу, засунул в подвал и прямиком отправился в Штопор.

Мы снова заперли иммигрантов в подвале, присовокупив к ним мексиканца и Жука Рейни. Рейни ревел белугой, когда я отнимал у него кокаин и шприц.

— Огляди потихоньку местность, — сказал я Милк-Риверу, — а я пока что усажу твоего покойника.

К возвращению Милк-Ривера мертвый мексиканец устроился у меня удобно: развалясь на стуле недалеко от фасадной двери главного здания, спиной к стене, в надвинутом на глаза сомбреро.

— Вдалеке кто-то пыль поднимает, — доложил Милк-Ривер.

— Не удивлюсь, если до темноты у нас появится общество. Темнота, и густая, держалась уже час, когда они прибыли. Мы успели поесть, отдохнуть и были готовы к встрече.

В доме горел свет. Там сидел Милк-Ривер и тренькал на мандолине. Свет из открытой двери неясно очерчивал мертвого мексиканца — статую спящего. Позади него, за углом, вплотную к стене лежал я, высунув только голову.

Мы услышали гостей задолго до того, как смогли их разглядеть. Две лошади, топоча за десятерых, приближались резвой рысью.

Игнасио с такой силой осадил свою, что она поднялась на дыбы, и не успели опуститься на землю ее передние копыта, как мексиканец, соскочив с седла, уже занес ногу над порогом. Второй всадник не отставал от него.

Бородатый Игнасио увидел мертвеца. Он кинулся к нему, взмахнул хлыстом и гаркнул:

— Arriba, piojo![11]

Мандолина в доме смолкла. Я вскочил.

Бородатый удивленно раскрыл рот.

Его хлыст задел пуговицу покойника, зацепился, и петля на рукояти задержала запястье. К поясу потянулась другая рука.

Я уже час держал револьвер. Я был близок. Я мог не торопясь выбрать цель. Когда рука мексиканца дотронулась до револьвера, я прострелил ему и руку и бедро.

Пока он падал, я увидел, как Милк-Ривер ударил второго револьверным стволом по затылку.

— А мы вроде неплохо сработались, — сказал мой загорелый помощник, нагнувшись, чтобы подобрать неприятельское оружие.

Громогласные проклятия бородатого затрудняли нашу беседу.

— Которого ты оглушил, я суну в погреб, — сказал я. — Следи за Игнасио — вернусь, мы его перевяжем.

Оглушенный очнулся только тогда, когда я проволок его полдороги до подвала. Остальную часть дороги я подгонял его револьвером, потом пинком отправил внутрь, пинками отогнал остальных арестантов от двери, закрыл ее и запер перекладиной.

Когда я вернулся, бородатый перестал шуметь.

— За тобой кто-нибудь едет? — спросил я, опустившись возле него на колени, и перочинным ножом принялся разрезать на нем штанину.

Вместо ответа я услышал разные сведения о себе, о моих родителях и моих повадках. Все оказались неверными, зато колоритными.

— Язык ему, что ли, к ноге примотать? — предложил Милк-Ривер.

— Пускай покричит!

Я снова обратился к бородатому:

— На твоем месте я бы ответил на этот вопрос. Если наездники X. А. Р.а прискачут за тобой сюда и застанут нас врасплох, руку даю, что тебя линчуют.

Он об этом не подумал.

— Si, si… Пири и его люди. Они sequir — mucha rapidez![12]

— Кроме тебя и этого второго, у вас кто-нибудь остался?

— Нет! Ningun![13]

— Милк-Ривер, попробуй разведи перед домом костер побольше, а я тут кровь остановлю этому гусю.

Парень посмотрел на меня разочарованно:

— Что же, мы им и засады никакой не сделаем?

— Нет, если не возникнет необходимость.

Пока я накладывал мексиканцу жгуты, Милк-Ривер развел исполинский костер, который освещал и дома, и почти всю впадину вокруг них. Я собирался отправить Игнасио с Милк-Ривером в дом — на случай, если не смогу сговориться с Пири. Но не успел. Едва я начал объяснять мой план Милк-Риверу, как из темноты донесся бас Пири:

— Руки вверх, эй, вы!

— Спокойно! — предостерег я Милк-Ривера и встал. Но рук не поднял.

— Представление окончено, — крикнул я в темноту. — Подъезжайте.

Прошло десять минут. На свету появился Пири. Его квадратное лицо было угрюмо и покрыто разводами грязи. Лошадь — вся в бурой пене. В обеих руках он держал револьверы.

За ним следовал Данн — такой же грязный и угрюмый, и тоже с оружием наготове.

За Данном никто не выехал. Значит, остальные рассредоточились вокруг нас в темноте.

Пири нагнулся над головой лошади, чтобы рассмотреть Большого Игнасио, который замер на земле, затаил дух.

— Мертвый?

— Нет… ранен в руку и в ногу. Кое-кто из его друзей у меня под замком, в доме.

При свете костра бешено сверкнули белки его глаз.

— Других можешь оставить себе, — грубым голосом сказал он. — Нам хватит этого.

Я понял его правильно.

— Все у меня остаются.

— Я тебе ни на грош не верю, — прорычал мне сверху Пири. — Я позабочусь сам, чтобы налеты Игнасио кончились раз и навсегда. Я с ним разберусь.

— Ничего похожего.

— Как же, интересно, ты мне его не отдашь? — Он злобно рассмеялся. — Или думаешь, что нас с ирландцем двое? Если не веришь, что ты окружен — рыпнись!

Я верил ему, но:

— Это не имеет значения. Если бы я был бродяга или старатель, или вообще какой-нибудь одиночка без связей, ты бы со мной долго не церемонился. Но я не такой, и ты понимаешь, что я не такой. Я на это рассчитываю. Игнасио ты получишь, только если меня убьешь. Никак иначе! Вряд ли он тебе так нужен.

С минуту он глядел на меня. Потом коленями подал лошадь к мексиканцу. Игнасио сел и начал умолять меня, чтобы я его спас.

Я медленно поднял правую руку к револьверу, который был у меня под мышкой.

— Брось! — рявкнул Пири, направив оба револьвера мне в голову.

Я улыбнулся ему, медленно вытащил револьвер, медленно повернул его — так, что он оказался между револьверами Пири.

Эту позицию мы сохраняли довольно долго: времени, чтобы вспотеть, хватило на обоих. Неуютное положение!

В его воспаленных глазах мелькнула непонятная искра. Я слишком поздно понял, что за ней последует. Револьвер в его левой руке отвернулся от меня — выстрелил. В темени Игнасио появилась дыра. Он свалился набок.

Милк-Ривер, ухмыляясь, снял Пири с лошади одной пулей.

Револьвер в правой руке Пири выстрелил уже над моей головой: я удирал из-под копыт его лошади, взвившейся на дыбы. Грохнули револьверы Данна.

— В дом! — крикнул я Милк-Риверу и дважды выстрелил в лошадь Данна.

Над нами, под нами, вокруг нас и только что не внутри запели винтовочные пули.

Растянувшись на полу в освещенном дверном проеме, Милк-Ривер сыпал горячий свинец на улицу с обеих рук. Лошадь Данна повалилась. Данн встал… схватился двумя руками за лицо… рухнул рядом с лошадью.

Милк-Ривер прервал фейерверк ровно на столько времени, сколько мне надо было, чтобы, прыгнув через него, спрятаться в доме.

Пока я разбивал стекло в фонаре и задувал огонь, он захлопнул дверь. Пули играли музыку на двери и стенах.

— Правильно я сделал, что подшиб курощупа?

— Святое дело! — солгал я.

Рвать на себе волосы из-за этого уже не имело смысла, но в смерти Пири не было необходимости. И Данна не обязательно было убивать. Пули уместны, когда исчерпаны слова, а мой загорелый помощник перешел к делу, когда я отнюдь не израсходовал всех средств убеждения.

Пули перестали дырявить дверь.

— Ребята чешут в затылках, — высказал догадку Милк-Ривер. — Патронов небось кот наплакал — с рассвета по мексиканцу палят.

Я отыскал в кармане носовой платок и стал засовывать в дуло винтовки.

— Это для чего? — спросил Милк-Ривер.

— Поговорить. — Я шагнул к двери. — И собачкой не балуйся, пока не кончу.

— Сроду не видел такого любителя поговорить, — посетовал Милк-Ривер.

Я осторожно приотворил дверь. Тишина. Я высунул в щель винтовку и помотал ею при свете еще горевшего костра. Тишина. Я открыл дверь и вышел.

— Пришлите кого-нибудь поговорить! — крикнул я в темноту.

Незнакомый голос с чувством выругался и начал угрожать:

— Мы тебя… — Тирада оборвалась.

В стороне блеснул металл.

На свет вышел Бак Смолл с ободранной щекой и черными ободьями вокруг воспаленных глаз.

— Чего вы добиваетесь, ребята? — спросил я. Он хмуро посмотрел на меня:

— Милк-Ривера твоего добиваемся. На тебя мы зла не держим. Ты делаешь то, за что тебе платят. А Милк-Ривер не должен был убивать Пири!

— Бак, раскиньте немного мозгами. Лихим и буйным дням пришел конец. Вы пока что не замараны. Игнасио напал на вас, и греха в том нет, что вы расшерстили его банду по всей пустыне. Но валять дурака с моими арестованными вы не имеете права. Пири не хотел это понять. И если б не мы его убили, ему все равно бы висеть. Так что плакать вам не о чем.

Теперь что касается Милк-Ривера: он вам ничего не должен. Он застрелил Пири под вашими дулами — застрелил, хотя игра шла неравная. Все козыри были у вас. Милк-Ривер рисковал так, как ни ты, ни я рисковать бы не стали. Вам нечего плакать.

У меня там десять арестантов и сколько угодно оружия и патронов. Если вы меня вынудите, я раздам оружие и пущу их в драку. Лучше я их так потеряю всех до одного, чем вам отдам.

Ничего, кроме огорчений, ребята, драка вам не даст — все равно, победите вы или проиграете. Ваша сторона округа Орилла была беспризорной дольше, чем почти весь Юго-Запад. Но это времечко кончилось. Пришли деньги из большого мира; идут люди из большого мира. Вам их не остановить! Пробовали когда-то в других местах — не вышло. Передашь это своим?

— Ладно. — И он скрылся в темноте. Я ушел в дом.

— Должны одуматься, — сказал я Милк-Риверу, — но кто их знает? Так что давай-ка пошарь тут — не найдется ли лаза в нашу каталажку: я ведь всерьез сказал, что раздам оружие арестантам.

Через двадцать минут вернулся Бак Смолл.

— Твоя взяла, — сказал он. — Мы хотим забрать Пири и Данна.

В жизни у меня не было ничего приятней, чем кровать в «Каньон-хаусе», на другой вечер — в среду. После вольтижировки на саврасом коне, после драки с Чиком Орром и от непривычной езды верхом болячек у меня было больше, чем песку в округе Орилла.

Наши десять арестантов разместились в старом складе при магазине Аддерли под охраной лучших людей города с Милк-Ривером во главе. Там они хорошо сохранятся, решил я, до приезда иммиграционных инспекторов, которым уже было послано известие. Шайка Игнасио почти вся погибла в бою с ковбоями, и я не думал, что Барделл сможет набрать людей для налета на мою тюрьму.

Наездники с ранчо X. А. Р. отныне будут вести себя более или менее прилично, решил я. Оставалось еще два огреха, но конец моей пахоты в Штопоре был уже виден. Так что я не имел причин быть недовольным собой — и, раздевшись со скрипом, упал на кровать в предвкушении заслуженного сна.

Дали мне насладиться им? Нет.

Едва я улегся, кто-то забарабанил в мою дверь.

Это был суетливый доктор Хейли.

— Несколько минут назад меня вызвали в вашу импровизированную тюрьму, осмотреть Рейни, — сказал доктор. — Он пытался бежать и в схватке с одним из охранников сломал руку. Это само по себе не страшно, но состояние его внушает тревогу. Ему надо дать кокаин. Мне кажется, что оставлять его дольше без наркотика опасно.

— Он и в самом деле плох? — Да.

— Пойду поговорю с ним, — сказал я, с неохотой взявшись за одежду. — По дороге с ранчо я делал ему время от времени укол, чтобы он у нас не рухнул. Но сейчас мне надо добиться от него кое-каких сведений, и, пока не заговорит, он ничего не получит.

Вой Рейни мы услышали еще на подходе к тюрьме. Милк-Ривер беседовал с одним из охранников.

— Смотри, начальник, загнется он у тебя без марафета, — сказал Милк-Ривер. — Его тут пока связали, чтобы лубки не сорвал. Совсем чумной!

Мы с доктором вошли, а охранник в дверях светил нам, подняв повыше фонарь.

В углу, привязанный к стулу Милк-Ривером, сидел Жук Рейни. На губах у него выступила пена. Он бился в судорогах.

— Ради Бога, укол! — завыл он.

— Доктор, помогите вынести его.

Мы подняли его со стулом и вынесли на улицу.

— А ну, кончай голосить и послушай меня. Ты застрелил Нисбета. Рассказывай все начистоту. Расскажешь — будет укол.

— Не убивал я его! — завопил он.

— Вранье. В понедельник утром, когда мы были у Барделла и говорили о смерти Шнура, ты украл у Пири веревку. Привязал ее так, чтобы создалось впечатление, будто убийца уходил каньоном. Потом ты стал у окна и, когда Нисбет вошел в заднюю комнату, застрелил его. Никто по веревке не спускался — Милк-Ривер заметил бы какой-нибудь след. Будешь признаваться?

Он не желал. Он кричал и ругался, клянчил кокаин, твердил, что ничего не знает об убийстве.

— Отправляешься обратно! — сказал я. Доктор Хейли взял меня за локоть.

— Не подумайте, что я вмешиваюсь, но должен предупредить: то, что вы делаете, — опасно. По моему мнению — и считаю своим долгом довести его до вас, — отказывая этому человеку в наркотике, вы рискуете его жизнью.

— Я понимаю, доктор, но должен рискнуть. Ему еще не так плохо — иначе бы он не врал. Когда его станет ломать по-настоящему, он заговорит!

Упрятав Рейни обратно, я вернулся к себе в комнату. Но не в постель.

В комнате сидела Клио Ландес — я не запер дверь — и ждала меня с бутылкой виски. Сама она была уже на три четверти полна — пьяница из меланхолических.

Несчастная, больная, одинокая, в чужом краю вдали от дома. Она заливала тоску алкоголем, вспоминала покойных родителей, перебирала грустные обрывки детства, былые горести — и оплакивала их.

Лишь к четырем часам утра — в четверг — виски вняло моим молитвам, и она уснула у меня на плече.

Я взял ее на руки и понес по коридору к ней в комнату. Когда я подходил к ее двери, по лестнице поднялся Барделл.

— Еще работенка шерифу, — благодушно заметил он и пошел дальше.

Солнце уже стояло высоко, в комнате было жарко, а проснулся я от ставшего привычным стука в дверь. На этот раз меня разбудил один из добровольных охранников — длинноногий парень, которого я посылал в понедельник вечером предупредить Пири.

— Жук вас хочет видеть. — Лицо у парня было осунувшееся. — В жизни не видел, чтобы человек чего-нибудь так хотел.

За ночь Рейни превратился в развалину.

— Я убил! Я убил! — крикнул он мне. — Барделл знал, что ранчо X. А. Р. отомстит за Шнура. Он велел мне убить Нисбета и подставить Пири — чтобы натравить вас на X. А. Р. Он уже такое делал, и все получалось в лучшем виде. Дайте укол! Это правда, Богом клянусь! Я украл веревку, подбросил ее, а револьвер мне дал Барделл. Он послал Нисбета в заднюю комнату, и я застрелил его. Револьвер — под кучей консервных банок за магазином Аддерли. Дайте укол!

— Где Милк-Ривер? — спросил я у длинноногого парня.

— Спит, наверно. Он сменился перед рассветом.

— Хорошо, Жук. Потерпи, пока не придет доктор. Сейчас позову.

Доктора Хейли я застал дома. Через минуту он уже шел со шприцем к наркоману.

«Бордер-палас» открывался только в двенадцать часов. Двери были закрыты. Я отправился в «Каньон-хаус». Когда я поднялся, на веранду навстречу мне вышел Милк-Ривер.

— Доброе утро, молодой человек, — приветствовал я его. — Не скажешь ли, в какой комнате почивает Барделл?

Он посмотрел на меня так, словно видел меня в первый раз.

— Сам поищешь. Я поденку у тебя кончил. Пускай другой, кто дает тебе титьку, а нет — у чертовой матери попроси.

Слова эти были укутаны в запах виски, но не настолько сильный, чтобы все объяснить им.

— Что с тобой стряслось?

— А то стряслось, что ты вшивый…

Продолжения я не стал ждать.

Я шагнул к нему, и его правая рука метнулась к поясу. Я не дал ему вынуть оружие, бедром притиснул его к стене и схватил за обе руки.

— Ты, конечно, большой артист по револьверной части, — заворчал я гораздо сварливее, чем если бы он был чужим, и встряхнул его, — но, если со мной попробуешь фокусничать, я растяну тебя кверху попкой!

В руку мне вцепились тонкие пальцы Клио Ландес.

— Перестаньте! — закричала она нам обоим. — Перестаньте! Не беситесь! Он с утра на что-то зол. Сам не знает, что говорит.

Я сам был зол.

— Зато я знаю, что говорю.

Но Милк-Ривера отпустил и ушел в дом. В дверях я столкнулся с землистым Викерсом.

— Какой номер у Барделла?

— Двести четырнадцатый. А что? Я прошел мимо него к лестнице.

С револьвером в руке постучался к Барделлу.

— Кто там? — донеслось из комнаты. Я назвался.

— Что вам надо?

Я сказал, что мне надо с ним поговорить.

Мне пришлось подождать минуту-другую. Он встретил меня полуодетый. Все, что полагается носить ниже пояса, было на нем. А выше — нижняя рубашка и пиджак, и одна рука в кармане пиджака.

Глаза его расширились при виде револьвера.

— Вы арестованы за убийство Нисбета, — сообщил я. — Выньте руку из кармана.

Он сделал вид, будто его хотели разыграть.

— За убийство Нисбета?

— Да. Рейни сознался. Выньте руку из кармана.

Он отвел от меня взгляд, посмотрел куда-то мне за спину, и глаза его вспыхнули торжеством.

Я опередил его с выстрелом на долю секунды: он потерял время, дожидаясь, когда я поддамся на этот древний трюк. Его пуля оцарапала мне шею.

Моя попала ему туда, где нижняя рубашка туже всего обтягивала его жирную грудь.

Он упал, терзая карман, пытаясь вытащить револьвер для второго выстрела.

Я мог бы помешать ему, но он все равно был не жилец. Первая пуля пробила ему легкое. Я всадил в него вторую.

Коридор наполнился людьми.

— Врача сюда! — крикнул я.

Но врач Барделлу был не нужен. Он умер раньше, чем я договорил.

Сквозь толпу протолкался Чик Орр и вошел в комнату. Я выпрямился, засовывая револьвер в кобуру.

— На тебя, Чик, у меня пока ничего нет, — медленно сказал я. — Тебе лучше знать, числится ли за тобой что-нибудь. На твоем месте я бы отчалил из Штопора, не тратя много времени на сборы.

Бывший боксер сощурился на меня, потер подбородок и квокнул.

— Если меня спросят, скажи, уехал путешествовать. — И он снова протолкался сквозь толпу.

Когда появился врач, я увел его в свою комнату, и он перевязал мне шею. Рана была неглубокая, но кровила сильно.

Наконец он кончил, я вынул из чемодана свежую одежду и разделся. Но, подойдя к умывальнику, обнаружил, что доктор истратил всю воду Напялив брюки, пиджак и туфли, я отправился за водой вниз, на кухню.

Когда я поднялся обратно, в коридоре уже никого не было, кроме Клио Ландес.

Она прошла навстречу целеустремленно, на меня даже не взглянула.

Я вымылся, оделся и пристегнул револьвер. Еще один пробел закрыть — и я свободен. Я решил, что карманные игрушки мне не понадобятся, и убрал их. Еще одно маленькое дело — и шабаш. Меня грела мысль о расставании со Штопором. Город мне не нравился, с самого начала не нравился, и еще больше не понравился после ссоры с Милк-Ривером.

Я думал о нем, выходя на улицу, а выйдя, увидел его на другой стороне.

Взглянув на него как на пустое место, я повернул вниз по улице.

Шаг. Пуля взрыла землю у меня под ногами. Я остановился.

— Вынимай его, толстомясый! — заорал Милк-Ривер. — Двоим нам не жить!

Я медленно повернулся к нему, мысленно ища выход. Но выхода не было.

В глазах-щелках горело сумасшествие. Лицо — маска смертельной лютости. Никаких доводов он не услышит.

— Двоим нам не жить! — повторил он и снова выстрелил мне под ноги. — Вынимай его!

Я перестал изобретать выход и полез за револьвером.

Он дал мне время приготовиться.

Он навел на меня револьвер, когда я направил на него свой.

Мы нажали на спуск одновременно.

В глаза мне сверкнуло пламя.

Я свалился на землю — весь бок у меня онемел.

Он смотрел на меня растерянно. Я перестал смотреть на него и взглянул на свой револьвер: револьвер только щелкнул, когда я нажал спусковой крючок!

Когда я поднял глаза, он шел ко мне — медленно, уронив руку с револьвером.

— Наверняка играл, а? — Я поднял револьвер, чтобы он мог разглядеть сломанный боек. — Поделом мне — чтобы не оставлял на кровати, когда на кухню за водой иду.

Милк-Ривер бросил свой револьвер — схватил мой. Из гостиницы к нему подбежала Клио Ландес.

— Тебя не?..

Милк-Ривер сунул револьвер ей в лицо.

— Твоя работа?

— Я испугалась, что он..

— Ты!.. — Тыльной стороной руки он ударил ее по губам Он упал на колени возле меня — лицо его было лицом мальчишки. На руку мне капнула горячая слеза.

— Начальник, я не…

— Ничего, ладно, — успокоил я его, не покривив душой Остальных его слов я не услышал. Онемение в боку проходило, и то, что шло ему на смену, не было приятным. Все во мне всколыхнулось…

Очнулся я в постели. Доктор Хейли делал что-то скверное с моим боком. Позади него Милк-Ривер держал в дрожащих руках таз.

— Милк-Ривер, — прошептал я, ибо на большее в смысле разговора был не годен.

Он приклонил ко мне слух.

— Бери Воша. Он убил Вогеля. Осторожно — у него револьвер. Подмани на самозащиту — может сознаться. Посади с остальными.

Опять сладкое забытье.

Ночь, тусклый свет лампы — когда снова открыл глаза Рядом с моей кроватью сидела Клио Ландес, безутешная, уставясь в пол.

— Добрый вечер, — выдавил я. И пожалел о том, что заговорил. Она обливала меня слезами и непрерывно заставляла убеждать ее, что я простил ей подлость с револьвером. Не знаю, сколько раз я ее простил. Это было дьявольски докучливое занятие.

Пришлось закрыть глаза и сделать вид, что я потерял сознание, — иначе она бы не отстала.

Наверно, я уснул, потому что, когда опять очнулся, был день, и в кресле сидел Милк-Ривер.

Он встал, потупясь, не глядя на меня.

— Я, пожалуй, буду трогаться, раз ты оклемываешься. Но все равно скажу тебе: если бы я знал, что эта… сделала с твоим револьвером, я бы никогда не напал на тебя.

— Ладно, а что стряслось-то? — проворчал я.

— Спятил, наверно, — промямлил он. — Выпил малость, а потом Барделл стал мне заправлять насчет ее и тебя и что ты меня за нос водишь. А я… ну, видно, совсем ум за разум зашел.

— На место не встал еще?

— Ты что!

— Тогда, может, хватит дурить — сядешь и поговорим как люди? Ты с ней по-прежнему в ссоре?

Оказалось, по-прежнему — весьма решительно и весьма непечатно.

— Ты дубина! — сказал я. — Она здесь чужая, истосковалась по своему Нью-Йорку. Я могу говорить на ее языке и знаю людей, которых она знает. Вот и все, что было.

— Да не в том дело. Если женщина устраивает такую…

— Чепуха! Проделка пакостная, что и говорить. Но если женщина идет на такую проделку, чтобы тебя выручить, ей цена — миллион за унцию! А теперь беги, найди эту даму Клио и веди ее сюда!

Он сделал вид, что идет с неохотой. Но я услышал ее голос, когда он постучался к ней. И битый час валялся на ложе страданий, прежде чем они вспомнили обо мне. Они вошли такой тесной парочкой, что спотыкались об ноги друг друга.

— А теперь о делах, — проворчал я. — Какой нынче день?

— Понедельник.

— Взял его?

— Вша-то? Взял, — ответил Милк-Ривер, размещаясь в одном кресле с подругой. — Он в окружном центре — с остальными отбыл. На самозащиту он клюнул, рассказал мне все как было. А ты-то скажи, как скумекал?

— Что скумекал?

— Что Вош убил беднягу Шнура. Как он рассказывает, Шнур пришел к нему тогда ночью, разбудил, наел на доллар и десять центов, а потом говорит: попробуй, мол, получи. Слово за слово, Шнур хватается за револьвер, Вош с испугу в него стреляет — и Шнур, значит, как воспитанный человек, выходит умирать на улицу. Но ты-то как додумался?

— Не следовало бы, конечно, выдавать профессиональные секреты, но на этот раз так и быть. Когда я пришел к Вошу, чтобы расспросить его об убийстве, он занимался уборкой и уже вымыл пол — до того, как приняться за потолок. Если в этом есть какой-то смысл, то только такой: пол ему пришлось вымыть, а чтобы скрыть это, он затеял генеральную уборку. Так что Шнур, наверно, напачкал кровью на полу.

Если исходить из этого, все остальное объясняется легко. Шнур вышел из «Бордер-паласа» в отвратительном расположении духа: продул все, что перед этим выиграл, Нисбет унизил его, отобрав револьвер, да и выпитое за день давало осадок. Ред Уилан напомнил ему ту историю, когда Вош явился на ранчо, чтобы взыскать четверть доллара. Куда же ему направиться со своей злобой, как не в хибару Воша? То, что Шнур убит не из обреза, ничего еще не доказывало. У меня с самого начала не было веры в этот обрез. Если бы Вош рассчитывал им обороняться, то. не держал бы его на виду, да еще под полкой, где и достанешь-то не сразу. Я сообразил, что обрез у него для морального воздействия, а для дела припрятана другая штука.

И что еще вы все тут просмотрели, — Нисбет, скорей всего, говорил правду; будь он виноват, он придумал бы что-нибудь поскладнее. Рассказы Барделла и Чика были не так хороши, но, возможно, они в самом деле думали, что Шнура убил Нисбет, и выгораживали его.

Милк-Ривер улыбнулся мне и притянул подругу поближе.

— А ты не такой тупой, — сказал он. — Клио, как увидела тебя, сразу предупредила, чтобы я при тебе не выкамаривал. — Голубые глаза его затуманила мысль. — Ты подумай, сколько народу поубивалось, покалечилось, за решетку село — и все из-за доллара и десяти центов. Хорошо еще, не на пять долларов наел Шнур. Весь штат Аризона через него бы обезлюдел!

Перевод Виктора Голышева.

Обгорелое лицо

— Мы ждали их домой вчера, — закончил свой рассказ Альфред Банброк. — Но они не вернулись, и сегодня утром жена позвонила миссис Уолден. Миссис Уолден сказала, что их там не было… да их и не ждали там.

— Похоже на то, — заметил я, — что ваши дочери уехали по своей воле и пока не возвращаются по своей воле?

Банброк хмуро кивнул. Его упитанное лицо выглядело усталым и слегка обрюзгшим.

— Похоже, — согласился он. — Поэтому я и обратился за помощью к вашему агентству, а не к полиции.

— А раньше такие исчезновения случались?

— Нет. Если вы следите за журналами и газетами, вы, без сомнения, почувствовали, что нынешняя молодежь тяготеет к беспорядочной жизни. Мои дочери уезжают и приезжают, когда им заблагорассудится. Должен сказать, мне не всегда известно, чем они занимаются, но где они, мы, как правило, знаем.

— Не представляете, что могло послужить причиной такого внезапного отъезда?

Он устало помотал головой.

— Какая-нибудь недавняя ссора?

— Нет… — Он тут же спохватился: — Да… но я не придал ей значения и даже не вспомнил бы о ней, если бы не ваш вопрос. Это было в четверг вечером, накануне их отъезда.

— А ссора из-за?..

— Из-за денег, разумеется. Никаких других разногласий у нас не бывает. Я выдаю дочерям достаточные средства — может быть, даже больше чем следует. И строго не ограничиваю условленной суммой. Было несколько месяцев, когда они укладывались в нее. В четверг вечером они попросили такой добавки, какой двум девушкам и понадобиться не должно. Я сначала отказал, но в конце концов дал им деньги, хотя и несколько меньше. Не скажу, что мы поссорились в полном смысле слова, но отношения были не вполне дружелюбные.

— После этой размолвки они и сказали, что собираются на выходные к миссис Уолден, в Монтерей?

— Возможно. Затрудняюсь сказать. По-моему, я услышал об этом только на другое утро, но, может быть, жене они сказали раньше.

— И никаких других причин для бегства вы не знаете?

— Нет. И не думаю, что это связано с нашим спором из-за денег — вполне рядовым.

— А что думает их мать?

— Их мать умерла, — поправил меня Банброк. — Моя жена им мачеха. Она всего на два года старше Майры, старшей дочери. Она в таком же недоумении, как и я.

— Ваши дочери уживались с мачехой?

— Да! Да! Прекрасно уживались! Если в семье бывали разногласий, то обычно они втроем объединялись против меня.

— Ваши дочери уехали в пятницу к вечеру?

— В двенадцать дня или в начале первого. Они собирались ехать на машине.

— Автомобиля, конечно, так и нет?

— Естественно.

— Какой автомобиль?

— Локомобиль, кабриолет. Черный.

— Можете дать мне его номер и номер мотора?

— Наверное.

Он повернулся в кресле к большому бюро, занимавшему четверть стены кабинета, порылся в ящике и через плечо сказал мне номера. Я записал их на обороте конверта.

— Передам в полицию, чтобы занесли в список угнанных машин, — сказал я. — Ваших дочерей упоминать при этом не обязательно. Хорошо, если полиция найдет машину. Это помогло бы нам найти ваших дочерей.

— Согласен — если можно обойтись без неприятной огласки. Как я сказал вам вначале, я хочу, чтобы об этом поменьше шумели, — покуда нет оснований думать, что девочкам причинен вред.

Я понимающе кивнул и встал.

— Я хочу поехать и поговорить с вашей женой. Она дома?

— Наверно, дома. Я позвоню ей, предупрежу о вашем приходе.

В большой белокаменной крепости на вершине холма в Си-Клиффе, откуда открывался вид и на залив, и на океан, я побеседовал с миссис Банброк. Это была высокая, темноволосая, склонная к полноте женщина лет двадцати двух, если не моложе.

Она не смогла сообщить мне ничего такого, о чем хотя бы не упомянул ее муж, но в деталях была точнее. Я получил описание обеих девушек:

Майра — 20 лет; 1 м 73 см; 67 кг; живая, спортивная, с почти мужской повадкой; короткие каштановые волосы; карие глаза; ни смуглая, ни белокожая; лицо широкое, с большим подбородком и коротким носом; шрам над левым ухом, закрытый волосами; увлекается спортом и верховой ездой. Когда она уезжала, на ней было синее с зеленым шерстяное платье, маленькая синяя шляпка, черный котиковый жакет и черные туфли.

Рут — 18 лет; 1 м 63 см; 47 кг; глаза карие; короткие каштановые волосы; ни смуглая, ни белокожая; маленькое овальное лицо; тихая, застенчивая, привыкла полагаться на свою решительную сестру. Одета была в табачного цвета пальто с коричневым мехом, серое шелковое платье и коричневую широкополую шляпу.

Я получил по две фотографии каждой из девушек и еще один снимок Майры возле автомобиля. Я получил перечень вещей, взятых в дорогу, — обычные вещи, какие берут с собой, отправляясь в гости на выходные. И, что самое ценное, я обзавелся списком их друзей, родственников и знакомых — всех, кого знала миссис Банброк.

— До ссоры с мистером Банброком они не говорили о приглашении миссис Уолден? — спросил я, спрятав оба списка.

— По-моему, нет, — задумчиво ответила миссис Банброк. — Я вообще не связывала эти два события. Понимаете, это даже не ссора. В разговоре резкости не было — чтобы назвать его ссорой.

— Вы видели, как они уезжали?

— Конечно! Они уезжали в пятницу, около половины первого. Перед отъездом мы расцеловались, как всегда, а в поведении их я не уловила совершенно ничего необычного.

— Не представляете себе, куда они могли поехать?

— Нет.

— И предположений никаких нет?

— Никаких. Среди тех, кого я назвала, есть друзья и родственники из других городов. Девушки могли поехать к кому-нибудь из них. Вы думаете, надо?..

— Этим я займусь. А вы смогли бы выбрать из этих мест два-три такие, где скорее всего стоило бы искать девушек?

Но она и пробовать не хотела.

— Нет. Не могу, — решительно сказала она.

После этого разговора я вернулся в агентство и запустил его механизмы: договорился о том, чтобы оперативники из филиалов посетили иногородних в моем списке, сообщил о пропаже автомобиля в полицию, передал по одной фотографии девушек фотографу для размножения.

После этого я решил поговорить с людьми, которых мне назвала миссис Банброк. Первый визит я нанес некоей Констанс Дили в многоквартирном доме на Пост-стрит. Я повидал служанку. Служанка сказала, что мисс Дили нет в городе. Она не захотела сообщить, где ее хозяйка и когда вернется.

Оттуда я отправился на Ван-Несс-авеню и нашел в автосалоне Уэйна Ферриса, прилизанного молодого человека с хорошими манерами и в хорошем костюме, за которыми нельзя было разглядеть ничего больше — в частности, наличия мозга. Он очень хотел быть полезным и ничего не знал. Чтобы сказать мне это, ему понадобилось много времени. Приятный молодой человек.

Новая осечка: «Миссис Скотт в Гонолулу».

На Монтгомери-стрит, в конторе по торговле недвижимостью, я нашел следующего — еще одного прилизанного, модного молодого человека с хорошими манерами и в хорошем костюме. Звали его Реймонд Элвуд. Я бы счел его двоюродным братом Ферриса, самое дальнее, если бы не знал, что мир — особенно мир, где танцуют и собираются за чаем, — полон таких молодых людей. Я ничего от него не узнал.

Затем еще несколько пустых номеров: «Нет в городе», «За покупками», «Не знаю, где вы сможете его найти».

До того как закончить трудовой день, я разыскал еще одну подругу девушек. Ее звали миссис Стюарт Корелл. Она жила на Президио-террас, неподалеку от Банброков.

Маленькая женщина, примерно тех же лет, что миссис Банброк. Пушистая блондиночка с такими большими голубыми глазами, которые всегда смотрят искренне и честно, вне зависимости от того, что творится внутри.

— Я не видела ни Рут, ни Майры недели две или больше, — ответила она мне.

— А в тот раз — в последний раз, когда вы виделись, — они ничего не говорили об отъезде?

— Нет. — Глаза у нее были большие и простодушные. В верхней губе дергался маленький мускул.

— И вы не представляете себе, куда они могли поехать?

— Нет.

Ее пальцы скатывали кружевной платок в шарик.

— Никаких известий от них с тех пор не получали?

— Нет. — Прежде чем ответить, она облизала губы.

— Вы могли бы дать мне имена и адреса всех ваших знакомых, которые знакомы и с ними?

— Зачем?.. Там что?..

— Возможно, кто-нибудь из них видел девушек после вас, — объяснил я. — Или даже после пятницы.

Без особого энтузиазма она назвала мне десяток с лишним имен. Все уже значились в моем списке. Дважды она запнулась перед тем. как произнести имя, словно преодолевая неохоту. Она по-прежнему смотрела мне в глаза — своими большими голубыми. Пальцы уже не скатывали платок, а щипали юбку.

Я даже не притворялся, что верю ей. Но, не чувствуя под собой достаточно твердой почвы, прижать ее не мог. Я дал ей напоследок обещание — такое, в котором, если ей было бы угодно, она могла услышать угрозу.

— Большое спасибо, — сказал я. — Понимаю, что точно вспомнить не всегда удается. Если набреду на что-нибудь такое, что может освежить вашу память, я вернусь сюда и сообщу вам.

— Что?.. Да, пожалуйста! — сказала она.

Я вышел из дома и, пока был еще виден оттуда, оглянулся назад. В окне второго этажа кто-то задернул занавеску. Фонари на улице светили не очень ярко, и я не был уверен, что занавеска задернулась перед светловолосой головой.

Мои часы показывали половину десятого: для новых визитов к знакомым девушек поздновато. Я пошел домой, написал дневной отчет и лег спать, думая больше о миссис Корелл, чем о сестрах.

Кажется, ею стоило заняться.

Наутро в конторе меня ждали несколько телеграфных сообщений. Все — бесполезные. Поиски в других городах ничего не дали. Из Монтерея пришли более или менее определенные сведения — а на лучшее в сыскном деле рассчитывать не приходится, — что девушек в последнее время там не было и машина их не появлялась.

В середине дня я вышел на улицу, чтобы позавтракать, а затем продолжить вчерашний обход; уже продавались дневные газеты.

Я купил газету и положил за своим грейпфрутом. Она испортила мне завтрак:

Самоубийство жены банкира

Сегодня рано утром у себя в доме на Президио-террас была найдена мертвой жена вице-президента трест-компании «Золотые ворота». Тело обнаружила в спальне служанка, и рядом с кроватью лежал пузырек, в котором, как предполагают, находился яд.

Муж покойной не мог объяснить причину самоубийства. По его словам, он не замечал, чтобы она была подавлена или…

В доме Корелла меня пустили к хозяину только после долгих уговоров. Это был высокий, стройный мужчина не старше тридцати пяти лет, с желтоватым нервным лицом и бегающими голубыми глазами.

— Простите, что беспокою вас в такой день, — сказал я, пробившись наконец к нему. — Постараюсь не отнимать у вас время. Я работаю в сыскном агентстве «Континентал». Несколько дней назад исчезли Рут и Майра Банброк, и я пытаюсь их разыскать. Вы их, наверно, знаете.

— Да, — безучастно ответил он. — Я их знаю.

— Вы знаете, что они исчезли?

— Нет. — Он перевел взгляд с кресла на ковер. — Откуда мне знать?

— Видели их в последнее время? — спросил я, оставив без внимания его вопрос.

— На прошлой неделе… Кажется, в среду. Я вернулся из банка, а они как раз уходили — стояли в дверях и разговаривали с моей женой.

— Жена ничего не говорила об их исчезновении?

— Знаете, я ничего вам не могу сказать о сестрах Банброк. Извините меня…

— Еще минутку. Я бы не побеспокоил вас, если б в этом не было необходимости. Вчера я расспрашивал здесь миссис Корелл. Она нервничала. У меня сложилось впечатление, что на некоторые вопросы она отвечала… ну… уклончиво. Я хочу…

Он встал. Лицо у него налилось кровью.

— Вы! — крикнул он. — Так это вас надо поблагодарить за…

— Послушайте, мистер Корелл, — миролюбиво начал я, — что толку…

Но он распалился.

— Вы довели мою жену до смерти. Вы ее убили своими грязными расспросами… наглыми угрозами, своими…

Глупости. Мне было жаль молодого человека — его жена покончила с собой. Но работа есть работа. Я подкрутил гайки.

— Не будем спорить, Корелл, — сказал я ему. — Вот в чем суть: я пришел сюда, чтобы расспросить вашу жену о Банброках. Она не сказала мне правды. Потом она покончила с собой. Я хочу знать почему. Объяснитесь со мной начистоту, и я сделаю все возможное для того, чтобы газеты и общество не связали ее смерть с исчезновением девушек.

— Связать ее смерть с их исчезновением? — возмутился он. — Какая нелепость!

— Может быть — однако связь есть! — не отставал я. Я жалел его, но работа должна быть сделана. — Есть. Если вы мне ее объясните, может быть, ее не придется разглашать. Но я должен до нее добраться. Вы ее объясните — или я стану искать ее по всему городу.

Я подумал, что он меня ударит. И я бы его не упрекнул. Тело его напряглось… потом обмякло, и он откинулся на спинку. Он отвел глаза и забормотал:

— Я ничего не могу сказать. Когда служанка вошла к ней утром в спальню, она была мертвой. Ни записки, ни объяснения, ничего.

— Вчера вечером вы ее видели?

— Нет. Я не обедал дома. Пришел поздно и отправился прямо к себе в комнату, не хотел ее беспокоить. Я не видел ее со вчерашнего утра, когда ушел из дома.

— Вам не показалось, что она взволнована, беспокойна?

— Нет.

— Как вы думаете, почему это случилось?

— Господи, не знаю, честное слово! Я ломаю голову и не могу понять!

— Болезни?

— Она была здорова. Никогда не болела, никогда не жаловалась.

— Может быть, ссора?

— Мы никогда не ссорились… ни разу за те полтора года, что мы женаты!

— Денежные затруднения?

По-прежнему глядя в пол, он помотал головой.

— Какие-нибудь неприятности? Он опять помотал головой.

— Вчера вечером служанка не заметила никаких странностей в ее поведении?

— Никаких.

— Вы поискали в ее вещах — бумаги, письма?

— Да — и ничего не нашел. — Он поднял голову и взглянул мне в глаза. — Одно только, — он говорил очень медленно, — в камине у нее была кучка пепла, как будто она сожгла бумаги или письма.

Корелл больше ничего не мог сообщить — по крайней мере, я больше ничего не мог от него добиться.

Девушка в прихожей конторы Альфреда Банброка сказала мне, что он на совещании. Я попросил доложить обо мне. Он вышел с совещания и увел меня в свой кабинет. Его усталое лицо выражало только одно: вопрос.

Я не заставил его ждать ответа. Он был взрослый человек. Замазывать плохие новости не имело смысла.

— Дело приняло скверный оборот, — сказал я, как только мы закрылись в кабинете. — Думаю, нам надо обратиться за помощью в полицию и в газеты. Вчера я опрашивал некую миссис Корелл, подругу ваших дочерей, и она лгала мне. Ночью она покончила с собой.

— Ирма Корелл? Покончила с собой?

— Вы ее знали?

— Да! Очень близко! Она была… то есть да, была — близкой подругой моей жены и дочерей. Покончила с собой?

— Да, отравилась. Сегодня ночью. Какая тут связь с исчезновением ваших дочерей?

— Какая? — переспросил он. — Не знаю. А должна быть связь?

— По-моему, должна. Мне она сказала, что не видела ваших дочерей недели две. Муж ее только что мне сказал, что в среду днем, когда он вернулся из банка, они с ней разговаривали. Когда я ее расспрашивал, она нервничала. И вскоре покончила с собой. Можно не сомневаться, что какая-то связь тут есть.

— И это означает?..

— Означает, — подхватил я, — что, если даже вашим дочерям ничто не грозит, мы все равно не имеем права рассчитывать на это.

— Вы думаете, что с ними случилась беда?

— Я ничего не думаю, но знаю, что, если за их отъездом последовало самоубийство, нам нельзя вести дело спустя рукава.

Банброк позвонил своему адвокату — румяному седому старику Норуоллу, который славился тем, что знает о корпорациях больше всех Морганов, вместе взятых, но не имел ни малейшего понятия о полицейской процедуре, — и попросил его встретиться с нами во Дворце правосудия.

Мы пробыли там полтора часа: навели полицию на это дело и сообщили газетчикам то, что считали нужным сообщить. Сведений о девушках они получили вдоволь, вдоволь фотографий и тому подобного, но ничего — о связи между сестрами и миссис Корелл. Полиции, конечно, мы об этом сказали.

После того как Банброк с адвокатом ушли, я вернулся в бюро уголовного розыска, чтобы потолковать с Патом Редди, полицейским сыщиком, отряженным на это дело.

Пат был самым молодым в уголовном розыске — крупный блондин-ирландец, любивший порисоваться — на свой ленивый манер.

Он начал карьеру года два назад — топая в сбруе по крутым улицам города. Однажды вечером он прилепил штрафной талон к автомобилю, оставленному перед пожарным краном. Тут появилась владелица и вступила с ним в спор. Владелицей оказалась Алтея Уоллак, единственная, избалованная дочь хозяина кофейной компании Уоллака — худенькая, бесшабашная девчонка с огоньком в глазах. Наверное, она поговорила с Патом без церемоний. Он отвел ее в участок и засунул в камеру.

Наутро, как рассказывают, старый Уоллак развел пары и явился в участок с целой сворой адвокатов. Но Пат протокола не порвал, и девицу оштрафовали. Старик только что не бил Пата кулаками. Пат по обыкновению сонно ухмыльнулся и сказал кофейному магнату: «Отвяжитесь от меня, а не то перестану пить ваш кофе».

Острота попала почти во все газеты и даже в бродвейское эстрадное представление.

Но шуткой Пат не ограничился. Тремя днями позже они с Алтеей Уоллак отправились в Аламейду и поженились. Я присутствовал при этом. Мы случайно встретились на пароме, и они затащили меня на церемонию.

Старик тут же лишил дочь наследства, но это никого не взволновало. Пат продолжал протирать подметки, но теперь он был человеком заметным, и вскоре его усердие оценили. Его перевели в уголовный розыск.

Старик Уоллак перед смертью смягчился и оставил Алтее свои миллионы.

Пат взял отгул на полдня, чтобы сходить на похороны, а вечером вернулся на службу и захватил целый грузовик с бандитами. Он продолжал службу. Не знаю, что делала со своими деньгами его жена, но Пат даже не перешел на более приличные сигары, хотя следовало бы. Правда, теперь он жил в резиденции Уоллака, и, случалось, дождливым утром его привозил на работу шофер на «испано-сюизе»; в остальном же он никак не переменился.

Вот этот крупный блондин-ирландец и сидел сейчас за столом напротив меня и окуривал меня при помощи чего-то, напоминавшего видом сигару.

Наконец он вынул сигарообразную вещь изо рта и заговорил в дыму:

— Эту мадам Корелл, которую ты считаешь причастной к делу Банброков, — ее месяца два назад ограбили на восемьсот долларов. Слыхал?

Я не слыхал.

— Кроме денег что-нибудь отняли? — спросил я.

— Нет.

— Ты этому веришь? Он ухмыльнулся.

— В том-то и дело. Грабителя мы не поймали. С женщинами, которые теряют вещи таким образом, в особенности деньги, никогда не известно, их ли ограбили или они сами зажилили. — Он еще покадил на меня отравляющим газом и добавил: — Хотя могли и ограбить. Так какой у тебя план?

— Давай зайдем в агентство, посмотрим, не поступило ли чего-нибудь новенького. Потом я хочу еще раз поговорить с женой Банброка. Может быть, она нам что-нибудь расскажет о покойнице.

В агентстве я получил донесения об остальных иногородних знакомых Банброков. Никто из них, по-видимому, не знал, где находятся сестры. Мы с Редди поднялись к Си-Клиффу — к дому Банброка.

Его жена уже знала о смерти миссис Корелл: ей позвонил Банброк, и она прочла газеты. Она сказала нам, что не представляет себе, почему миссис Корелл покончила с собой. И не видит никакой связи между этим самоубийством и исчезновением падчериц.

— Две или три недели назад, когда я виделась с ней в последний раз, она была не менее довольна и счастлива, чем обычно, — сказала миссис Банброк. — Конечно, недовольство жизнью было вообще ей свойственно, но не до такой степени, чтобы сделать нечто подобное.

— Не знаете, были у нее трения с мужем?

— Нет. Насколько я знаю, они были счастливы, хотя… — Она запнулась. В ее черных глазах мелькнуло смущение, нерешительность.

— Хотя? — повторил я.

— Если я вам не скажу, вы решите, что я скрытничаю. — Она покраснела, и в смешке ее было больше нервозности, чем веселья. — Это не имеет никакого значения, но я всегда немного ревновала к Ирме. Она и мой муж были… словом, все думали, что они поженятся. Это происходило незадолго до нашей свадьбы. Я, конечно, не показывала виду и, надо сказать, сама считаю это глупостью, но у меня всегда было подозрение, что Ирма вышла за Стюарта скорее в пику нам, чем по какой-либо иной причине, и что она по-прежнему неравнодушна к Альфреду… к мистеру Банброку.

— Это подозрение чем-нибудь подкреплялось?

— Нет, ничем, в самом деле! Да я и сама в это не верила. Какое-то смутное чувство. Женская зловредность, наверное, ничего больше.

От Банброков мы с Патом вышли под вечер. Прежде чем отправиться домой, я позвонил Старику — начальнику сан-францисского отделения агентства, то есть моему начальнику, — и попросил, чтобы кто-нибудь из агентов занялся прошлым Ирмы Корелл.

Перед сном я заглянул в утренние газеты, благо они появляются у нас, как только сядет солнце. Они подробно освещали наше дело. Изложены были все подробности, кроме тех, которые относились к Кореллам, даны фотографии, высказаны обычные догадки и прочий вздор.

Утром я отправился по тем адресам, где еще не успел поговорить со знакомыми исчезнувших девушек. Кое-кого застал — и не услышал ничего интересного. Потом позвонил в агентство — нет ли там новостей. Новости были.

— Нам только что звонили от шерифа в Мартинесе, — сказал мне Старик. — Дня два назад виноградарь-итальянец недалеко от Ноб-Вэлли подобрал обгорелый снимок женщины, а сегодня, когда увидел фотографии в газетах, признал в ней Рут Банброк. Съездите туда? Итальянец и заместитель шерифа ждут вас у начальника полиции Ноб-Вэлли.

— Еду, — сказал я.

Четыре минуты, остававшиеся до отплытия парома, я потратил на то, чтобы дозвониться с пристани до Пата Редди, — но безуспешно.

Ноб-Вэлли — городок с населением менее тысячи жителей, унылый грязный городок в округе Контра Коста. Местный поезд Сан-Франциско — Сакраменто доставил меня туда в середине дня.

Я немного знал начальника полиции, Тома Орта. В кабинете у него я застал еще двоих. Орт нас познакомил. Абнер Пейджет, нескладный человек лет сорока, с худым лицом, слегка отвисшим подбородком и светлыми умными глазами, был заместителем шерифа. Джио Керегино, виноградарь-итальянец, маленький, смуглый, как орех, с добрыми карими глазами и черными усами, беспрерывно улыбался, показывая крепкие желтые зубы.

Пейджет протянул мне фотографию. Обгорелый кусочек размером в полудолларовую монету — остаток сгоревшего снимка. На нем — лицо Рут Банброк. Это не вызывало сомнений. Выражение было какое-то возбужденное, почти пьяное, и глаза — больше, чем на всех виденных прежде фотографиях. Но лицо — ее.

— Говорит, что нашел это позавчера, — сухо объяснил Пейджет, кивнув на итальянца. — Он шел по дороге недалеко от своей фермы, и ветер пригнал бумажку к его ногам. Поднял, говорит, и сунул в карман, — просто так, я думаю. — Он помолчал и задумчиво посмотрел на итальянца. Тот энергично закивал.

— Словом, — продолжал заместитель шерифа, — сегодня утром он приехал в город и увидел фотографии в сан-францисских газетах. Тогда он пришел к Тому и рассказал про это. Мы с Томом подумали, что лучше всего позвонить к вам в агентство, — в газетах писали, что вы этим занимаетесь.

Я посмотрел на итальянца. Пейджет, догадавшись о моих мыслях, объяснил:

— Керегино живет в той стороне. У него на холме виноградник. Он здесь лет пять или шесть и пока вроде никого не убил.

— Помните место, где вы нашли карточку? — спросил я итальянца.

Улыбка под усами стала еще шире, и он кивнул:

— Конечно, помню.

— Поехали туда? — предложил я заместителю шерифа.

— Давайте. Ты с нами, Том?

Полицейский сказал, что не может. У него дело в городе.

Керегино и я вышли вместе с Пейджетом и влезли в его пыльный «форд».

Примерно час ехали по проселку, косо поднимавшемуся по склону горы Маунт-Диабло. Затем по команде итальянца свернули с этого проселка на другой, еще более пыльный и ухабистый. Километра полтора по нему.

— Вот место, — сказал Керегино.

Мы вылезли на прогалине. Деревья и кустарник, стеснившие дорогу, здесь отступали метров на семь по обе стороны, образуя пыльную круглую прогалину.

— Примерно здесь, — сказал итальянец. — По-моему — где пень. Но что между этим поворотом и тем, сзади, — наверняка.

Пейджет был сельский человек. Я — нет. Я ждал его хода.

Стоя между итальянцем и мной, он медленно оглядывал прогалину. Но вот его светлые глаза блеснули. Он пошел мимо «форда» к дальней стороне прогалины. Мы с Керегино двинулись следом.

Перед кустарником на краю прогалины тощий заместитель шерифа остановился и, что-то ворча, уперся взглядом в землю. Я увидел следы автомобильных колес. Здесь разворачивалась машина.

Пейджет углубился в лес. Итальянец шел за ним вплотную. Я был замыкающим. Пейджет шел по какому-то следу. Я его не различал — то ли потому, что они застили, то ли потому, что следопыт из меня никакой. Мы ушли довольно далеко.

Пейджет остановился. Итальянец остановился.

Пейджет сказал: «Ага», — словно нашел нечто ожидаемое.

Итальянец что-то пробормотал, помянул Божью матерь. Примяв куст, я подошел к ним — посмотреть, что они увидели. И тоже увидел.

Под деревом на боку, с подтянутыми к груди коленями, лежала мертвая девушка. Зрелище было не из приятных. Ее поклевали птицы.

Табачного цвета пальто прикрывало ее лишь частично. Я понял, что это Рут Банброк, еще до того, как перевернул ее и посмотрел на ту сторону лица, которую земля спасла от птиц.

Пока я осматривал девушку, Керегино стоял и наблюдал за мной. Лицо у него было скорбное, но спокойное. Заместитель шерифа почти не заинтересовался телом. Он бродил среди кустов, разглядывая землю. Вернулся он, когда я закончил осмотр.

— Убита одним выстрелом, — сказал я ему, — в правый висок. Перед тем, я думаю, была борьба. На руке — той, что была под телом, — следы. При ней ничего нет — ни украшений, ни денег, ничего.

— Сходится, — ответил Пейджет. — На прогалине из машины вылезли две женщины и пришли сюда. Может, и три женщины — если две несли эту. Не разобрал, сколько их вернулось. Одна из них — больше этой. Здесь была возня. Пистолет нашли?

— Нет.

— И я тоже. Значит, он уехал в машине. Там, — он показал головой налево, — остатки костра. Жгли бумагу и тряпки. По остаткам ничего толком не поймешь. Видно, карточку, что нашел Керегино, отнесло ветром. В пятницу вечером, как мне сдается, или утром в субботу… Не позднее.

Я поверил заместителю шерифа. Похоже, что дело свое он знал.

— Пойдемте. Кое-что покажу. — Он отвел меня к кучке пепла. Показывать там было нечего. От хотел поговорить со мной, чтобы не слышал итальянец.

— Итальянец, наверное, ни при чем, — сказал он, — но для верности я его пока задержу. Это не совсем рядом с его фермой, и больно уж он заикался, когда рассказывал мне, зачем ему понадобилось тут проезжать. Конечно, ничего тут особенного нет. Все эти итальянцы подторговывают вином — почему он, наверно, и очутился здесь. Но все равно денек-другой я его подержу.

— Хорошо, — согласился я. — Округа — ваша, народ вам знакомый. Вы могли бы походить по людям — не всплывет ли что-нибудь? Не видел ли кто чего? Локомобиля не видели? Или еще чего-нибудь? Вы больше меня узнаете.

— Сделаю, — пообещал он.

— Хорошо. Тогда я сейчас поеду в Сан-Франциско. Вы, наверно, останетесь здесь, с телом?

— Да. Езжайте на моей машине в Ноб-Вэлли и расскажите Тому, что и как. Он приедет или пришлет человека. А итальянца я подержу при себе.

В Ноб-Вэлли, дожидаясь поезда, я позвонил в агентство. Старика на месте не было. Я рассказал новости одному из конторских и попросил передать Старику, как только он явится.

Когда я вернулся в агентство, все были в сборе. Альфред Банброк, с розово-серым лицом, на вид еще более мертвенным, чем было бы просто серое. Его румяный седой адвокат, Пат Редди, который почти лежал в своем кресле, закинув ноги на другое. И Старик, чья кроткая улыбка и добрые глаза за золотыми очками скрывали то, что пятьдесят лет сыска лишили его каких бы то ни было чувств по какому бы то ни было поводу.

Меня встретило молчание. Я изложил дело с предельной краткостью.

— Значит, вторая женщина, та, которая убила Рут?..

Банброк не закончил вопроса. Никто ему не ответил.

— Мы не знаем, что произошло, — сказал я, немного выждав. — Возможно, ваша дочь приехала туда с кем-то, кого мы не знаем. Возможно, ее привезли туда — уже мертвую. Возможно…

— Но Майра! — Банброк пальцем оттягивал воротник рубашки. — Где Майра?

На это я не мог ответить; и остальные не могли.

— Вы прямо сейчас поедете в Ноб-Вэлли? — спросил я его.

— Да, сейчас же. Вы со мной?

Я не мог с ним ехать — и не жалел об этом.

— Нет. Здесь надо кое-что сделать. Я дам вам записку для начальника полиции. Посмотрите внимательно на снимок, найденный итальянцем, — не знаком ли он вам.

Банброк с адвокатом ушли. Редди зажег свою гнусную сигару.

— Мы нашли машину, — сказал Старик. — Где?

— В Сакраменто. В пятницу ночью или рано утром в субботу кто-то поставил ее там в гараж. Фоли поехал выяснять. А Редди нашел еще один след.

Пат кивнул в дыму.

— Утром к нам пришел хозяин ломбарда и сказал, что на прошлой неделе у него побывали Майра Банброк с какой-то девушкой — и заложили много добра. Имена они дали фальшивые, но он божится, что одна из них была Майра. Он сразу узнал ее на фотографии в газете. С ней была не Рут. А маленькая блондинка.

— Миссис Корелл?

— Ага. Паук в этом не уверен, но я думаю, что она. Часть украшений — Майры, часть — Рут, часть — неизвестные. То есть мы не можем доказать, что они принадлежали миссис Корелл. Но докажем.

— Когда это было?

— Добро они заложили в понедельник, до того, как исчезли.

— С Кореллом виделся?

— Ага. Толковал я с ним много, но толку мало. Не знаю, говорит, пропало что-нибудь из ее украшений или нет, и не интересуюсь. Украшения — ее, говорит, и могла поступать с ними как ей угодно. Оказался не очень сговорчивым. С одной из служанок у меня получилось лучше. Знает, что кое-какие хозяйкины цацки на прошлой неделе исчезли. Миссис Корелл сказала, что одолжила подруге. Завтра я покажу служанке товар из ломбарда для опознания. Больше ничего она сообщить не могла — только, что миссис Корелл исчезла с горизонта в пятницу — в день, когда уезжали сестры Банброк.

— Что значит «исчезла с горизонта»? — спросил я.

— В начале дня ушла из дома и появилась только ночью, около трех. Они с Кореллом поругались из-за этого, но она так и не сказала, где была.

Это мне понравилось. Это могло что-то значить.

— А еще, — продолжал Пат, — Корелл только теперь вспомнил, что у его жены был дядя в Питтсбурге — этот дядя в девятьсот втором году сошел с ума, и ее всегда мучил страх, что она тоже сойдет с ума: если почувствую, что схожу с ума, часто говорила она, я покончу с собой. Ну не трогательно ли, что он наконец об этом вспомнил? Чтобы объяснить ее смерть.

— Трогательно, — согласился я, — но ничего нам не дает. И даже не доказывает, что он о чем-нибудь знал. Мне кажется…

— Крестись, когда кажется, — сказал Пат и, встав, надел шляпу на место. — Все твои догадки для меня — как треск по радио. Я иду домой, съем сейчас обед, почитаю Библию и в постельку.

Так он, видимо, и поступил. От нас ушел, во всяком случае.

Да и мы три последующих дня могли спокойно провести в постели — толку было бы не меньше, чем от нашей беготни. Все наши визиты, все наши расспросы не добавили ничего к уже известному. Мы были в тупике.

Мы выяснили, что машину в Сакраменто оставила Майра Банброк, и никто иной, но не выяснили, куда она отправилась после этого. Мы выяснили, что часть драгоценностей в ломбарде принадлежала миссис Корелл. Машину сестер пригнали из Сакраменто. Миссис Корелл похоронили. Рут Банброк похоронили. Газеты обнаруживали все новые загадки. Мы с Редди копали и копали — и не находили ничего, кроме пустой породы.

К понедельнику я почувствовал, что воображение мое иссякло. Оставалось только сложить руки и надеяться, что листовки, которыми мы обклеили Северную Америку, дадут какой-нибудь результат. Пата Редди уже отозвали и направили на свежее задание. Я не бросал дело только потому, что Банброк настаивал на продолжении, покуда есть хоть тень надежды. Но к понедельнику я выдохся.

Прежде чем пойти в контору к Банброку и доложить ему о своем провале, я завернул во Дворец правосудия, чтобы с Патом отслужить панихиду по нашему делу. Он сидел, согнувшись над столом, писал какой-то отчет.

— Здорово! — приветствовал он меня и отодвинул отчет, испачкав его пеплом своей сигары. — Как продвигается дельце Банброков?

— Оно не продвигается. Просто невозможно, что при таком обилии следов мы остановились на мертвой точке! Кажется, все в руках — только за конец потяни. И нужда в деньгах перед несчастьями у Банброков и у Кореллов; самоубийство миссис Корелл после того, как я расспрашивал ее о девушках; она жгла вещи перед смертью, и в лесу жгли вещи — перед смертью Рут Банброк или сразу после.

— Может, дело в том, — предположил Пат, — что ты неважный сыщик?

— Может быть.

После этого оскорбления минуты две мы курили молча.

— Понимаешь, — наконец сказал Пат, — смерть Корелл не обязательно должна быть связана с исчезновением и смертью Банброк.

— Не обязательно. Но исчезновение Банброк и смерть Банброк должны быть связаны. И есть связь — в ломбарде — между поступками Банброк и Корелл перед этими происшествиями. Если такая связь есть, тогда… — Я замолк, меня осенило.

— В чем дело? — спросил Пат. — Челюстью подавился?

— Слушай! — Я заговорил чуть ли не с жаром. — То, что случилось с тремя женщинами, у нас сцепляется. Если бы мы могли нанизать на ту же нитку… Мне нужны имена и адреса всех женщин и девушек в Сан-Франциско, покончивших с собой, убитых или исчезнувших за последний год.

— Ты полагаешь, что это эпидемия?

— Я полагаю, что чем больше мы к этому привяжем, тем больше ниточек у нас в руках. И хоть одна куда-нибудь да приведет. Пат, давай составим список!

Всю вторую половину дня и большую часть ночи мы составляли этот список. Величина его смутила бы Торговую палату. Он был размером с изрядный кусок телефонной книги. За год в городе много чего случилось. Самым большим оказался раздел, посвященный бродячим женам и дочерям; затем — самоубийствам; и даже самый маленький раздел — убийства — был не таким уж коротким.

Сведения, собранные полицией, как правило, давали представление об этих людях и их мотивах, и мы сразу отсеивали тех, кто явно не попадал в круг наших интересов. Остальных мы разделили на две категории: те, кто вряд ли имел отношение к нашему делу, и те, кто мог иметь. И даже этот второй список оказался длиннее, чем я ожидал и надеялся.

В нем было шесть самоубийств, три убийства и двадцать одно исчезновение. Пата Редди ждала другая работа. Я сунул список в карман и отправился с визитами.

Четыре дня я трудился над этим списком. Я искал, нашел, опросил и проверил друзей и родственников каждой женщины в моем списке. Опрос строился по одной схеме. Была ли она знакома с Майрой Банброк? С Рут? С миссис Корелл? Не понадобились ли ей деньги перед смертью или исчезновением? Не уничтожала ли чего-нибудь перед смертью или исчезновением? Была ли знакома с другими женщинами из моего списка? В трех случаях мне ответили «да».

Сильвия Варни, девушка двадцати лет, покончила с собой пятого ноября; за неделю до смерти сняла со счета 600 долларов. В семье никто не знает, что она сделала с этими деньгами. Подруга Сильвии Варни, Ада Янгмен, замужняя, двадцати пяти или двадцати шести лет, исчезла второго декабря и до сих пор не нашлась. Сильвия Варни навестила миссис Янгмен за час до того, как покончила с собой.

Дороти Содон, молодая вдова, застрелилась в ночь на четырнадцатое января. Бесследно пропали деньги, оставшиеся от мужа, и средства клуба, где она была казначеем. Служанка вспомнила, что передала ей в тот день увесистое письмо, — оно тоже не было найдено.

Связь между историями этих троих и делом Банброк — Корелл была достаточно хлипкая. То, что они сделали, делают девять из десяти женщин перед тем, как сбежать или покончить с собой. Но несчастья у всех троих разразились в течение последних нескольких месяцев — и все трое в смысле обеспеченности и общественного положения принадлежали примерно к тому же кругу, что миссис Корелл и сестры Банброк.

Исчерпав свой список и не обнаружив больше ничего интересного, я вернулся к этим трем.

У меня были имена и адреса шестидесяти двух знакомых Рут и Майры Банброк. Я взялся составлять такой же каталог на трех женщин, которых хотел включить в свои выкладки. Тут мне пришлось возиться в одиночку. К счастью, в конторе сидели два или три оперативника, не зная, чем заняться.

Кое-что мы извлекли.

Миссис Содон знала Реймонда Элвуда. Сильвия Варни знала Реймонда Элвуда. О том, что его знала миссис Янгмен, данных не было, но вполне вероятно, что она его знала. Она была близкой подругой Сильвии Варни.

С этим Реймондом Элвудом я уже беседовал о сестрах Банброк, но особого внимания на него не обратил. Я счел его просто одним из тех лощеных, прилизанных молодых людей, которых было немало в списке.

Я снова им занялся, теперь с интересом. Оказалось — не зря.

Как я уже сказал, у него была контора по торговле недвижимостью на Монтгомери-стрит. Мы не нашли ни одного клиента, воспользовавшегося его услугами, и даже признаков того, что такой клиент существовал. У него была квартира в районе Сансет, он жил один. Он появился здесь не далее как десять месяцев назад, родственников в Сан-Франциско у него, по-видимому, не было. Он состоял в нескольких модных клубах. По слухам, у него были «хорошие связи на Востоке». С деньгами он не жался.

Сам я не мог следить за Элвудом, поскольку недавно с ним разговаривал. Этим занялся Дик Фоли. В первые три дня слежки Элвуд редко бывал в своей конторе. Редко бывал в финансовых учреждениях. Он посещал свои клубы, танцевал, бывал на чаепитиях и так далее и каждый день наведывался в один дом на Телеграф-Хилле.

В первый день после обеда Элвуд отправился в дом на Телеграф-Хилле с высокой блондинкой из Берлингейма. На другой день — с пухленькой молодой женщиной, которая вышла из дома на Бродвее. В третий вечер — с совсем молоденькой девушкой, жившей, по-видимому, в том же доме, что и он.

На Телеграф-Хилле Элвуд проводил со своей спутницей от трех до четырех часов. Пока за домом наблюдал Дик, туда приходили — и выходили оттуда — другие люди, все, по-видимому, состоятельные.

Я поднялся на Телеграф-Хилл, чтобы поглядеть на дом. Он казался большим — просторный каркасный дом, выкрашенный в цвет желтка. Он стоял над головокружительной кручей: ниже по склону холма когда-то добывали камень. Казалось, что он вот-вот скатится на крыши других домов, далеко внизу.

Дом стоял на отшибе. Подходы были скрыты деревьями и кустарником.

Я основательно прочесал окрестности: посетил каждый дом в радиусе ружейного выстрела от моего желтого. Ни о нем, ни о его обитателях никто ничего не знал. На Телеграф-Хилле народ нелюбопытный — там почти каждому есть что скрывать самому.

Мое хождение вверх и вниз по холму было бесполезным, пока я не выяснил, кто владеет желтым домом. Дом был частью недвижимости, находившейся в руках трест-компании «Западное побережье». Я перенес мои изыскания в трест-компанию и частично был вознагражден. Восемь месяцев назад дом этот снял Реймонд Элвуд, действуя по поручению клиента Т. Ф. Максвелла.

Мы не смогли найти Максвелла. Мы не смогли найти ни одного человека, знавшего Максвелла. Мы не смогли найти никаких признаков того, что «Максвелл» — нечто большее, чем фамилия.

Один из оперативников отправился к желтому дому на холме и полчаса звонил в дверь — напрасно. Повторять опыт мы не стали, рано еще было поднимать волну.

Я еще раз отправился на холм в поисках жилья. В достаточной близости от дома я ничего подходящего не нашел, но мне удалось снять трехкомнатную квартиру, откуда можно было наблюдать за дорогой к дому.

Мы с Диком засели в квартире — Пат Редди заходил, когда был свободен от дел, — и наблюдали за машинами, которые сворачивали на заслоненную деревьями дорожку перед яичным домом. Машины подъезжали во второй половине дня и вечером. В большинстве из них сидели женщины. Таких, кого можно было бы счесть обитателем дома, мы не увидели. Элвуд появлялся каждый день, когда в одиночку, когда с женщинами, чьих лиц мы не разглядели из нашего окна.

За некоторыми гостями мы проследили на обратной дороге. Все без исключения были людьми состоятельными, и кое-кто занимал видное положение в обществе. С разговорами мы к ним не подступались. Играя вслепую, ты рискуешь раскрыться, даже если придумал самый удачный предлог.

Три дня наблюдений — и наконец забрезжило.

Был ранний вечер, только что стемнело. Позвонил Пат Редди и сказал, что два дня и ночь был на задании и собирается проспать полсуток. Мы с Диком сидели у окна в нашей квартире, наблюдали за автомобилями, сворачивавшими к желтому дому, и, когда они проезжали сквозь голубоватый конус света под дуговым фонарем, записывали их номера.

На холм пешком поднималась женщина. Высокая женщина, крепко сложенная. Темная вуаль, не настолько густая, чтобы сразу угадывалось ее назначение — скрывать лицо, — тем не менее лицо скрывала. Женщина шла вверх по склону, мимо наших окон, по другой стороне дороги.

Ночной бриз с Тихого океана дергал со скрипом вывеску бакалейщика внизу, раскачивал дуговой фонарь наверху. Когда женщина миновала наш дом и вышла на голое место, ветер набросился на нее. Пальто и юбка облепили ноги. Она повернулась спиной к ветру, придерживая шляпу. Ветер отбросил вуаль от ее лица.

Это было лицо с фотографии — лицо Майры Банброк.

Мы с Диком узнали ее одновременно.

— Наша девочка! — крикнул он и вскочил на ноги.

— Подожди. Она идет в дом над обрывом. Пусть идет. Когда войдет, двинемся за ней. Будет повод обыскать малину.

Я вышел в соседнюю комнату, к телефону, и набрал номер Пата Редди.

— Она не вошла, — крикнул от окна Дик. — Миновала дорожку.

— За ней! Чепуха какая-то! Что она вытворяет? — Меня даже возмутила эта неожиданность. — Она должна войти! Давай за ней. Договорюсь с Патом и найду тебя.

Дик убежал.

Трубку сняла жена Пата. Я назвался.

— Можете вытащить Пата из постели и послать сюда? Он знает, где я. Скажите, что он нужен срочно.

— Скажу, — пообещала она. — Через десять минут явится к вам, где бы вы ни были.

Я вышел на дорогу и стал искать Дика и Майру Банброк. Они пропали. Я прошел мимо кустов, заслонявших желтый дом, и двинулся дальше по каменистой тропинке, которая огибала дом слева. По-прежнему — ни его, ни ее.

Повернув назад, я увидел Дика, возвращающегося в нашу квартиру, и последовал за ним.

— Она в доме, — сказал Дик. — Прошла по дороге дальше, потом через кусты, к обрыву и — ногами вперед в подвальное окно.

Это меня обрадовало. Чем чуднее ведут себя люди, за которыми ты следишь, тем, как правило, ближе конец твоим хлопотам.

Пат прибыл минутой или двумя позже, чем обещала жена. Он вошел, застегивая на себе одежду.

— Ты что там наболтал Алтее? — ворчливо спросил он. — Она сунула мне пальто, велела надеть на пижаму, остальные вещи кинула в машину, и мне пришлось одеваться за рулем.

— Поплачем с тобой позже, — прервал я его жалобы. — Только что Майра Банброк влезла в дом через подвальное окно. Элвуд уже час как там. Делаем облаву.

Пат — человек основательный.

— Но даже на это нужна бумага.

— Ну ясно, — согласился я, — оформишь после. Для того тебя и позвали. Округ Контра Коста разыскивает ее — может быть, чтобы судить за убийство. Вот тебе и предлог для обыска. Мы идем туда за ней. Если еще на что-нибудь наткнемся — тем лучше.

Пат наконец застегнул жилет.

— А, черт с тобой, — кисло сказал он. — Будь по-твоему. Но если меня вышибут за обыск без ордера, ты будешь устраивать меня в свое уголовное агентство.

— Буду.

Я повернулся к Фоли:

— Дик, ты останешься снаружи. Следи за выходом. Никого не трогай, но, если выйдет наша девушка, проследи за ней.

— Так я и знал, — взвыл Дик. — Только начинается что-нибудь интересное: будь любезен, торчи на углу!

По дорожке, обсаженной кустами, мы с Патом Редди подошли к парадной двери дома и позвонили. Дверь открыл большой черный человек в красной феске, красной шелковой кофте, рубашке в красную полоску, в красных шароварах и красных туфлях. Он загородил собой весь проем; в холле за ним было темно.

— Мистер Максвелл дома? — спросил я.

Черный покачал головой и произнес что-то на непонятном языке.

— А мистер Элвуд?

Снова мотание головой. Снова непонятные слова.

— Тогда поглядим, кто есть, — настаивал я.

Ответом была тарабарская тирада, в которой я разобрал три исковерканных слова: «хазаин», «нет» и «дома». Дверь стала закрываться. Я припер ее ногой. Пат показал свою бляху.

Мавр плохо знал английский, но полицейские значки узнавал.

Он топнул ногой позади себя. В глубине дома оглушительно ударил гонг.

Черный навалился на дверь.

Опираясь на ту ногу, которая тормозила дверь, я наклонился в сторону, чтобы достать черного. Я ударил его снизу в живот. Редди бросился на дверь, и мы ввалились в холл.

— Черт, коротышка толстый, — кряхтя произнес негр с чистейшим вирджинским выговором. — Ты меня ушиб!

Мы с Редди уже шли по холлу, погруженному во тьму. Я споткнулся о ступеньку лестницы.

Наверху раздались выстрелы. Стреляли, кажется, в нашу сторону. Пули в нас не попали.

Многоголосый гвалт — визг женщин, крики мужчин — то усиливался, то затихал; усиливался и затихал, словно там открывали и закрывали двери.

— Наверх, мой мальчик! — рявкнул мне в ухо Редди.

Мы взбежали по лестнице. Того, кто стрелял в нас, не нашли.

Перед лестницей была запертая дверь. Редди вышиб ее плечом.

Все залито голубоватым светом. Большая комната, сплошной пурпур и золото. Кавардак, перевернутая мебель, сбитые ковры. Перед дверью в дальнем конце лежала серая туфля. Посреди комнаты валялось зеленое шелковое платье. И — никого.

Вместе с Патом мы бросились к двери, где лежала туфля. Дверь была закрыта занавеской, но не заперта. Редди распахнул ее настежь.

В комнате три девушки и мужчина пригнулись в углу, на лицах — страх. Ни Майры Банброк среди них, ни Реймонда Элвуда, никого знакомого.

Мы глянули туда и отвели глаза. Нашим вниманием завладела открытая дверь напротив.

Дверь вела в маленькую комнату.

В комнате был хаос.

Маленькая комната, плотно набитая телами. Живыми телами, извивающимися, свалявшимися в клубок. Через эту комнату, как через воронку, утекали из дома мужчины и женщины. Они с шумом выдавливались в крохотное окошко, которое было горлом воронки. Мужчины и женщины, молодые люди и девушки визжали, возились, протискивались, отпихивали друг друга. Некоторые были раздеты.

— Прорвемся, загородим окно, — крикнул Пат мне в ухо.

— Черта лы… — начал я, но он уже кинулся в свалку. Я за ним.

Я не хотел преграждать выход. Я хотел уберечь Пата от его глупости. И впятером было не пробиться сквозь эту свалку маньяков. И вдесятером не отогнать их от окна.

Пат, хоть и крупный мужчина, уже лежал, когда я к нему прорвался. Полуголая девушка — совсем ребенок — норовила попасть ему в лицо острыми каблуками туфель. Руки рвали его на части, ноги топтали.

Револьверным стволом молотя по челюстям и запястьям, я расчистил место — отволок его обратно.

— Майры здесь нет! — крикнул я Пату в ухо, помогая ему подняться. — Элвуда нет!

Я не был в этом уверен, но я их не заметил и сомневался, что они будут в куче-мале. А дикари, которые снова бросились к окну, не обращали на нас внимания, — кем бы ни были эти дикари, они тут были гостями. Они были статистами, и премьеры не стали бы с ними мешаться.

— Посмотрим в других комнатах, — снова заорал я. — Эти нам не нужны.

Пат провел тыльной стороной руки по разодранному лицу и засмеялся.

— Мне они точно больше не нужны, — сказал он.

Мы вернулись к лестнице той же дорогой. Никого не встретили. Мужчина и девушки из соседней комнаты исчезли.

Мы остановились перед лестницей. Кроме приглушенного гомона безумцев, прорывавшихся к выходу, ничего не было слышно. Внизу громко хлопнула дверь.

Невесть откуда возникшее тело навалилось на меня сзади и припечатало к полу.

Я почувствовал шелк на щеке. Коричневая рука подбиралась к моему горлу.

Я согнул руку в запястье, так что мой револьвер, теперь смотревший дулом вверх, прижался к моей щеке. Молясь о своем ухе, я нажал спуск.

Щеку обожгло. Голова загремела как котел, готовый лопнуть.

Шелк соскользнул.

Пат поднял меня на ноги.

Мы стали спускаться.

Фр-р! Что-то пролетело мимо моей головы, задело волосы. Тысяча осколков стекла, фаянса, гипса разлетелась у моих ног.

Я поднял голову и револьвер одновременно. Руки негра в красном шелке все еще были вытянуты над балюстрадой.

Я послал ему две пули. И Пат — две. Негр кувыркнулся через перила.

Он летел на нас, раскинув руки, — мертвой «ласточкой». Мы сбежали от него по лестнице.

Приземлившись, он встряхнул весь дом, но мы им уже не интересовались.

Наше внимание было занято прилизанной головой Реймонда Элвуда.

При свете, лившемся со второго этажа, она показалась на долю секунды внизу, за центральным столбом винтовой лестницы. Показалась и скрылась.

Пат Редди был ближе к перилам и, опершись на них одной рукой, спрыгнул в черноту.

Я одолел остаток лестницы в два скачка, крутанулся, схватившись рукой за столб, и нырнул в темноту холла, внезапно наполнившуюся шумом.

Меня ударила невидимая стена. Рикошетом от противоположной стены я влетел в комнату с завешенными окнами — и после холла сумрак в ней показался мне ярким днем.

Пат Редди стоял, держась одной рукой за спинку стула, а другую прижав к животу. Залитое кровью лицо было мышиного цвета. В глазах стекленела муха. У него был вид человека, которого ударили ногой.

Улыбка у него не получилась. Он показал головой в глубину дома. Я двинулся туда.

В коридорчике я нашел Реймонда Элвуда.

Он всхлипывал, исступленно дергая запертую дверь. Лицо было известковым от ужаса.

Я прикинул расстояние между нами.

Когда я прыгнул, он повернулся.

Я замахнулся пистолетом, чтобы со всей силой опустить его на…

Тонна мяса и костей обрушилась на меня сзади.

Я отлетел к стене, ощущая тошноту, головокружение, не в силах дышать.

Меня стиснули коричневые руки в красном шелке.

«Неужто здесь целый полк этих ряженых негров, — подумал я, — или я снова и снова налетаю на одного и того же?»

Этот не позволил мне долго думать.

Он был большой. Он был сильный. Намерения у него были нехорошие.

Рука с револьвером у меня была притиснута к боку, револьвер смотрел вниз. Я попробовал выстрелить негру в ногу. Не попал. Еще раз попробовал. Он отодвинул ногу. Я извернулся и уже мог видеть его.

С другой стороны на меня навалился Элвуд.

Негр загибал меня назад, складывал как аккордеон.

Я старался устоять на ногах. Но чересчур велика была тяжесть. Колени меня не держали. Хребет у меня выгибался.

В двери за спиной у негра шатаясь стоял Пат, в сиянии, как архангел Гавриил.

Лицо у Пата было серым от боли, но глаза смотрели ясно. В правой руке он держал револьвер. Левая вытащила из заднего кармана гибкую дубинку.

Набалдашник ее обрушился на бритый череп негра.

Черный отвернулся от меня, тряся головой.

Прежде чем негр с ним сблизился, Пат успел ударить еще раз — ударил прямо в лицо, но не остановил черного.

Я повернул освободившуюся кисть и аккуратно прострелил Элвуду грудь; он сполз по мне на пол.

Негр притиснул Пата к стене и сильно ему досаждал. Его широкая красная спина была удобной мишенью.

Однако я уже истратил пять пуль из шести в барабане. В кармане лежали еще, но перезарядка требует времени.

Я освободился из слабых рук Элвуда и стал обрабатывать негра рукоятью револьвера. Там, где голова переходит в шею, у него был валик жира. Когда я ударил третий раз, негр свалился, утащив с собой Пата.

Я откатил его. Белокурый сыщик — теперь уже не такой белокурый — встал.

В дальнем конце коридора, за открытой дверью, видна была пустая кухня.

Мы с Патом пошли к той двери, с которой возился Элвуд. Дверь была сбита на совесть и навешена прочно.

Обняв друг друга за шеи, мы стали таранить ее объединенными ста семьюдесятью килограммами.

Она вздрагивала, но держалась. Мы ударили снова. Где-то треснуло невидимое дерево.

Еще раз.

Дверь отлетела. Нас понесло вперед… вниз по ступенькам… кубарем, снежным комом — потом нас встретил цементный пол.

Пат ожил первым.

— Ну ты, акробат, — сказал он. — Слезь с моей шеи!

Я встал. Кажется, весь вечер мы только тем и занимались, что падали на пол и вставали с пола.

У моего плеча оказался выключатель. Я повернул его. Если я выглядел приблизительно как Пат, то мы были хорошенькой парой кошмаров. Он состоял из сырого мяса и грязи, и надето на это было уже совсем немного.

Мне его вид не понравился, и я стал озирать подвал. В глубине была топка, ящики с углем и поленница. Ближе — коридор и комнаты, расположенные так же, как наверху.

Мы ткнулись в первую дверь; она была заперта, но непрочно. Мы вышибли ее и очутились в темной фотолаборатории.

Вторая дверь была не заперта, за ней — химическая лаборатория: реторты, трубки, горелки и маленький перегонный куб. Посередине стояла круглая железная печка. Тут никого не было.

Поскучнев, мы прошли коридорчиком к третьей двери. Трофеев этот подвал не сулил. Мы только теряли время, надо было искать наверху. Я толкнул дверь.

Она даже не дрогнула.

Мы протаранили ее разок, для пробы. Она не шелохнулась.

— Постой.

Пат сходил к поленнице и вернулся с топором.

Он ударил по двери, отколол кусок дерева. Топор высек искры в дыре. С той стороны дверь была обшита железом или сталью. Пат опустил топор, оперся на топорище.

— Следующее лекарство прописываешь ты, — сказал он. Мне нечего было предложить, кроме:

— Я покараулю здесь. Иди наверх и посмотри, не подоспели ли твои полицейские. Это черт знает какая дыра, но кто-то мог поднять тревогу. Посмотри, нет ли другого входа в эту комнату — окна, например, — а может, людей наберешь побольше, вскрыть эту дверь.

Пат направился к лестнице.

Его остановил звук — с той стороны железной двери щелкнул засов.

Пат прыжком переместился за косяк. Я шагнул за другой. Дверь стала медленно отворяться. Слишком медленно. Я открыл ее пинком. Мы с Патом ворвались в комнату.

Пат плечом налетел на женщину. Я поймал ее раньше, чем она упала.

Пат отнял у нее револьвер. Я поддерживал ее. Лицо у женщины было бледное и бессмысленное.

Это была Майра Банброк, только от мужественности, о которой свидетельствовали фотографии и описания, не осталось и следа.

Поддерживая ее одной рукой — и одновременно придерживая ее руки, — я оглядел комнату.

Комната-куб с металлическими стенами, окрашенными в коричневый цвет. На полу лежал мертвый человечек странного вида.

Человечек, затянутый в черный бархат и шелк. Черная бархатная блуза и панталоны, черные шелковые чулки и ермолка, черные лакированные туфли. Лицо у него было маленькое, старое и тощее, но гладкое, как камень, без единой морщинки.

В высоком вороте блузы, подпиравшем подбородок, было отверстие. Из него медленно вытекала кровь. Судя по тому, что было на полу, еще недавно она вытекала быстрее.

За ним стоял открытый сейф. На полу перед сейфом валялись бумаги, как будто их высыпали, наклонив сейф.

Девушка завозилась у меня под рукой.

— Вы его убили? — спросил я.

— Да, — так тихо, что и за метр не услышать.

— Почему?

Устало тряхнув головой, она отбросила со лба короткие волосы.

— Не все ли равно? Я его убила.

— Может быть, не все равно, — я убрал руку и пошел закрывать дверь. В комнате с закрытой дверью люди говорят свободнее. — Я нанят вашим отцом. Мистер Редди — полицейский сыщик. Конечно, ни он, ни я не можем нарушать законы, но, если вы объясните нам, что к чему, мы попробуем вам помочь.

— Наняты отцом? — переспросила она.

— Да. Когда вы с сестрой исчезли, он нанял меня для розыска. Мы нашли вашу сестру и…

Ее лицо, глаза и голос ожили.

— Я не убивала Рут! — крикнула она. — Газеты лгали! Я ее не убивала! Я не знала, что у нее револьвер. Не знала! Мы уехали, чтобы спрятаться от… от всего. Мы остановились в лесу, стали жечь… эту дрянь. Я только там узнала, что у нее есть револьвер. Первое время мы думали о самоубийстве, но я ее отговорила… думала, что отговорила. Я пыталась отобрать у нее револьвер, но не смогла. Она выстрелила в себя, когда мы боролись. Я хотела ей помешать. Я ее не убивала!

Кое-что уже прояснялось.

— А потом?

— Потом я поехала в Сакраменто, оставила там машину и вернулась в Сан-Франциско. Рут сказала мне, что написала письмо Реймонду Элвуду. Она это сказала до того, как я стала отговаривать ее от самоубийства… в первый раз. Я пыталась забрать письмо у Реймонда. Она написала ему, что покончит с собой. Я пыталась забрать письмо, но Реймонд сказал, что отдал его Хейдору.

А сегодня вечером я пришла сюда, чтобы его забрать. Только я нашла его, наверху поднялся сильный шум. Потом пришел Хейдор и застал меня. Запер дверь. И… я застрелила его из револьвера, который лежал в сейфе. Застрелила, когда он повернулся. Он даже не успел ничего сказать. А иначе я не смогла бы.

— То есть вы его застрелили, хотя он не угрожал и не нападал? — спросил Пат.

— Да. Я его боялась, боялась, что он со мной заговорит. Я его ненавидела! Иначе было нельзя. Иначе ничего бы не получилось. Если бы он заговорил, я бы не смогла в него выстрелить. Он… он не позволил бы мне!

— Кто такой Хейдор? — спросил я.

Она отвела от нас глаза, скользнула взглядом по стенам, по потолку, по чудному человечку на полу.

— Он был… — Она откашлялась и начала снова, глядя в пол. — Первый раз нас привел сюда Реймонд Элвуд. Нам это показалось забавным. Но Хейдор был дьявол! Он говорил тебе, и ты ему верила. Не могла не верить. Он все говорил, и ты верила. Может быть, нас дурманили наркотиками. Тут всегда было теплое синеватое вино. Наверно, в него подсыпали. Иначе не объяснишь, как мы такое творили. Никто бы из нас не стал… Он называл себя жрецом — жрецом Алзоа. Он учил освобождению духа от плоти через…

Голос у нее сел, прервался. Она вздрогнула. Мы с Патом хранили молчание.

— Это был ужас! — произнесла она наконец в тишине. — Но ты ему верила. Вот в чем все дело. Если вы этого не поймете, вы не поймете остального. То, чему он учил, не могло быть правдой. Но он говорил, что это так, и ты верила. А может быть… не знаю… может быть, притворялась, что веришь, — ты была сама не своя, в дурмане. Мы приходили снова и снова… неделя за неделей, месяц за месяцем… пока нас не переполнило отвращение.

Мы перестали ходить, Рут и я… и Ирма. И тогда он показал, что он такое. Он потребовал денег, больше тех, что мы платили, когда верили… или притворялись, что верили в его учение. Мы не могли дать столько, сколько он требовал. Я сказала ему, что не дадим. Он прислал нам фотографии — наши… снятые… у них здесь. Такие снимки… их нельзя объяснить. Но подлинные! Мы знали, что подлинные! Что мы могли сделать? Он грозил послать фотографии отцу, всем нашим друзьям, всем знакомым — если не заплатим.

Спасения не было — только платить. Кое-как мы раздобыли деньги. И давали ему — еще… еще… еще. А потом денег у нас не стало… мы больше не могли достать.

Мы не знали, что делать! Оставалось только одно… Рут и Ирма хотели покончить с собой. Я тоже об этом думала. Но я отговорила Рут. Сказала, что мы уедем. Я ее увезу — в безопасное место… А потом… потом… это!

Она умолкла, но продолжала смотреть в пол.

Я снова взглянул на мертвого человечка в черной одежде и черной ермолке — фантастическая фигура. Кровь из горла больше не текла.

Нетрудно было сообразить, что к чему. Этот покойник, Хейдор, самозваный жрец не знаю кого, под видом религиозных церемоний устраивал оргии. Его сообщник Элвуд приводил состоятельных женщин из хороших семей. Комната с фотографическим освещением, скрытая камера. Пожертвования от новообращенных, пока они верны учению. Шантаж при помощи фотографий — после.

Я перевел взгляд с Хейдора на Пата Редди. Он смотрел на мертвеца нахмурясь. В доме не было слышно ни звука.

— Письмо, которое ваша сестра написала Элвуду, при вас? — спросил я девушку.

Рука ее шмыгнула за пазуху, и там зашуршала бумага. — Да.

— В нем ясно сказано, что она намерена покончить с собой?

— Да.

— Оно должно уладить ее дела с округом Контра Коста, — обратился я к Пату.

Пат кивнул окровавленной головой.

— Должно уладить, — согласился он. — Хотя и без письма вряд ли доказали бы, что убила она. А с письмом ее и в суд не поведут. На этот счет можно не сомневаться. И за нынешнюю стрельбу ей ничего не грозит. Ее освободят прямо в зале суда, и вдобавок с благодарностью.

Майра Банброк отпрянула от Пата, словно он ударил ее в лицо.

Сейчас я был только наемником ее отца. Я смотрел на дело ее глазами.

Я закурил и вгляделся в лицо Пата — в то, что можно было разглядеть под кровью и грязью. Пат — правильный человек.

— Слушай, Пат, — начал подлизываться я, но таким голосом, как будто вовсе не подлизываюсь. — Мисс Банброк может отправиться в суд, как ты сказал, и ее не только оправдают, но и поблагодарят. Но для этого она должна будет использовать все, что знает. Должна будет использовать все имеющиеся факты. Должна будет использовать все фотографии, снятые Хейдором, или все, какие нам удастся найти.

Некоторые из этих фотографий, Пат, доводили женщин до самоубийства — по крайней мере, два случая нам известны. Если мисс Банброк предстанет перед судом, нам придется сделать достоянием общественности фотографии Бог знает скольких женщин. Нам придется обнародовать факты, и они поставят мисс Банброк и неизвестно сколько еще женщин и девушек в такое положение, выход из которого, для двоих по крайней мере, был только через самоубийство.

Пат посмотрел на меня нахмурясь и потер грязный подбородок еще более грязным пальцем. Я набрал в грудь воздуху и сделал ход:

— Пат, мы с тобой выследили Реймонда Элвуда и пришли сюда, чтобы его допросить. Допустим, мы подозревали его в связи с бандой, ограбившей месяц назад банк в Сент-Луисе. Или, допустим, в том, что он держит похищенное из почтовых вагонов при ограблении под Денвером на позапрошлой неделе. Короче, разыскиваем его, зная, что у него много денег, взявшихся неизвестно откуда, и контора по торговле недвижимостью, которая недвижимостью не торгует.

Мы пришли сюда, чтобы допросить его в связи с одним из названых происшествий. Эти негры наверху набросились на нас, когда узнали, что мы сыщики. Все дальнейшее произросло из этого. На культовое предприятие мы наткнулись случайно, и оно нас не особенно заинтересовало. Насколько мы поняли, все эти люди нападали на нас просто из хорошего отношения к человеку, которого мы пытались допросить. Среди них был Хейдор, и в потасовке ты застрелил его из его же револьвера — того самого, понятно, который мисс Банброк нашла в сейфе.

Пату мое предложение, кажется, совсем не понравилось. Глаза его глядели на меня неприязненно.

— Да ты неумный, я смотрю. Кому от этого польза? Мисс Банброк все равно будет замешана. Она ведь здесь, правда? А дальше потянется, как нитка с катушки.

— Но мисс Банброк здесь не было, — объяснил я. — Может быть, сейчас наверху полно полицейских. Может быть, нет. В любом случае ты выведешь отсюда мисс Банброк и передашь Дику Фоли, а он отвезет ее домой. Она к нашей вечеринке отношения не имела. Завтра она, адвокат ее отца и я отправимся в Мартинес и заключим сделку с прокурором округа Контра Коста. Мы объясним ему, как застрелилась Рут. Если вдруг окажется, что Элвуд, который, я надеюсь, мертв и лежит наверху, имеет отношение к тому Элвуду, который знал сестер и миссис Корелл, что из этого? Если мы избежим суда, — а мы его избежим, убедив людей в Контра Коста, что они не могут обвинить ее в убийстве сестры, — тогда мы избежим газетной шумихи, иначе говоря — неприятностей.

Пат задумался, по-прежнему держа большой палец у подбородка.

— Не забывай, — убеждал я, — мы делаем это не только ради мисс Банброк. С Хейдором добровольно связались не только обе покойницы, но и целая стая еще живых, — и от этого они не перестали быть людьми. Пат упрямо покачал головой.

— Очень жаль, — сказал я девушке с лицемерной безнадежностью. — Я сделал все, что мог, но нельзя столько требовать от Редди. Я не могу упрекнуть его за то, что он побоялся рискнуть…

Пат — ирландец.

— Да что ж ты так шарахаешься, черт возьми? — прервал он мою ханжескую речь. — Но почему обязательно я застрелил Хейдора? Почему не ты?

Попался!

— Потому, — объяснил я, — что ты полицейский, а я нет. Гораздо меньше шансов поскользнуться, если его застрелит законопослушный, честный, бляху носящий страж порядка. Я убил большинство этих негодяев наверху. Должен ты чем-то доказать, что тоже здесь был?

Это была не вся правда. Идея моя состояла в том, что если Пат припишет себе эту честь, то потом ему будет трудно отойти в сторону, как бы ни повернулось дело. Пат — правильный человек, и я положусь на него в чем угодно, — но разве труднее положиться на человека, если ты его повязал?

Пат заворчал, стал качать головой, но:

— Я гублю себя, точно, но на этот раз — будь по-твоему.

— Молодец! — Я отошел в угол и поднял шляпу девушки. — Иди, сдай ее Дику, а я подожду тебя здесь. — Шляпу я дал девушке вместе с указаниями. — Отправляйтесь домой с человеком, которому вас передаст Редди. Сидите там, пока я не приеду, — я постараюсь приехать как можно скорее. Никому ничего не говорите, кроме того, что я велел вам молчать. «Никому» — это значит и отцу. Скажите, что я велел молчать даже о том, где вы меня видели. Понятно?

— Да и я вам…

Благодарности приятно вспоминать потом, но они отнимают время, когда надо заниматься делом.

— Трогайтесь, Пат! Они ушли.

Оставшись наедине с мертвецом, я перешагнул через него, присел перед сейфом и принялся разгребать письма и документы, ища под ними фотографии. Фотографий не оказалось. Одно отделение сейфа было заперто.

Я обыскал труп. Ключа не нашел. Запертое отделение было не очень прочным, но и я не лучший медвежатник Запада. Пришлось повозиться.

То, что я искал, лежало там. Толстая связка негативов. Стопка отпечатков — с полсотни.

Я стал перебирать их, отыскивая снимки сестер Банброк. Надо было прикарманить их, пока не вернулся Пат. Я не знал, на каком месте он упрется.

Мне не повезло — слишком долго я взламывал отделение. Я успел просмотреть только шесть отпечатков из стопки, когда он вернулся. Эти шесть были… довольно поганые.

— Так, с этим все, — проворчал Пат, войдя в комнату. — Сдал ее Дику. Элвуд мертв, а также единственный негр из тех, кого я видел наверху. Все остальные, кажется, удрали. Полицейские не появились — так что я вызвал целый фургон.

Я поднялся, держа связку негативов в одной руке, отпечатки в другой.

— А это еще что? — спросил он. Я снова насел на него:

— Фотографии. Пат, ты только что оказал мне большую услугу, и я не такая свинья, чтобы просить еще об одной. Но я хочу кое-что тебе обрисовать. Я нарисую тебе картинку, а ты сам ее назовешь.

Вот это, — я помахал карточками, — Хейдорова кормежка — за эти фотографии он получал или собирался получать деньги. Это фотографии людей, Пат, по большей части девушек и женщин, и среди них есть довольно гнусные.

Если в завтрашних газетах напишут, что в доме после перестрелки была найдена пачка фотографий, то в послезавтрашних будет длинный список самоубийц и еще более длинный — пропавших. Если в газетах ничего не напишут о фотографиях, списки могут быть короче, но ненамного. Кое-кто из сфотографированных знает, что здесь есть их снимки. Они решат, что полиция должна их искать. Действие этих фотографий мы знаем — чтобы избавиться от них, две женщины покончили с собой. У нас динамит в руках, Пат, и промолчат о нем газеты или напишут — он взорвет не одного человека и не одну семью.

Но допустим, Пат, газеты скажут, что, перед тем как ты застрелил Хейдора, ему удалось сжечь кучу бумаг и фотографий, от них остался только пепел. Нельзя ли предположить, что тогда самоубийств не будет? И что некоторые исчезновения последних месяцев прояснятся? Вот тебе картинка, Пат, — назови ее сам.

Вспоминая об этом, я думаю, что никогда в жизни я не был так красноречив.

Но Пат не аплодировал мне. Он меня изругал. Изругал подробно, желчно и с таким чувством, что стало ясно: я выиграл еще одно очко в моей маленькой игре. Он обзывал меня такими словами, каких я никогда не выслушивал от человека, сделанного из костей и мяса, — иначе говоря, от того, кого можно треснуть.

Когда он кончил, мы отнесли в соседнюю комнату бумаги, фотографии и книжку с адресами, лежавшую в сейфе, и положили в маленькую железную печку. К тому времени когда наверху раздались голоса и шаги полицейских, все это превратилось в золу.

— Ну, это уже точно последнее! — объявил Пат, когда мы кончили нашу работу. — И больше ты ни о чем не попросишь, доживи хоть до тысячи лет.

— Точно, последнее, — откликнулся я.

Мне нравился Пат. Он правильный малый. Шестым снимком в пачке был снимок его жены — бесшабашной, огнеглазой дочки кофейного магната.

Перевод Виктора Голышева.

Несуразное дело

Харви Гейтвуд распорядился, чтобы, как только я появлюсь, меня немедленно препроводили к нему. Однако мне потребовалось не меньше четверти часа, чтобы преодолеть полосу препятствий, созданную из многочисленных портье, курьеров, секретарш и секретарей, каждый из которых непреклонно преграждал мне дорогу, начиная от входа в здание Деревообрабатывающей компании Гейтвуда и заканчивая личным кабинетом председателя. Кабинет был огромен. Посредине стоял письменный стол величиной с супружеское ложе — из красного дерева, разумеется.

Как только вымуштрованный служащий компании, сопровождавший меня, шмыгнул за дверь, Гейтвуд перегнулся через стол и взревел:

— Вчера похитили мою дочь! Я хочу достать этих бандитов, даже если для этого мне придется выложить последний цент!

— Расскажите мне, пожалуйста, обо всем подробно, — попросил я.

Но он желал немедленного действия, а не вопросов, поэтому я потерял около часа, чтобы получить сведения, на сообщение которых он мог затратить пятнадцать минут.

Это был могучий здоровяк — около двухсот фунтов тугой красной плоти — и феодал-самодур, от макушки яйцевидной головы до носков гигантских, сшитых, несомненно, на заказ ботинок. Он сколотил свои миллионы, стирая в порошок каждого, кто становился на его пути, и сейчас, в ярости, готов был продемонстрировать эту милую привычку. Его нижняя челюсть выступала, как гранитный утес, глаза налились кровью — короче, он был в прекрасном расположении духа. Сначала все смахивало на то, что детективное агентство «Континентал» потеряет клиента, так как я дал понять, что, если он не расскажет все, что мне необходимо узнать, я пошлю это дело к дьяволу.

Однако в конце концов я выжал из него все, что мне было нужно.

Его дочь Одри вышла из семейной резиденции на Клей-стрит вчера вечером около семи, заявив своей горничной, что идет прогуляться. Домой она не вернулась. Об этом Гейтвуд узнал только из письма, которое пришло утром. Отправители сообщили, что его дочь похищена, и требовали за ее освобождение пятьдесят тысяч долларов. Гейтвуду предлагали приготовить эту сумму в стодолларовых банкнотах, чтобы он мог без проволочек передать ее, когда получит инструкцию, как это сделать. В качестве доказательства, что они не шутят, похитители присовокупили к письму прядь волос девушки, колечко, которое она всегда носила на пальце, а также написанную ее рукой записку, в которой она просила отца выполнить все, что от него требуют.

Письмо это Гейтвуд получил в своем офисе. Он немедленно позвонил домой и получил подтверждение, что девушка действительно не спала ночью в своей постели и никто из прислуги не видел ее с тех пор, как она вечером вышла на прогулку. Гейтвуд немедленно позвонил в полицию и передал туда письмо, а позже решил также нанять и частных детективов.

— А теперь, — загрохотал он, как только я выудил из него все это и заодно убедился, что он ничего не знает о знакомствах и склонностях своей дочери, — теперь немедленно беритесь за дело! Я плачу вам не за то, чтобы вы просиживали задницу и переливали из пустого в порожнее!

— А что вы намерены делать?

— Я?! Я намерен швырнуть этих… этих… за решетку, если даже за это мне придется отдать последний цент!

— Прекрасно! Однако прежде всего вам следует распорядиться, чтобы приготовили эти пятьдесят тысяч. Вы должны иметь возможность передать их им, как только они пришлют вам инструкцию.

Он открыл рот. Потом захлопнул его, щелкнув зубами, и надвинулся на меня.

— Меня никогда… слышите, никогда и никто не мог принудить к чему-либо в этом роде! — прохрипел он. — Я еще не рехнулся от старости! Я не клюну на этот блеф!

— И… что, несомненно, порадует вашу дочь. Послушайте, то, что я вам предлагаю, всего лишь необходимый тактический ход. Не думаю, чтобы эти пятьдесят тысяч значили для вас так уж много, а уплата выкупа даст нам два шанса. Во-первых, при передаче денег всегда существует возможность задержать лицо, которое за ними явится, или, по меньшей мере, выйти на какой-то след. Во-вторых, когда ваша дочь вернется домой, она сможет сообщить какие-то детали, которые помогут нам поймать похитителей. Какими бы предусмотрительными они ни были.

Гейтвуд сердито затряс головой. С меня было довольно препирательств, поэтому я вышел, рассчитывая на то, что логика моего предложения дойдет до него раньше, чем станет непоправимо поздно.

В резиденции Гейтвудов было столько прислуги — сторожей, садовников, камердинеров, лакеев, шоферов, поваров, горничных и так далее, что ее хватило бы для содержания отеля.

Одри Гейтвуд перед уходом не получала телеграммы или письма с посыльным, и никто не звонил ей по телефону — короче, не был использован ни один из тех приемов, к которым обычно прибегают, чтобы выманить жертву из дома. Своей горничной она сказала, что вернется через час или два, однако тот факт, что она не вернулась ночевать, горничную отнюдь не обеспокоил. Одри была единственной дочерью и после смерти матери вела себя как заблагорассудится. Отец никогда не знал, где его дочь. Они не очень ладили друг с другом. Слишком похожие характеры, как я догадывался. Ничего необычного в том, что она не ночевала дома, не было. Она редко сообщала домашним о намерении переночевать у какой-нибудь приятельницы.

Одри исполнилось только девятнадцать лет, но выглядела она на несколько лет старше. Рост — метр шестьдесят пять. Голубые глаза и каштановые волосы, длинные и очень густые. Бледная и нервная. Фотографии свидетельствовали, что глаза у нее большие, нос маленький, правильной формы, а подбородок заостренный. Она не была красивой, но одна из фотографий, на которой улыбка стерла с ее губ капризную гримасу, говорила, что она может быть, по меньшей мере, хорошенькой. В тот день она была одета в светлый твидовый костюм с этикеткой лондонского портного, кремовую шелковую блузку с темной отделкой на поясе, коричневые шерстяные чулки, коричневые туфли и серую меховую шапочку; на ней не было никаких украшений.

Я поднялся наверх — девушка занимала три комнаты на третьем этаже — и осмотрел ее вещи. Я обнаружит ворох любительских снимков — мужчин, парней и девушек, а также груду писем разной степени интимности; подписи на них составляли богатейшую коллекцию имен, фамилий и прозвищ. Я записал все обнаруженные координаты. Всегда существует вероятность, что один из адресов приведет к лицу, послужившему приманкой. Кроме того, кто-нибудь из ее знакомых мог сообщить следствию что-то важное.

Вернувшись в агентство, я разделил адреса между тремя детективами, которые — весьма кстати — сидели без дела и могли немного послоняться по городу. Затек я связался по телефону с полицейскими, которым было поручено это дело, О'Таром и Тодом, и поехал в управление, чтобы встретиться с ними. Там я застал также инспектора Люска. Вчетвером мы вертели факты так и эдак, снова и снова анализировали предполагаемый ход событий, но без всякого результата. Одно не вызывало у нас сомнения: мы не можем рисковать, предав дело огласке, не можем предпринимать каких-либо явных действий, пока девушка не вернется домой и не окажется в безопасности.

Полицейские при встрече с Гейтвудом попали в еще более сложную передрягу, чем я: он непременно хотел передать прессе сведения о похищении вместе с объявлением о вознаграждении, фотографиями и всем прочим. Он был совершенно прав, когда доказывал, что это самый результативный способ обнаружить похитителей, но не задумывался над тем, что может случиться с его дочерью, если похитители будут беспощадны, а мне среди их братии как-то не приходилось встречать ягнят.

Я ознакомился с письмом, присланным Гейтвуду. Оно было написано карандашом, печатными буквами, на линованном листке, вырванном из блокнота, какой можно купить в любом писчебумажном магазине в любой точке земного шара. Конверт тоже был самым обыкновенным, а адрес был написан такими же печатными буквами и тоже карандашом. На почтовой марке виднелся штемпель: «Сан-Франциско, 20 сентября, 21 час». Следовательно, оно было послано сразу же после похищения. Письмо гласило:

Мистер!

Ваша очаровательная дочурка в наших руках, и мы оцениваем ее в 50 ООО долларов. Приготовьте немедленно эту сумму стодолларовыми бумажками; чтобы не было никаких фокусов, когда мы сообщим вам, каким способом передать нам деньги.

Заверяем вас, что, если вы не выполните наши требования или вам придет в голову заявить в полицию или совершить какую-нибудь другую глупость, дело для вашей дочки кончится скверно.

50 тысяч — это малая часть того, что вы награбили, пока мы барахтались за вас в грязи и крови во Франции. Но мы получим эти деньги.

Тройка

Письмо отличали две особенности. Во-первых, похитители не пытались — как они обычно это делают — создать впечатление, что они малограмотны. Во-вторых, в тексте не чувствовалось сколь-нибудь заметного усилия направить следствие на ложный путь. Хотя таким ложным путем могло быть — но не обязательно — признание, что они бывшие солдаты, которые воевали во Франции. В письме был постскриптум:

На случай, если вы не прислушаетесь к голосу рассудка, мы знаем, кто охотно купит девочку после того, как мы с ней позабавимся.

Другой, идентичный листок содержал несколько слов, начертанных дрожащей рукой. Девушка писала, по всей вероятности, тем же карандашом:

Папочка!

Молю тебя, сделай все, о чем они просят. Я умираю от страха.

Одри

В противоположном конце комнаты внезапно отворилась дверь, и показалась чья-то голова:

— О'Тар! Тод! Звонил Гейтвуд. Немедленно поезжайте к нему в контору.

Мы вчетвером выбежали из управления и вскочили в полицейский автомобиль. Гейтвуд как сумасшедший метался по своему кабинету, когда мы ворвались туда, распихивая вереницу гейтвудовских прихвостней, пытавшихся преградить нам дорогу. Лицо его налилось кровью, глаза метали молнии.

— Она звонила минуту назад! — увидев нас, выкрикнул он.

Прошло несколько минут, прежде чем нам удалось успокоить его настолько, чтобы он заговорил более или менее связно.

— Она позвонила… Сдавленным голосом сказала: «Сделай что-нибудь, папочка! Я не вынесу этого, они мучают меня!»

Я спросил, знает ли она, где находится. «Н-нет, — сказала она, — но отсюда виден Даблтоп[14]. Здесь трое мужчин и женщина, и…» В этот момент я услышал, как какой-то мужчина выругался, затем глухой звук, как будто ее ударили, и связь прервалась. Я сразу же позвонил на телефонную станцию, чтобы мне дали номер, откуда звонили, но они не сумели его определить. Наши телефоны — зла на них не хватает! Платим такие деньги, но Бог мне свидетель, что…

О'Тар повернулся к Гейтвуду спиной и поскреб затылок.

— Есть сотни домов, из которых виден Даблтоп…

Тем временем Гейтвуд кончил поносить телефонную связь и принялся колотить по столу пресс-папье, видимо, для того, чтобы привлечь наше внимание.

— А вы… вы вообще хоть что-нибудь сделали? — обрушился он на нас.

Я ответил вопросом на вопрос:

— А вы приготовили деньги?

— Нет! — взревел он. — Я никому не позволю меня шантажировать!

Однако заявил он это скорее машинально, без всякой убежденности. Разговор с дочерью несколько надломил его упрямство. Он задумался о ее безопасности — вместо того чтобы идти на поводу слепого инстинкта погони. Мы вчетвером навалились на него, и в результате, спустя некоторое время, он послал за деньгами.

Потом мы распределили между собой задачи. Тод должен был вызвать из управления еще несколько человек и приступить к прочесыванию района, окружающего Даблтоп. Мы не связывали с этим, однако, больших надежд, поскольку речь шла о весьма обширной территории. Люск и О'Тар должны были осторожно пометить банкноты, которые принесет кассир, а потом держаться как можно ближе к Гейтвуду, но в тени и без риска привлечь к себе внимание. Я должен был поехать в резиденцию Гейтвудов и там ждать развития событий.

Похитители требовали, чтобы Гейтвуд приготовил деньги заблаговременно, чтобы они могли забрать их в любой момент, и этим не оставляли ему ни шанса на то, чтобы уведомить кого-либо или разработать план ответных действий. Мы сообщили Гейтвуду, что теперь ему можно вступить в контакт с прессой, посвятить в тайну журналистов и подготовить объявление о выплате тысячи долларов тому, кто поможет схватить похитителей. В момент когда девушка окажется в безопасном месте, все должно быть готово к печати. Быстрое оповещение общественности о происшествии в этом случае ничем бы ей не грозило, зато удваивало наши шансы на успех. Ну а полиция во всех близлежащих участках была приведена в состояние боевой готовности еще раньше, до того, как разговор Гейтвуда с дочерью убедил нас, что похитители держат Одри в Сан-Франциско.

В течение вечера в резиденции Гейтвудов не произошло ничего особенного. Харви Гейтвуд возвратился домой рано Пообедав, он стал прохаживаться из угла в угол по библиотеке, время от времени весьма непосредственно высказывая свое мнение о том, что мы за детективы, если, вместо того чтобы действовать, лишь протираем штаны на задницах. О'Тар, Люск и Тод крутились на улице, наблюдая за домом и соседними зданиями.

В полночь Гейтвуд отправился в спальню. Я отказался воспользоваться комнатой для гостей и расположился на библиотечной козетке, придвинув ее к телефону, соединенному с аппаратом в спальне Гейтвуда.

В половине третьего прозвучал телефонный звонок. Я поднял трубку и подключился к разговору.

— Гейтвуд? — спросил резкий мужской голос.

— Да-а.

— Деньги готовы?

— Да-а.

Гейтвуд говорил хрипло, сдавленным голосом. Я понимал, что все в нем кипит.

— Ладно, — продолжал энергичный голос. — Заверни деньги в бумагу и выйди с ними из дома. Пройдешь до Клей-стрит, по своей стороне улицы — не иди быстро, но и не медли. Если окажется, что все в порядке и ты не тянешь за собой хвоста, кто-нибудь подойдет к тебе, прежде чем ты доберешься до набережной. Он поднесет к лицу платок и сразу же уронит его на землю. Когда ты это увидишь, положи деньги на тротуар и прямиком возвращайся домой. Если деньги не будут мечеными, а ты не попытаешься выкинуть какую-нибудь штуку, твоя дочь заявится домой через час или два. Но если ты задумал какой-нибудь номер, то хорошо вспомни, о чем мы тебе писали! Понятно?

Гейтвуд пробормотал что-то, что можно было истолковать как согласие, после чего прозвучал щелчок опущенной на рычаг трубки, и наступила тишина. Я не стал тратить драгоценное время на попытку установить, откуда звонили, — было ясно, что из автомата, — и успел только крикнуть Гейтвуду с лестницы:

— Делайте все точно так, как мы велели! И без глупостей!

Не дожидаясь ответа, я выбежал на улицу и разыскал двух детективов и инспектора. В их распоряжение были выделены дополнительно два агента и две полицейские машины. Я ввел всех в курс дела, и мы начали поспешно составлять план.

О'Тар должен был ехать на одной из машин вдоль Сакраменто-стрит, Тод на другой — вдоль Вашингтон-стрит. Эти улицы проходили параллельно Клей-стрит с одной и другой стороны. Машины должны были двигаться очень медленно, ожидая на перекрестках появления Гейтвуда. Если он не покажется на перекрестке в положенное время, они должны были свернуть на Клей-стрит. С этого момента О'Тару и Тоду предстояло импровизировать, руководствуясь собственной оценкой ситуации. Люск должен был идти примерно за два квартала впереди Гейтвуда по другой стороне улицы, изображая пьяного. Я должен был следовать на соответствующем расстоянии за Гейтвудом, а за мной — один из агентов. Второй агент должен был собрать всех свободных людей из управления на Сити-стрит. Мы были почти уверены, что они явятся слишком поздно и, по всей вероятности, еще какое-то время потеряют, разыскивая нас, но мы не могли предвидеть всего, что еще сулит нам эта ночь.

План получился очень приблизительным, но времени придумать что-то получше у нас не было. Мы боялись пойти на риск и задержать человека, который заберет у Гейтвуда деньги. Разговор Одри с отцом доказал, что похитители способны на все, а мы не хотели дразнить их, пока не вырвем ее из их рук.

Едва мы закончили наш совет, как из дома вышел Гейтвуд и зашагал по улице.

Впереди, по другой стороне, побрел, едва видимый в темноте, Люск, который покачивался и бормотал что-то себе под нос. Кроме него, в поле моего зрения не было никого. Позади меня по противоположной стороне улицы шел один из агентов.

Мы прошли два квартала, когда впереди появился толстый господин в котелке, шедший нам навстречу. Он миновал Гейтвуда, миновал меня и прошествовал дальше.

Еще три квартала. Сзади подъехал большой черный лимузин с мощным мотором и опущенными занавесками. Он обогнал нас и поехал вперед. Возможно, это был разведчик. Не вынимая руки из кармана плаща, я записал в блокнот номер машины.

Следующие три квартала. Мимо нас прошагал полицейский в форме, не подозревающий о драме, которая разыгрывалась на его глазах. Сразу же после этого проехало такси с единственным пассажиром. Я записал и его номер.

Еще четыре квартала — и никого, кроме Гейтвуда. Люска я уже потерял из виду. Внезапно перед Гейтвудом из темного переулка вынырнул мужчина, задрал голову и прокричал в небо, чтобы ему открыли ворота. Мы миновали его и пошли дальше.

Вдруг метрах в пятнадцати от Гейтвуда появилась женщина, прижимающая платок к нижней части лица. Платок медленно упал на тротуар. Гейтвуд остановился и выпрямился. Я увидел, как он тянет из кармана правую руку, и понял, что сжимает в ней пистолет. Примерно полминуты он стоял неподвижно, как изваяние. Потом вынул из кармана левую руку и бросил на землю сверток с деньгами. После чего разок повернулся и зашагал обратно в сторону своего дома.

Женщина тем временем успела поднять платок. Потом подбежала к месту, где белел на тротуаре пакет, схватила его и устремилась к узкому проходу между двумя домами. Это была высокая, несколько сутулая женщина, с ног до головы одетая в черное. Несколько быстрых шагов — и она исчезла в мрачной щели между домами.

Когда Гейтвуд и женщина стояли друг перед другом, я был вынужден двигаться очень медленно и осторожно: нас разделял лишь один квартал. Но, как только женщина исчезла, я решил рискнуть и пустился бежать. Однако, когда я добежал, проход оказался пуст. Я промчался по нему до параллельной улицы, хотя понимал, что женщина никак не могла добежать до нее раньше, чем я достиг угла. Несмотря на лишний вес — и немалый! — я еще в состоянии пробежать квартал в приличном темпе. По обе стороны прохода стояли доходные дома, обращенные ко мне своими конспиративными выходами.

Подбежал агент, который шел за мной, потом подъехали О'Тар и Тод, наконец к нам присоединился и Люск… О'Тар и Тод немедленно принялись объезжать соседние улицы в надежде, что им удастся найти женщину. Люск и агент встали на углах, откуда можно было наблюдать за двумя улицами, замыкающими квартал доходных домов. Я приступил к прочесыванию квартала. Безуспешно. Я не нашел ни незапертой двери, ни открытого окна, ни пожарной лестницы, которая носила бы следы того, что ею только что воспользовались. Ничего.

Вскоре вернулся О'Тар — с подкреплением, присланным из управления, а после него появился Гейтвуд. Он был вне себя от ярости.

— Снова вы все изгадили! Я не заплачу ни цента вашему агентству! Ну а вы… а вас… Я все переверну вверх ногами, но добьюсь, чтобы вас вернули патрулировать улицы, детективы недоделанные!

— Как выглядела женщина? — спросил я.

— Как будто я знал, что это вам может понадобиться! Я ведь думал, что вы поблизости и готовы ее арестовать. Она была старая, сгорбленная, но лица ее я не видел — на ней была вуаль. Ну а вы, черт бы вас побрал, вы-то что о себе думаете? Это же настоящий скандал, проклятье…

Я кое-как его успокоил и поволок обратно к дому, предоставив полицейским внимательно исследовать территорию. Было их теперь четырнадцать или пятнадцать, в каждых воротах торчал по меньшей мере один. Одри должна была явиться, как только ее освободят, поэтому я хотел быть на месте, чтобы сразу взять ее в оборот. Мы имели неплохие шансы задержать похитителей, прежде чем они куда-нибудь смоются, если только девушка сможет нам что-нибудь о них рассказать.

Вернувшись домой, Гейтвуд присосался к бутылке, а я закрутился как белка в колесе, одним ухом прислушиваясь к телефону, другим — к дверному звонку. О'Тар и Тод звонили каждые полчаса, чтобы узнать, нет ли вестей от девушки. Сами они пока ничего не вынюхали.

Они приехали в резиденцию Гейтвудов в девятом часу вместе с Люском. Женщина в черном оказалась мужчиной, который давно успел скрыться.

За запертой дверью черного хода в одном из доходных домов нашли женскую юбку, длинный плащ и шляпу с вуалью — все черное. Расспросив жильцов, полицейские выяснили, что тремя днями раньше одну из комнат снял молодой мужчина, записавшийся под фамилией Лейтон. Разумеется, его дома не застали. В комнате обнаружили множество окурков, пустую бутылку и больше ничего, кроме того, что там было до вселения Лейтона.

Выводы были очевидны. Он снял комнату, чтобы иметь доступ в меблирашку. Переодетый в женщину, он вышел на свидание с Гейтвудом через запасной вход, который оставил открытым. Потом он вбежал в дом, закрыл дверь на задвижку, сбросил женскую одежду, прошел здание насквозь и вышел через парадный вход, прежде чем мы успели забросить свою, как выяснилось, дырявую сеть. Возможно, во время бегства он вынужден был раз-другой прятаться в подъездах от автомобилей О'Тара и Хода.

Лейтон, как оказалось, был мужчиной лет тридцати, худым, с черными волосами и темными глазами. Рост — метр семьдесят, может быть, метр семьдесят пять. На соседей, которые видели его раза два, он произвел впечатление приличного молодого человека, выглядевшего весьма элегантно в своём коричневом костюме и бежевой фетровой шляпе.

Оба детектива, так же, как и инспектор Люск, абсолютно исключали, что Одри хотя бы какое-то время держали в комнате, снятой Лейтоном.

Пробило десять, а от девушки все еще не было никаких вестей.

Гейтвуд растерял свою беспардонную агрессивность; казалось, он вот-вот раскиснет. Он плохо выносил длительное напряжение, а алкоголь ему в этом отнюдь не помог. Я не питал к нему какой-либо симпатии — ни на основании того, что я о нем слышал, ни на основании личных контактов, но теперь мне стало его жаль.

Я позвонил в агентство и спросил относительно донесений детективов, проверявших знакомых Одри. Оказалось, что последней ее видела некая Эгнис Дейнджерфилд. Одри шла одна по Маркет-стрит в районе Шестой улицы между восемью пятнадцатью и восемью сорока пятью вечера. Их разделяло довольно большое расстояние, к тому же Одри шла по другой стороне улицы, так что Эгнис с ней не разговаривала. Кроме того, наши парни выяснили, что Одри — совершенно невыносимая и разнузданная девица, которая водит дружбу с подозрительными особами и легко может попасть в руки профессиональных преступников.

Наступил полдень, а Одри все не было. Мы дали распоряжение газетам, чтобы они опубликовали подготовленные материалы, дополненные описанием событий последних часов. Гейтвуд, совершенно сломленный, застыл в кресле, подперев голову руками и глядя в пол. Я как раз собирался выйти, осененный внезапной догадкой, когда он поднял на меня взгляд. Я не узнал бы его, если бы перемены с ним не происходили у меня на глазах.

— Как вы думаете, что могло ее задержать? — спросил он.

У меня не хватило духу ответить ему, какой вывод напрашивается теперь, когда выкуп уплачен, а девушка не появляется. Я отделался парой общих фраз и вышел.

Я поймал такси и попросил отвезти меня в торговый центр. Я ходил из одного магазина в другой, задерживаясь во всех секциях, торгующих товарами для женщин — от туфель до шляп, и расспрашивал, не покупал ли в последние дни какой-нибудь мужчина с внешностью Лейтона одежду для молодой женщины с фигурой Одри Гейтвуд. Побывав в пяти магазинах и не получив нигде подтверждения, я поручил проверку остальных городских магазинов парню из нашего агентства, а сам на пароме переправился на другую сторону залива, чтобы прочесать универмаги Окленда. И в первом же из них мне повезло.

Не далее как вчера мужчина, который вполне мог быть Лейтоном, покупал женские вещи размеров Одри. Он купил множество вещей, от белья до плаща, и мало того, — я не верил своей удаче — приказал отослать приобретенные вещи мистеру Т. Оффорду на Четырнадцатую улицу.

В подъезде доходного дома, находившегося по этому адресу, я нашел возле номера квартиры 202 нужную мне фамилию. Теодор Оффорд.

В этот момент отворилась входная дверь. На пороге стояла толстая немолодая женщина в ситцевом домашнем халате и с интересом разглядывала меня.

— Вы не знаете, где живет смотритель? — спросил я.

— Это я.

Я подал ей визитную карточку и вошел в квартиру.

— Я из отдела поручительств Североамериканского страхового общества, — повторил я ложь, напечатанную на моей фальшивой визитке. — К нам поступило заявление о поручительстве за мистера Оффорда. Не могли бы вы помочь мне составить о нем мнение? Тот ли это человек, на которого можно положиться?

Я сказал все это со слегка озабоченным выражением лица — такая мина подходит тому, кто выполняет необходимую, но не столь важную формальность.

— Поручительство? Очень странно! Мистер Оффорд завтра уезжает.

— Я не знаю, о каком поручительстве идет речь, — ответил я небрежно. — Мы получаем только фамилии и адреса в целях предварительного знакомства. Может, поручительство потребовалось его теперешнему работодателю, а может, это кто-то, к кому мистер Оффорд намеревается поступить на работу. Некоторые фирмы обращаются к нам, чтобы мы провели разведку в отношении лиц, которых они намереваются пригласить на работу. Хотят застраховаться от финансовой ответственности за работников.

— Ну, что я могу вам сказать… Мистер Оффорд — очень милый молодой человек, — сказала она. — Но он живет тут всего лишь неделю.

— Неделю? Да, это недолго.

— Они приехали из Денвера. Должны были остаться здесь надолго, но приморский климат не пошел миссис Оффорд на пользу, поэтому они возвращаются.

— Вы то^но знаете, что они приехали из Денвера?

— Ну… так они мне сказали.

— Это большая семья?

— Нет, их только двое. Это молодые люди.

— И какое они на вас произвели впечатление? — спросил я, стараясь тоном дать ей понять, что свято верю в ее проницательность.

— Они производят впечатление очень милой молодой пары. Временами можно подумать, что их целыми днями нет дома, так тихо они себя ведут.

— Они часто выходят?

— Не могу вам сказать. У них есть собственный ключ от входной двери. Иногда, когда они входят или выходят, я их встречаю…

— Значит, вы могли бы и не знать, если бы они однажды вечером не вернулись ночевать?

Она смерила меня подозрительным взглядом — мой вопрос не стыковался с делом, которое я выдвинул в качестве предлога. Но это уже не имело значения. Она покачала головой:

— Ну… разумеется, могла бы и не знать.

— Они часто принимают гостей?

— Не могу сказать. Мистер Оффорд не…

Она не закончила фразу, потому что с улицы вошел мужчина. Он прошел за моей спиной и двинулся к лестнице.

— Боже мой! — шепнула она. — Надеюсь, что он не слышал! Это мистер Оффорд.

Худощавый мужчина в коричневом костюме и бежевой шляпе — он вполне мог оказаться Лейтоном! Я видел его только со спины, и он меня — тоже. Он спокойно поднимался по лестнице. Если он слышал, как женщина назвала его фамилию, то воспользуется поворотом лестницы, чтобы бросить на меня взгляд. Он это сделал. Я постарался ничем не обнаружить, что узнал его. Это был Жмот Квайл, аферист, который года четыре тому назад бесчинствовал в западных штатах. Он не выдавал себя ни жестом, ни взглядом, но я знал, что он тоже меня узнал. Хлопнула дверь на втором этаже.

Я направился к лестнице.

— Загляну наверх поговорить с мистером Оффордом, — уведомил я смотрительницу.

Я тихо подошел к двери квартиры 202 и некоторое время прислушивался. Изнутри не доносилось ни малейшего шума. Для колебаний не было времени. Я нажал кнопку звонка.

Один за другим, быстро, как три удара пишущей машинки под пальцами опытной машинистки, только куда громче, прозвучали три револьверных выстрела. И в двери квартиры 202 на высоте пояса появились три отверстия. Я был бы уже увесистым трупом с тремя пулями в брюхе, если бы в давние времена не научился становиться сбоку от двери, в которую звоню, когда наношу непрошеный визит в незнакомую квартиру.

За дверью прозвучал повелительный мужской голос:

— Перестань, дура! Боже, только не это!

Ему отвечал истеричный женский голос, выкрикивающий ругательства. И какие! Еще две пули прошили дверь.

— Перестань! Прошу тебя!

Теперь в голосе мужчины звучали нотки страха. Женщина исступленно сыпала крепкими словечками. Послышались звуки борьбы. Грохнул еще один выстрел.

Я пнул дверь изо всех сил, и замок не выдержал. На полу комнаты мужчина — Квайл — боролся с женщиной. Стоя на коленях, он держал ее за запястье и старался прижать ее руку к полу. Женщина стискивала в руке дымящийся револьвер. Одним прыжком я оказался рядом и вырвал оружие.

— Хватит! — крикнул я, выпрямившись. — Встать! У вас гость!

Квайл опустил руку своей противницы, которая немедленно попыталась вцепиться острыми коготками ему в глаза, однако ей удалось лишь расцарапать ему щеку. Он на четвереньках отбежал от нее, и тут же они оба вскочили на ноги. Он сразу же плюхнулся в кресло, вытирая окровавленную щеку платком. Девушка осталась стоять посреди комнаты, подбоченившись и испепеляя меня ненавидящим взглядом.

Я рассмеялся — теперь я мог себе это позволить.

— Если у вашего отца сохранилось немного разума, то он славно отделает вас ремнем, на котором правит бритву. Лихо вы его провели!

— Если бы вы прожили с ним так долго, как я, и вас бы постоянно унижали и терроризировали, вы тоже были бы готовы на все, чтобы раздобыть немного денег и начать самостоятельную жизнь.

На это я ничего не ответил. Помня о торговых методах ее папочки — особенно о кое-каких военных контрактах, в отношении которых министерство юстиции все еще проводит расследование, — я должен был признать, что самое плохое, в чем можно упрекнуть Одри, — то, что она стопроцентная дочь своего отца.

— Как вы вышли на наш след? — вежливо спросил меня Квайл.

— Пара пустяков, — ответил я. — Во-первых, знакомая видела Одри на Маркет-стрит около половины девятого вечера, а письмо ваше было проштемпелевано в девять. Вы немножко поспешили. С отправкой письма следовало немного подождать. Вероятно, она бросила его в почтовый ящик по дороге сюда?

Квайл кивнул.

— Во-вторых, — продолжал я, — ее телефонный звонок. Она хорошо знала, что потребуется несколько минут, чтобы все эти секретарши соединили ее с отцом. Если бы она действительно добралась до телефона, воспользовавшись невнимательностью похитителей, то она так торопилась бы, что выложила бы все первому лицу, на которое наткнулась, скорее всего телефонистке на коммутаторе. Все указывало на то, что главной целью происходящего было нагнетание страха — такого страха, чтобы ваш отец совсем размяк. Я не касаюсь здесь попытки подбросить нам этот ложный след с Даблтопом.

Квайл снова кивнул.

— Когда она не появилась после уплаты выкупа, я начал догадываться, что она сама замешана в этом деле. Не приходится сомневаться, что, если бы она возвратилась домой после такого номера, ее не пришлось бы долго допрашивать, чтобы она призналась во всем. И, наверное, она этого боялась. Остальное не составило труда, к тому же мне немного повезло. Мы узнали, что она находится в сговоре с каким-то типом, когда обнаружили женский наряд, который вы бросили, когда необходимость в нем отпала. Я предположил, что в этом деле участвует лишь один сообщник. Кроме того, я знал, что ей потребуется что-то из одежды: она не могла вынести свои вещи из дома. А ведь у нее тьма приятельниц, основное занятие которых — сорить деньгами в магазинах. Поэтому я подумал, что она скорее всего пошлет за покупками сообщника. И не ошибся. А сообщник поленился таскать пакеты, или их было слишком много, и он велел переслать их. Вот и вся история.

— Да, это было чертовски неосторожно с моей стороны, — признал Квайл, после чего презрительно ткнул пальцем в сторону девушки. — Но что я мог поделать с этой идиоткой! Она же колется! Пришла, уже накачавшись какой-то дрянью. Я должен был все время следить, чтобы ей не стукнуло в голову и она не завалила все дело. Да вы же сами только что убедились, что она за штучка. Я сказал ей, что вы поднимаетесь наверх, а эта дура схватилась за пушку и чуть было не прибавила к делу ваш труп!

Свидание отца с дочерью состоялось в кабинете капитана в управлении полиции на втором этаже муниципалитета в Окленде. Зрелище было впечатляющее.

В течение доброго часа можно было делать ставки: хватит ли Харви Гейтвуда апоплексия, задушит ли он свою единственную дочь или только прикажет отправить ее в исправительное заведение до совершеннолетия! Однако в конце концов Одри его пережала. Недаром она была дочерью своего отца и притом особой достаточно молодой, чтобы не считаться с последствиями, тогда как Гейтвуда, несмотря на его деспотический характер, жизнь уже научила некоторой предусмотрительности. Картой, которой она его побила, оказалась угроза выложить газетной братии все, что она о нем знает. Понятия не имею, что ей было известно в действительности, да и Гейтвуд, пожалуй, не был вполне осведомлен, но он не мог рисковать в тот момент, когда министерство юстиции проводило расследование, связанное с его военными контрактами. Нет никаких сомнений, что она выполнила бы свою угрозу, а одна из газет Сан-Франциско только и ждала случая, чтобы спустить на него собак. В конце концов отец и дочь покинули кабинет капитана вместе, пылая взаимной ненавистью.

Квайла мы заперли наверху в камере, не питая, однако, по этому поводу особых иллюзий. Я знал, что у нас нет способа предъявить ему какое-либо обвинение, не поставив перед судом Одри.

Это было несуразное дело. И я вздохнул с облегчением, когда оно закончилось.

Перевод Э. Гюннера под ред. В. Чепурина.

Смерть китаянок

Когда я вошел по вызову Старика в его кабинет, на стуле неподвижно и прямо сидела высокая девушка лет двадцати четырех — широкоплечая и большегрудая. Ее восточное происхождение выдавали лишь черные коротко остриженные волосы и желтоватая кожа ненапудренного лица. Но ее глаза не были раскосыми, а изящный носик и решительный подбородок и вовсе отличали от представительниц монголоидной расы. От низких каблуков темных туфель до верха простой фетровой шляпы это была современная американка китайского происхождения.

Я знал, кто она, еще до того, как Старик представил меня. Все газеты Сан-Франциско уже несколько дней только ею и занимались. Шан Фан, ее отец, в свое время дал деру из Китая, прихватив кое-какое золотишко — по всей вероятности, плод многолетнего злоупотребления властью в провинции, — и поселился в графстве Сан-Матео, где на берегу Тихого океана отгрохал себе особняк — настоящий дворец, по мнению прессы. Там он жил, там и отдал Богу душу — и то и другое так, как подобает китайскому сановнику и миллионеру.

Что касается дочери, то эта молодая особа была маленькой китаяночкой, десятилетней Ай-Хо, когда отец привез ее в Калифорнию. Имя Ай-Хо, в переводе — Водяная Лилия, претерпело естественную в Америке метаморфозу и превратилось в Лилиан. Как Лилиан Шан она училась в одном из университетов Восточного побережья и приобрела пару ученых степеней, выиграла чемпионат по теннису в 1919 году и написала книгу о природе фетишизма.

После смерти отца Лилиан жила с четырьмя слугами-китайцами в доме над океаном — там и написала свою первую книгу. Теперь писала вторую. Ей понадобилась одна старая рукопись, находившаяся в Библиотеке Арсенала в Париже. Лилиан упаковала чемоданы и в обществе горничной-китаянки по имени Ван Мей подалась в Нью-Йорк, чтобы оттуда лететь в Париж. Остальной прислуге поручила заботу о доме. Где-то между Чикаго и Нью-Йорком ей пришла идея, как решить проблему, из-за которой разгорелся весь этот сыр-бор. Не задерживаясь в Нью-Йорке даже на одну ночь для отдыха, Шан понеслась обратно в Сан-Франциско. С пристани парома стала звонить своему шоферу. Никакого ответа. Вместе с Ван Мей добралась домой на такси. Позвонила в дверь. Безрезультатно.

Едва она коснулась ключом замка, как дверь внезапно отворилась. На пороге стоял молодой незнакомый китаец. Он загораживал дорогу, пока хозяйка не назвала себя. Недовольно буркнул что-то себе под нос и пропустил женщин. Как только они переступили порог, их схватили, связали и завернули в какую-то тряпку вроде портьеры.

Часа через два Лилиан Шан удалось выпутаться, придя в себя в каморке для белья на втором этаже. Она включила свет и начала развязывать служанку. Ван Мей была мертва. Те ребята, затягивая шнур на ее шее, слегка перестарались.

Лилиан Шан сошла вниз, не встретив ни души, и позвонила в участок в Редвуд-Сити.

Явились два помощника шерифа, выслушали потерпевшую, обшарили дом и нашли еще один труп — тело второй китаянки, спрятанное в подвале. По всей вероятности, она пролежала там с неделю. Лилиан Шан показала, что эта женщина — ее кухарка Ван Лан.

Остальные слуги — Ху Лун и Йин Хун — исчезли. Из имущества, находившегося в доме и стоящего сотни тысяч долларов, не пропало ни одной мелочи. Никаких следов потасовки не обнаружили. Все в идеальном порядке. Ближайший дом находился на расстоянии почти километра. Соседи ничего подозрительного не заметили.

Рассказано все это было сухо, кратко, по-деловому.

— Я не удовлетворена тем, что делают власти графства Сан-Матео для того, чтобы отыскать убийцу или убийц, — подытожила она свой рассказ, — и хочу воспользоваться услугами вашего агентства.

Старик постучал по крышке письменного стола кончиком своего желтого карандаша, с которым никогда не расставался, и кивнул головой в мою сторону.

— Что вы можете сказать об этом преступлении, мисс Шан? — спросил я.

— Ничего.

— Что вы знаете о своих слугах, которые исчезли? О девушках, которые погибли?

— По правде говоря, очень мало, а точнее — ничего вообще. Их нанимал отец.

— Те двое, которые пропали, как они выглядели?

— Ху Лун — это старик, седой, худой, сгорбленный. Йин Хун, мой шофер и садовник, помоложе, ему, наверное, около тридцати. Он низкого роста даже для кантонца, но крепкого телосложения. Нос у него сломан и приплюснут посередине.

— Вы не допускаете, что они могли убить женщин? Или один из них?

— Не думаю. Вряд ли.

— А как выглядел тот молодой китаец, чужой, который впустил вас в дом?

— Худощавый, небольшого роста, лет двадцати… На передних зубах золотые коронки. Он показался мне очень смуглым.

— Я попросил бы, мисс Шан, подробнее объяснить, почему вас не удовлетворяет то, что делает шериф?

Она взглянула на Старика, который растянул губы в вежливой, ничего не говорящей улыбке — его физиономия давно стала маской, которая могла скрыть все что угодно.

Минуту клиентка боролась с раздражением, потом сказала:

— Думаю, они ищут не там, где нужно. Я заметила, что большую часть времени они толкутся возле дома. Ведь это абсурд — ожидать, что убийцы возвратятся.

Нелишне было поразмыслить над ее словами.

— Мисс Шан, надеюсь, вы не думаете, что вас подозревают?

Казалось, она испепелит меня взглядом своих черных глаз:

— Что за вздор!

— Не в том дело, — не отступал я. — Мне важно знать ваше мнение.

— Я не умею читать мысли полицейских. А вы?

— Мы пока ничего не знаем об этом деле, кроме того, что пишут в газетах, и вашего рассказа. Для серьезных подозрений требуется куда больше сведений. Однако постарайтесь понять, почему у людей шерифа появились сомнения. Вы очень спешили. Есть ваше объяснение, почему вы уехали и почему вернулись — но больше ничего. Женщина, обнаруженная в подвале, могла быть убита как до вашего отъезда, так и после. Ван Мей, которая, видимо, кое-что знала, тоже мертва. Остальная прислуга исчезла. Ничего не украдено. Уверяю вас, этого достаточно, чтобы у шерифа появились мысли…

— Вы меня подозреваете? — спросила она в упор.

— Нет, — ответил я, нисколько не греша против правды. — Но это ничего не доказывает.

Она обратилась к Старику, слегка подняв подбородок и бросая слова как бы через мою голову:

— Вы что, не хотите заниматься этим делом?

— Мы охотно займемся им и сделаем все, что в наших силах.

Когда условия были оговорены и мисс Шан принялась выписывать чек, шеф повернулся ко мне:

— Ты этим и займешься. В помощники возьмешь, кого захочешь.

— Сперва не худо бы заглянуть в дом и посмотреть, все ли на месте.

Лилиан Шан спрятала в сумочку чековую книжку.

— Превосходно, — сказала она. — Я как раз возвращаюсь домой. Могу вас захватить.

Это была очень спокойная поездка. Энергию на беседу тратить не стали. Похоже, мы не слишком пришлись друг другу по душе. Но машину она вела неплохо.

Сложенный из бурого местного камня дом Лилиан Шан возвышался среди старательно ухоженных газонов. С трех сторон усадьбу окружала живая изгородь, с четвертой простирался берег океана, пляж, зажатый в этом месте двумя скалистыми утесами.

Дом был набит множеством картин, портьер и всего такого прочего — г мешанина американских, европейских и азиатских вещей. Я послонялся по комнатам, бросил взгляд на чуланчик для белья, на все еще разрытую могилу в подвале и на бледную датчанку с лошадиной физиономией — женщине этой предстояло заниматься домом, пока Лилиан Шан не найдет себе новую прислугу, — и вышел во двор. Несколько минут бродил по газонам, сунул нос в гараж, где стояли два автомобиля кроме того, на котором мы приехали из города, и пошел дальше, чтобы ухлопать остаток послеполуденного времени на болтовню с соседями. Ни один из них ни черта не знал. Людей шерифа искать не стал — как-никак мы с ними были конкурентами. К вечеру я вернулся обратно в город.

В нашей конторе сидел только Фиск; парень коротал ночное дежурство. Он сказал, что Старик должен заглянуть попозже. Я закурил и стал обдумывать свои следующие шаги.

В Чайнатауне меня знала каждая собака, ничего стоящего не вынюхаешь, глупо даже надеяться. Вызвался помогать один старый корешок филиппинец, но у меня не было никакой уверенности, что его усилия принесут хоть каплю пользы. Тут требовался кто-то местный, кто плавал бы здесь, как уж в своем болоте.

Развивая возникшую мыслишку, я вспомнил Уля. Еще пять лет назад этот «глухонемой» загребал по двадцать долларов в день на своем постоянном маршруте между офисами, заставляя раскошелиться тех, кто верил в его талант. Он обладал великим даром: можно было палить из кольта над его головой, Уль и глазом не моргнул бы. Но героин основательно расшатал парню нервы и довел до того, что он стал вздрагивать от любого шороха за спиной.

С тех пор «глухонемого» мог использовать на посылках каждый, кто готов был расплатиться дневной порцией белого снадобья. Ночевал ханыга где-то в Чайнатауне и не придерживался каких-либо правил игры. Полгода назад я пользовался услугами Уля, чтобы найти грабителя, проникшего в лавку, разбив витрину.

Еще один приятель — Люп Пигатти, владелец притона на Пацифик-стрит… Люп умел держать язык за зубами и если уж считал нужным что-то тебе сказать, то на его информацию можно было положиться.

Он сам поднял трубку.

— Можете найти мне Уля? — спросил я, предварительно назвавшись.

— Не исключено.

— Пришлите его ко мне. Буду ждать.

— Если он покажется, — пообещал Люп и повесил трубку. Я попросил Фиска передать Старику, чтобы он звякнул, когда появится, а потом отправился к себе и стал ждать симпатягу-стукача.

Он явился сразу же после десяти — приземистый мужичонка лет сорока с мордой как тесто и мышиного цвета шевелюрой со слипшимися прядями.

— Люп сказал, что у вас что-то есть для меня.

— Да, — ответил я, указывая на стул и закрывая дверь. — Покупаю сведения.

Ханыга скомкал в руках шляпу, хотел было сплюнуть на пол, но раздумал, только облизал губы.

— Какие сведения? Ничего не знаю.

Я взглянул на него, и то, что увидел, весьма удивило. Зрачки его желтых глаз должны были напоминать булавочные головки, как это бывает у ширевых. Но не напоминали. Вполне нормальные. И это вовсе не означало, что ширевой соскочил с иглы, — просто он залил себе зенки белладонной, чтобы расширить зрачки. Зачем?

— Ты слышал о китаянках, которых убили в доме над океаном на прошлой неделе?

— Нет.

— В связи с этим разыскиваются двое китайцев, — продолжил я, пропустив мимо ушей его «нет». — Ху Лун и Йин Хун — так их зовут. Ты ничего не знаешь о них?

— Нет.

— Получишь двести долларов, если отыщешь мне любого. Еще две сотни, если узнаешь, кто убил, и еще двести, если найдешь молодого парня, тоже китайца, с золотыми зубами.

— Понятия не имею, не знаю.

Говорил он невнятно, явно складывая в уме сотни долларов, которыми помахали перед его носом. Видимо, сумма произвела впечатление, — Уль вскочил:

— Надо подумать, надо подумать. А может, вы дадите мне задаток? Скажем, сотню?

— Деньги только за сведения.

Мы еще немного попрепирались, но в конце концов он, стеная и охая, побрел добывать «почту».

Я вернулся в агентство. Старик где-то слонялся. Время близилось к полуночи, когда он явился.

— Пришлось снова воспользоваться Улем, — сказал я. — Послал также в Чайнатаун одного молодого филиппинца. А сейчас вот стукнула в голову клевая мыслишка, только не знаю, как обтяпать дело. Думаю, так: если дать объявление о работе для шофера и слуги где-нибудь в сельской местности, то эти красавцы, что исчезли, могут клюнуть на приманку. Может быть, вы знаете кого-нибудь, кто мог бы посодействовать?

— Расскажи подробнее, что ты имеешь в виду.

— Надо найти дом, где получше — чем дальше от города, тем лучше. Пусть бы хозяин звякнул в какой-нибудь из этих китайских гадючников — бюро по найму — и сказал, что возьмет повара, слугу и шофера. Повара прилепи для большего правдоподобия. Дадим объявление, подождем пару дней, чтобы рыбка успела клюнуть. Думаю, цпя нашей операции лучше всего подойдет агентство Фонг Йика на Вашингтон-стрит. Тот, кто этим займется, должен завтра позвонить Фонг Йику и сказать, что зайдет в четверг утром, чтобы взглянуть на кандидатов. Сегодня понедельник, так что времени навалом. Наш помощник подскочит в агентство по найму в десять утра, в четверг. Мисс Шан и я подвалим на такси десятью минутами позже, когда знакомство с кандидатами уже начнется. Я выскакиваю из такси и накрываю всех, кто смахивает на наших беглецов. Мисс Шан возникает через минуту и опознает этих субчиков, чтобы никто не вякал, что мы хватаем людей ни за что ни про что.

Старик одобрительно покивал головой:

— Очень хорошо. Думаю, все это в наших силах, малыш. Дам тебе знать завтра.

Я отчалил в сторону дома и вскоре завалился спать. Так кончился первый день нашего расследования.

Утром следующего дня — был вторник — мы встретились с моим добровольным подручным Киприано в доме, где он служил портье. Филиппинец, видимо, провел в бдении всю ночь: глаза как два чернильных пятна на белой тарелке.

— Чужие крутятся в Чайнатауне. Ночуют в доме на Уэверли-плейс — на западной стороне, четвертый дом от притона Джейра Квонга. И вот еще: один белый говорил, что это бандиты из Портленда, Эврики и Сакраменто, люди Хип Синга. Возможно, скоро начнется война местных банд.

— Эти голубчики похожи на боевиков? Киприано почесал затылок:

— Пожалуй, нет, сэр, но и те, что на боевиков не похожи, тоже иногда стреляют. Тот белый сказал, что это люди Хип Синга.

— А белый, кто он такой?

— Не знаю, как его зовут, но живет он там. Низенький, голова белая.

— Седые волосы, желтоватые глаза?

— Да, сэр.

Это явно был Уль. И, следовательно, один из моих людей водил за нос другого. Война местных банд сейчас не представлялась мне сколько-нибудь вероятной.

— А этот дом, в котором, как тебе кажется, живут чужие, что ты скажешь о нем?

— Ничего, сэр. Но через него можно пройти в дом Чанг Ли Чинга на другой улице. На Споффорд-аллее.

— Вот как! А кто такой Чанг Ли Чинг?

— Не знаю, сэр. Но он там. Никто никогда его не видел, но все говорят, что это великий человек.

— Вот как! И дом его находится на Споффорд-аллее?

— Да, сэр. Дом с красными дверями и красными ступеньками. Его легко найти, но лучше с Чанг Ли Чингом не связываться.

— Ты что-нибудь узнал о китаянках?

— Нет, сэр, но узнаю. Уверен в этом.

Я похвалил его за хорошую службу, велел попытаться еще что-нибудь разнюхать и вернулся к себе. Из дома позвонил в агентство. Старик сказал, что Дик Фоли — ас среди наших агентов — свободен. В самый раз было запустить его в дело. Потом зарядил револьвер и, усевшись поудобнее, стал ждать Уля.

Он позвонил в дверь около одиннадцати.

— Сам не знаю, что об этом думать, парень, — сказал он очень важным тоном, скручивая самокрутку. — Что-то готовится, факт. Нет там спокойствия с тех пор, как японцы стали скупать магазины в Чайнатауне, и, может быть, дело именно в этом. Но чужих в районе нет, пусть дьявол их заберет. Подозреваю, что те двое, которыми вы интересуетесь, смылись в Лос-Анджелес; надеюсь, что сегодня вечером все буду знать точно.

— Ив городе нет чужих?

— Ни одного.

— Послушай-ка, глухонемой, — сказал я без церемоний. — Ты лжец, и к тому же болван. Я ведь подставил тебя. Ты приложил руку к этим убийствам вместе со своей братией, а теперь отправишься за решетку. И твои кореша тоже.

И направил револьвер в его перепуганную, посеревшую вывеску.

— Сиди тихо…

Не спуская с него глаз, я протянул свободную руку к трубке.

Но позвонить не успел. Мой «козерог» был слишком близко. Уль рванулся и выхватил его; я бросился на Уля — но слишком поздно. Он выстрелил. Огонь опалил живот.

Согнувшись пополам, я осел на пол. Уль вылетел из комнаты, оставив распахнутую дверь.

Прижимая ладонь к животу, который жгло нестерпимо, я подбежал к окну и махнул рукой Дику Фоли, укрывшемуся за ближайшим углом. Потом отправился в ванную, где осмотрел рану. Холостой патрон тоже не шутка, если в тебя шмаляют чуть ли не в упор. Жилет, рубашка и майка пришли в негодность; тело обожжено. Я смазал ожог мазью, залепил пластырем, переоделся, зарядил по-настоящему револьвер и отправился в агентство ждать известий от Дика.

По всей видимости, первый ход в начатой игре оказался удачным. Героин героином, но Уль не сорвался бы, не окажись верным мое предположение, а основывалось оно на том, что уж слишком ханыга старался не смотреть мне в глаза, слишком рискованно гнал тюльку насчет того, что в Чайнатауне нет чужих.

Дик не заставил себя долго ждать.

— Кое-что есть! — крикнул он с порога. Как всегда в таких случаях, его речь напоминала телеграмму скряги. — Телефон. Звонил из будки: отель «Ирвингтон», поймал только номер. Должно хватить. Затем Чайнатаун. Влетел в подвал на западной стороне Уэверли-плейс. Слишком далеко для точного опознания. Крутиться там долго — риск. «Ирвингтон» — это Щеголь. Пригодится?

— Наверное. Посмотрим, что имеется в нашем архиве о Щеголе.

Нейл Конерс, он же Щеголь, родился в Филадельфии, в предместье Виски-Хилл. В одиннадцатилетнем возрасте впервые задержан полицией за попытку присоединиться к маршу протеста безработных на Вашингтон. Мальчишку наладили домой. Через четыре года он снова в руках полиции: в драке во время гуляний пырнул ножом парня. Отдали под надзор родителей. Затем замели по подозрению в связи с бандой похитителей автомобилей. Темные делишки в компании с известным мошенником Хайесом, который был отправлен на тот свет одной из жертв какой-то своей аферы. Задержание во время знаменитой облавы полиции на железнодорожных грабителей. Каждый раз Конерсу удается выйти сухим из воды.

Рука правосудия впервые дотянулась до него, когда парню стукнуло тридцать два года. Загремел за надувательство посетителей Международной панамской выставки и отсидел три года. Освободившись, вместе с одним японцем по имени Хасегава провернул крупную аферу в японской колонии в Сиэтле. Выдавал себя за американского офицера, посланного в японскую армию во время войны; Конерс имел поддельную побрякушку — орден Восходящего солнца, приколотый на грудь уголовника якобы самим императором. Когда все вылезло наружу, семейство Хасегава вынуждено было раскошелиться в пользу потерпевших на двадцать тысяч. Конерс загреб на этом кругленькую сумму, не понеся даже какого-либо морального ущерба. Дело замяли, он вернулся в Сан-Франциско, купил отель «Ирвингтон», где живет, как король, уже пять лет. С тех пор никто не мог поймать его с поличным, хотя и было ясно, что рыльце у него в пушку. О внедрении соглядатая в отель под маской постояльца не могло быть и речи. Все номера занимали постоянные клиенты. Гостиница была столь же малодоступна, как самый дорогой нью-йоркский клуб.

Таков был хозяин заведения, куда звонил Уль, прежде чем исчезнуть в своей норе в Чайнатауне.

Я никогда не видел Конерса. Дик тоже. В досье мы нашли несколько фотографий. Снимки анфас и в профиль. Конерс, одетый что твой джентльмен, в вечернем костюме, с фальшивым японским орденом на груди, среди нескольких япошек, которым он пудрил мозги. Любительский снимок, сделанный как раз когда мошенник вел свою жертву на заклание. На этой фотографии он выглядел хоть куда — упитанный, с важной миной, квадратной челюстью и хитрыми глазами.

— Узнаешь его?

— Наверное.

— Неплохо бы снять какой-нибудь угол по соседству, чтобы иметь отель в поле зрения и время от времени приглядывать за нашей пташкой.

На всякий случай я спрятал групповую фотографию в карман, а остальные сунул обратно в папку досье, после чего отправился к Старику.

— Можешь действовать. Спектакль с посредническим бюро тебе обеспечен, — сказал он.

— Отлично. А теперь — в Чайнатаун. Если не дам о себе знать через пару дней, вам стоит попросить подметальщиков улиц, чтобы они обращали побольше внимания на то, что сгребают с мостовой.

Он обещал это сделать.

Грант-авеню — главная улица и ось, вокруг которой вращается жизнь Чайнатауна, — почти на всей своей протяженности являет собой ряды магазинчиков с низкопробным пестрым товаром и ярко освещенных кабачков, где туристам продают мясо с луком и рисом, а лязг американского джаза заглушает звучащие временами писклявые китайские флейты.

Я свернул с Грант-авеню на Клей-стрит и, нигде не задерживаясь, дошагал до Споффорд-аллеи в поисках дома с красными ступеньками и красными дверями, который, по словам Киприано, принадлежит Чанг Ли Чингу.

На Уэверли-плейс приостановился, чтобы оглядеться. Филиппинец сказал, что именно здесь живут прибывшие в Чайнатаун и что, по его мнению, здание связано переходом с домом Чанг Ли Чинга. Как раз до этого места Дик Фоли держал на поводке Уля. Четвертый дом от игорного притона Джейра Квонга, так сказал Киприано, но я понятия не имел, где находится притон.

На Уэверли-плейс царили образцовая тишина и покой. Какой-то толстый китаец расставлял ящики с овощами перед своей лавкой. Полдюжины китайских ребятишек играли в мяч посреди улицы. По другую сторону какой-то блондин в твидовом костюме поднялся по ступенькам из подвала на улицу; за его спиной мелькнуло на мгновение лицо размалеванной китаянки, запирающей дверь.

Я пошел дальше и на Споффорд-аллее без труда нашел нужный, дом — обшарпанное строение со ступеньками и дверями цвета засохшей крови. Окна были наглухо заколочены толстыми досками. От окружающих зданий он отличался тем, что на первом этаже не было ни одной лавки или конторы.

Я поднялся по трем ступенькам и костяшками пальцев забарабанил в дверь. Никакого ответа.

Постучал сильнее. Глухо. Попробовал еще раз и услышал, как внутри что-то заскрежетало.

Скрипело и скрежетало не менее двух минут, после чего дверь приоткрылась — на полфута, не больше.

Через щель над тяжелой цепью на меня глянул косой глаз, кроме которого удалось еще рассмотреть часть морщинистого темного лица.

— Что?

— Хочу видеть Чанг Ли Чинга.

— Не понимаю.

— Вздор! Запри дверь и лети к Чанг Ли Чингу. Скажи ему, что я хочу с ним повидаться.

— Топай отсюда. Чанга нет.

Я молчал. Если он не намерен меня впускать, то пусть знает, что я все равно никуда не уйду. Пауза.

— Чего ты хочешь?

— Хочу повидаться с Чанг Ли Чингом, — сказал я, не поворачивая головы.

Снова пауза, закончившаяся звоном цепочки о дверную раму.

— Ладно.

Я швырнул сигарету на тротуар и вошел в дом. Пришлось ждать, пока китаец перекрывал вход четырьмя стальными поперечинами толщиной в руку и замыкал висячие замки. Потом кивнул головой и, шаркая ногами, пошел впереди — маленький, сгорбленный человечек с лысой желтой головой и шеей, напоминающей кусок веревки.

Из этой комнаты он провел меня в другую, еще более темную, а потом' в коридор. Затем мы спустились вниз по несколько шатающимся ступенькам — здесь воняло затхлой одеждой и сырой землей — и попали в абсолютный мрак. Я вынужден был ухватиться за полу просторного, сшитого, несомненно, на вырост голубого халата моего проводника.

С самого начала путешествия он ни разу не взглянул на меня и ни один из нас не проронил ни слова. Эти блуждания по лестницам вверх и вниз, повороты налево и направо особого страха не нагоняли. Если старика это забавляло — ради Бога! Сколько ни води, больше меня уже с толку не собьешь — я не имел ни малейшего представления о том, где нахожусь.

Дальше мы шли по длинному коридору, по обе стороны которого тянулся ряд дверей, размалеванных под бронзу. Все они были закрыты и в полумраке выглядели таинственно. Минуя одну из них, я заметил краем глаза тусклый блеск металла и темный кружок в приоткрывшейся двери.

Я бросился на пол.

Падая как подкошенный, огня не увидел, но услышал выстрел и ощутил запах пороха.

Мой проводник молниеносно повернулся — одна нога его выскочила из шлепанца. В каждой руке он держал по пистолету, здоровенному, как лопата. Удивительно, каким образом этот старикашка ухитрился прятать на себе столько железа!

Два преогромных ствола пристально смотрели в мою сторону. По китайскому обычаю старик палил как сумасшедший: трах, трах, трах!

Я думал, что он промазал, — мой палец коснулся спуска. Но вовремя опомнился и не выстрелил.

Он целился не в меня. Слал пулю за пулей в дверь за моей спиной, в ту дверь, из-за которой грохнул первый выстрел.

Лучше всего было откатиться подальше по полу коридора.

Старичок закончил бомбардировку. Дерево он располосовал, как бумагу, расстреляв все свои боеприпасы.

Дверь отворилась от толчка человека, что был уже трупом и в последние мгновения жизни старался удержаться на ногах, наваливаясь на нее всем телом. «Глухонемой» Уль, от которого почти ничего не осталось, свалился на пол и превратился в лужу крови.

В коридоре зароились желтые лица и черные стволы.

Я встал. Проводник опустил свои хлопушки и горловым голосом пропел целую арию. Китайцы начали исчезать, остались четверо, которым пришлось собирать то, что осталось от Уля.

Жилистый старикашка спрятал пистолеты, подошел ко мне и протянул руку за моим револьвером.

— Дайте мне это, — сказал он вежливо.

Если бы сейчас потребовали мои штаны, я и их бы не пожалел.

Старик сунул револьвер под полу халата, небрежно взглянул на то, что несли четверо китайцев.

— Ты его не очень любил, а? — спросил я.

— Не очень, — признался он.

— Ладно. Идем.

Наше путешествие возобновилось. Наконец проводник остановился перед какой-то дверью и поцарапал ногтем ее поверхность.

Отворивший тоже был китайцем. Но этот явно не принадлежал к нашим кантонским карликам: могучий, явно питающийся мясом тяжелоатлет с бычьей шеей, широченными плечами, лапами гориллы и кожей толстой, как на ботинке.

Придерживая портьеру, прикрывавшую вход, великан потеснился, давая дорогу. По другую сторону двери стоял его брат-близнец.

Комната имела округлую форму, двери и окна закрывали бархатные драпировки — зеленые, голубые, серебристые. На большом, богато украшенном резьбой черном стуле, стоявшем за черным столом с инкрустацией, сидел старый китаец. Лицо у него было круглое, мясистое, хитрое, с прядками редкой белой бороды. Голову прикрывала плотно прилегающая к черепу черная шапочка. Его пурпурная одежда была подбита соболями.

Он не встал, но мягко улыбнулся и наклонил голову, почти коснувшись ею чашки с чаем, стоявшей на столе.

— Только полная невозможность поверить в то, что такой человек, как мой господин, исполненный божественного великолепия, пожелает тратить свое бесценное время на столь убогого простолюдина, удержала последнейшего из слуг моего господина от того, чтобы устремиться и пасть к его благородным ногам, как только я услышал, что Отец Детективов стоит у моего недостойного порога.

Все это он продекламировал на безупречном английском и так гладко, что лучше не скажешь.

— Если Ужас Преступников, — продолжал китаец, — почтит какой-нибудь из моих жалких стульев и пожелает доверить ему свое тело, то стул будет потом сожжен, дабы никто менее знатный не смог его использовать. А может, Повелитель Ловцов Злодеев позволит мне послать слугу в его дворец за стулом, более приличествующим Повелителю?

Я шагнул вперед, силясь сложить в голове соответствующий обстоятельствам ответ. Этот старый «фазан» издевался надо мной, доводя до абсурда прославленную китайскую учтивость.

— Только потому, что от бесконечного почтения подо мной подгибаются колени при виде могучего Чанг Ли Чинга, осмелится раб его сесть, — сказал я, опускаясь на стул и поворачивая голову, чтобы увидеть, как два великана, охранявшие порог, исчезают. — Благодарю за то, что твой человек спас мне жизнь, когда мы шли по коридору.

Он простер обе руки над столом:

— Только из опасения, что смрад столь подлой крови будет невыносим для благородных ноздрей Императора Детективов, велено убить нечистую тварь, осмелившуюся нарушить покой моего господина.

Пора было кончать с этой комедией.

— Я хотел бы узнать, кто убил Ван Мей и Ван Лан, служанок Лилиан Шан.

Он играл прядками бороды, накручивая волосы на худой, бледный палец.

— Неужели тот, кто преследует оленя, позарится на зайца? Если Великий Охотник притворяется, что его занимает смерть слуг, что может подумать Чанг? Только то, что великий человек скорее всего скрывает свою истинную цель.

Так он болтал еще несколько минут, а я сидел и слушал, всматриваясь в его округлое, хитрое лицо в надежде хоть что-нибудь узнать.

— Где находятся Ху Лун и Йин Хун?

— И снова я чувствую себя погруженным в неведение, как в грязь, — промурлыкал он, — и единственно утешаю себя мыслью, что Мастер Разгадывать Загадки знает ответ на свои вопросы и скорее всего скрывает от Чанга свою несомненно достигнутую уже цель.

Вот и все, что удалось добиться.

У входа, уже после того как железные перекладины были сняты, старичок выудил из-под халата мой револьвер и вручил его мне.

— Благодарю, что ты застрелил этого… там, наверху, — сказал я.

Старый китаец кашлянул, поклонился и запер дверь.

Кратчайшая дорога в агентство вела по Стоктон-стрит. Можно было не торопиться. Прежде всего стоило поразмыслить над фактом смерти «глухонемого» Уля. Была ли она подготовлена заранее, чтобы наказать бракодела и заодно дать мне кое-что понять? Но что? И для чего? Чтобы непрошеный гость почувствовал себя в долгу? А если так, то почему? Зачем? Или это всего лишь один из тех загадочных номеров, которые так любят разыгрывать китайцы? Особого внимания стоил маленький тучный человечек в пурпурных одеждах.

Он мне понравился. У него были чувство юмора, умная голова, отвага — словом, все. Победой над таким можно гордиться. Но я вовсе не думал, что уже победил. «Глухонемой» указал на связь, существующую между Щеголем из «Ирвингтона» и Чанг Ли Чингом, среагировал, когда я обвинил его в том, что он замешан в убийстве в доме Шан. Вот и весь навар. Кроме того, Чанг словом не обмолвился, что ему плевать на заботы Лилиан Шан.

В свете этих фактов сам собой напрашивался вывод, что смерть Уля не была специально разыгранным представлением. Скорее всего он попытался меня убрать и поплатился за это, поскольку в противном случае накрылась бы аудиенция, которой удостоил меня Чанг. Жизнь Уля ломаного гроша не стоила в глазах китайца, да и любого другого.

Вообще же я не испытывал особого недовольства собой, подводя черту под первым днем работы. Если не добился ничего значительного, то по крайней мере много лучше представлял то, что обещало будущее. Если все еще бился головой о каменную стену, то знал, где эта стена находится и кому принадлежит.

В агентстве меня ждало сообщение от Дика Фоли. Он снял помещение напротив отеля «Ирвингтон» и теперь держал Щеголя на крючке.

Щеголь около получаса околачивался в ресторане «Толстяк» Томсона на Маркет-стрит, болтая с хозяином и не сколькими биржевыми спекулянтами, которые околачиваются там постоянно. Потом проехал на моторе до О'Фаррел-стрит. Долго без всякого результата звонил в одну из квартир, затем достал из кармана собственные ключи от подъезда. Спустя час вышел оттуда и вернулся в отель. Дик не мог сказать, звонок какой квартиры нажимал Щеголь. Я позвонил Лилиан Шан.

— Вы дома сегодня вечером? Хотелось бы кое-что обговорить, разумеется, не по телефону.

— Буду дома в половине восьмого.

— Отлично.

В семь пятнадцать я стоял у двери особняка мисс Шан.

Отворила она сама. Датчанка, занимавшаяся хозяйством, заглядывала сюда только днем, на ночь возвращалась в собственный дом, расположенный в миле отсюда.

Вечернее платье, в котором мисс Шан предстала, было из разряда строгих, но позволяло предположить, что, если бы хозяйка отказалась от очков и проявила больше заботы о себе, она могла бы выглядеть куда более женственно. Лилиан проводила меня в библиотеку. Ухоженный молодой человек лет двадцати с небольшим, в вечернем костюме, встал со стула, когда мы вошли, — красивый светловолосый парень.

Он назвался Джеком Готторном. Девица скорее всего вознамерилась организовать здесь конференцию. Стоило немалых усилий дать ей понять, что нужен разговор с глазу на глаз. Она извинилась перед гостем и отвела меня в другую комнату.

Я уже ощущал некоторое раздражение.

— Кто это?

Она взглянула на меня, приподняв брови:

— Мистер Джек Готторн.

— Вы хорошо его знаете?

— Собственно, почему это вас интересует?

— Мистер Джек Готторн мне не нравится.

— Не нравится?

Мне пришла в голову неожиданная мысль.

— Где он живет?

Она назвала какой-то номер на О'Фаррел-стрит.

— Это «Гленвей»?

— Кажется, да. — Взгляд ее выражал абсолютное равнодушие. — Вы хотите что-то мне сообщить?

— Еще один вопрос, потом сообщение. Знаете ли вы китайца, которого зовут Чанг Ли Чинг?

— Нет.

— Понял. Тогда расскажу вам кое-что о Готторне. К данному моменту мне удалось выйти на два разных следа, связанных с вашим делом. Один из них ведет к Чанг Ли Чингу из Чайнатауна, а другой к некоему Конерсу, который уже отсидел один срок. Присутствующий здесь Джек Готторн был сегодня в Чайнатауне. Я видел его, когда он выходил из подвала, по всей вероятности, сообщающегося с домом Чанг Ли Чинга. Бывший преступник Конерс посетил сегодня после полудня дом, в котором живет Готторн.

Она открыла рот, а потом закрыла.

— Но это абсурд! Я знаю мистера Готторна довольно давно и…

— Как давно?

— Ну… давно. Несколько месяцев.

— Как вы познакомились?

— Через мою подругу по колледжу.

— На что он живет?

Она замолчала, застыв в напряжении.

— Послушайте, мисс Шан, — сказал я. — С этим Готторном все может быть в порядке, но нужна полная ясность. Он нисколько не пострадает, если чист. Мне надо знать, что о нем знаете вы.

Слово за слово, я вытянул из нее все, что требовалось. По всем признакам, мисс Шан питала к мистеру Готторну немалую симпатию.

Вечером наша парочка собиралась в ресторан. Как и следовало ожидать, на машине Готторна. С немалым трудом удалось заполучить ключи от виллы — хотелось побыть в роли сторожевого пса, пока молодые будут прожигать жизнь по кабакам. Я проводил Лилиан со словами:

— Если на обратном пути двигатель закапризничает, то пусть вас это не удивляет. Всех благ!

Взяв такси, я попросил водителя заехать в ближайшее селение, где в магазинчике купил плитку жевательного табака, фонарик и коробку патронов. С покупками в кармане возвратился к особняку.

Слегка почистив хозяйский холодильник, удобно устроился на стуле в коридорчике возле кухни. По одну сторону прохода была лестница, ведущая в подвал, по другую — лестница, ведущая наверх. Мой наблюдательный пункт находился посередине, откуда при открытых дверях можно было услышать все.

Прошел час в тишине, если не считать шума автомобилей, проезжающих по дороге, до которой было ярдов триста, и шума Тихого океана в маленьком заливе внизу. Я жевал табак, чтобы не курить сигареты, и пытался сосчитать, сколько часов жизни я ухлопал таким вот образом, сидя или стоя в ожидании, пока что-то случится.

Зазвонил телефон.

Пусть звонит. Это могла быть Лилиан Шан, которой понадобилась помощь, но рисковать я не мог. Скорее всего кто-то из банды пытался проверить, нет ли кого в доме.

Прошло еще полчаса. От океана подул бриз, зашумели деревья во дворе.

Что-то где-то скрипнуло. Возле окна, но не понять, возле которого. Я бросил табак и вытащил револьвер.

Снова скрипнуло, на этот раз сильнее. Кто-то мудрил с окном. Забренчала ручка, и что-то ударилось о стекло.

Я встал. Когда тонкая, слабая полоска света коснулась моего стула, стоявшего в проходе, я уже был на третьей ступеньке лестницы, ведущей в подвал.

Луч фонарика на секунду задержался на пустом стуле, затем обежал коридор и протянулся в комнату. Я видел только эту полоску света и ничего, кроме нее.

Донеслись новые звуки: урчание автомобильных двигателей около дома со стороны двора, мягкие шаги в прихожей, а затем, по линолеуму кухни, шаги многих ног. Появившийся запах не оставлял сомнений — вонь от немытых китайцев.

Потом стало не до шумов. Свет пополз в сторону и упал на мою ногу.

Я прицелился в точку, которую определил для себя в темноте. Его выстрел опалил мне щеку. Он протянул руку, чтобы схватить меня. Я ухватился за нее, и китаец скатился в погреб, блеснув в свете собственного фонаря золотыми зубами.

Дом наполнился выкриками «Ай!» и «Ой!», топотом ног.

Пришлось покинуть свое место, иначе меня просто спихнули бы с лестницы.

Подвал мог оказаться ловушкой, поэтому я вернулся в проход возле кухни. И там попал в водоворот вонючих тел. Чьи-то руки, чьи-то зубы начали рвать на мне одежду. Дьявол побрал бы все это! Вот так вляпался!

Вынесенный на кухню, я уперся плечом в дверную раму, изо всех сил сопротивляясь невидимому противнику. Использовать оружие, которое сжимал в руке, не было никакой возможности.

Я был только частью жуткой, бессмысленной сутолоки. Этим ошалевшим скопищем владела паника. Стоило только привлечь к себе внимание, и меня разорвали бы в клочья.

Под ноги попало ведро. Я упал, опрокидывая соседей, перекатился через чье-то тело, ощутил чью-то туфлю на своем лице, выскользнул из-под нее и приземлился в углу. Теперь мною владело единственное желание: чтобы эти люди исчезли.

Я сунул револьвер в ведро и выстрелил. Раздался страшный грохот. Словно кто-то бросил гранату. Еще один выстрел. Сунул в рот два пальца и свистнул что было силы.

Прозвучало великолепно!

Прежде чем в револьвере иссякли патроны, а в моих легких воздух, я остался один.

Теперь можно запереть дверь и включить свет. Кухня не была так страшно разгромлена, как можно было ожидать. Несколько кастрюль и других кухонных принадлежностей на полу, один сломанный стул и в воздухе запах немытых тел. Все, если не считать рукава из голубой бумажной ткани, лежащего посреди кухни, соломенной сандалии возле двери и пряди коротких черных волос со следами крови, валявшейся рядом с сандалией.

В подвале загремевшего туда китайца не оказалось. Открытая дверь указывала путь его бегства.

Часы показывали половину третьего ночи, когда с улицы донесся звук подъезжающего к дому автомобиля. Я выглянул из окна спальни Лилиан Шан на втором этаже. Она прощалась с Джеком Готторном.

Лучше было, конечно, встретить хозяйку в библиотеке.

— Ничего не случилось? — в этих первых словах прозвучала чуть ли не мольба.

— Разумеется, — ответил я. — Позволю себе предположить, что у вас были неприятности с автомобилем.

Какое-то время она думала, что бы соврать, но потом кивнула головой и опустилась в кресло — холодной неприступности у нашей барышни несколько поубавилось.

В агентстве я попросил Старика, чтобы он приставил к Джеку Готторну ангела-хранителя и велел подвергнуть лабораторному исследованию старую шапку, фонарик, сандалию и остальные трофеи, добытые в особняке, а также собрать следы пальцев, ног, зубов и так далее. Нужно было еще запросить наш филиал в Ричмонде и навести справки о Готторне. Потом я пошел повидаться с моим филиппинским помощником.

Он пребывал в полном унынии.

— В чем дело? — спросил я. — Тебя кто-то побил?

— О нет, сэр! Что вы! Но, наверное, плохой из меня детектив. Видел четыре автомобиля, из них выходили, а затем спускались в подвал люди — чужие китайцы, о которых вы знаете. Когда они вошли, один человек вышел. С забинтованной головой, сэр. Быстро свернул за угол и был таков.

Несомненно, речь шла о моем ночном госте. Человек, которого Киприано пытался выследить, мог быть тем, с кем я схватился на лестнице.

Филиппинцу и в голову не пришло записать номера автомобилей. Не знал, кто водители — белые или китайцы, не знал даже, какой марки машины.

— Ты вел себя отлично. Попробуй еще разок сегодня вечером. И не переживай — наверняка их там застанешь.

От него я позвонил во Дворец правосудия и узнал, что о смерти «глухонемого» Уля сообщений не поступало.

Двадцатью минутами позже грохотом кулаков в фасадную дверь был извещен о моем прибытии великий Чанг.

На этот раз отворил не старик, шея которого напоминала обрывок веревки, а молодой китаец с широкой ухмылкой на побитом оспой лице.

— Господин хочет видеть Чанг Ли Чинга, — сказал он, прежде чем я успел открыть рот, и отступил в сторону, уступая дорогу.

Комната с бархатными драпировками была пуста, проводник поклонился и, скаля зубы в улыбке, ушел. Ничего не оставалось, как сесть на стул возле стола и ждать.

Чанг Ли Чинг отказался от театральных трюков и не стал изображать бесплотного духа. Послышались шаги ног в мягких туфлях, прежде чем китаец, раздвинув занавес, вошел. Его белые усы шевельнулись в патриархальной гостеприимной улыбке.

— Победитель Чужеземных Орд вновь решил удостоить чести мое скромное жилище, — изрек он приветствие, а потом долго забавлялся той ерундой, от которой моя голова трещала еще с первого визита. Мой новый титул явно был связан с событиями последней ночи.

— Слишком поздно раб твой узнал, с кем имеет дело, и причинил вчера вред одному из слуг великого Чанга, — удалось вставить мне, когда он на какой-то миг исчерпал запас цветистых выражений. — Ничем не смогу искупить свой ужасный проступок, но надеюсь, что великий Чанг прикажет надрезать мне горло и позволит, чтобы я в муках раскаяния истек кровью в одном из его мусорных ящиков.

Легкий вздох, который мог быть и сдержанным смешком, шевельнул губы старца, а черная шапочка дрогнула.

— Укротитель Мародеров знает все, — прошептал он с иронией. — Даже то, чем прогоняют демонов. Если он утверждает, что человек, которого толкнул Повелитель, был слугой Чанг Ли Чинга, то кто такой Чанг, чтобы перечить?

Я попытался надуть его.

— О, что мы знаем… Не знаем даже, почему полиция до сих пор не осведомлена о смерти человека, которого вчера шлепнули здесь.

Он запустил пальцы левой руки в свою бороду и начал играть волосами.

— Ничего не слышал об убийстве…

— Это очень забавно.

— Очень.

В коридоре раздался громкий топот. В комнату вбежали двое китайцев, громко лопоча о чем-то по-своему. Они были сильно возбуждены, глаза блестели. Ли Чинг резким тоном заставил обоих замолчать и повернулся в мою сторону:

— Позволит ли Благородный Охотник за Головами своему слуге на минутку удалиться, чтобы позаботиться о своих жалких домашних делах?

— Разумеется.

Ожидая возвращения Чанга, я курил. Где-то внизу в недрах дома грохотало сражение. Хлопали выстрелы, гремела сокрушаемая мебель, бухали тяжелые шаги. Прошло не менее десяти минут.

И тут я обнаружил, что не один в комнате.

На стене дрогнула драпировка. Бархат вздулся слегка и снова опал. Затем то же повторилось метра на три дальше, потом уже в углу комнаты.

Кто-то, скрытый драпировкой, крался вдоль стены.

Я проследил за движением неизвестного до того места, где находилась дверь. Напрашивался вывод, что кравшееся существо покинуло комнату. И тут занавес внезапно приоткрылся, и я увидел ее.

Ростом она была меньше пяти футов — живая фарфоровая статуэтка, снятая с чьей-то полки, — и казалась сверхъестественно изящной, хрупкой и совершенной. Девушка подошла ближе быстрой, неловкой походкой китаянок, которым в детстве бинтуют ноги. Я сорвался со стула и поспешил навстречу.

По-английски малышка говорила очень плохо. Большую часть того, что она выпалила, понять было невозможно, хотя ее «па-ма-зи» могло означать «помогите».

Следующая порция ее английского отнюдь не прояснила ситуацию, разве что «ла-би-на», похоже, означало «рабыня», а «блать от-сю-та» — «забрать отсюда».

— Ты хочешь, чтобы я тебя отсюда забрал? Она энергично закивала головкой.

— Все ясно, — сказал я, вынимая револьвер. — Если хочешь пойти со мной, то идем.

Ее ручка опустилась на ствол, решительным движением повернула его вниз. Вторая рука скользнула в мой кармашек с часами. Я позволил их вынуть. Кончик ее пальца коснулся цифры двенадцать, а потом описал круг три раза. Это, пожалуй, понятно. Через тридцать шесть часов, считая от сегодняшнего полудня, будут полночь и четверг.

— Да, — сказал я.

Она бросила взгляд на дверь и потянула меня к столу, сервированному для чаепития. Обмакнув пальчик в холодный чай, начала рисовать на инкрустированной поверхности стола.

— Дом через улицу, напротив овощного магазина, — произнес я медленно, четко выговаривая каждое слово, а когда она постучала по моему часовому кармашку, добавил: — Завтра в полночь.

Не знаю, сколько из этого девушка поняла, но она так закивала головой, что колечки в ее ушах заколыхались, словно маятник обезумевших часов.

Молниеносным движением маленькая китаянка наклонилась, схватила мою правую руку, поцеловала ее и исчезла за бархатным занавесом.

Носовым платком я стер начерченную на столе карту. Можно было спокойно покуривать. Минут через двадцать вернулся Чанг Ли Чинг.

Вскоре после этого мы распрощались, обменявшись серией ошеломляющих комплиментов. Рябой китаец проводил меня до выхода.

В агентстве не было ничего нового. Минувшей ночью Фоли так и не удалось выследить Щеголя.

На следующее утро в десять минут одиннадцатого мы с Лилиан Шан подъехали к агентству Фонг Иика на Вашингтон-стрит.

— Побудьте здесь две минуты, а потом входите, — сказал я ей и вылез из автомобиля.

— Не выключайте мотор, — посоветовал водителю. — Может случиться, что нам придется сматываться.

В агентстве Фонг Йика очень худой седовласый мужчина, — мне подумалось почему-то, что это и есть Фрэнк Пол, находка Старика, — жуя сигарету, разговаривал с полудюжиной китайцев. За потертой стойкой сидел толстый хозяин и со скукой поглядывал на них через огромные очки в металлической оправе.

Я окинул взглядом эту шестерку. Один из них выделялся своим сломанным носом — это был невысокий, крепко сложенный парень. Отстранив остальных, я подошел к нему. Не знаю, чем он собирался угостить меня: может, джиу-джитсу или чем-то похожим своего, китайского образца. Во всяком случае, парень изготовился к прыжку и угрожающе развел напрягшиеся руки.

Я уклонился от выпада, перехватив мелькнувший возле лица кулак, вывернул руку за спину и в конце концов ухватил парня за шиворот.

Другой китаец прыгнул мне на спину. Худощавый светловолосый джентльмен примерился и дал ему в зубы — китаец отлетел в угол и там успокоился.

Так обстояли дела, когда в комнату вошла Лилиан Шан.

Я развернул парня со сломанным носом в ее сторону.

— Йин Хун! — воскликнула она.

— А кто из них Ху Лун? — спросил я, указывая на остальных, созерцающих происходящее.

Она помотала головой и начала быстро шпарить по-китайски, обращаясь к моему пленнику. Тот отвечал, глядя ей в глаза.

— Что вы хотите с ним сделать? — наконец спросила она срывающимся голосом.

— Сдать в полицию шерифу. Этот тип вам что-нибудь объяснил?

— Нет.

Я начал подталкивать парня в направлении двери. Китаец в металлических очках преградил дорогу, держа правую руку за спиной.

— Нельзя.

Я толкнул Йин Хуна, как бы сам налетел на очкастого. Тот охнул и врезался спиной в стену.

— Выходите! — крикнул я девушке.

Седовласый господин задержал двух китайцев, которые бросились к двери, и могучим ударом плеча отшвырнул их в противоположный конец помещения.

На улице было спокойно. Мы ввалились в машину и проехали полтора квартала до полицейского управления, где я выгрузил пленника из такси.

Уже высунув ногу из машины, Лилиан вдруг изменила свое намерение.

— Если это не обязательно, — сказала она, — я не пойду туда. Подожду вас здесь.

— Превосходно. — Хорошего толчка было достаточно, чтобы переправить кривоносого китайца через тротуар и внутрь здания.

Там возникла довольно интересная ситуация.

Городская полиция ничуть не заинтересовалась такой особой, как Йин Хун, хотя, разумеется, была готова задержать его до распоряжения шерифа из Сан-Матео.

Йин Хун делал вид, что не говорит по-английски, а мне было интересно, какую историю он расскажет, поэтому я заглянул в комнату, где ошиваются агенты, и нашел там Билла Тода, навечно откомандированного в Чайнатаун. Тод немного калякал по-китайски.

Он и Йин Хун тарабанили довольно долго. Потом Билл взглянул на меня, откусил кончик сигары и с комфортом развалился на стуле.

— Он говорит, что эта Ван Лан и Лилиан Шан поссорились, а на следующий день Ван Лан исчезла. Мисс Шан и ее служанка Ван Мей говорили, что Ван Лан уехала, но Ху Лун видел, как Ван Мей жгла одежду Ван Лан. Ху Лун и этот парень заподозрили, что что-то здесь не так, а на следующий день убедились в этом. Этот парень не мог отыскать свою лопату среди садового инвентаря. Нашел только вечером, еще мокрую от влажной земли. Никто в этот день не копал ни в саду, ни за домом. Тогда он и Ху Лун посоветовались и решили, что лучше всего будет слинять, прежде чем они исчезнут точно так же, как Ван Лан. Это все.

— Где сейчас Ху Лун?

— Говорит, что не знает.

— Следовательно, Лилиан Шан и Ван Мей были еще дома, когда эта пара смылась? — спросил я. — Они тогда еще не уехали на Восток?

— Так он говорит.

— Что они знали о причинах гибели Ван Лан?

— Этого из него вытянуть не удалось.

— Благодарю тебя, Билл. Скажешь шерифу, что парень находится здесь.

— Можешь не сомневаться.

Когда я вышел на улицу, там, разумеется, не было никаких следов ни Лилиан, ни такси.

Звонок из холла в агентство ничего нового не дал. Никаких вестей от Дика Фоли, равно как и от филера, который присматривал за Джеком Готторном. Пришла телеграмма из нашего филиала в Ричмонде. В ней подтверждалось, что Готторны — состоятельные и известные в округе люди. Молодой Джек всегда находился при деле, но несколько месяцев назад в какой-то кофейне съездил по морде полицейскому из бригады, воюющей с нарушителями «сухого» закона. Отец лишил парня наследства и выгнал из дома, но мать, скорее всего, посылает сыну пиастры.

Это не противоречило тому, что говорила его подруга.

Трамвай довез меня до гаража, где стоял автомобиль, позаимствованный у Лилиан Шан. На нем подъехал я к дому Киприано. Никаких новостей филиппинец тоже не припас. Потом я покружил по Чайнатауну, но возвратился ни с чем.

Я был не в лучшем настроении, когда выезжал на Океанский бульвар. Дело продвигалось вперед не так живо, как хотелось.

На бульваре прибавил скорость, и соленый ветерок понемногу стал развевать грустные мысли.

На звонок в дверь дома Лилиан Шан вышел мужик с костистым лицом и рыжеватыми усиками. Старый знакомый, помощник шерифа Такер.

— Хелло! — приветствовал он меня. — Что нужно?

— Ищу хозяйку виллы.

— Так ищи дальше, — ощерил он зубы. — Не задерживаю тебя.

— Ее что, нет дома?

— Ясное дело. Шведка, которая здесь работает, говорит, что госпожа приезжала, а потом уехала. За полчаса до моего появления. Так что уже скоро час, как она слиняла.

— Имеешь приказ об аресте? — спросил я.

— Не исключено. Ее шофер все выложил.

— Да, слышал. Перед тобой тот самый гениальный парень, который его сгреб.

Мы поболтали с Такером еще минут десять.

— Дашь знать в агентство, когда ее поймаешь? — спросил я, садясь в машину.

— Не исключено.

Путь лежал обратно в Сан-Франциско.

Сразу же за Дейл-Сити мимо меня пронеслось такси, движущееся на юг. На заднем сиденье сидел Джек Готторн.

Я нажал на тормоза и помахал рукой. Такси затормозило и задним ходом подползло ко мне. Готторн открыл дверцу, но выходить, похоже, не собирался.

Пришлось выйти самому.

— Помощник шерифа ждет в доме Лилиан Шан, если вы направляетесь туда.

Он сделал большие глаза, потом, прищурившись, глянул на меня с подозрением.

— Сядем на обочину и поболтаем минутку, — предложил я. Он вышел из такси, и мы перебрались на другую сторону шоссе, где валялось несколько крупных камней, на которых можно было присесть.

— Где Лил… мисс Шан? — поинтересовался он.

— Спросите у Щеголя.

Нет, этот блондинчик много не стоил. Прошло немало времени, прежде чем ему удалось вытащить свою хлопушку. Я спокойно позволил ему изображать настоящего мужчину.

— Что вы хотите этим сказать? — заволновался он.

Мне же просто хотелось посмотреть, как малыш отреагирует на эти слова.

— Она в руках Щеголя?

— Не думаю, — признался я, хотя и очень неохотно. — Видите ли, ей приходится скрываться, чтобы не быть повешенной за убийство. Щеголь ее подставил.

— Повешенной?!

— Ага. У помощника шерифа, который ждет ее возле дома, есть приказ об аресте по обвинению в убийстве.

Он спрятал оружие, и в горле у него забулькало.

— Я поеду туда. Расскажу все, что знаю! Он вскочил, направляясь к машине.

— Минутку! Может быть, вы сперва расскажете все, что знаете, мне? Ведь я работаю на мисс Шан.

Он повернулся на каблуках:

— Да, вы правы. Это поможет вам…

— Вы действительно что-то знаете?

— Я знаю все! Все знаю! О смерти этих двух, о главаре… О…

— Стоп, стоп, стоп! Не стоит переводить такое добро на водителя такси.

Пацан немного успокоился, и я начал его потрошить. Прошло не менее часа, прежде чем удалось прояснить действительно многое.

История эта началась с того, что Готторн укатил из дома, когда впал в немилость у папаши после драки с полицейским из антиалкогольной команды. Приехал в Сан-Франциско, чтобы пересидеть здесь гнев отца. Мамаша тем временем заботилась о кармане сына, однако она не присылала столько денег, сколько мог истратить молодой бездельник в увеселительных заведениях такого города, как Фриско.

Вот в какой ситуации пребывал Готторн, когда встретил Щеголя, который убедил Джека, что парень с его внешностью без хлопот может прилично зарабатывать на контрабанде спиртного, если будет делать, что велят. Готторн охотно согласился. Контрабанда даров Вакха казалась романтичным делом: выстрелы в темноте, погони, таинственные сигналы и так далее.

Смахивало на то, что Щеголь имел в избытке и лодок, и спиртного, и жаждущих клиентов, недоставало только места, где он мог бы выгружать товар. Маленький заливчик на побережье идеально подходил для таких операций. Не слишком близко, но и не слишком далеко от Сан-Франциско, с двух сторон скалы, а со стороны дороги большой дом и высокая живая изгородь. Если бы аферист мог воспользоваться этим особняком, всем заботам уголовной братии пришел бы конец: спиртное выгружали бы в заливе, перетаскивали в дом, переливали в невинную тару, выносили через переднюю дверь к машинам и доставляли в город.

Готторну предстояло завязать знакомство с несговорчивой китаянкой. Щеголь раздобыл даже рекомендательное письмо одной из ее подруг по колледжу, девицы, которая, кстати сказать, успела со студенческих времен опуститься весьма низко. Затем Готторн должен был сблизиться с Лилиан Шан настолько, чтобы подбросить ей мыслишку об использовании дома. Точнее говоря, парню следовало прощупать дамочку на предмет, не является ли она той особой, которой можно — более или менее откровенно — предложить долю в барышах империи Щеголя.

Готторн успешно справлялся: Лилиан Шан уже настолько раскрыла перед ним сердце, что, собираясь в Нью-Йорк, уведомила о своем отъезде на несколько месяцев. Благословение Божье для контрабандистов! На следующий день Готторн позвонил в дом Лилиан и узнал, что Ван Мей убыла вместе со своей госпожой, а дом оставлен на попечение трех слуг.

Сведения были, что называется, из первых рук. Парню не пришлось повозиться с товаром, хотя и хотелось. Щеголь приказал держаться в стороне, чтобы после возвращения мисс он мог играть свою роль первого любовника.

Щеголь сказал, что купил трех китайских слуг, которые обещали помочь, однако при дележе платы кухарку Ван Лан пришили свои же кореша. Во время отсутствия Лилиан транспорт с «горючим» только раз прошел через ее дом. Неожиданное возвращение хозяйки испортило всю обедню. Часть завезенного виски еще находилась в доме. Люди Щеголя были вынуждены схватить мисс Шан и Ван Мей; сунули их в какой-то закуток на время, необходимое, чтобы вывезти товар. Ван Мей придушили случайно — слабенькой оказалась.

Это были, однако, цветочки. Ягодки ждали впереди: уже подходил следующий транспорт. Его разгрузка намечалась в ближайшую среду, и не было никакого способа предупредить капитана, что соваться в залив нельзя. Щеголь послал за нашим героем и приказал ему увезти подругу в среду из города и задержать как-нибудь по меньшей мере до двух часов ночи. Готторн пригласил Лилиан на ужин в «Полумесяц». Она приняла приглашение. Естественно, на обратном пути двигатель забарахлил — трудно сказать, насколько убедительно эта сцена была разыграна, но мисс Шан торчала за городом до половины третьего. Позже Щеголь сказал, что все прошло на мази.

Дальше рассказ стал не особенно понятен — парень бормотал что-то бессмысленное и заикался. Думаю, что в общих чертах это может выглядеть так: он не задумывался, достойно ли поступает с девушкой, она не слишком прельщала его, была чересчур строга и серьезна. Он и не прикидывался влюбленным — даже не пытался флиртовать. Потом последовало неожиданное открытие: девушка вовсе не была так равнодушна. Это просто поразило парня.

В первый раз происходящее предстало в истинном свете. Раньше все заботы сводились к тому, чтобы сорвать куш как можно больше. Появление чувства меняло дело — даже если чувство проявляла лишь одна сторона.

— Я сказал Щеголю сегодня днем, что кончаю с этим.

— И такое заявление ему понравилось?

— Не очень. По правде говоря, пришлось немного поработать над его физиономией.

— Даже так? И что вы намерены теперь делать?

— Я собирался встретиться с мисс Шан, сказать ей правду, а потом… потом, наверное, исчезнуть.

— Так будет лучше всего. Щеголю могло не понравиться ваше обхождение.

— Теперь я не стану ничего скрывать. Сдамся полиции и выложу всю правду.

— Лучше вам не торопиться, — посоветовал я ему. — Не нужно. Вы слишком мало знаете, чтобы помочь ей.

Это не совсем соответствовало истине, поскольку Готторн точно знал, что шофер и Ху Лун пробыли, в доме еще целый день после отъезда Лилиан Шан в Нью-Йорк. Но выводить парня из игры время еще не наступило.

— На вашем месте хорошо бы подыскать себе укромный уголок и подождать там, пока я не дам знать. У вас есть такое место?

— Да-а, — произнес он медленно, — у меня есть друг, который не подведет… Это недалеко от Латинского квартала.

— Недалеко от Латинского квартала? Может, в Чайнатауне? На Уэверли-плейс?

Он подпрыгнул:

— Откуда вы знаете?

— Детектив должен знать все. Вы слышали о Чанг Ли Чинге?

— Нет. — Изумление на его лице не было наигранным. Я с трудом удержался, чтобы не расхохотаться.

Когда в первый раз молокосос попался мне на глаза, выходя из дома на Уэверли-плейс, за ним в открытой двери мелькнуло лицо какой-то китаянки. Это был дом, расположенный напротив овощного магазина. Кукла, которая пудрила мне мозги у Чанга, угощая историей о рабыне, приглашала к тому самому дому. Благородного Джека она попотчевала тем же, однако он не знал, что девушку что-то связывает с Чанг Ли Чингом, не знал даже о существовании Чанга и не подозревал, что Чанг и Щеголь — сообщники. Теперь у мальчика неприятности, и он хочет поплакаться на груди именно у этой девушки!

— Как зовут вашу приятельницу?

— Хсю Хсю.

— Отлично, — одобрил я его бредовую идею. — Идите к ней. Это великолепное укрытие. Но если я захочу послать вам весточку с каким-нибудь китайчонком, то как вас найти?

— С левой стороны от входа есть лестница. Ваш посланец должен будет перескочить вторую и третью ступеньки, так как там вмонтирован сигнал тревоги. В перилах тоже. Вторая дверь направо в коридоре ведет в комнату, где напротив входа стоит шкаф. В шкафу находится дверка, прикрытая старой одеждой. Ход ведет в другую комнату. Там часто бывают люди, поэтому следует дождаться подходящей минуты. В комнате два окна, из любого можно залезть на маленький балкон. Он устроен так, что человека не видно ни с улицы, ни из других домов. На балконе есть две оторванные доски, которые прикрывают вход в маленькую комнатку между стенами, где в полу находится люк, ведущий в другую такую же комнату. Там, скорее всего, я буду прятаться. Оттуда есть и другой выход через лестницу, но ходить там не доводилось.

Кто-то умел морочить голову! Это напоминало какую-то детскую игру. Но, выкладывая мне весь этот вздор, наш дурачок ни разу не запнулся. Принимал все за чистую монету.

— Вот, значит, какой лабиринт, — сказал я. — Тогда посоветую вам отправиться туда как можно скорее и не выглядывать, пока не получите сигнала. Моего посланца легко узнать, он слегка косит, а для уверенности снабдим его паролем. «Наугад» — таким будет наше секретное слово. Входная дверь не запирается на ключ?

— Нет, я никогда не видел ее запертой.

— Хорошо. А теперь смывайтесь.

В тот же вечер, ровно в десять пятнадцать, я отворил дверь в доме напротив овощного магазина на Уэверли-плейс — на час сорок пять раньше условленного с Хсю Хсю времени. Без пяти десять Дик Фоли позвонил по телефону и сообщил, что Щеголь вошел в дом с красными дверями на Споффорд-аллее.

Оказавшись в темноте, я тихо затворил дверь и сосредоточился на инструкции, данной мне Готторном. Понимание того, что указания были глупыми, нисколько не помогло, потому что другой дороги мне никто не показал.

Лестница причинила кое-какие затруднения, но все же удалось перебраться через вторую и третью ступеньки, не касаясь перил. Нашел вторую дверь в коридоре, шкаф в помещении, дверь в шкафу, комнату, балкон и прочее и прочее, пока не добрался до люка. Без труда откинул его крышку и сунул в отверстие голову по самые плечи, чтобы убедиться, что внизу имеется точно такая же крышка.

Встал на нее ногами, и она уступила. Я просто вывалился на свет под треск прогнивших досок.

Вовремя успел схватить Хсю Хсю и зажать ей рот, прежде чем она закричала.

— Хелло! — сказал я изумленному Готторну. — У моего посланца сегодня выходной, поэтому пришлось идти самому.

— Хелло! — прошептал он сдавленно. Я передал Хсю Хсю в руки парня.

— Пусть сидит тихо, пока…

Щелчок ключа в замке заставил меня замолчать. Я отскочил к стене и занял место рядом с дверью как раз в тот момент, когда она приоткрылась, заслонив входившую особу.

Дверь открылась совсем, и тогда я вышел из-за нее, сжимая в руке револьвер.

На пороге стояла королева…

Это была высокая, с гордой осанкой женщина. Голову ее венчала диадема в виде огромной бабочки, усеянной драгоценными камнями — чтобы добыть такие, кому-то пришлось грабануть, пожалуй, не меньше дюжины ювелирных магазинов. Платье цвета аметиста было шито золотом вверху, а внизу переливалось всеми цветами радуги. Но что там одежда! Чтобы описать царицу, мне просто не хватает слов!

— Бог мой! — хрипло прошептал Готторн. — Подумать только… Кто бы мог ожидать…

— Что вы тут делаете? — спросил я ее, стараясь держаться как можно увереннее.

Она не слышала. Она смотрела на Хсю Хсю, как тигрица на домашнюю кошку. И Хсю Хсю смотрела на нее, как домашняя кошка на тигрицу. На лице Готторна выступили капли пота, жалкая гримаса скривила губы.

— Что вы здесь делаете? — повторил я, подходя ближе к Лилиан Шан.

— Здесь мое место, — ответила она медленно, не спуская глаз с рабыни. — Настал час возвратиться к своему народу.

Что за бред! Я повернулся к Готторну, который продолжал таращить глаза на Лилиан.

— Возьмите Хсю Хсю наверх. И чтобы сидела тихо, даже если для этого придется ее слегка придушить. Мне надо поговорить с мисс Шан.

Пребывающий в тихой прострации Готторн подвинул стул под люк в потолке, влез наверх, подтянулся и взялся за Хсю Хсю. Кукла дрыгала ногами и пиналась, пришлось поднять ее и передать Джеку. Потом я закрыл дверь и повернулся к Лилиан Шан.

— Как вы здесь оказались?

— Я оставила вас и поехала домой, так как знала, что скажет Йин Хун, он предупредил меня. А когда оказалась в доме… когда оказалась в доме, то решила прийти сюда, ибо мое место здесь.

— Ерунда! Возвратившись домой, вы нашли там весточку от Чанг Ли Чинга, который просил… приказывал вам сюда явиться.

Она смотрела на меня, не говоря ни слова.

— Чего хотел Чанг?

— Ему казалось, что он может мне помочь, — сказала она. — Поэтому я пришла и осталась.

Еще больший вздор!

— Чанг сказал вам, что Готторн в опасности, так как порвал со Щеголем.

— Со Щеголем?

— Вы заключили с Чангом соглашение, — продолжал я, проигнорировав ее вопрос. Она вполне могла не знать афериста под этим именем.

Шан затрясла головой, звеня всеми своими драгоценностями.

— Мы не заключали никакого соглашения, — она выдержала мой взгляд с подозрительным спокойствием.

Верить девице было бы глупостью.

— Вы предоставили свой дом Чангу в обмен на обещание, что он защитит… — Чуть не вырвалось «этого молокососа». — Готторна от Щеголя, а вас от закона.

Она выпрямилась.

— Разумеется. Именно так, — сказала она совершенно спокойно.

С женщиной, которая выглядит как настоящая королева, по-приятельски не потолкуешь. С большим усилием удалось вызвать в памяти образ дьявольски некрасивой девицы в мужском пиджаке.

— Вас бы следовало выпороть. Вам что, не хватает неприятностей без того, чтобы связываться с мошенниками? Видели вы Щеголя?

— Там был какой-то человек. Я не знаю его имени.

Я порылся в кармане и показал ей фото Щеголя.

— Это он.

— Ну и партнера вы выбрали, — прорычал я. — Вы думаете, его слово чего-нибудь стоит?

— Это безразлично. Мне дал слово Чанг Ли Чинг.

— Они друг друга стоят. Они же сообщники. О чем вы с ними договорились?

Она молчала, глядя на меня как настоящая маньчжурская принцесса. Я разозлился.

— Нельзя же всю жизнь быть идиоткой. Вы думаете, что о чем-то договорились, а вас просто водят за нос. Как вы думаете, для чего им нужен ваш дом?

Она по-прежнему молча смотрела на меня. Я решил атаковать ее с другой стороны.

— Ладно, вам неважно, с кем договариваться. Ну так договоритесь со мной. У меня все-таки на одну отсидку меньше, чем у Щеголя. Если уж вы верите ему на слово, то мне можете верить подавно. Расскажите мне, какую сделку они вам предложили. Если она хоть сколько-нибудь реальна, я уберусь отсюда и обо всем забуду. Если же вы мне не расскажете, я просто выстрелю в окно — вы не поверите, сколько полицейских соберет даже один-единственный выстрел в этой части города и как быстро они будут здесь.

При этой угрозе она слегка побледнела.

— Если я расскажу, вы обещаете, что ничего такого не сделаете?

— Буду нем как рыба, если дело хоть наполовину чисто. Она прикусила губу, переплела пальцы, а потом заговорила:

— Чанг Ли Чинг — один из тех, кто противостоит усилению японского господства в Китае. После смерти Сунь Ят-сена японский нажим на китайское правительство стал расти. А сейчас обстановка куда хуже, чем была раньше. Чанг Ли Чинг и его друзья продолжают дело Сунь Ят-сена. Против них выступает их собственное правительство, поэтому они должны вооружить патриотов, чтобы оказать сопротивление японской агрессии, когда придет время. И этой цели служит мой дом. Там грузят оружие и боеприпасы на лодки, чтобы перевезти на судно, ожидающее в открытом море. На нем груз доставляют в Китай. Мужчина, которого вы называете Щеголем, — владелец этого судна.

— А смерть служанок?

— Ван Лан оказалась шпионкой китайского правительства.

— Готторн что-то болтал о контрабанде спиртного.

— Он в это верит. — Она взглянула с легкой усмешкой в сторону дырки, в которой исчез Джек. — Мы так сказали ему, поскольку слишком мало его знаем, чтобы доверять полностью.

— Надеюсь, что ваш народ победит, — сказал я. — Но вас обманули, мисс. Единственное оружие, прошедшее через виллу, — это то, что лежит в моем кармане! В ту ночь, когда я был в вашем доме, туда доставили китайских кули, вошли они со стороны залива, а уехали на автомобилях. Возможно, Щеголь и отправляет в Китай оружие Чанга, но обратно везет товар для себя: кули и, наверное, опиум. И великолепно на этом зарабатывает. Груз оружия отправляется с побережья совершенно открыто под видом чего-то другого. А ваш дом, мисс Шан, служит для движения товара в обратном направлении.

— Но…

— Никаких «но»! Помогая Чангу, вы принимаете участие в торговле живым товаром. Предполагаю также, что обе ваши служанки были убиты не потому, что шпионили, а потому, что не захотели предать госпожу.

Она страшно побледнела и пошатнулась. Я не позволил ей грохнуться в обморок.

— Что вы можете сказать об отношениях Чанга и Щеголя? Не сложилось ли у вас впечатление, что они друзья?

— Пожалуй, нет, — ответила она медленно. — При мне был разговор, что одной лодки недостает, — они говорили не слишком дружелюбно.

Это хорошо.

— Они сейчас там вместе?

— Да.

— Как туда пройти?

— Вниз по этой лестнице, прямо через подвал и снова наверх. Они в комнате справа от лестницы.

Слава Богу! Наконец-то появились четкие указания. Я забрался на стол и постучал в потолок.

— Слезайте вниз, Готторн, и вашу приятельницу прихватите.

Готторн и китаянка спустились в комнату.

— Никто не должен сделать ни шагу отсюда, — сказал я, обращаясь к этому сопляку и Лилиан Шан. — Хсю Хсю пойдет со мной. Пошли, сестренка! Сейчас мы встретимся с Чанг Ли Чингом. — Я грозно взглянул на нее. — Но только попробуй пискнуть. — Обхватил пальцами ее шею и легонько стиснул.

Она засмеялась, что слегка испортило эффект.

— К Чангу! — Взяв ее за плечо, подтолкнул к двери.

Мы спустились в темный подвал, отыскали лестницу и начали подниматься. Продвигались довольно медленно. Крохотные ступни девушки не были приспособлены для быстрой ходьбы.

На повороте лестницы горела запыленная лампочка. Позади нас послышались шаги. Четверо китайцев в помятых плащах шли по нижнему коридору. Не глянув в нашу сторону, протопали мимо.

Хсю Хсю приоткрыла алый цветок своих уст и выдала крик, который можно было услышать в Окленде.

Я выругался, выпустил ее и побежал по лестнице. Четверка бросилась за мной. Появился один из двух великанов Чанга с тридцатисантиметровым куском стали в могучей лапе. Я оглянулся.

Хсю Хсю сидела, задрав голову, и верещала как нанятая — с выражением удовлетворения на своем кукольном личике. Один из гнавшихся за мной китайцев щелкнул предохранителем пистолета.

Ноги сами понесли меня вверх, к тому людоеду.

Когда он навис над головой, я выстрелил. Пуля пробила ему горло.

Чья-то рука ухватила меня за щиколотку. Держась за перила лестницы, я пнул назад другой ногой, угодил во что-то мягкое и почувствовал, что освободился.

В конце лестницы кто-то выстрелил, пуля отколола кусочек штукатурки на потолке.

Я толкнул первую дверь направо и ворвался внутрь. И попал в лапы второго верзилы. Мои девяносто килограммов он поймал в полете, как мальчишка ловит мячик.

В другом конце комнаты Чанг Ли Чинг перебирал пухлыми пальцами прядки своей редкой бороды и улыбнулся мне. Сидевший рядом с ним мужик, в котором нетрудно было узнать Щеголя, сорвался со стула, скорчив отвратительную гримасу.

— Пусть будет дозволено мне приветствовать Повелителя Охотников, — сказал Чанг и прибавил несколько китайских слов, обращаясь к громиле, который меня держал.

Тот убрал рычаги и повернулся, чтобы запереть дверь перед носом у моих преследователей.

Щеголь сел, не спуская с меня налитых кровью глаз. Его жирная физиономия не выражала радости.

Я сунул револьвер в карман, прежде чем шагнуть вперед.

В это время за стулом Щеголя бархатная драпировка образовала едва заметную выпуклость. Итак, Чанг не доверял до конца своему сообщнику.

— Если будет позволено, хотел бы кое-что показать великому Чангу, — обратился я к старому китайцу.

— Воистину благословенны глаза, которые могут смотреть на все, что приносит Отец Мстителей.

— Ходят слухи, что все, посланное в Китай, вообще туда не попало.

Щеголь вскочил на ноги. Чанг Ли Чинг взглянул не него, и он снова опустился на стул.

Я вынул фотографию Щеголя с орденом Восходящего солнца на груди, красующегося в группе японцев. Расчет был на то, что Чанг не знает, что орден поддельный. Бросил снимок на стол.

Щеголь вытянул шею, но ничего не смог увидеть.

Кроткие глаза Чанг Ли Чинга долгую минуту рассматривали снимок. Руки китайца были покорно сложены, лицо лучилось благостью. Он смотрел, и на лице его не дрогнул ни один мускул, глаза не изменили выражения.

Ногти его правой руки медленно прочертили красную линию на тыльной стороне левой кисти.

— Правда то, — сказал он тихо, — что в обществе мудрого человека сам набираешься мудрости.

Потом он взял снимок и показал его толстяку. Щеголь схватил фотографию. Лицо его стало серым, глаза выкатились.

— Но это… это же… — начал он и заткнулся. Опустив снимок на колени, как-то скорчился, словно придавленный, осунулся.

— За это вы можете пожелать всего, чего хотите, — мягко сказал мне Чанг Ли Чинг.

— Хочу, чтобы для Лилиан Шан и Готторна окончились все заботы, еще вот этого типа, который здесь сидит, и всех, кто был замешан в убийстве двух китаянок.

Веки Чанга на секунду сомкнулись — признак усталости, который впервые появился на его лице.

— Считайте, что вы уже имеете то, что просили.

— Соглашение, заключенное вами с мисс Шан, разумеется, перестает действовать. Что касается его… — я кивнул на Щеголя, — то не откажусь от кое-каких доказательств, чтобы отправить мерзавца на виселицу.

Чанг грустно улыбнулся:

— Боюсь, что здесь ничем не смогу помочь.

— Почему?

Бархатная драпировка за Щеголем свисала теперь ровно. Одна ножка стула, на котором сидел аферист, странно поблескивала в свете лампы, а под стулом расползалась лужа крови.

Через два дня все получило объяснение к удовлетворению полиции, прессы и публики. Мертвого Щеголя нашли на улице, смерть наступила от удара ножом под лопатку. Скорее всего он погиб в какой-то драке контрабандистов, переправляющих в Штаты алкоголь. Схватили Ху Луна. Повязали молодого китайца с золотыми зубами и еще пятерых. Все оказались людьми Щеголя, и Чанг бросил их на съедение, не моргнув глазом. О Чанге они были осведомлены не больше меня, так что заложить его никак не могли, даже если бы знали, что большую часть улик против них предоставил мне именно Чанг. Кроме девушки, Чанга и меня, никто не догадывался о роли Готторна, поэтому мальчишка вышел из этой заварухи никем не заподозренный, получив разрешение сколько угодно времени околачиваться в доме Лилиан Шан.

Я не мог предъявить Чангу ни одного обвинения — не было доказательств. Охотно бы отдал руку на отсечение, чтобы препроводить за решетку сего велемудрого старца.

Не знаю, что стало с Хсю Хсю, этой писклявой рабыней. Хочу надеяться, что она осталась целой и невредимой.

Чанг пронюхал, что орден на фотографии был поддельный. От старого мудреца пришла записка:

Поздравления и пожелания всех благ Открывателю Тайн.

Тот, кого патриотический энтузиазм и врожденная глупость сумели ослепить до такой степени, что он уничтожил полезное орудие, надеется: никакое стечение обстоятельств в житейском море никогда больше не заставит его мериться своим убогим умом с неодолимой волей и великим разумом Владыки Тех, кто Разгадывает Загадки.

Понимайте, как хотите. Однако я знаю человека, написавшего эти слова, а потому откровенно признаюсь, что перестал обедать в китайских ресторанчиках и стараюсь впредь не соваться в Чайнатаун.

Перевод Э. Гюннера.

Крадущийся сиамец

Когда он вошел, я коротал время возле кассы в прием ной детективного агентства «Континентал», точнее, его сан-францисского филиала, с опаской наблюдая за Портером, проверявшим мой расходный счет. На широких плечах посетителя — мужчины высокого роста, очень худого, с жесткими чертами — мешком висела серая одежда. В лучах заходящего солнца, пробивавшегося сквозь полуприкрытые жалюзи, его лицо цветом походило на новые рыже-коричневые ботинки.

Дверь он открыл рывком, но на пороге запнулся и встал как вкопанный, терзая дверную ручку костлявыми пальцами. На лице посетителя читалась отнюдь не робость. Скорее ненависть и омерзение, как будто его обладатель вспомнил что-то не слишком приятное.

Наш посыльный, Томми Хауд, курносый конопатый паренек, сорвался с места и подскочил к разделявшему офис барьеру.

— Чем могу?.. — начал было Томми, но отшатнулся. Верзила оставил дверь в покое, скрестил длинные руки на груди, сдавив пальцами собственные плечи. Его рот распахнулся в зевке, ничего общего с нормальной зевотой не имевшем. Затем захлопнулся. Сквозь сжатые желтые зубы прорвался всхлип.

— Дьявол! — промычал гость исполненным отчаяния голосом и рухнул на пол.

Я бросился за барьер и, не задерживаясь у распластанного тела, выбежал в коридор.

Агнесса Брэйден, тридцатилетняя пышка, которая по соседству, через три комнаты от нас, вела стенографические курсы, неторопливо открывала дверь своего офиса.

— Мисс Брэйден! — окликнул я, и она обернулась. — Вы видели мужчину, который только что зашел в наш офис?

— Да. — Зеленые глазки засветились любопытством. — Высокий такой, ехал со мной в одном лифте. А что?

— Он был один?

— Да. То есть на нашем этаже вышли только я и он. А что?

— И никого поблизости от него вы не заметили?

— Нет, хотя в лифте я к нему не приглядывалась. А что случилось?

— Он вел себя нормально?

— Я не обратила внимания. А в чем дело?

— Благодарю. Я позже загляну и все объясню.

Я быстро обежал коридоры и, ничего не обнаружив, вернулся в контору. Костлявый верзила по-прежнему валялся на полу, но уже перевернутый на спину. Мертвый, как и следовало ожидать. Наш Старик, осматривавший труп, вздрогнул при моем появлении. Портер лихорадочно накручивал телефонный диск, вызывая полицию. Голубые глаза на побелевшем лице Томми формой и размером напоминали полтинники.

— В коридорах пусто, — сообщил я Старику. — Наш гость приехал в одном лифте с Агнессой Брэйден. Ей показалось, что он был один и никто к нему не приближался.

— Вот оно как.

Голос и улыбка Старика были столь медоточивы, что на мгновение померещилось, будто у его ног не покойник, а замысловатый узор на ковре. Пятьдесят лет сыскной работы оставили в нем эмоций не больше, чем в оценщике ломбарда.

— Вероятно, его ударили ножом в левую часть груди, а кровотечение из раны он пытался остановить вот этой шелковой тряпкой, — Старик ткнул носком туфли в красный комок на полу, — которая, по-видимому, служила раньше саронгом.

Наш Старик даже про день недели не скажет просто: «Вторник». Он выразится: «Предположительно вторник».

— У жертвы, — продолжал он, — обнаружено около девятисот долларов в купюрах различного достоинства и немного серебряной мелочи; золотые часы и карманный нож английского производства; японская серебряная монетка в 50 сен; трубка, табак и спички; железнодорожное расписание Южной Тихоокеанской; два носовых платка без меток прачечной; карандаш и несколько листков писчей бумаги; четыре двухцентовые марки; ключ с биркой отеля «Монтгомери», комната 540.

Одежда убитого выглядит как новая. Бесспорно, мы что-нибудь узнаем, изучив ее более основательно, но не хотелось бы это делать до прихода полиции. А тебе тем временем стоило бы сходить в отель «Монтгомери» и пошарить там.

…В вестибюле отеля я сразу наткнулся на нужного мне человека — Педерсона, здешнего охранника. Этот светлоусый отставной буфетчик разумел в сыске меньше, чем я в саксофонах, но имел подход к людям и легко мог столковаться с тем, кто нуждался в его услугах.

— Привет! — встретил он меня. — Счет знаешь?

— Шесть — один, Сиэтл, конец четвертого. Кто живет в пятьсот сороковом, Пит?

— Да не в Сиэтле матч, ты, чурбан! В Портленде. Боже, где твоя гражданская совесть — так игнорировать нашу команду!..

— Хватит, Пит! Мне некогда играть с тобой в бирюльки. На мою лавочку только что свалился покойник с ключами от вашего пятьсот сорокового в кармане.

Гражданская совесть пятнами проступила на лице Педерсона.

— Пятьсот сорокового? — Он уставился в потолок. — Это, должно быть, тот парень, Раундс. Так ты говоришь, он умер?

— Можно и так выразиться. Брякнулся посреди комнаты с ножевым ранением в груди. А кто он, этот Раундс?

— Я не слишком много вспомню о нем вот так, с ходу. Тощий верзила с дубленой шкурой. Не очень-то я к нему приглядывался, но, похоже, он был чем-то сильно озабочен.

— Да, пожалуй, это к делу не пришьешь! Давай заглянем в номер.

По пути, у конторки портье, мы выяснили, что постоялец появился накануне, записался как X. Р. Раундс из Нью-Йорка и сообщил клерку, что предполагает съехать в течение трех дней. Ничего примечательного о нем по части почты и телефонных звонков не обнаружилось. Постоялец не оставлял ключи портье, поэтому никто не знал, когда он выходил. Лифтеры и коридорные тоже ничем не смогли помочь.

Осмотр номера мало что добавил к нашим скудным сведениям. Багаж гостя состоял из одного видавшего виды чемодана свиной кожи, испещренного следами соскобленных дорожных наклеек. Чемодан был заперт, но такие замки — штука нехитрая. Этот не отнял у нас и пяти минут.

Одежда Раундса — частью в чемодане, частью в стенном шкафу — была не то чтобы слишком дорогой, но зато совершенно новой. Меток прачечной мы ни на чем не обнаружили. Раундс отдавал предпочтение таким популярным и широко распространенным фасонам, что установить, где он приобретал одежду, не представлялось возможным. Не обнаружилось ни одной бумажки с записями. Ни единой ниточки. Абсолютно ничего такого, что позволило бы предположить, откуда и зачем он прибыл.

Педерсон был сильно этим удручен.

— Думаю, если б его не убили, он бы удрал через неделю, не заплатив по счету! Таким вот типам, у которых ничего нет с собой для их опознания и которые не оставляют ключей на стойке, доверять нельзя.

Мы как раз закончили осмотр, когда в сопровождении коридорного в номер ввалился сержант О'Тар из полицейского департамента, детектив отдела убийств.

— Побывал в агентстве? — поинтересовался я.

— Ага, как раз оттуда.

— Ну и что там новенького?

О'Тар стащил со своей шарообразной головы широкополую черную шляпу — фасон, популярный среди сельских констеблей, — и почесал в затылке.

— Новостей небогато. Док определил, что удар нанесли лезвием длиной по меньшей мере в семь дюймов и шириной в два и что с такой раной нельзя прожить дольше двух часов, а вероятнее, даже и часа. Ничего нового мы на нем не нашли. А что вам удалось раскопать здесь?

— Фамилия — Раундс. Прибыл вчера из Нью-Йорка. Все барахло новое, ничего такого, что могло бы дать нам зацепку, кроме разве вывода, что он, похоже, заметал за собой следы. Ни писем, ни пометок, ничего. Следов крови или борьбы в комнате не видно.

О'Тар повернулся к Педерсону:

— А ты не замечал возле отеля какого-нибудь азиата? Индуса или что-то вроде того?

— Замечать не замечал, но для вас все разузнаю, — мигом нашелся охранник.

— Стало быть, красный шелк оказался-таки саронгом? — уточнил я.

— И весьма дорогим, — отозвался детектив. — Я-то уж навидался их за четыре года службы на островах, но такого, как этот, не встречал ни разу.

— А кто их носит?

— Мужчины и женщины на Филиппинах, Борнео, Яве, Суматре, полуострове Малакка, кое-где в Индии.

— Так ты полагаешь, что некий потрошитель рекламирует себя, бегая по улицам в красной юбчонке?

— Остряк-самоучка! — огрызнулся сержант. — Саронги очень часто используют как шарфы и пояса в сложенном или скрученном виде. И откуда ты взял, что его ранили на улице? Да, кстати, раз уж зашла о том речь, как мне убедиться, что его не зарезали в вашем притоне?

— Мы всегда хороним наших мертвецов сами, не извещая полицию. Давай скорее Питу распоряжение о поиске твоего азиата и пошли вниз, что ли.

Версия была дохлая. В козлы отпущения по ней годился любой смуглолицый, ошивающийся в районе отеля.

Я позвонил Старику, чтобы сообщить о своих открытиях, — это не потребовало от меня серьезных затрат ни времени, ни воздуха из легких, — и остаток вечера провел вместе с ом в бесплодных рысканьях без определенной цели. Мы опросили водителей такси, созвонились по телефонной книге с тремя Раундсами, и под занавес наше неведение было таким же полным, как и в начале поисков.

Утренние газеты, выброшенные на улицы города чуть позже восьми вечера, представляли происшествие в уже известном нам виде.

В одиннадцать мы с О'Таром решили, что наступила ночь, и разошлись по направлению к собственным постелям.

Но наша разлука была недолгой.

Я продрал глаза, сидя на краю кровати в призрачном свете стыдливо выглянувшей из-за горизонта луны. С оглушительно заливающимся телефоном в руке.

О'Тар, его голос:

— 1856, Бродвей! На пригорке!

— 1856, Бродвей, — машинально повторил я, и он бросил трубку.

Окончательно я проснулся, пока вызывал по телефону такси, а затем одевался. Спускаясь вниз, обнаружил, что часы показывают всего пятьдесят пять минут пополуночи. Стало быть, в постели мне посчастливилось провести ровно пятнадцать минут.

По адресу 1856, Бродвей обнаружился трехэтажный дом с крошечной лужайкой, и стоял он в ряду таких же домов, с такими же лужайками перед ними. Только все прочие были темны, а этот сиял огнями из всех окон, а также из распахнутого парадного. В вестибюле дежурил полисмен.

— Привет, Мак! О'Тар уже здесь?

— Только что зашел.

Я прошел сверкающую темным лаком прихожую и увидел спину О'Тара, поднимавшегося по ступенькам.

— Что здесь у нас? — спросил я, когда поравнялся с ним.

— Сейчас узнаем.

На втором этаже мы свернули влево и вошли не то в библиотеку, не то в большую гостиную, занимающую пространство вдоль всего фасада.

На кушетке сидел хозяин дома в банном халате и пижаме. Его обнаженная нога покоилась на стоящем перед ним стуле. Он поприветствовал меня кивком, и я узнал его: Остин Рихтер, владелец кинотеатра на Маркет-стрит. Наше агентство уже работало однажды, с год тому назад, на этого круглолицего лысоватого человечка лет сорока пяти. Дело было связано с укравшим дневную выручку и сбежавшим билетером.

Над ногой Рихтера, ниже колена забинтованной, склонился худой старик, судя по всему доктор. Рядом, держа в руках ножницы и рулон марли, стояла высокая дама в отороченном мехом халате. Дородный полицейский капрал что-то строчил в блокноте, сидя за длинным узким столом. Прижатая его локтем, на ярко-голубой скатерти лежала толстая трость орехового дерева.

При нашем появлении все они обернулись. Капрал поднялся и шагнул навстречу:

— Я слышал, что вам поручили случай с Раундсом, сержант, поэтому и поспешил известить, как только понял, что в моем деле тоже замешаны азиаты.

— Молодцом, Флинн, — ответил О'Тар. — А что здесь стряслось?

— Кража со взломом, а может, только попытка кражи. Преступников было четверо, взломана кухонная дверь.

Голубые глазки Рихтера, сидевшего чрезвычайно прямо, вдруг вспыхнули несомненной заинтересованностью, как, впрочем, и карие женские.

— Прошу прощения, — вмешался он, — вы, кажется, упомянули еще какой-то случай с участием азиатов. Я вас правильно понял?

Мы с О'Таром переглянулись.

— Вы не читали утренних газет? — спросил я владельца кинотеатра.

— Увы.

— Понятно. В контору «Континентала» в конце дня вошел человек с ножевым ранением в груди и умер. Для остановки кровотечения он использовал красный саронг, потому и возникла версия с азиатами.

— А как его звали?

— Раундс, X. Р. Раундс.

Никакого впечатления на Рихтера это имя не произвело.

— А не был ли он высоким, очень худым, смуглым? — уточнил Рихтер. — Не в сером ли костюме?

— Все сходится.

Рихтер обернулся к женщине.

— Моллой! — воскликнул он.

— Моллой! — откликнулась она.

— Так вы его знаете?

Их взгляды снова скрестились на мне.

— Разумеется. Он был здесь сегодня. Он вышел… — Рихтер осекся и вопросительно взглянул на женщину.

— Да, Остин, рассказывай, — сказала она, бросила марлю и ножницы на стол и села рядом с ним.

Он похлопал ее по руке и снова взглянул на меня, на этот раз с облегчением — как человек, получивший долгожданную возможность снять с души тяжкое бремя.

— Присядьте, пожалуйста. История не очень долгая, но вы присядьте.

Мы с О'Таром взяли по стулу.

— Моллой, Сэм Моллой — таково его имя, или имя, под которым я всегда его знал. Он пришел к нам сегодня днем. Сэм либо позвонил в кинотеатр, либо зашел туда и узнал, что я дома. Я не встречал его целых три года. Оба мы — и жена, и я — заметили, что с ним не все ладно.

Когда же я спросил Сэма, что стряслось, он признался, что получил ножевой порез от руки сиамца по пути к нам. Сэм не придавал ране особого значения, а может, только прикидывался беспечным. Он не позволил нам ни помочь, ни даже осмотреть рану. Заверив, что собирается зайти к врачу сразу после нас, он перешел к делу. Сэм хотел спрятать у меня на время некий предмет — за этим и пришел.

Он был не из болтливых. К тому же спешил, страдая от боли. И знал, что отказа не встретит, а расспрашивать я не стану. Сэм пояснил, правда, что дело не вполне законное и даже, пожалуй, опасное. Мы ведь обязаны ему жизнью — жена и я, оба. Это случилось далеко отсюда, в Мексике, в 1916 году, тогда мы впервые и встретились с ним. В ходе беспорядков в Вилле мы оказались в плену и были на волосок от гибели, когда Моллой, который промышлял в тех краях контрабандой оружия и имел немалый вес среди бандитов, освободил нас.

Поэтому сейчас, когда он обратился с просьбой, задавать вопросы было неудобно. Я согласился, и он вручил мне сверток — небольшой, с буханку хлеба, но куда как тяжелее. Коричневую бумагу, в которой был сверток, мы, разумеется, развернули — сразу после ухода Сэма. Но под ней обнаружилась более основательная упаковка: парусина, стянутая шелковой бечевой и даже опечатанная. Поэтому и не довелось узнать, что внутри. Мы отнесли сверток в кладовку и завалили старыми журналами.

Позднее, примерно без четверти полночь, — я уже несколько минут лежал в постели, но еще не уснул, — до спальни донесся шум отсюда, из этой комнаты. В доме у нас никакого оружия нет, нет даже чего-нибудь вроде оружия, поэтому я достал из стенного шкафа эту вот палку, — он указал на стол, где лежала ореховая трость, — и отправился выяснять причину шума.

Прямо из дверей спальни я увидел силуэт. Мне было легче разглядеть непрошеного гостя, чем ему меня, — он стоял напротив окна. То есть находился между окном и мной и в лунном свете был виден вполне отчетливо. Я ударил его тростью, но с ног сбить не сумел. Злоумышленник пустился наутек. Совершенно необдуманно, забыв, что он может быть не один, я бросился в погоню и тут же был наказан. Как только я выбежал за дверь, второй грабитель прострелил мне ногу.

Я рухнул как подкошенный. Пока пытался подняться, двое грабителей втащили сюда же мою супругу. Всего их оказалось четверо. Они были среднего роста, смуглые, но не так чтобы слишком. Для меня само собой разумелось, что это сиамцы, так как именно о сиамцах толковал Моллой. Они зажгли в комнате свет, и один из них, по виду главарь, спросил у меня: «Где есть это?»

Он говорил с ужасающим акцентом, но понять его было несложно. Конечно же, я сообразил, что они явились за сокровищем Моллоя, но упорно придерживался роли несведущего. Их главарь настаивал, что нет никаких сомнений — Моллой мог оставить «это» только здесь, в нашем доме, правда, называл он его почему-то Доусоном. Я отвечал, что знать не знаю никакого Доусона и никто здесь ничего не оставлял, заодно пытаясь понять, что же такое они ищут. Но и здесь меня постигла неудача — предмет своих поисков они называли только словом «это».

Грабители оживленно переговаривались между собой, но естественно, я ни слова из их беседы не понял. Затем трое вышли на поиски, оставив одного головореза, вооруженного пистолетом Люгера, караулить. До нас доносились звуки обыска, затянувшегося почти на час. Наконец тот, кого я окрестил про себя главарем, вернулся и что-то сообщил нашему стражу. Оба выглядели очень довольными. «Не есть благоразумно покидать скоро эта комната», — бросил главарь напоследок, и они захлопнули за собой дверь.

Я понимал, что они уже ушли, но подняться был не в силах. Доктор говорит, я еще легко отделаюсь, если начну ходить через пару месяцев. Выпустить жену я тоже опасался: а вдруг все-таки столкнется с кем-нибудь из них — но она настояла на своем. Сиамцев действительно уже не оказалось в доме. Тогда жена позвонила в полицию, а затем поднялась в кладовую, чтобы удостовериться в пропаже свертка. Он, конечно же, исчез.

— А этот Моллой, он что, даже не намекнул вам о содержимом? — спросил О'Тар.

— Ни единым словом, разве только дал понять: в нем нечто, вожделенное для сиамцев.

— Опознал ли Моллой сиамца, который нанес ему удар? — спросил я.

— Думаю, да, — задумчиво произнес Рихтер. — Хотя не уверен, говорил ли он мне об этом.

— Попытайтесь вспомнить его слова.

— Боюсь, это будет не так просто.

— Полагаю, я их хорошо запомнила, — вмешалась миссис Рихтер. — Мой муж, мистер Рихтер, спросил его: «Что случилось, Моллой? Ты что, ушибся или болен?» Моллой выдавил из себя смешок и, прижимая руку к груди, ответил, что, мол, ничего серьезного, немного ослабил бдительность по пути сюда, напоролся на крадущегося сиамца и позволил тому поцарапать себя. Зато, мол, сверток в целости!

— Что еще он вам рассказывал о сиамцах?

— Напрямую ничего, — ответила она. — Хотя просил присматриваться к азиатам, шатающимся в окрестностях. Моллой уверял, что не оставил бы сверток в нашем доме, если бы из-за этого у нас могли случиться какие-то неприятности, но советовал все-таки быть настороже — мало ли что. И еще Сэм сказал мужу, — она кивнула в сторону Рихтера, — что сиамцы давно за ним охотятся и теперь, когда он нашел безопасный тайник, он этим дикарям устроит «прогулку с билетом в один конец». Это точное его выражение.

— Что вы вообще знаете о Моллое?

— Боюсь, не слишком много, — снова взял слово Рихтер. — Он любил рассказывать о тех местах, где побывал, о достопримечательностях, но о себе, о своих делах — ни слова из него нельзя было вытянуть. Мы познакомились с ним в Мексике в 1916-м, как я уже говорил. После нашего чудесного спасения мы не видели его почти четыре года. Однажды ночью Моллой позвонил и зашел на часок-другой. Он собирался тогда в Китай, и ему до отъезда предстояло еще уладить кучу неотложных дел.

Спустя несколько месяцев от Моллоя пришло письмо, помеченное штемпелем Куинс-отеля в Канди. Он просил прислать список экспортеров и импортеров, работающих в Сан-Франциско. Затем пришло письмо с благодарностью за присланный список, и больше мы ничего не слышали о Моллое почти год, пока он не приехал в Сан-Франциско на неделю, кажется, в 1921-м.

Моллой провел здесь еще неделю с год спустя, сообщив, что приехал из Бразилии, и как всегда опустив подробности своего пребывания там. Через несколько месяцев пришло письмо из Чикаго с обещанием навестить нас на следующей неделе, которое, впрочем, Моллой не исполнил. Спустя какое-то время он прислал извинения из Владивостока. Сегодня и произошла первая наша с ним встреча с тех пор.

— А откуда он родом? Где его близкие?

— Он уверял всегда, что совершенно одинок. Мне кажется, родился он в Англии — хотя, что натолкнуло меня на эту мысль, припомнить уже не смогу.

— У тебя есть еще вопросы? — спросил я О'Тара.

— Пока нет. Пойдем взглянем на место происшествия, может, какие-то следы сиамцев найдем.

«Взглядывали» мы долго и тщательно. Мы не стали делить территорию, все осмотрели вместе — от чердака до подвала.

Подвал порадовал нас особенно: здесь, в остывшей топке, обнаружилась пригоршня черных пуговиц и обугленные пряжки от подтяжек для носков. Но и на этажах грех было жаловаться: в одной из комнат мы нашли смятый чек из оклендского магазина с надписью «Скатерть столовая, 1 шт.» — правда, в других комнатах ничего больше не раскопали.

— Это, конечно, не мое дело, — заявил я Рихтеру, когда мы с О'Таром вернулись после поисков, — но боюсь, что в суде с такой линией защиты вы провалитесь.

Рихтер попытался встать, но подвела изувеченная нога. Дама медленно поднялась с места.

— Может, вы что-то упустили из виду? — обратился к ней О'Тар. — Почему вы не попытались его отговорить?

— Будет намного легче, если в суде вы примете вину на себя, — посоветовал я ей. — Вы можете заявить, что Рихтер поспешил на помощь, когда ваш муж схватил вас, что ваш муж в него выстрелил и пытался выстрелить в вас, потому вы его и зарезали.

— Мой муж?!

— Именно, миссис Раундс-Моллой-Доусон. Ваш бывший муж.

Рихтер приоткрыл рот ровно настолько, чтобы процедить:

— Что означает вся эта чертова ахинея?

— По-моему, эта парочка нам грубит, — отозвался О'Тар. — Если это ахинея, то как прикажете называть вашу сказочку о таинственных сиамцах, загадочных свертках и Бог знает о чем еще?

— Да не дави ты так на него, — вступился я за Рихтера. — Если бы ты посмотрел столько кинофильмов, сколько приходится ему, твои представления о правдоподобии тоже сместились бы. Ты бы тоже позабыл, что увидеть сиамца в лунном свете в одиннадцать сорок пять никак нельзя, поскольку луна в этот день восходит только в двенадцать сорок пять — когда ты мне позвонил.

Рихтер выпрямился на здоровой ноге. Плечистый капрал придвинулся к нему вплотную.

— Может, стоит обыскать его, сержант? О'Тар отрицательно качнул головой:

— Только время потеряешь. У него ничего нет. Они избавились от оружия. Похоже, леди бросила его в залив, когда ездила в Окленд за новой скатертью — взамен того саронга, что утащил ее муж.

Последнее просто потрясло парочку. Рихтер прикинулся, что задыхается от волнения, и дамочке пришлось принять на себя всю силу наших доводов.

А О'Тар ковал железо, пока горячо. Он извлек из кармана наши подвальные трофеи и принялся беспечно пересыпать их с ладошки на ладошку Это была последняя из собранных нами улик.

Я решился на блеф:

— Не мне осуждать прессу, но на вашем месте я бы не слишком доверял тому, что пишут в газетах. К примеру, покойный перед смертью произнес несколько весьма осмысленных слов, а газеты об этом умолчали. Такие мелочи порой совершенно путают карты.

Дамочка уставилась на О'Тара.

— Могу я переговорить с Остином наедине? — спросила она. — На ваших глазах, разумеется.

Детектив поскреб в затылке и вопросительно взглянул на меня. Давать твоим подопечным такую возможность — дело весьма щекотливое: они могут сговориться и, чтобы выйти сухими из воды, сочинить новую версию. С другой стороны, не позволь этого — упрутся, слова из них не вытянешь. И тот способ чреват последствиями, и этот. Я осклабился и ушел от совета. Пусть сам решает, а если ошибется, ему же и расхлебывать. О'Тар нахмурился, затем кивнул женщине.

— Вы можете пройти в дальний угол и пошептаться несколько минут, — бросил он, — но только без глупостей!

Дама подала Рихтеру трость, взяла под руку и, волоча за собой стул, помогла доковылять до указанного места. Рихтер уселся к нам спиной. Она же встала за его плечом, так что лица обоих были от нас скрыты.

О'Тар подошел ко мне.

— Ну, и что ты об этом думаешь? — пробормотал он едва слышно.

— Думаю, они сделают выбор.

— Твоя догадка о том, что она жена Моллоя, попала прямо в яблочко. Такого я просто не ожидал. Как ты ее раскусил?

— Когда она воспроизводила речь Моллоя о сиамцах, при словах «мой муж» она постоянно прилагала усилия, подчеркивая кивками, что имеет в виду Рихтера.

— Вот оно что…

Шепот из дальнего угла стал порой доноситься до нас, правда, в виде неразборчивого шипения. Наконец из уст Рихтера вырвалась вполне членораздельная выразительная сентенция:

— Да чтоб мне провалиться!..

Они дружно оглянулись украдкой, затем снова заговорили тише, но не надолго. По-видимому, дама в чем-то горячо убеждала собеседника. Он упирался, отрицательно мотая головой. Даже попытался взять ее за руку, каковую попытку дама пресекла решительным движением, продолжая уговоры.

И тут Рихтер произнес намеренно громко:

— Давай, если ты полная дура! Это твоя шея, в конце концов. Я ножиками ни в кого не тыкал.

Дамочка отскочила от Рихтера, глаза ее на побелевшем лице полыхнули черным огнем. Мы с О'Таром плавно двинулись вперед.

— Ты, крыса! — И она плюнула в Рихтера. Затем обернулась к нам и заорала: — Да, это я убила его! Эта тварь на стуле даже убить никого…

Рихтер замахнулся ореховой тростью.

Я прыгнул — не слишком удачно — и врезался в спинку стула. Палка, Рихтер, стул и я, наконец, — все вместе покатилось по полу. Капрал помог мне подняться. Вместе с ним мы отволокли Рихтера назад на кушетку.

А уста озлобленной женщины прорвало, как плотину:

— Его настоящее имя не Моллой. Он Ланж, Сэм Ланж. Я вышла за него в 1913-м в Провиденсе, и мы укатили в Китай, в Кантон, где у него было место в тамошнем пароходстве. Нам не пришлось жить там долго: очень скоро Сэм влип в неприятности из-за каких-то своих революционных связей. После этого мы мотались кругами, в основном по Азии.

А эту тварь, — она указала на притихшего Рихтера, — встретили в Сингапуре, думаю, а 1919-м, сразу после мировой войны. Его зовут Холли — вы проверьте, Скотленд-Ярду кое-что о нем известно. У Холли был план. Он пронюхал о месторождении драгоценных камней в Верхней Бирме, одном из многих неизвестных британской колониальной администрации. Холли познакомился с какими-то туземцами, связанными с месторождением, и выведал места их тайников.

С ним вместе пошел мой муж и еще двое парней, которые погибли. Они разорили тайники туземцев и пытались унести ноги с целым мешком сапфиров, топазов и рубинов. Двоих туземцы убили, а мой муж был тяжело ранен.

Я была уверена, что он тоже погиб. Мы скрывались в крохотной хижине почти на границе с Юньнанем. Холли убеждал меня взять сокровища и убраться восвояси вместе с ним. Сэм вроде как погиб, оставаться было очень рискованно. К тому же по Сэму я не очень-то и убивалась: он оказался совсем не таким, каким представлялся мне до замужества.

Итак, мы с Холли бежали. Пришлось истратить чертову уйму камней, чтобы проделать путь через Юньнань, Кванси и Квантун, но нам это удалось. Когда мы добрались до Сан-Франциско, у нас еще оставалось достаточно, чтобы купить этот дом и кинотеатр, и с тех пор мы здесь. Мы давно уже ведем добропорядочный образ жизни, но я не очень надеюсь, что это сыграет какую-то роль. У нас хватало денег, чтобы жить с комфортом.

А сегодня появился Сэм. Мы ничего не слышали о нем с тех самых пор, как бросили его в Бирме. Сэм рассказал, что попался и провел три года в тюрьмах. Затем бежал и следующие три посвятил поискам наших следов. Это так похоже на него. Не меня Сэм хотел вернуть, а денежки. Он потребовал все, что у нас было. Холли запаниковал и совершенно потерял голову — вместо того чтобы сторговаться с Сэмом, он попытался решить дело пальбой.

Сэм отнял у Холли пистолет и ранил его в ногу. Но в пылу схватки обронил нож — малайский крис, по-моему. Я подобрала его, и Сэм тут же набросился на меня. Не помню, как все случилось. Помню лишь, как Сэм отшатывается, хватаясь за грудь обеими руками, в моей же — окровавленный нож.

Сэм выронил пистолет, который тут же схватил Холли, чтобы довести дело до конца. Но я ему не позволила. Все произошло в этой самой комнате. Уж не помню, дала ли я Сэму саронг со стола или же он сам им воспользовался. Как бы то ни было, именно саронгом Сэм пытался остановить кровь. Он вышел, пока я удерживала Холли от выстрела.

Я не сомневалась, что Сэм в полицию не обратится, но намерений его предвидеть не могла. Было заметно, что он очень плох. Если Сэм свалится где-то и умрет, не исключено, что следы приведут к нам. Я следила за ним из окна, и казалось, никто не обращает на него ни малейшего внимания, но я-то знала, как серьезно он ранен, и была полностью уверена, что, как только газеты сообщат о найденном на улице покойнике, его вспомнит каждый прохожий.

Холли волновался даже сильнее меня. Из-за его ранения скрыться мы не могли. Поэтому пришлось сочинить эту «сиамскую» сказку. Я отправилась в Окленд за новой скатертью. В доме имелось несколько восточных ножей и сабель. Сломав сабли, я завернула все это добро в пакет и бросила с парома по пути в Окленд.

Как только утренние газеты сообщили о случившемся в «Континентале», мы приступили к осуществлению нашего плана. Костюм Холли, в котором он был ранен, а также подтяжки для носков, пробитые пулей, пришлось сжечь. Проделав похожее отверстие в пижамных брюках и разбинтовав ногу Холли, я смыла запекшуюся кровь и снова вызвала кровотечение. А затем подняла тревогу. — Она развела руками, цокнув при этом языком. — И вот вы здесь.

— Что вы можете добавить к сказанному? — обратился я к Холли, который непрерывно пялился на свою ногу.

— Только в присутствии адвоката, — буркнул тот. О'Тар повернулся к капралу:

— Подавай фургон, Флинн.

Спустя десять минут мы грузили Холли и дамочку в полицейский автомобиль.

За углом, на другой стороне улицы, показалась троица смуглолицых пошатывающихся парней, сильно смахивающих на малайских матросов. Один из них был мертвецки пьян, приятели волокли его. У другого под мышкой торчал коричневый сверток, наверняка с бутылкой.

О'Тар перевел взгляд на меня и захихикал.

— А если бы мы поверили байке, у нас прямо сейчас нашлось бы дельце к этим ребятам, не правда ли? — шепнул он мне.

— Заткнись ты, свиной окорок! — рявкнул я в ответ, кивнул в сторону сидевшего в машине Холли и продолжил тоном ниже: — Если он опознает в них своих сиамцев, даже Большое жюри окажется бессильным.

Мы заставили озадаченного водителя крутить баранку шесть лишних кварталов, чтобы только разминуться с малайцами. И дело стоило того: теперь ничто не могло помешать Холли и миссис Ланж разделить досуг с Фемидой — на ближайшие двадцать лет.

Перевод: А. Ватик.

Суета вокруг короля

В Стефании, столице Муравии, я сошел с белградского поезда вскоре после полудня. Погода была отвратительная. Пока я выходил из железнодорожного вокзала, этого гранитного сарая, и садился в такси, холодный ветер хлестал мне в лицо ледяным дождем и капли стекали за воротник.

По-английски шофер не понимал, как и я по-французски. Приличный немецкий, наверное, также не пригодился бы, но мой приличным не был — так, мешанина нечленораздельных звуков. Этот водитель оказался первым, кто попытался его понять. Очевидно, он просто угадывал, что я хочу сказать, и я опасался, как бы он не завез меня куда-нибудь далеко в пригород. Но он, видимо, обладал хорошей интуицией. Во всяком случае, он отвез меня в отель «Республика».

Отель представлял собой шестиэтажную новостройку. Его гордостью были лифты, американская канализационная система, ванны в номерах и другие современные приспособления. Помывшись и сменив одежду, я спустился в кафе перекусить. После чего, получив старательные объяснения на английском, французском и на языке жестов от одетого в новехонькую форму старшего носильщика, поднял воротник дождевика и пересек грязную площадь, чтоб посетить Роя Скенлена, поверенного в делах Соединенных Штатов в этом самом молодом и самом маленьком из балканских государств.

Это был щегольски одетый толстый коротышка лет тридцати, с прямыми поседевшими волосами, вялым нервным лицом и пухлыми беспокойными белыми руками. Мы обменялись рукопожатиями, затем, бегло просмотрев мое рекомендательное письмо, он пригласил меня сесть и, пока говорил, не отводил взгляда от моего галстука.

— Итак, вы частный детектив из Сан-Франциско?

— Да. — Кто вас интересует?

— Лайонел Грантхем.

— Не может быть!

— Тем не менее это так.

— Но он же… — Дипломат понял, что смотрит мне прямо в глаза, и быстро перевел взгляд на мои волосы, забыв, о чем начал говорить.

— Так что он? — напомнил я ему.

— О!.. — Поверенный едва заметно склонил голову и нахмурился. — Он не из таких…

— Сколько времени он тут?

— Уже два месяца. А может, три или три с половиной.

— Вы хорошо его знаете?

— Да нет… Мы, конечно, здороваемся, разговариваем. Мы с ним здесь единственные американцы, поэтому познакомились довольно быстро.

— Вы знаете, что он тут делает?

— Нет, не знаю. Думаю, просто прервал на какое-то время свои путешествия. Конечно, если у него нет на это какой-то особой причины. Несомненно, не обошлось и без девушки — дочери генерала Радняка. Хотя я в этом не уверен.

— Как он проводит время?

— Я в самом деле не имею об этом представления. Он остановился в отеле «Республика», довольно популярен среди членов здешней иностранной колонии, немного ездит верхом, живет обыкновенной жизнью молодого человека из приличной состоятельной семьи.

— Общается ли с кем-нибудь, кто на самом деле не тот, за кого себя выдает?

— Об этом мне неизвестно. Правда, я видел его в обществе Махмуда и Эйнарссона. Они, по-моему, негодяи. Хотя, может, и нет.

— Кто они?

— Нумар Махмуд — личный секретарь доктора Семича, президента. Полковник Эйнарссон — исландец, теперь, по сути, командует армией. Больше ничего о них я не знаю.

— Кроме того, что они негодяи?

Поверенный в делах с обидой сморщил пухлое лицо и бросил на меня укоризненный взгляд.

— Не совсем, — буркнул он. — А теперь позвольте спросить, в чем подозревают Грантхема?

— Ни в чем.

— В таком случае…

— Семь месяцев тому назад, в тот день, когда этому Лайонелу Грантхему исполнился двадцать один год, он получил деньги, которые ему завещал отец. Лакомый кусок. Перед этим парень пережил тяжелые времена. У его матери было, да и по сей день сохраняется весьма развитое представление среднего класса об изысканности. А отец у него был настоящий аристократ старой школы — с твердым характером и мягкой речью. Все, что ему хотелось, он просто брал. Любил вино и молодых женщин, к тому же и то и другое в больших количествах. Играл в карты, в кости и на бегах. А еще любил драки — безразлично, оказывался он наблюдателем или участником.

Пока отец был жив, сын получал мужское воспитание. Госпожа Грантхем считала вкусы своего мужа плебейскими, но он относился к тем, кто с другими людьми не считается. Кроме того, род Грантхема можно было причислить к лучшим в Америке, а ее саму — к тем женщинам, на которых это производит впечатление. Но одиннадцать лет тому назад — Лайонелу тогда исполнилось десять — старик умер. Госпожа Грантхем сменила колесо семейной рулетки на коробку домино и занялась превращением своего сына в патентованного джентльмена.

Я никогда его не видел, но мне говорили, что ее усилия оказались напрасными. Однако она держала парня на привязи целых одиннадцать лет, даже не дала ему убежать в колледж. Так продолжалось до тех пор, пока он не достиг совершеннолетия и не получил право на свою часть отцовского наследства. В то утро он поцеловал мамочку и мимоходом сообщил, что отправляется в небольшую прогулку вокруг света — один. Мамочка сказала и сделала все, что от нее можно было ожидать, но это не помогло. Кровь Грантхема взяла верх. Лайонел пообещал матери присылать время от времени почтовые открытки и уехал.

Во время своих путешествий он вел себя, кажется, довольно прилично. Думаю, именно ощущение свободы давало ему положительные эмоции. Но несколько недель тому назад адвокатская компания, ведущая его дела, получила от Лайонела распоряжение продать акции железнодорожной компании, которые принадлежали ему, а наличные деньги перевести в один белградский банк. Сумма была большая — свыше трех миллионов долларов, поэтому контора сообщила об этом госпоже Грантхем. Женщина была поражена. Она получала письма от сына из Парижа, и в них ни слова не говорилось о Белграде.

Мамочка сразу решила поехать в Европу. Однако брат госпожи Грантхем, сенатор Уолборн, отговорил ее от этого. Он послал несколько телеграмм и выяснил, что Лайонела нет ни в Париже, ни в Белграде, если только он не скрывается. Тогда миссис Грантхем упаковала чемоданы и заказала билеты. Сенатор снова уговорил ее не ехать, сказав, что парню не понравится такое вмешательство в его дела и лучше будет провести расследование тайно. Он поручил это дело нашему агентству. Я приехал в Париж и узнал, что один из друзей Лайонела пересылает ему почту, а сам Лайонел теперь в Стефании. По пути я остановился в Белграде и узнал, что деньги — большую часть денег — ему перевели сюда. Поэтому я тут.

Скенлен с облегчением усмехнулся.

— Ничем не могу вам помочь, — проговорил он. — Грантхем совершеннолетний, и это его деньги.

— Хорошо, — согласился я. — Нет возражений. Я придерживаюсь такого же мнения. Мне остается одно: пошарить вокруг, выяснить, что он тут делает, и, если парня обманывают, попытаться спасти его деньги. Не могли бы вы мне хотя бы намекнуть? Куда он вложил или собирается вложить три миллиона долларов?

— Не знаю. — Поверенный в делах смущенно заерзал в кресле. — Тут нет никакого серьезного бизнеса. Это чисто аграрная страна, поделенная между мелкими землевладельцами — фермы на десять, пятнадцать, двадцать акров. Хотя есть еще его связь с Эйнарссоном и Махмудом. Эти двое, безусловно, оберут его, если подвернется случай. Но не думаю, что они сделают это. Возможно, он с ними едва знаком. Наверное, тут замешана какая-то женщина.

— Хорошо, а с кем мне стоит встретиться? Я не знаю страны и языка, и это создает много трудностей. Кому я могу рассказать свою историю, чтобы получить помощь?

— Не знаю, — угрюмо ответил Скенлен. Потом его лицо просветлело. — Идите к Василие Дюдаковичу — министру полиции. Это именно тот человек, который вам нужен! Он может помочь вам. Вместо мозгов у него работает пищеварение. Он ничего не поймет из того, что вы ему расскажете. Да, Дюдакович — это ваш человек!

— Благодарю, — сказал я и вышел на грязную улицу.

Канцелярию министра полиции я нашел в правительственном здании, угрюмой бетонной башне невдалеке от резиденции президента, при выходе с площади. Худой седой служащий, похожий на чахоточного Санта-Клауса, на плохом французском языке — даже более чудовищном, чем мой немецкий, — сказал, что его превосходительства нет. И, понизив голос, я с серьезным видом повторил, что пришел от поверенного в делах Соединенных Штатов. Кажется, данный фокус-покус произвел впечатление на этого «святого Николая». Он понимающе кивнул и поплелся из комнаты. Вскоре он возвратился и, поклонившись возле двери, попросил меня следовать за ним.

Я отправился вслед за ним по тускло освещенному коридору к широкой двери с номером 15. Служащий открыл ее, снова поклонился и произнес:

— Asseyez-vos'il vous plait[15]. — Потом закрыл дверь и оставил меня одного.

Я стоял в просторном прямоугольном кабинете. Все в нем было большое. Четыре широченных окна, стулья, походившие скорее на большие скамьи, а также огромное кожаное кресло у письменного стола, напоминавшее заднее сиденье в лимузине. На письменном столе могли бы спать два человека, а за вторым столом могли бы человек двадцать обедать.

Дверь напротив той, через которую я попал сюда, открылась, и вошла девушка. Закрыв за собой дверь, она прервала прерывистое урчание, похожее на работу какой-то мощной машины, доносившееся из соседней комнаты.

— Меня зовут Ромен Франкл, — сказала она по-английски. — Я секретарь его превосходительства. Не скажете ли вы, что привело вас сюда?

Ей могло быть от двадцати до тридцати лет, роста невысокого — футов пять, а то и меньше, хрупкая, но не худая, волосы темные, почти черные, волнистые, глаза зеленые, с черной окантовкой и черными ресницами. Черты лица мелкие, голос очень мягкий и тихий, но достаточно ясный. На девушке было красное шерстяное платье; само по себе бесформенное, оно обрисовывало все линии тела. Когда девушка двигалась — шла или поднимала руку, — то казалось, что это не стоит ей никаких усилий, будто ею двигал кто-то посторонний.

— Мне хотелось бы увидеться с ним, — сказал я, одновременно запоминая все увиденное.

— Непременно, но немного погодя, — пообещала она. — Сейчас это невозможно.

Девушка с непринужденной грацией повернулась к двери и открыла ее настолько, что снова стали слышны раскатистые рулады.

— Слышите? — спросила она. — Его превосходительство дремлет.

Прикрыв дверь и приглушив таким образом храп его превосходительства, она проплыла через комнату и забралась в огромное кресло возле стола.

— Садитесь, прошу, — пригласила она, показывая крохотным пальчиком на стул рядом со столом. — Вы сбережете время, изложив свое дело мне. Ибо, если вы не говорите на нашем языке, мне придется переводить для его превосходительства.

Я рассказал ей про Лайонела Грантхема и свой интерес к нему, по сути, теми же словами, что и Скенлену. А в конце добавил:

— Вот видите, я могу только выяснить, что парень тут делает, и в случае необходимости поддержать его. Я не могу пойти к нему — в нем слишком много грантхемской крови. Боюсь, он воспримет все это как нежелательную опеку. Мистер Скенлен посоветовал мне обратиться за помощью к министру полиции.

— Вам повезло. — У нее был такой вид, словно она хотела посмеяться над представителем моей страны, но не была уверена, как я это восприму. — Вашего поверенного в делах иногда нелегко понять.

— Как только вы поймете одну вещь, это уже будет нетрудно, — ответил я. — Не надо обращать внимание на все его «нет», «никогда», «не знаю», «ни за что».

— Конечно! Именно так! — Смеясь, она наклонилась в мою сторону: — Я знаю, что Должна быть какая-то разгадка, но до вас никто не мог ее найти. Вы разрешили нашу национальную проблему.

— Вместо вознаграждения поделитесь со мной информацией о Грантхеме.

— Хорошо. Но сперва я должна поговорить с его превосходительством.

— Скажите мне неофициально: что вы думаете о Грантхеме? Вы с ним знакомы?

— Да. Он очарователен. Чудесный парень. Приятный, наивный, неопытный, но прежде всего — очаровательный — С кем он тут дружит?

Она покачала головой:

— Больше об этом ни единого слова, пока не проснется его превосходительство. Вы из Сан-Франциско? Я припоминаю маленькие смешные трамвайчики, туман, салат после супа, булочки к кофе…

— Вы там были?

— Дважды. Я полтора года гастролировала в Соединенных Штатах: доставала кроликов из шляпы.

Мы еще с полчаса поговорили об этом, потом дверь открылась и вошел министр полиции.

Огромная мебель сразу уменьшилась до обыкновенного размера, девушка превратилась в карлицу, а я почувствовал себя маленьким мальчиком.

Василие Дюдакович был ростом почти в семь футов. Но это казалось пустяком по сравнению с его толщиной. Наверное, он весил не больше пятисот фунтов, но, когда я смотрел на него, в голове у меня фунты превращались в тонны. Целая белобородая и беловолосая гора мяса, одетая в черный фрак! Он носил галстук, поэтому допускаю, что где-то находился и воротник, но он был скрыт под красными складками шеи. Белый жилет министра размерами и формой напоминал кринолин, однако, несмотря на это, едва застегивался. Глаз почти не было видно за подушками плоти вокруг них: тень лишала глаза цвета, как воду в глубоком колодце. Толстые красные губы были обрамлены усами и бакенбардами. Василие Дюдакович вошел в комнату медленно, с достоинством, и я удивился, что пол не заскрипел.

Выскользнув из кресла и представляя меня министру, Ромен Франкл внимательно следила за мной. Дюдакович улыбнулся мне широкой, сонной улыбкой и подал руку, похожую на тельце голого ребенка, а затем медленно опустился в кресло, которое только что освободила девушка. Устроившись там, он стал опускать голову, пока она не оперлась на несколько подбородков, после чего, похоже, снова погрузился в сон.

Я пододвинул для девушки стул. Она снова внимательно посмотрела на меня, словно что-то искала на моем лице, и обратилась к министру, как мне показалось, на родном языке. Секретарша быстро говорила минут двадцать, но Дюдакович ни единым знаком не показал, что слушает или по крайней мере не спит.

Когда она закончила рассказывать, он бросил:

— Да.

Сказано это слово было сонно, но так раскатисто, что походило на эхо в огромном помещении. Девушка обернулась ко мне и усмехнулась:

— Его превосходительство с радостью окажет вам любую возможную помощь. Официально он, конечно, не хочет вмешиваться в дела иностранца, однако понимает, как важно не допустить, чтобы мистер Грантхем стал жертвой преступления, пока находится здесь. Если вы придете сюда завтра, скажем, в три часа пополудни…

Я пообещал так и сделать, поблагодарил ее, снова пожал руку человеку-горе и вышел под дождь.

Возвратившись в гостиницу, я легко узнал, что Лайонел Грантхем занимает люкс на шестом этаже и в эту минуту находится у себя в номере. У меня в кармане лежала его фотография, а в голове я держал описание юноши. Остаток дня и начало вечера я ждал случая, чтоб увидеть его. Вскоре после семи мне это удалось.

Он вышел из лифта: высокий юноша с прямой спиной и гибким телом, которое сужалось от широких плеч к узким бедрам, ноги длинные, крепкие — именно такие фигуры любят портные. Его румяное, с правильными чертами лицо было в самом деле приятным и имело такое безразличное, пренебрежительное выражение, что сомнения не оставалось: это выражение — не что иное, как прикрытие юношеского смущения.

Закурив сигарету, Лайонел шагнул на улицу. Дождь утих, хотя тучи над головой обещали вскоре выплеснуть новый ливень. Грантхем пошел по тротуару пешком. Я — за ним.

Пройдя два квартала, мы вошли в щедро отделанный позолотой ресторан, где на балкончике, который на порядочной высоте угрожающе выступал из стены, играл цыганский оркестр. Похоже, все официанты и половина посетителей знали молодого человека. Он улыбался и кланялся во все стороны, направляясь в конец зала к столику, где его уже ждали двое мужчин.

Один из них был высокий, крепко сбитый, с густыми черными волосами и обвисшими темными усами. Его цветущее курносое лицо выдавало человека, который не откажется иногда подраться. На нем был зеленый с позолотой военный мундир и сапоги из блестящей кожи. Его товарищ, смуглый полный мужчина с жирными черными волосами и льстивым выражением овального лица, был одет в строгий костюм.

Пока молодой Грантхем здоровался с теми двумя, я нашел на некотором расстоянии от них столик для себя. А затем заказал ужин и стал рассматривать своих соседей. В зале находились несколько мужчин в военной форме, кое-где виднелись фраки и вечерние платья, но большинство посетителей были в обыкновенных деловых костюмах. Я заметил два лица, которые вполне могли бы принадлежать англичанам, одного или двух греков, несколько турок. Еда была хорошая, как и мой аппетит. Я уже курил сигарету за чашечкой сладкого кофе, когда Грантхем и крепкий румяный офицер поднялись и ушли.

Я не успел получить счет и оплатить его, поэтому остался сидеть. Наконец заплатил за ужин и дождался, когда смуглый полный мужчина, который все еще сидел за столиком, попросит счет. Я вышел на улицу за минуту до него, остановился и загляделся в сторону тускло освещенной площади, строя из себя туриста, который не знает, куда бы еще ему податься.

Мужчина прошел мимо меня, осторожно шлепая по грязи. В эту минуту он напоминал крадущегося кота.

Из темного подъезда вышел солдат — костлявый мужчина в тулупчике и шапке, с седыми усами, которые топорщились над серыми улыбающимися губами, — и униженно обратился к смуглому.

Тот остановился и сделал жест, выражавший одновременно злость и удивление.

Солдат жалобно проговорил что-то еще, но улыбка под седыми усами стала более наглой. Толстяк ответил тихо и сердито, но его рука потянулась к карману, в ней мелькнули рыжие бумажки — муравийские деньги. Солдат спрятал деньги, отдал честь и пересек улицу.

Толстяк продолжал стоять, пристально глядя вслед солдату, а я отправился к тому углу улицы, за которым скрылись тулупчик и шапка. Мой солдат шагал, наклонив голову, в полутора кварталах впереди меня. Он торопился. Мне стоило больших усилий не отстать от него. Постепенно город сменился окраиной. Чем реже попадались строения, тем меньше мне нравилась эта история. Следить за кем-то лучше всего днем, в центре знакомого большого города. Мой вариант был наихудший.

Солдат вывел меня из города по бетонному шоссе, вдоль которого стояли лишь одинокие дома. Я держался как можно дальше от него, поэтому видел только невыразительную, расплывчатую тень впереди. Но вот солдат скрылся за крутым поворотом. Я прибавил ходу, имея намерение отстать снова, как только миную поворот. Торопясь, я чуть было не свел все на нет.

Солдат возник из-за поворота и направился в мою сторону.

Единственным укрытием в радиусе ста футов была небольшая куча пиломатериалов на обочине позади меня. Я быстро устремился туда.

Небрежно сложенные доски с одной стороны образовали неглубокую пещеру, где я едва мог спрятаться. Опустившись на колени, я скорчился в этой пещере.

Сквозь щель в досках я увидел солдата. В его руке блеснул металл. «Нож», — подумал я. Но когда он остановился перед моим укрытием, я увидел, что это старомодный никелированный револьвер.

Солдат стоял, поглядывая то на мое убежище, то на дорогу. Потом что-то буркнул и направился ко мне. Я плотнее прижался к доскам и в щеки мне впились занозы. Револьвер и кастет я оставил в гостинице. Очень они там нужны сейчас! А оружие солдата блестело у него в руке.

Дождь забарабанил по доскам, по земле. Солдат поднял воротник своего полушубка. Я едва сдержался, чтобы не вздохнуть с облегчением. Человек, идущий украдкой за другим, так не поступает. Он не знал, что я тут, просто искал укрытия. В этой игре мы были равны. Если он обнаружит меня, у него есть револьвер… Но я увидел его первый!

Когда он проходил мимо меня — низко наклонившись и огибая мой укромный уголок так близко, что, казалось, на нас обоих падали одни и те же капли дождя, — его полушубок коснулся досок. После этого я разжал кулаки. Я уже не видел его, но слышал, как он дышит, чешется, даже что-то мурлычет себе под нос.

Прошло, казалось, несколько часов.

Жижа, в которой я стоял на коленях, просочилась сквозь брюки, и ноги мои промокли. Шершавое дерево обдирало мне щеку после каждого вдоха. Во рту у меня было настолько же сухо, насколько мокры были мои колени: я, чтобы не выдать себя, дышал ртом.

Из-за поворота появился автомобиль, ехавший в город Я услыхал, как солдат что-то тихо проворчал, как щелкнул взведенный курок. Автомобиль поравнялся с нами и помчался дальше. Солдат вздохнул и снова принялся чесаться и мурлыкать.

Прошло, как мне показалось, еще несколько часов.

Сквозь шум дождя пробились человеческие голоса — сперва едва уловимые, потом громче и явственней. Четверо солдат в полушубках и шапках прошли той же дорогой, что и мы, и их голоса медленно затихли, а затем и совсем смолкли за поворотом. Где-то далеко дважды прозвучал автомобильный гудок. Солдат закряхтел, словно говоря: «Наконец!» Из-под ног у него брызнула грязь, доска затрещала под его весом. Я не мог видеть, что он делал.

Дрожащий белый свет вырвался из-за поворота, а затем появился и сам автомобиль — мощная машина быстро мчалась в город, несмотря на мокрую и скользкую дорогу. Дождь, ночь и скорость смазали очертания двух мужчин на переднем сиденье.

Над головой у меня прогремел револьверный выстрел. Солдат приступил к делу. Машина на большой скорости отчаянно заметалась по мокрому бетону, завизжали тормоза.

Когда шестой выстрел дал мне знать, что барабан никелированного револьвера, вероятно, опустел, я выскочил из своей пещеры.

Солдат стоял, опершись на штабель досок, направляя револьвер на автомобиль, тормоза которого все еще визжали.

В тот миг когда я увидел его, он повернулся, направил на меня оружие и прокричал приказ, которого я не понял. Я мог держать пари, что револьвер пуст. Подняв обе руки, я сделал удивленное лицо, а потом неожиданно саданул его ногой в пах.

Солдат согнулся пополам и схватил меня за ноги. Мы упали на землю. Я оказался под ним, а его голова была у моего бедра. Шапка у него слетела. Схватив солдата обеими руками за волосы, я подтянулся и сел. Тогда он вцепился зубами мне в ногу. Обозвав его проклятым упрямцем, я заложил большие пальцы в ямки под его ушами. Не потребовалось особых усилий, чтоб отучить этого человека кусаться. Когда он поднял лицо и завыл, я правой рукой нанес ему удар между глаз, а левой подтянул голову за волосы поближе. Второй удар получился еще лучше.

Спихнув солдата со своих ног, я поднялся, схватил его за воротник полушубка и оттащил на дорогу. Нас заливал белый свет. Щурясь, я увидел на шоссе автомобиль, фары которого освещали меня и моего противника. В полосу света шагнул крепкий мужчина в зеленом с позолотой военном мундире — бравый офицер, один из тех двоих, с кем Грантхем ужинал в ресторане. В руке он держал автоматический пистолет.

Офицер подошел к нам — ноги его в высоких сапогах плохо сгибались — и, не обращая внимания на солдата, лежащего на земле, смерил меня острым взглядом маленьких темных глаз.

— Англичанин? — спросил он.

— Американец.

Он закусил кончик своего уса и неопределенно пробормотал:

— Да, это лучше.

По-английски он говорил резко, с немецким акцентом. Из машины вышел Лайонел Грантхем и приблизился ко мне. Теперь его лицо было уже не такое розовое.

— Что случилось? — спросил он у офицера, глядя на меня.

— Не знаю, — ответил я. — Прогуливался после ужина и заблудился. Оказался тут и решил, что пошел не в ту сторону. Я уже собирался повернуть назад, когда увидел, как этот человек спрятался за штабелем досок. В руке он держал револьвер. Я принял его за грабителя. Дай, думаю, поиграю с ним в индейцев. Не успел подойти к нему, как он подхватился и начал стрелять. Хорошо, что хоть успел помешать ему прицелиться. Это ваш друг?

— Вы американец, — сказал юноша. — Меня зовут Лайонел Грантхем. А это — полковник Эйнарссон. Мы вас искренне благодарим. — Он наморщил лоб и посмотрел на Эйнарссона: — Что вы об этом думаете?

Офицер пожал плечами и проворчал:

— Один из моих парней… Посмотрим. — И носком сапога ткнул солдата, лежащего на земле, под ребра.

Удар возвратил того к жизни. Он сел, потом встал на четвереньки и начал что-то сбивчиво и нудно говорить, умолять полковника, хватаясь грязными руками за его шинель.

— Ах ты!.. — Эйнарссон ударил пистолетом по пальцам солдата и, с отвращением посмотрев на грязные пятна на своей шинели, резко отдал какой-то приказ.

Солдат вскочил, стал по стойке «смирно», потом получил еще один приказ и, повернувшись на месте, зашагал к автомобилю. Полковник Эйнарссон отправился за ним, держа пистолет наготове. Грантхем рзял меня за руку.

— Пойдемте, — кивнул он. — Мы позаботимся об этом парне, а затем как следует отблагодарим вас и познакомимся ближе.

Полковник Эйнарссон сел за руль и приказал солдату сесть рядом. Грантхем подождал, пока я нашел револьвер солдата, и мы расположились на заднем сиденье. Офицер подозрительно посмотрел на меня краем глаза, но ничего не сказал. Потом развернул автомобиль и двинулся в обратном направлении. Полковник любил скорость, а ехать было недалеко. Не успели мы устроиться на сиденье, как машина уже въезжала в ворота в каменном заборе, и часовые по обе стороны ворот отсалютовали оружием. Сделав полукруг, машина свернула на боковую дорожку и остановилась перед побеленным квадратным строением.

Эйнарссон повел солдата перед собой. Мы с Грантхемом также вылезли из машины. Слева стоял ряд длинных, низких и серых за пеленой дождя казарм. Бородатый дежурный открыл дверь в дом. Мы вошли. Эйнарссон протолкнул пленника через небольшую приемную в следующую комнату. Грантхем и я последовали за ним. Дежурный остановился в дверях, перебросился с Эйнарссоном несколькими словами и вышел.

Узкая комната, в которой мы очутились, напоминала камеру: на единственном маленьком окошке недоставало только решетки. Стены и потолок были побелены. Голый деревянный пол вытерт до белого цвета — почти такого же, как и стены. Из мебели в комнате находились только черная железная кровать, три складных брезентовых стула и некрашеный комод, на котором лежали расческа, щетка и несколько листов бумаги. Вот и все.

— Садитесь, господа, — предложил Эйнарссон, показывая на пляжные стулья. — Сейчас мы распутаем это дело.

Мы с Грантхемом сели. Офицер положил пистолет на комод, облокотился, собрал конец уса в большую красную ладонь и обратился к солдату. Говорил он ласково, отеческим тоном. Солдат застыл посреди комнаты и отвечал, уставившись на офицера пустым, обращенным в себя взглядом.

Они разговаривали минут пять. В голосе и движениях полковника уже нарастало нетерпение. Взгляд солдата оставался отчужденным. Наконец Эйнарссон заскрежетал зубами и сердито посмотрел на нас с Грантхемом.

— Какая свинья!.. — воскликнул он и стал кричать на солдата.

На солдатском лице выступил пот, и он сжался, сразу потеряв военную выправку. Эйнарссон замолчал, потом крикнул что-то в сторону двери. Дверь открылась, и вошел бородатый дежурный с короткой и толстой кожаной плетью в руке.

Эйнарссон кивнул — дежурный положил плеть на комод рядом с пистолетом и вышел.

Солдат заплакал. Эйнарссон что-то отрывисто бросил ему. Солдат вздрогнул и начал расстегивать дрожащими пальцами полушубок: запинаясь, он все о чем-то просил и скулил. Наконец снял с себя полушубок, зеленый китель, серую нательную рубашку, бросил все это на пол и остался стоять по пояс голый — волосатый и не очень чистый. Затем сложил ладони вместе и заплакал.

Эйнарссон выкрикнул какое-то слово. Солдат вытянулся: руки по швам, лицом к нам, левым боком к Эйнарссону.

Полковник неторопливо расстегнул на себе ремень, потом шинель, снял ее и, аккуратно свернув, положил на кровать. Под шинелью на нем была белая шерстяная рубашка. Он подвернул рукава до локтей и взял плеть.

— Какая свинья! — снова буркнул он.

Лайонел Грантхем смущенно задвигался на стуле. Лицо у него побледнело, глаза потемнели.

Эйнарссон снова облокотился на комод и лениво скрестил ноги. Стоя так и теребя левой рукой конец уса, он начал стегать солдата. Правая рука полковника поднимала плеть и опускала ее на спину солдата, снова поднимала и снова опускала. Что было особенно отвратительно — он не торопился, чтоб не устать. Эйнарссон намеревался хлестать человека до тех пор, пока тот не расскажет все, что от него требовали, поэтому берег силы для длительной экзекуции.

После первого удара ужас исчез из глаз солдата. Они помрачнели, а губы перестали дрожать. Он словно одеревенел и стоял под ударами, уставив взор куда-то над головой Грантхема. Лицо полковника также стало равнодушным. Злое выражение исчезло. Эйнарссон не получал удовлетворения от этой работы, не видно было даже, чтоб он давал волю чувствам. У него был вид кочегара, который шурует лопатой уголь, или столяра, который строгает доску, или машинистки, которая перепечатывает письмо. Это была работа, выполняемая по-деловому, без торопливости, лишних эмоций или напрасных усилий, без восторга, но и без отвращения. Смотреть на такое было неприятно, но я проникся уважением к полковнику Эйнарссону.

Лайонел Грантхем сидел на краешке своего складного стула, уставившись на солдата резко выделявшимися на фоне белков черными зрачками. Я предложил юноше сигарету, нарочито долго давая ему прикурить, — чтобы он не считал ударов, потому что это производило на него гнетущее впечатление.

Плеть поднималась в воздух и со свистом опускалась, ударяя по голой спине, — вверх-вниз, вверх-вниз. Румяное лицо Эйнарссона раскраснелось еще больше. Серое лицо солдата походило на кусок глины. Он смотрел на Грантхема и на меня. Следов плети мы не видели.

Через некоторое время Грантхем что-то прошептал про себя. Потом выдохнул:

— Я этого не вынесу!

Эйнарссон полностью сосредоточился на своем занятии.

— Теперь останавливаться не следует, — проворчал я. — Мы зашли слишком далеко.

Грантхем нетвердо поднялся, шагнул к окну, открыл его и уставился в дождливую ночь. Эйнарссон не обращал на него внимания. Он вкладывал в каждый удар все больше силы. Стоял, раздвинув ноги, немного наклонившись вперед, опершись левой рукой в бок, а правой все быстрее поднимая и опуская плеть.

Солдат пошатнулся, и его поросшая волосами грудь содрогнулась от всхлипа. Плеть все хлестала, хлестала и хлестала. Я посмотрел на часы. Эйнарссон работал уже сорок минут, и вид у него был довольно свежий — похоже, он мог выдержать так целую ночь.

Солдат застонал и повернулся к полковнику. Эйнарссон не сменил ритма ударов. Плеть уже рассекала человеку плечо. Я бросил взгляд на его спину — это был кусок сырого мяса. Потом Эйнарссон что-то резко сказал. Солдат снова стал, вытянувшись, левым боком к офицеру. Плеть продолжала свою работу — вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз.

Наконец солдат упал на четвереньки перед полковником и, всхлипывая, начал что-то прерывисто говорить. Эйнарссон смотрел на него сверху вниз и внимательно слушал. Ледой рукой он держал конец плети, а из правой не выпускал рукоятку Когда солдат замолчал, Эйнарссон задал несколько вопросов. Получив ответ, кивнул, и солдат поднялся. Эйнарссон ласково положил ему руку на плечо, повернул его, посмотрел на иссеченную красную спину и что-то сочувственно проговорил Потом позвал дежурного и отдал тому какое-то приказание Солдат со стоном наклонился, собрал свою разбросанную одежду и вслед за дежурным вышел из комнаты.

Эйнарссон бросил плеть на комод и взял с кровати свою шинель. Из ее внутреннего кармана выпал переплетенный в кожу блокнот. Поднимая блокнот, полковник выронил из него потертую газетную вырезку, и она упала у моих ног. Я подобрал ее и передал Эйнарссону. Это была фотография мужчины — если верить подписи на французском языке, шаха Ирана.

— Какая свинья!.. — снова проворчал полковник, имея в виду, конечно, солдата, а не шаха. Одеваясь и застегивая шинель, он продолжал: — У него есть сын, который до прошлой недели также служил у меня. Сын много пьет. Я отчитал его. Но он повел себя просто нахально. Что ж это за армия без дисциплины? Свинья! Я сбиваю этого мерзавца с ног, а он достает нож. Ох! Что это за армия, в которой солдат бросается на офицера с ножом? После того как я — самостоятельно, заметьте, — справился с негодяем, его судил военный трибунал и приговорил к двадцати годам тюремного заключения. А старой свинье, его отцу, это не понравилось. Поэтому сегодня вечером он решил убить меня. Ох! Что же это за армия?!

Лайонел Грантхем наконец отвернулся от окна. Лицо его было невозмутимо, но он явно стыдился этого.

Полковник Эйнарссон неловко поклонился мне и сухо поблагодарил за то, что я не дал солдату прицелиться, — чего я, собственно, не делал — и тем спас ему жизнь. Потом разговор зашел о моем пребывании в Муравии. Я коротко рассказал, что во время войны служил капитаном в военной разведке. Это была правда, но этим правдивая часть рассказа и исчерпывалась. После войны — так говорилось дальше в моей сказке — я решил остаться в Европе, оформил отставку и поплыл по течению, выполняя то тут, то там случайную работу. Я напускал тумана, стараясь создать у них впечатление, что эта работа в большинстве случаев была не для чистюль. Я привел им конкретные примеры и детали — чисто воображаемые, конечно, — своей последней работы во французском синдикате. А в этот уголок мира я забрался, мол, потому, что хотел, чтоб меня год или два не видели в Западной Европе.

— Меня не за что упрятать в тюрьму, — продолжал я. — Но мою жизнь могут сделать неудобной. Поэтому я решил попутешествовать по Центральной Европе, пока не узнал, что могу найти связи в Белграде. Добравшись туда, я выяснил, что это была утка, и вот я тут. На завтра у меня назначена встреча с министром полиции. Думаю, я смогу показать товар лицом и стать ему полезным.

— Этот жирный боров Дюдакович! — с откровенным презрением пробормотал Эйнарссон. — Он вам нравится?

— Кто не работает — не ест.

— Эйнарссон… — быстро начал Грантхем, потом заколебался, но все же продолжил: — Не могли бы мы… Как вы считаете… — И не договорил.

Полковник угрюмо посмотрел на него, потом, увидев, что я заметил его недовольство, прокашлялся и обратился ко мне грубовато-любезным тоном:

— Наверное, не стоит так быстро связывать себя с тем жирным министром. Возможно, мы найдем для ваших способностей иное применение, которое придется вам больше по душе… и даст большую выгоду.

Я прекратил этот разговор, не сказав ни «да», ни «нет».

В город мы возвращались на машине полковника. Эйнарссон с Грантхемом сидели на заднем сиденье, я — рядом с солдатом-водителем. Мы с Грантхемом вышли перед отелем. Полковник пожелал нам доброй ночи и уехал, словно очень торопился.

— Еще рано, — заметил юноша, входя в отель. — Пойдем ко мне.

Я зашел в свой номер, смыл грязь, налипшую на меня, пока я прятался под досками, и переоделся. Потом отправился к Грантхему. Он занимал на верхнем этаже трехкомнатный номер с окнами на площадь.

Молодой человек достал бутылку виски, содовую, лимоны, сигары и сигареты. Мы пили, курили и разговаривали. Пятнадцать или двадцать минут разговор крутился вокруг мелочей — обсуждали ночное приключение, обменивались впечатлениями о Стефании и т. д. У каждого из нас было что сказать собеседнику, и каждый прощупывал другого перед тем, как что-нибудь сказать. Я решил взять инициативу на себя.

— Полковник Эйнарссон сегодня нас обманул, — проговорил я.

— Обманул? — Грантхем выпрямился и захлопал глазами.

— Тот солдат стрелял за деньги, а не из мести.

— Вы имеете в виду… — Он так и не закрыл рта.

— Я имею в виду, что маленький смуглый человек, с которым вы ужинали, заплатил этому солдату.

— Махмуд?! Зачем же… Вы уверены?

— Я сам видел.

Он опустил глаза, словно не хотел, чтоб я увидел в них недоверие к моим словам.

— Возможно, солдат сказал Эйнарссону неправду, — наконец пробормотал он, все еще стараясь уверить меня, что не считает меня лжецом. — Я немного понимаю язык, когда говорят образованные муравийцы, но не местный диалект, на котором разговаривал солдат. Поэтому я не знаю, что он там сказал, но вы же понимаете, он мог соврать.

— Ни в коем случае, — возразил я. — Готов прозакладывать свои штаны, что он сказал правду.

Грантхем продолжал смотреть на свои вытянутые ноги, стараясь сохранить на лице спокойное, уверенное выражение. Но кое-что из того, о чем он думал, проскальзывало в его словах.

— Конечно, я перед вами в огромном долгу за то, что вы спасли нас от…

— Ни в каком вы не в долгу. Поблагодарите солдата за то, что он плохо целился. Я прыгнул на него уже после того, как он выпустил все пули.

— Но… — Юноша смотрел на меня широко открытыми глазами, и если бы в эту минуту я достал из рукава пулемет, то он ничуть не удивился бы.

Грантхем подозревает меня в наихудшем. Я уже ругал себя за ненужную откровенность. Теперь мне осталось только открыть карты.

— Слушайте, Грантхем. Большинство сведений, которые я сообщил вам и Эйнарссону о себе, — чистейшая выдумка. Меня послал сюда ваш дядя, сенатор Уолборн. Вы же должны быть в Париже. Большую часть ваших денег перевели в Белград. Сенатор заподозрил рэкет; он не знал, ведете ли вы какую-то игру сами или подпали под чье-то дурное влияние. Я поехал в Белград, удостоверился, что вы тут, и прибыл сюда, чтобы попасть в эту передрягу. Я узнал, что деньги у вас, и поговорил с вами. Именно для этого меня и нанимали. Я свое дело сделал, — если, конечно, больше ничем не могу быть вам полезен.

— Я не нуждаюсь в помощи, — проговорил юноша очень спокойно. — И все же благодарю вас. — Он поднялся и зевнул. — Возможно, я еще увижусь с вами перед тем, как вы уедете.

— Конечно. — Мне ничего не стоило придать своему голосу такое же безразличие, с каким разговаривал он: мне не приходилось, в отличие от него, скрывать ярость. — Спокойной ночи.

Я вернулся к себе в номер, лег в кровать и уснул.

Проснулся поздно и решил позавтракать в номере. Я уже съел половину завтрака, когда в дверь постучали. Полный мужчина в помятой серой форме и с широким тесаком на поясе шагнул в комнату и, отдав честь, протянул мне белый прямоугольный конверт, голодными глазами посмотрел на американские сигареты на столике, заулыбался, когда я предложил ему одну, затем снова отдал честь и вышел.

На конверте стояло мое имя, написанное мелкими, очень четкими и округлыми, но не детскими буквами. Внутри была записка, написанная тем же почерком:

Министр полиции сожалеет, что дела не позволяют ему встретиться с Вами сегодня.

После подписи «Ромен Франкл» стоял постскриптум:

Если Вам будет удобно заглянуть ко мне после девяти вечера, то я, возможно, сберегу Вам время. — Р. Ф.

Ниже сообщался адрес.

Я положил записку в карман и, услышав еще один стук в дверь, крикнул: «Прошу!»

Вошел Лайонел Грантхем. Его лицо было бледным и обеспокоенным.

— Доброе утро, — поздоровался я как можно непринужденнее, делая вид, будто уже и забыл о событиях вчерашнего вечера. — Вы уже позавтракали? Садитесь…

— О да, благодарю… Я поел. — Его красивое лицо казалось смущенным. — Что касается вчерашнего вечера… Я был…

— Забудьте об этом! Никто не любит, когда вмешиваются в его дела.

— Это очень мило с вашей стороны, — промолвил он, теребя в руках шляпу. Потом, прокашлявшись, продолжил: — Вы сказали… что поможете мне, если я захочу.

— Да. Помогу. Садитесь.

Он сел, закашлялся, провел языком по губам.

— Вы никому не рассказывали о вчерашнем случае с солдатом?

— Нет.

— Вы могли бы продолжать молчать об этом?

— Зачем?

Он посмотрел на остатки моего завтрака и ничего не ответил. Я прикурил сигарету и, ожидая, стал пить кофе. Грантхем задвигался на стуле и, не поднимая головы, спросил:

— Вы знаете, что ночью убит Махмуд?

— Тот мужчина, который был с вами и Эйнарссоном в ресторане?

— Да. Его застрелили перед собственным домом сразу после полуночи.

— Эйнарссон? Парень даже подскочил.

— Нет! — закричал он. — Почему вы так сказали?

— Эйнарссон знал, что Махмуд заплатил солдату за убийство, поэтому он или убрал Махмуда сам, или кому-то приказал его убрать. Вы не говорили ему о нашем вчерашнем разговоре?

— Нет! — вспыхнул Грантхем. — Когда семья посылает кого-то охранять одного из своих членов, это довольно неприятно.

Тогда я высказал предположение:

— Он сказал вам, чтоб вы предложили мне работу, о которой шла речь вчера вечером, и одновременно предупредили меня, чтоб я не рассказывал про того солдата. Так?

— Так.

— Хорошо, тогда предлагайте.

— Но он же не знал, что вы.

— В таком случае, что же вы собираетесь делать? — спросил я. — Если вы не сделаете мне предложение, то вам придется объяснять, по какой причине.

— О Господи, вот беда! — устало посетовал Грантхем и, опершись локтями о колени, положил голову на ладони. Он смотрел на меня опустошенным взглядом мальчика, который вдруг понял, что мир слишком сложен.

Лайонел Грантхем созрел для разговора. Я улыбнулся ему, допил кофе и стал ждать.

— Понимаете, я не хочу, чтоб меня привели домой за ухо, — неожиданно промолвил он с каким-то детским вызовом.

— Вы же знаете, я не собираюсь вас принуждать, — успокоил я его.

Мы снова немного помолчали. Я курил, а он подпирал ладонями подбородок и размышлял. Затем он смущенно задвигался на стуле и выпрямился: все его лицо приобрело свекольный цвет.

— Я хочу попросить у вас помощи, — наконец промолвил Грантхем, стараясь не показать, до какой степени смущен. — Я расскажу вам всю историю. Но если вы засмеетесь, я… Вы же не будете смеяться, не так ли?

— Если это смешно, то, может, я и буду смеяться. Но это не помешает мне оказать вам помощь.

— Хорошо, тогда смейтесь! Это бессмысленно! Вы должны хохотать! — Парень глубоко вздохнул. — Вы никогда не думали… Вы никогда не думали о том, чтоб стать… — Он замолчал, посмотрел на меня с отчаянной стыдливостью, а затем, собрав всю свою волю, почти вскрикнул: — …Королем?!

— Возможно, я думал о многом. Наверное, была у меня и такая мечта.

— Я познакомился с Махмудом на приеме в посольстве в Константинополе. — Он заговорил, роняя слова с такой легкостью, словно радовался, что избавлялся от них. — Он был секретарем у президента Семича. Мы подружились, хотя я и не был от него в восторге. Это он уговорил меня приехать с ним сюда и отрекомендовал полковнику Эйнарссону. Потом они… Без сомнения, этой страной управляют плохо. Я бы никогда не дал согласия, если бы это было не так.

Они готовили революцию. Но человек, который должен был ее возглавить, только что умер. Помехой был и недостаток денег. Поверьте… меня толкнуло на это не тщеславие. Я верил, — и верю до сих пор, — что это могло пойти… что это пойдет… на пользу стране. Они сделали мне предложение: если я буду финансировать революцию, то стану… то смогу стать королем.

Нет, нет, подождите! Господь свидетель, я поступил плохо, но не думайте о моем поступке хуже, чем он есть на самом деле. Мои деньги многое могут изменить в этой маленькой нищей стране. Потом, когда ее возглавит американец, будет легче — должно быть легче — взять кредит в Америке или в Англии. Учтите и политический аспект. Муравию окружают четыре страны, и каждая из них достаточно сильна, чтобы при желании аннексировать ее. До сих пор Муравия сохраняла независимость только благодаря соперничеству между соседями, а также потому, что не имеет морских портов.

Но с американцем во главе — а если повезет договориться о займах в Америке и Англии, то мы получим и их капиталовложения — ситуация станет совсем иной. Муравия окрепнет и по крайней мере сможет хоть в какой-то мере рассчитывать на помощь со стороны мощных держав. Этого достаточно, чтоб соседи стали осмотрительней.

Вскоре после первой мировой войны Албания тоже думала о такой возможности и предложила свою корону одному из американских богачей. Но он отказался. В то время это был пожилой человек, который уже сделал карьеру Я решил воспользоваться своим шансом. Среди Грантхемов… — В его голосе снова появились стеснительные нотки. — Среди Грантхемов уже были короли. Мы ведем родословную от Якова Четвертого Шотландского. Поэтому я подумал: хорошо было б, если бы наш род снова увенчала корона.

Мы не хотели жестокой революции. Эйнарссон держит под контролем армию. Нам оставалось только использовать ее, чтоб заставить депутатов, которые еще не присоединились к нам, изменить форму правления и избрать меня королем Меня было бы легче избрать, чем человека, в жилах которого нет королевской крови. В этом мое преимущество, несмотря, несмотря на мою молодость. А люди… а люди в самом деле хотят короля, особенно крестьяне. Они считают, что не имеют права называться нацией, пока у них нет властелина. Президент для них ничто — обыкновенный человек, как и все они. Поэтому, понимаете, я… Ну же, смейтесь! Вы услышали достаточно, чтоб понять, насколько это бессмысленно! — Голос его сорвался на высокой ноте. — Смейтесь! Почему же вы не смеетесь?

— Над чем? — спросил я. — Видит Бог, это безумие Но не глупость. Вы ошиблись, но не утратили самообладания. Вы говорите так, словно это дело похоронено навсегда. Оно провалилось?

— Нет, не провалилось, — медленно проговорил он и насупился. — Хотя я уже начинаю думать, что это именно так. Смерть Махмуда не должна была повлиять на ситуацию, но теперь у меня такое ощущение, словно все кончилось.

— Много денег потрачено?

— Дело не в этом. Но… Хорошо, допустим, американские газеты узнают об этой истории, а они таки узнают. Вы же знаете, как смешно могут ее преподнести. Потом об этом услышат мать, дядя, адвокатская контора. Не хочу прикидываться, будто мне не стыдно посмотреть им в глаза А еще. — Его лицо раскраснелось сильнее. — А еще Валеска — мисс Радняк… Ее отец должен был стать во главе революции. Он и был во главе, пока его не убили. Она… я никогда не буду по-настоящему достоин ее, — Он промолвил это с идиотским благоговением. — Однако я надеюсь, что если буду продолжать дело ее отца и смогу предложить ей еще что-то, кроме денег… если бы я что-то совершил… завоевал место для себя… то, может, тогда она… Ну, вы же понимаете.

— Да, — проворчал я.

— Что мне делать? — серьезно спросил Грантхем. — Убежать я не могу. Я должен ради нее довести это дело до конца и не потерять уважения к себе. Но у меня такое предчувствие, словно всему конец. Вы предложили мне помощь. Помогите мне. Скажите, что я должен делать?!

— Вы сделаете то, что я вам скажу… если я пообещаю помочь вам выбраться из этой истории и не запятнать своего имени? — спросил я так, словно каждый день вытягивал миллионеров и наследников шотландских королей из балканских смут.

— Да!

— Какое следующее мероприятие в революционной программе?

— Сегодня ночью состоится собрание. Я проведу вас.

— В котором часу?

— В полночь.

— Встретимся в половине двенадцатого. Что я должен знать?

— Мне поручили рассказать вам о заговоре и предложить все, что вы пожелаете, лишь бы только завлечь вас. Отдельной договоренности о том, много или мало я должен вам рассказать, не было.

В тот же вечер в девять тридцать я вышел из такси перед домом, адрес которого был указан в записке секретарши министра полиции. Небольшой двухэтажный дом стоял на плохо вымощенной улице на восточной окраине города. Дверь открыла среднего возраста женщина в очень чистом, накрахмаленном, но плохо сшитом одеянии. Я и рта не успел открыть, как за спиной у женщины появилась Ромен Франкл в розовом шелковом платье, с оголенными плечами, и подала мне маленькую ручку.

— А я не надеялась, что вы придете.

— Почему? — спросил я и, пока служанка закрывала дверь и брала у меня пальто и шляпу, делал вид, будто удивлен — ибо ни один мужчина не откажется от приглашения такой женщины!

Мы стояли в комнате, оклеенной темно-розовыми обоями, устланной коврами и меблированной с восточной роскошью. Единственной вещью, которая вносила диссонанс в интерьер, было огромное кожаное кресло.

— Пойдемте наверх, — пригласила меня девушка и сказала служанке несколько слов, из которых я понял только имя «Марк». — Или, может, вы, — снова перешла она на английский, — предпочитаете вину пиво?

Я ответил, что нет, и мы отправились по лестнице наверх. Девушка шла впереди — легко, без всяких усилий, так, словно ее несли. Она привела меня в комнату в черных, белых и серых тонах, изысканно обставленную всего лишь несколькими вещами. Чисто женскую атмосферу тут нарушало лишь еще одно огромное кресло.

Хозяйка села на серую кушетку и отодвинула стопку французских и английских журналов, чтоб освободить рядом место для меня. Сквозь приоткрытую дверь я видел ножки испанской кровати, край фиолетового покрывала и фиолетовые шторы на окне.

— Его превосходительство весьма сожалеет… — начала девушка и замолчала.

Я смотрел — нет, я смотрел спокойно, не тараща глаза — на большое кожаное кресло. Я знал: она замолчала именно потому, что я смотрел на него, поэтому уже не мог отвести взгляда.

— Василие, — проговорила она с большим нажимом, чем того требовала обстановка, — весьма сожалеет, что пришлось отменить сегодняшнюю встречу. Убийство секретаря президента — вы слыхали об этом? — заставило нас отложить все дела.

— А, да, этот Махмуд. — Я медленно перевел взгляд с кожаного кресла на девушку. — Убийцу нашли?

Ее потемневшие глаза внимательно изучали меня; наконец она покачала головой, встряхнув своими темными волосами.

— Возможно, это Эйнарссон, — сказал я.

— Вы не сидели на месте.

Когда она улыбалась, ее глаза, казалось, мерцали Служанка Мария принесла вино и фрукты, поставила все на столик рядом с кушеткой и ушла. Девушка налила вина и предложила мне сигареты в серебряной коробке Я отказался и закурил свою. Она закурила египетскую сигарету — длинную, как сигара.

— Что это за революция, на которую они купили моего парня? — спросил я.

— Она была очень хорошая, пока не погибла.

— Как же случилось, что она погибла?

— Это… Вы хоть немного знакомы с нашей историей?

— Нет.

— Муравия возникла в результате опасений и зависти четырех стран. Девять или десять тысяч квадратных миль земли, которыми владеет эта страна, не имеют большой ценности. Ни одно из четырех государств тут, собственно, ни на что не претендовало, но любые три не могли согласиться, чтобы эти земли получило четвертое. Развязать узел можно было только одним способом: создать отдельную страну. Это и произошло в тысяча девятьсот двадцать третьем году.

Первым президентом на десять лет был избран доктор Семич. Он не государственный деятель, не политик и никогда им не станет. Но Семич — единственный муравиец, о котором слыхали за пределами его родного города, поэтому тут думали, что его избрание придаст новой стране хоть какой-то престиж. К тому же это было единственное достойное в Муравии вознаграждение великого человека. Он был всего-навсего марионеткой. Настоящую власть имел генерал Радняк, которого избрали вице-президентом. Этот пост тут даже выше премьер-министра. Генерал Радняк был способным человеком. Армия молилась на него, крестьяне верили ему, а наша буржуазия знала, что он честный, консервативный, интеллигентный и разбирается в экономике не хуже, чем в военном деле.

Доктор Семич — старый ученый, оторванный от всего, что происходит в мире. Вот вам пример: он, наверное, самый выдающийся из современных бактериологов, но если вы подружитесь с ним, то он сознается вам, что не верит в ценность бактериологической науки. «Человек должен жить с бактериями как с друзьями, — скажет он. — Наш организм должен приспосабливаться к болезням, и тогда будет безразлично — болеете вы чахоткой или нет. Вот где нас ждет победа. Поэтому мы и работаем над этим. Наши труды в лабораториях абсолютно напрасны — однако они забавляют нас».

Но когда этого симпатичного старого мечтателя соотечественники наградили президентством, он отблагодарил их наихудшим образом. Чтобы показать, как он ценит такую честь, доктор запер лабораторию и всей душой отдался управлению державой. Никто этого не ожидал и не хотел. Главой правительства должен был стать Радняк. Какое-то время он действительно держал ситуацию под контролем и все было хорошо.

Но у Махмуда были собственные планы. Доктор Семич доверял секретарю, а тот начал обращать внимание президента на все случаи, когда Радняк превышал свою власть. Пытаясь устранить Махмуда от управления, Радняк допустил ужасную ошибку. Он пошел к Семичу и откровенно заявил никто не ожидал, что президент отдаст все свое время государственным делам; соотечественники оказали ему честь, избрав его первым своим президентом, но они, мол, не хотели обременять старого человека такими обязанностями.

Радняк сыграл Махмуду на руку — секретарь стал настоящим правителем. Теперь доктор Семич был убежден в том, что Радняк пытается отобрать у него власть. С тех пор руки у Радняка оказались связанными. Доктор Семич настоял на том, чтоб самому решать все государственные дела, а по сути, руководил им Махмуд, ибо президент знал об управлении государством так же мало, как и в тот день, когда встал у власти. Жалобы — безразлично, кто с ними обращался, — ничего не давали. Каждого, кто жаловался, доктор Семич считал сообщником мятежника Радняка. Чем сильнее критиковали Махмуда, тем больше верил ему доктор Семич В прошлом году положение стало невыносимым, и тогда была задумана революция.

Естественно, возглавил заговорщиков Радняк, и не менее девяноста процентов влиятельных муравийцев поддержали его. Но судить об отношении к революции всего народа трудно Ведь большинство народа — это крестьяне и мелкие землевладельцы, которые хотят, чтобы им дали мир. Но несомненно одно: они скорее хотели бы короля, чем президента, поэтому, чтоб угодить им, надо было изменить государственный строй Армия очень любила Радняка и тоже поддерживала революцию. Восстание вызревало медленно Генерал Радняк был человек осторожный, осмотрительный, да и страна эта не богата, денег всегда не хватало.

За два месяца до того дня, на который было назначено восстание, Радняка убивают И революция рассеялась как сон, а ее силы распались на дюжины фракций. Не нашлось достаточно сильного человека, который смог бы удержать их вместе Некоторые из этих групп и по сей день собираются и вынашивают планы, но у них нет ни влияния, ни настоящей цели.

Такую революцию и продали Лайонелу Грантхему Через день или два мы будем иметь больше информации, но уже теперь известно, что Махмуд, который проводил месячный отпуск в Константинополе, привез оттуда Грантхема и, сговорившись с Эйнарссоном, решил облапошить парня.

Конечно, Махмуд был очень далек от революции, ведь она направлена против него. А Эйнарссон как раз поддерживал своего начальника, генерала Радняка. После его смерти Эйнарссону удалось завоевать почти такую же преданность солдат, с какой они поддерживали покойного генерала. Они не любят этого исландца так, как любили Радняка, но Эйнарссон представительный, напыщенный, а именно такие черты нравятся простым людям в вожде. Эйнарссон имел армию и мог сосредоточить в руках остатки революционного механизма, чтоб произвести на Грантхема впечатление. Ради денег полковник мог пойти на это. Поэтому они с Махмудом и устроили представление для вашего парня. Для этого они использовали и дочь генерала Радняка Валеску. Думаю, ее тоже обманули. Я слыхала, что Грантхем и она хотят стать королем и королевой. Сколько денег они вложили в этот фарс?

— Наверное, миллиона три американских долларов. Ромен Франкл тихонько присвистнула и налила еще вина.

— Какую позицию занимал министр полиции, пока революция еще не погибла? — спросил я.

— Василие, — сказала она, отпивая вино, — удивительный человек, оригинал. Его не интересует ничто, кроме собственного уюта. А уют для него — это чрезмерное количество еды и напитков, не меньше шестнадцати часов сна в сутки и чтобы в течение остальных восьми часов делать как можно меньше движений. Больше его ничто не волнует. Дабы охранять свой покой, он сделал управление полиции образцовым. Работу все должны выполнять четко и без промедления. В противном случае преступления не будут наказаны, люди будут подавать жалобы, а эти жалобы могут побеспокоить его превосходительство. Он даже вынужден будет сократить свой послеобеденный сон, чтобы принять участие в каком-нибудь совещании или заседании. Так не годится. Поэтому он создал организацию, которая свела количество преступников до минимума и вылавливает этот минимум. Так он добился того, чего хотел.

— Убийцу Радняка схватили?

— Убит. Он оказал сопротивление при аресте. Через десять минут после покушения.

— Это один из людей Махмуда?

Девушка допила вино, хмуро глянула на меня, и ее веки дрогнули.

— А вы не такой уж глупый, — медленно проговорила она. — Но теперь мой черед спрашивать. Почему вы сказали, что это Эйнарссон убил Махмуда?

— Эйнарссон знал, что Махмуд пытался организовать убийство его и Грантхема вчера вечером.

— Правда?

— Я видел, как солдат взял у Махмуда деньги, подстерег Эйнарссона и Грантхема, выпустил в них шесть пуль, но промахнулся.

Она щелкнула ногтем себя по зубам.

— Это на Махмуда не похоже, — возразила она. — Чтоб на глазах у людей платить за убийство…

— Может, и не похоже… — согласился я. — Но, допустим, нанятый убийца решил, что ему заплатили мало, или получил только часть платы. Или есть лучший способ получить деньги сполна, чем подойти на улице и потребовать их за пять минут до совершения покушения?

Она кивнула и заговорила, словно размышляя вслух:

— Значит, они получили от Грантхема все, на что надеялись, и каждый старался убрать соперника, чтоб завладеть деньгами.

— Ваша ошибка в том, — сказал я, — что вы считаете революцию трупом.

— Но Махмуд даже за три миллиона не согласился бы плести заговор, который отстранит его от власти.

— Вот-вот! Махмуд думал, что они играют комедию для парня. А когда узнал, что это не игра и у Эйнарссона серьезные намерения, то попытался от него избавиться.

— Возможно. — Она пожала плечами. — Но это только догадка.

— Разве? Эйнарссон носит с собой портрет персидского шаха. Снимок затертый, следовательно, хранят его давно. Персидский шах был русским солдатом, который после войны вернулся в Персию и продвигался по службе, пока не взял под контроль войска, стал диктатором, а через некоторое время и шахом. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Эйнарссон — исландский солдат, который попал сюда после войны и сделал карьеру. Теперь войска в его руках. Если он носит при себе портрет шаха и смотрит на него так часто, что тот даже протерся, то не означает ли это, что полковник стремится последовать примеру шаха? Или вы иного мнения?

Ромен Франкл поднялась и принялась ходить по комнате; она то передвигала стул на пару дюймов, поправляла какое-то украшение или картину, то разглаживала складки на шторах. Двигалась она так, словно ее водили, — грациозная нежная девушка в розовом шелку.

Потом она остановилась перед зеркалом — немного сбоку, так, чтоб видеть меня в нем, и, взбивая свои кудри, как-то пренебрежительно проговорила:

— Очень хорошо. Следовательно, Эйнарссон хочет революции. А что будет делать ваш парень?

— То, что я ему скажу.

— А что вы ему скажете?

— То, что будет нужно: я хочу забрать его домой со всеми деньгами.

Она отошла от зеркала, взъерошила мне волосы, поцеловала в губы и села мне на колени, держа мое лицо в своих маленьких теплых ладонях.

— Отдайте мне революцию, дорогой мой. — Ее глаза потемнели от возбуждения, голос стал глубоким, губы смеялись, тело дрожало. — Я ненавижу Эйнарссона. Используйте этого человека и сломайте его для меня. Но дайте мне революцию!

Я засмеялся, поцеловал девушку и положил ее голову себе на плечо.

— Посмотрим, — пообещал я. — Сегодня в полночь у меня встреча с заговорщиками. Может, я о чем-то узнаю.

— Ты возвратишься после встречи?

— Попробуй не впустить меня!

В одиннадцать тридцать я пришел в отель, спрятал в карман пистолет и кастет, а уже потом поднялся в номер Грантхема. Он был один, но сказал, что ждет Эйнарссона. Казалось, парень был рад мне.

— Скажите, Махмуд когда-нибудь приходил на собрания? — спросил я.

— Нет. Его участие в революции скрывали даже от наиболее надежных. Он не мог приходить, на то были причины.

— Конечно, были. И главнейшая — все знали, что он не хочет никаких заговоров, не хочет ничего, кроме денег.

Грантхем закусил нижнюю губу и вздохнул:

— О Господи, какая грязь!

Приехал полковник Эйнарссон — в вечернем костюме, но солдат до кончиков ногтей, человек действия. Он пожал мне руку сильнее, чем надо было. Его маленькие темные глаза сверкали.

— Вы готовы, господа? — обратился он ко мне и Грантхему так, словно нас было много. — Отлично! Начнем, не откладывая. Сегодня ночью не будет трудностей. Махмуд мертв. Конечно, среди наших друзей найдутся такие, которые спросят: «Почему мы поднимаем восстание именно сейчас?» Ох… — Он дернул за кончик своего пышного уса. — Я отвечу. Наши побратимы — люди добрые, но очень нерешительные. Под умелым руководством нерешительность исчезнет. Вот увидите! — Он снова дернул себя за ус. Видно было, что в этот вечер сей вояка чувствует себя Наполеоном. Но я не хотел бы, чтобы у вас сложилось о нем впечатление как об опереточном революционере, — я не забыл, что он сделал с солдатом.

Мы вышли на улицу, сели в машину, проехали семь кварталов и направились к маленькому отелю в переулке. Швейцар согнулся в три погибели, открывая перед Эйнарссоном дверь. Мы с Грантхемом поднялись вслед за полковником на второй этаж и очутились в тускла освещенном холле. Нас встретил подобострастный толстый мужчина лет пятидесяти, который все время кланялся и квохтал. Эйнарссон отрекомендовал его как хозяина отеля. Толстяк провел нас в комнату с низким потолком, где человек тридцать или сорок поднялись с кресел и уставились на нас сквозь тучи табачного дыма.

Представляя меня обществу, Эйнарссон произнес короткую, очень короткую речь, которой я не понял. Я поклонился и сел рядом с Грантхемом. Эйнарссон сел с другой стороны от него. Остальные тоже сели, не дожидаясь приглашения.

Полковник Эйнарссон разгладил усы и начал говорить то с одним, то с другим, время от времени повышая голос, чтоб перекрыть общий шум. Лайонел Грантхем тихонько показывал мне влиятельнейших заговорщиков: десяток или больше членов парламента, один банкир, брат министра финансов (наверное, он представлял этого чиновника), полдесятка офицеров (в этот вечер все они были в штатском), три профессора университета, председатель профсоюза, издатель газеты и ее редактор, секретарь студенческого клуба, политический деятель из эмиграции да несколько мелких коммерсантов.

Банкир, седобородый мужчина лет шестидесяти, поднялся и начал речь, внимательно глядя на Эйнарссона. Говорил он непринужденно, мягко, но немного с вызовом. Полковник не позволил ему зайти слишком далеко.

— Ох! — воскликнул Эйнарссон и поднялся на ноги.

Ни одно из его слов ничегошеньки для меня не означало, но румянец у банкира со щек сошел, и его глаза неспокойно забегали по присутствующим.

— Они хотят положить всему конец, — прошептал мне на ухо Грантхем. — Теперь они не соглашаются идти за нами до конца. Я знал, что так будет.

В комнате поднялся шум. Множество людей что-то выкрикивали одновременно, но никто не мог перекричать Эйнарссона. Все повскакивали с мест: у одних лица были совершенно красные, у других — совершенно мокрые. Брат министра финансов — стройный, щегольски одетый мужчина с продолговатым интеллигентным лицом — сорвал свое пенсне с такой злостью, что оно треснуло пополам, крикнул Эйнарссону несколько слов, повернулся на каблуках и направился к двери. Распахнув их, он замер.

В коридоре было полно людей в зеленой форме. Многие солдаты стояли, прислонившись к стенам, другие собрались в группы, сидели на корточках. Огнестрельного оружия у них не было — лишь тесаки в ножнах на поясе. Брат министра финансов, остолбенев, стоял в дверях, уставившись на солдат.

Темноволосый смуглый крепыш в простой одежде и тяжелых башмаках перевел взгляд красных глаз с солдат на Эйнарссона и медленно сделал два шага к полковнику. Это был явно местный политик. Эйнарссон направился навстречу мужчине. Все, кто были между ними, отошли в сторону. Эйнарссон закричал, и крестьянин закричал. Эйнарссон достиг наивысшей ноты, но крестьянин не остался в долгу. Тогда полковник Эйнарссон плюнул крепышу в лицо. Тот отшатнулся и полез огромной рукой под коричневое пальто. Я обошел Эйнарссона и уперся стволом своего револьвера крепышу в ребра.

Эйнарссон засмеялся и позвал в комнату двух солдат. Они взяли крестьянина за руки и увели прочь. Кто-то закрыл дверь. Все сели. Эйнарссон заговорил снова. Никто его не прерывал. Банкир с седыми висками тоже выступил с речью. Брат министра поднялся и произнес полдесятка учтивых слов, близоруко вглядываясь в Эйнарссона и держа в руках половинки сломанного пенсне. Эйнарссон что-то сказал, а затем поднялся и заговорил Грантхем. Все слушали его очень почтительно.

Потом слово снова взял Эйнарссон. Все взволнованно заговорили. Говорили все вместе. Так продолжалось довольно долго. Грантхем объяснил мне, что восстание начнется в четверг рано утром, — а было уже утро среды, — и вот они в последний раз обсуждают подробности. Я засомневался, услышит ли кто-нибудь о подробностях в этом реве. Так продолжалось до половины четвертого. Последние два часа я проспал в кресле в уголке.

После собрания мы с Грантхемом возвратились в отель. Он сказал мне, что завтра в четыре утра мы собираемся на площади. В шесть уже рассветает, и к тому времени административные здания, президент и большинство членов правительства и депутатов, которые еще состоят в оппозиции, будут в наших руках. Заседание парламента пройдет под надзором Эйнарссона, и все обойдется без осложнений, вполне буднично.

Я должен был сопровождать Грантхема в качестве телохранителя, а это, по-моему, означало, что нас будут стараться держать как можно дальше от событий. Меня это устраивало.

Я проводил Грантхема на шестой этаж, возвратился в свой номер, умылся холодной водой и снова вышел из отеля. Поймать в этот час такси нечего было и думать, поэтому я отправился к Ромен Франкл пешком. По пути со мной произошло небольшое приключение.

Ветер дул прямо в лицо, и я, чтобы прикурить сигарету, остановился и развернулся к нему спиной. И вдруг заметил, как к стене дома скользнула тень. Значит, за мной следили, и следили не очень умело. Я прикурил сигарету и отправился дальше. Дойдя до довольно темного участка улицы, я быстро свернул в подъезд.

Из-за угла выскользнул запыхавшийся человек. С первого раза я не попал — удар пришелся ему в щеку. Зато второй удар пришелся куда надо — по затылку. Я оставил шпиона отдыхать в подъезде, а сам отправился к дому Ромен Франкл.

Мне открыла служанка Мария в широком шерстяном купальном халате. Она провела меня в комнату белых и серых тонов, где секретарша министра, все еще в розовом платье, сидела на кушетке, обложившись подушками. По пепельнице, полной окурков, было ясно, как девушка провела эту ночь.

— Ну? — спросила она, когда я чуть подтолкнул ее, чтобы освободить на кушетке место для себя.

— Мы поднимаем восстание в четверг, в четыре утра.

— Я знала, что вы это сделаете, — сказала она, беря меня за руку.

— Все вышло само собой, хотя были такие минуты, когда я мог положить конец этому делу — просто стукнуть полковника по затылку и позволить остальным рвать его на части. Да, кстати, кто-то нанял шпиона, и он следил за мной, когда я шел сюда.

— Как он выглядел?

— Приземистый, плотный, лет сорока, — в общем, похож на меня.

— Но у него же ничего не вышло?

— Я положил его плашмя и оставил отдыхать.

Она засмеялась и потянула меня за ухо.

— То был Гопчек — лучший наш детектив. Он разозлится!

— Ну так не приставляй их больше ко мне. А тому детективу передай: мне жаль, что пришлось ударить его дважды. Но он сам виноват — не надо было дергать головой.

Она засмеялась, потом насупилась, и наконец ее лицо приняло выражение, в котором веселости и взволнованности было поровну.

— Расскажи мне о собрании, — велела она.

Я рассказал, что знал. А когда замолчал, она притянула меня за голову, поцеловала и прошептала:

— Ты веришь мне, правда же, милый?

— Конечно. Точно так же, как и ты мне.

— Нас ждет большее, — промолвила она, отодвигаясь от меня.

Вошла Мария с едой на подносе. Мы подвинули к кушетке столик и начали есть.

— Я не очень тебя понимаю, — произнесла Ромен, откусывая кусочек спаржи. — Если ты не доверяешь мне, тогда зачем обо всем этом рассказывал? Насколько мне известно, ты не очень врал. Почему ты сказал правду, если не веришь мне?

— Все это моя впечатлительная натура, — объяснил я. — Я так поддался очарованию твоей красоты, что не могу отказать тебе ни в чем.

— Довольно! — воскликнула она, сразу став серьезной. — Эту красоту и очарование в большинстве стран мира я превращала в капитал. Никогда больше не говори мне об этом. Это причиняет боль, ибо… ибо… — Девушка отодвинула свою тарелку, потянулась было за сигаретой, но задержала руку и бросила на меня тяжелый взгляд. — Ибо я люблю тебя, — наконец выговорила она.

Я взял ее застывшую в воздухе руку, поцеловал в ладонь и спросил:

— Ты любишь меня больше всех на свете?

Она высвободила руку.

— Ты что, бухгалтер? — поинтересовалась она. — Может, ты умеешь все посчитать, взвесить и измерить?

Я усмехнулся и попытался возвратиться к завтраку. Я был такой голодный. Но я съел всего несколько кусочков, и аппетит у меня пропал. Я попытался сделать вид, словно все еще хочу есть, но из этого ничего не вышло. Кусок не лез мне в горло. Оставив напрасные попытки, я закурил сигарету.

Ромен разогнала рукой дым и снова спросила:

— Так ты мне не доверяешь? Тогда почему же ты отдал себя в мои руки?

— А почему бы и нет? Ты можешь задушить восстание. Но меня это не касается. Это не моя партия, и ее поражение еще не означает, что мне не удастся забрать отсюда парня со всеми его деньгами.

— Может, и перспектива тюрьмы, а то и казни тебя не волнует?

— Что ж, рискну, — ответил я. А сам подумал: «Если после двадцати лет жульничества и интриг в больших городах я позволил поймать себя в этом горном селе, то заслуживаю наихудшего».

— Ты вообще ничего ко мне не чувствуешь?

— Довольно строить из себя глупышку. — Я махнул рукой в сторону недоеденного завтрака. — У меня с восьми вечера и росинки во рту не было.

Она засмеялась, закрыла мне рот ладонью и сказала:

— Понимаю. Ты меня любишь, но недостаточно, чтоб позволить мне вмешиваться в твои планы. Мне это не нравится. Это лишает человека мужества.

— Ты хочешь присоединиться к революции? — спросил я.

— Я-не собираюсь бегать по улицам и разбрасывать во все стороны бомбы, если ты это имеешь в виду.

— А Дюдакович?

— Он спит до одиннадцати утра. Если вы начнете в четыре, то у вас останется целых семь часов до тех пор, пока он проснется. — Она сказала это вполне серьезно. — Начинать следует именно в это время. А то он может остановить вашу революцию.

— Неужто? А у меня сложилось впечатление, что он за революцию.

— Василие не хочет ничего, кроме покоя и уюта.

— Слушай, дорогуша, — сказал я. — Если твой Василие хоть на что-нибудь способен, то он не может не узнать обо всем заранее. Революция — это Эйнарссон и армия. Все эти банкиры и депутаты, которых он тянет за собой, чтобы придать партии респектабельность, — не более чем опереточные конспираторы. Ты только посмотри на них! Собираются в полночь и болтают всякие глупости. А теперь, когда их наконец толкнули к чему-то, они не удержатся и разболтают все тайны. Целый день будут ходить, дрожать и шептать по темным углам.

— Они делают это уже несколько месяцев, — сказала девушка. — И никто не обращает на них внимания. А я обещаю тебе, что Василие не узнает ничего нового. Конечно, я ничего ему не скажу, а когда говорит кто-то другой, он не слушает.

— Хорошо. — Я не был уверен, что она говорит правду, но чего, в конце концов, не бывает! — Теперь мы подходим к главному: армия поддержит Эйнарссона?

— Да, армия пойдет за ним.

— Значит, настоящая работа начнется у нас после того, как все закончится?

Она стряхнула пальчиком пепел с сигареты на скатерть и ничего не ответила.

— Эйнарссона надо будет свалить, — продолжал я.

— Нам придется его убить, — задумчиво проговорила она. — Лучше всего будет сделать это тебе самому.

В тот вечер я встретился с Эйнарссоном и Грантхемом и провел с ними несколько часов. Молодой человек был непоседлив, нервничал, не верил в успех восстания, хотя и старался делать вид, будто воспринимает вещи такими, какими они кажутся. А Эйнарссон просто не мог сдержать потока слов. Он рассказал нам со всеми подробностями о плане следующего дня. Меня, правда, больше интересовал он сам, чем его слова. Он мог бы отложить восстание, мелькнула у меня мысль, и я не стал бы мешать ему 6 этом. Пока он говорил, я наблюдал за ним и мысленно отмечал его слабые стороны.

Сначала я взвесил его физические данные — высокий, крепкий мужчина в расцвете сил, возможно, не такой ловкий, каким мог бы быть, но сильный и выносливый. Кулак вряд ли причинит вред его коротконосому, пышущему здоровьем лицу с широким подбородком. Он не был полным, но ел и пил много, чтоб иметь крепкие мускулы, а такие цветущие мужчины не выдерживают сильных ударов в живот. Так же точно, как и в пах.

Умственными способностями полковник тоже не отличался. Свою революцию он подготавливал на скорую руку. И иметь успех она могла, наверное, только потому, что не встречала противодействия. У него достаточно силы воли, рассуждал я, но на это не стоит слишком обращать внимание. Люди, у которых недостает ума, чтоб чего-то достичь, должны закалять в себе силу воли. Я не знал, хватит ли у него мужества, но думал, что перед людьми он способен развернуть грандиозное представление. А большая часть задуманного как раз и должна была происходить перед зрителями. Однако в темном углу, наедине, считал я, Эйнарссон проявит малодушие. Он был очень самоуверен — а это девяносто процентов успеха для диктатора. Мне он не верит. Полковник взял меня к себе потому, что сделать это оказалось легче, чем закрыть передо мной дверь.

Он все еще распространялся о своих планах. Хотя, по сути, говорить было не о чем. Он собирался на рассвете ввести в город солдат и свергнуть правительство. Это, собственно, и был план. Все остальное лишь служило гарниром к блюду, и именно об этом гарнире мы и могли дискутировать… Это было нудно.

В одиннадцать Эйнарссон прекратил свою болтовню и ушел.

— До четырех утра, господа, когда начнется новая история Муравии! — Он положил мне на плечо руку и приказал: — Берегите его величество!

— Конечно, — откликнулся я и немедленно отослал «его величество» в кровать.

Ему, конечно, не удастся заснуть, но Грантхем был слишком молод, чтоб сознаться в этом, поэтому пошел спать как будто охотно. Я взял такси и поехал к Ромен.

Она напоминала ребенка накануне праздника. Девушка поцеловала сначала меня, потом служанку Марию. Ромен садилась то ко мне на колени, то рядом со мной, то на пол, на все стулья по очереди, ежеминутно меняя места. Она смеялась и неустанно говорила — о революции, обо мне, о себе, обо всем на свете. И чуть не захлебнулась, когда, не прекращая говорить, попыталась выпить вина. Она прикуривала свои длинные сигареты и забывала их курить или же потушить, пока они не обжигали ей губы. Она пела отрывки из песен на разных языках.

Я ушел от нее в три часа. Она проводила меня до двора, обняла и поцеловала в глаза и губы.

— Если ничего не выйдет, — пробормотала она, — приходи в тюрьму. Мы ее удержим, пока…

— Если уж так не повезет, то меня туда приведут, — пообещал я.

Но ей было не до шуток.

— Я еду туда немедленно. Боюсь, Эйнарссон занес мой дом в черный список.

— Неплохая идея. Если тебе там не понравится, дай мне знать.

В отель я возвратился темными улицами — свет выключали в полночь, — не встретив ни одного человека; не видно было даже полицейских. Когда я подходил к подъезду, пошел проливной дождь.

В номере я переоделся в более теплую одежду и обул тяжелые башмаки, потом достал из чемодана еще один пистолет и спрятал его в кобуру под мышкой. Затем набил карман патронами так, что ноги казались кривыми, прихватил шляпу и плащ и отправился наверх, в номер Грантхема.

— Через десять минут четыре, — сказал я ему. — Можно уже выходить на площадь. Возьмите на всякий случай оружие.

Юноша не спал. Его миловидное лицо было спокойным и розовым, точно таким, как тогда, когда я увидел его впервые, может, лишь глаза блестели сильнее. Он надел пальто, и мы вышли на улицу.

По дороге на площадь в лицо нам хлестал дождь. Вокруг бродили какие-то фигуры, однако к нам никто не подходил. Мы остановились перед чьей-то конной статуей.

К нам подошел бледный, чрезвычайно худой юноша и быстро заговорил, помогая себе обеими руками и время от времени шмыгая носом. Я не понял ни одного слова из того, что он сказал.

Шум дождя уже тонул в гуле голосов. Жирное лицо банкира с седыми висками, который был на собрании, неожиданно вынырнуло из темноты и так же молниеносно скрылось, словно он не хотел, чтобы его узнали. Около нас собирались люди, которых я никогда до сего времени не видел: они заискивающе здоровались с Грантхемом. Подбежал маленький человечек в большой фуражке, пролопотал что-то охрипшим, прерывистым голосом, худой, сутулый мужчина в очках, забрызганных дождем, перевел его слова на английский язык: «Он говорит, что артиллерия предала нас и теперь в правительственных домах ставят пушки, чтоб на рассвете смести нас с площади». В его голосе звучала безнадежность, и он добавил: «В таком случае мы, конечно, ничего не сможем сделать».

— Мы сможем умереть, — кротко промолвил Лайонел Грантхем.

В этой болтовне не было и капли смысла. Никто не пришел сюда умирать. Все они были тут, ибо никто не ожидал, что кто-то погибнет, кроме разве нескольких солдат Эйнарссона. Это если воспринимать слова парня умом. Но Господь свидетель, даже я, сорокалетний детектив, который уже давно не верил в добрых фей, вдруг ощутил под влажной одеждой тепло. И если б кто-то сказал мне: «Этот парень — настоящий король», — возражать я бы не стал.

Внезапно бормотание вокруг затихло, и было слышно лишь шуршание дождя да тяжелый топот сапог по мостовой — подходили люди Эйнарссона. Все заговорили одновременно — счастливые, воодушевленные приближением тех, кто должен был выполнить черную работу.

Сквозь толпу протолкался офицер в блестящем плаще — маленький нарядный молодой человек с большущей саблей. Он изысканно отдал Грантхему честь и заговорил по-английски, чем, видимо, гордился: «Привет от полковника Эйнарссона, мистер! Все идет по плану!»

Я задумался над значением последнего слова.

Грантхем усмехнулся и промолвил:

— Передайте мою благодарность полковнику Эйнарссону.

Снова появился банкир: теперь он набрался храбрости и присоединился к нам. Подходили и другие участники ночного собрания. Мы стояли группой вокруг статуи; нас окружала многочисленная толпа. Крестьянина, которому Эйнарссон плюнул в лицо, я нигде не видел.

Дождь промочил нас до нитки. Мы переступали с ноги на ногу, дрожали и болтали. День занимался медленно, выхватывая из темноты все больше мокрых людей, в глазах которых блестело любопытство. Где-то вдали толпа взорвалась приветственными восклицаниями. Остальные подхватили их. Люди забыли о том, что промокли и замерзли, они смеялись, танцевали и целовались. К нам подошел бородач в кожаном пальто, поклонился Грантхему и объяснил, что именно сейчас собственный полк Эйнарссона занимает правительственное здание.

Наступил день. Толпа раздвинулась, чтоб освободить дорогу для автомобиля в сопровождении кавалерийского эскорта. Машина остановилась перед нами. Из нее вышел полковник Эйнарссон с обнаженной саблей в руке, отдал честь и, придержав дверцу, пригласил в салон Грантхема и меня. Он сел после нас. От него веяло духом победы, как от девушки духами. Кавалеристы снова плотно окружили машину, и мы отправились сквозь толпу к правительственному зданию: люди кричали и бежали за нами со счастливыми возбужденными лицами. Все это производило большое впечатление.

— Город в наших руках, — сообщил Эйнарссон, откинувшись на сиденье; острие его сабли упиралось в пол автомобиля, а руки полковник держал на эфесе. — Президент, депутаты, почти все, кто имеет политический вес, арестованы. Не сделано ни одного выстрела, не разбито ни одного стекла!

Он гордился своей революцией, и я не винил его за это. В конце концов я не был уверен: такой ли уж он недоумок. У него хватило ума держать своих гражданских сторонников на площади, пока солдаты делали свое дело.

Мы подъехали к правительственному зданию и поднялись по лестнице между рядами почетного караула пехотинцев, на чьих штыках блестели капли дождя. Еще больше солдат в зеленой форме брали на караул вдоль коридоров. Мы вошли в изысканно обставленную столовую, где оказалось пятнадцать или двадцать офицеров, которые поднялись и приветствовали нас. Было произнесено множество речей. Все ликовали. Разговоры не утихали и за завтраком. Я не понимал из них ничего.

Позавтракав, мы отправились в зал парламента — просторное овальное помещение, в котором изогнутые ряды скамеек и столов окружали возвышение; на нем стояло несколько столов и десятка два стульев. Все, кто был на завтраке, сели на стулья. Я заметил, что Грантхем и я — единственные гражданские лица на возвышении. Здесь не было ни одного заговорщика, кроме офицеров из армии Эйнарссона. Мне это не понравилось.

Грантхем сидел в первом ряду, между мною и Эйнарссоном. Мы смотрели на депутатов сверху вниз. Наверное, в зале их собралось человек сто. Собравшиеся разделились на две группы: справа сидели революционеры, слева — арестованные. Заметно было, что многие из них одевались второпях.

У стен вдоль всего зала, кроме возвышения и дверей, плечом к плечу стояли солдаты Эйнарссона.

В сопровождении двух солдат вошел старый человек — лысый, сутулый, с кроткими глазами и чисто выбритым, сморщенным лицом.

— Доктор Семич, — прошептал Грантхем.

Личные телохранители подвели своего президента к одному из трех столов на возвышении. Он даже не посмотрел на тех, кто уже занял тут места, и не захотел садиться.

Поднялся рыжий депутат — один из представителей революционной партии. Когда он закончил речь, его товарищи одобрительно зашумели. Президент очень спокойным голосом произнес лишь три слова, спустился с возвышения и вышел в сопровождении солдат из зала.

— Отказался подать в отставку, — сказал мне Грантхем. Рыжий депутат поднялся на возвышение и сел к среднему столу. Законодательный механизм заработал. Люди говорили коротко и, наверное, по существу — настоящие революционеры. Никто из арестованных депутатов не поднялся. Провели голосование. Не голосовали лишь несколько арестованных. Большинство подняли руки вместе с революционерами.

— Они отменили конституцию, — прошептал Грантхем. Депутаты снова одобрительно зашумели — те, что пришли сюда добровольно. Эйнарссон наклонился к нам с Грантхемом и проговорил:

— Дальше заходить опасно. Все остается в наших руках.

— У вас есть время выслушать предложение? — обратился я к Эйнарссону.

— Да.

— Извините, мы вас ненадолго оставим, — сказал я Грантхему и отошел в угол возвышения.

Эйнарссон, подозрительно насупившись, отправился вслед за мной.

— Почему не отдать корону Грантхему сейчас же? — спросил я у полковника, когда мы встали в углу, спиной к офицерам; мое правое плечо касалось его левого. — Подтолкните их. Вы можете это сделать. Конечно, они взвоют. А завтра под их натиском вы заставите его отречься от престола. Это будет вам на руку. При поддержке народа ваши позиции станут вдвое прочнее. Тогда вы сможете представить все так, будто революция — дело его рук, а вы — патриот, который не дал этому проходимцу захватить трон. Тем временем вы станете диктатором. Разве не этого вы хотели? Понимаете, к чему я веду? Пусть главный удар придется на него. Вы воспользуетесь противодействием.

Эта мысль пришлась полковнику по вкусу; не понравилось ему только то, что она исходила от меня. Его маленькие глаза впились в мои.

— Почему вы это предложили? — спросил он.

— Что вас беспокоит? Обещаю, он отречется от престола в течение двадцати четырех часов.

Полковник усмехнулся в усы и поднял голову. Я знал одного майора, который поднимал голову так каждый раз, когда собирался отдать неприятный приказ.

Я быстро заговорил:

— Посмотрите на мой плащ — видите, он висит свернутым на левой руке?

Эйнарссон ничего не ответил, но его глаза сузились.

— Вы не видите моей левой руки, — продолжал я.

Его глаза превратились в две щели, но он снова промолчал.

— В ней автоматический пистолет, — завершил я.

— Ну и что? — пренебрежительно спросил он.

— А ничего. Только… попробуйте отколоть какую-нибудь пакость, и я вас продырявлю.

— Ух! — Он не воспринимал меня всерьез. — И что потом?

— Не знаю. Но взвесьте все как следует, Эйнарссон. Я намеренно поставил себя в такое положение и вынужден буду идти до конца, если вы не уступите. Я успею убить вас, прежде чем вы что-то предпримете. И я сделаю это, если вы сейчас же не отдадите корону Грантхему. Понятно? Я буду вынужден. Наверное, — или, вероятно, так оно и будет, — ваши ребята потом рассчитаются со мной, но вы будете уже трупом. Если я сейчас отступлю, то вы наверняка застрелите меня. Поэтому отступать мне некуда. А если ни один из нас не захочет пойти навстречу друг другу, тогда конец обоим. Я зашел слишком далеко, чтоб теперь колебаться. Вы должны сделать уступку. Подумайте над этим.

Он подумал. С его лица сошло немного краски, и задергалась щека. Я помог ему — немного отвернул плащ и показал ствол пистолета, который в самом деле держал в руке. У меня был неплохой шанс — Эйнарссон не захочет рисковать жизнью в час своего триумфа.

Полковник пересек возвышение, шагнул к столу, за которым сидел рыжий, грубо согнал его с места и, перегнувшись через стол, заревел в зал. Я стоял немного сбоку и сзади него, поэтому никто не мог встать между нами.

Целую долгую минуту после того, как смолк рев полковника, никто из депутатов не произнес ни единого слова. Потом один из контрреволюционеров вскочил с места и злобно выругался. Эйнарссон ткнул в него пальцем. Два солдата оторвались от стены, заломили депутату руки за спину и потянули его прочь. Еще один депутат поднялся, начал было говорить, но и его вывели. После того как из зала удалили пятого оратора, все успокоились. Эйнарссон поставил вопрос и получил единодушный ответ.

Он повернулся ко мне; его взгляд перебегал от моего лица к плащу.

— Дело сделано, — проговорил наконец полковник.

— Коронацию начнем немедленно, — приказал я. Большую часть церемонии я проворонил, ибо не спускал глаз с полковника. Но вот Лайонела Грантхема наконец официально провозгласили Лайонелом Первым, королем Муравии. Мы с Эйнарссоном приветствовали его величество, или как оно там называется, и я отвел офицера в сторону.

— Нам надо прогуляться, — сказал я. — Не делайте глупостей. Выведите меня через боковую дверь.

Теперь он повиновался уже без напоминания про пистолет Эйнарссон рассчитается со мной и Грантхемом тихо; он уберет нас без лишней огласки, если не хочет, чтоб на нега, усмехаясь, показывали пальцем — вот человек, у которого отобрали трон на глаЗах у его армии.

Мы обогнули правительственный дом и вышли к отелю «Республика», не встретив никого из знакомых. Все население города собралось на площади. В отеле тоже никого не было. Я заставил полковника подняться на лифте на мой этаж и подвел его к своему номеру.

Я нажал на дверную ручку — дверь была незаперта — и приказал ему войти первым. Он толкнул дверь и остановился на пороге.

На моей кровати сидела Ромен Франкл и пришивала пуговицы к одному из моих костюмов.

Я втолкнул Эйнарссона в комнату и запер дверь. Ромен посмотрела на него, потом на пистолет в моей руке — теперь не было надобности его прятать — и с деланным возмущением проговорила:

— Ох, ты до сих пор его не кокнул!

Эйнарссон напрягся. Теперь мы были не одни — его унижение видел посторонний человек. Он мог на что-то решиться. Надо было вести себя с ним жестко, — а может, и наоборот. Я ударил носком ботинка его по ноге и рявкнул:

— Пройди в угол и сядь там.

Он повернулся ко мне. Я ткнул ему в лицо дуло пистолета, чуть не разбив губу. Он пошатнулся, и я ударил его свободной рукой в живот. Полковник начал хватать ртом воздух. Я толкнул его к стулу в углу.

Ромен засмеялась и погрозила мне пальчиком:

— А ты настоящий головорез!

— Что же мне остается делать? — возразил я, говоря это преимущественно для своего пленника. — Если бы его кто-то увидел, то подумал бы, что имеет дело с героем. Я прижал его и заставил отдать корону парню. Но у этой пташки до сих пор есть армия, а поэтому и правительство в его руках. Я не могу его отпустить, иначе и я, и Лайонел первыми лишимся голов. Мне еще неприятнее бить его, чем ему терпеть мои удары, но тут уж ничего не поделаешь. Надо, чтобы он был послушным.

— Ты поступаешь с ним неправильно, — проговорила она. — Ты не имеешь права так поступать. Единственная услуга, которую ты можешь оказать этому человеку, — это перерезать ему горло, по-джентльменски.

— Ах ты… — У Эйнарссона снова прорезался голос.

— Молчать! — прикрикнул я на него. — А то схлопочешь по шее!

Он вытаращился на меня, а я спросил у девушки:

— Что нам с ним делать? Я бы рад был перерезать ему глотку, но дело в том, что армия может за него отомстить, а я не люблю, когда армия мстит.

— Отдадим его Василие, — сказала девушка, спуская ноги с кровати и вставая. — Тот знает, что делать.

— Где он?

— Наверху, в номере Грантхема. Досыпает. — Потом так, будто между прочим, словно и не думала об этом, она спросила: — Так вы короновали парня?

— Да, я его короновал. А ты хотела посадить на трон Василие? Хорошо! Мы согласны отречься — за пять миллионов американских долларов. Грантхем вложил в это дело три миллиона и заслуживает прибыли. Его избрали депутаты. Среди них у него нет настоящей поддержки, но он может добыть ее у соседей. Учтите это. Найдутся несколько стран — и не за тысячи миль отсюда, — которые с радостью пошлют войска, чтоб поддержать законного короля в обмен на какую-нибудь уступку. Да, Лайонела Грантхема нельзя назвать безрассудным. Он считает, что вам лучше иметь королем кого-то из местных. Он просит только скромной компенсации от правительства. Пять миллионов — это не много, и он готов отречься хоть завтра. Передай это своему Василие.

Она обошла меня так, чтоб не загораживать от меня полковника, встала на цыпочки, поцеловала в ухо и проворковала:

— Ты и твой король — разбойники. Я возвращусь через несколько минут. — И вышла.

— Десять миллионов, — произнес Эйнарссон.

— Теперь я не могу вам верить. Вы заплатите, когда нас поведут на расстрел.

— А вы верите этому хряку Дюдаковичу?

— У него нет причин ненавидеть нас.

— Они у него будут, если кто-то скажет ему про вас с Ромен.

Я засмеялся.

— А кроме того, разве он может быть королем? О! Чего стоят его обещания заплатить, если он не будет иметь положения, которое позволяет платить? Допустим даже, что я погибну. Что он будет делать с моей армией? О! Вы видели этого хряка? Ну какой из него король?

— Не знаю, — ответил я искренне. — Мне сказали, что он был хорошим министром полиции, ибо, когда дела шли плохо, это нарушало его покой. Может, по той же самой причине он будет и хорошим королем. Как-то я его видел. Это человек-гора, но ничего смешного в том нет. Он весит тонну, а движется почти неслышно. Я побоялся бы проделать с ним такую штуку, какую провернул с вами.

Унижение заставило солдата вскочить на ноги. Он казался очень высоким и стройным. Его глаза пылали, а губы сжались в узенькую полоску. Он явно собирался причинить мне немало хлопот, прежде чем я избавлюсь от него.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Василие Дюдакович, и вслед за ним — девушка. Я улыбнулся жирному министру. Тот солидно кивнул. Его маленькие темные глазки перебегали с меня на Эйнарссону.

Девушка сказала:

— Правительство отдаст Лайонелу Грантхему четыре миллиона долларов, американских. Он сможет получить их в венском или в афинском банке в обмен на отречение. — Потом оставила свой официальный тон и добавила: — Я выжала из него все, до последнего цента.

— Вы со своим Василие — пара форменных вымогателей, — пожаловался я. — Но мы согласны. Пусть выделят нам личный поезд до Салоник. Этот поезд должен пересечь границу еще до отречения.

— Мы это уладим, — пообещала девушка.

— Хорошо. Теперь, чтоб осуществить все это, твой Василие должен отобрать у Эйнарссона армию. Он может это сделать?

— О! — Полковник Эйнарссон откинул назад голову и расправил широкую грудь. — Именно это ему и придется сделать!

Жирный министр что-то сонно проворчал себе в бороду. Ромен подошла ко мне и положила руку на мою.

— Василие хочет поговорить с Эйнарссоном с глазу на глаз. Положитесь на него.

Я согласился и предложил Дюдаковичу свой пистолет. Но министр не обратил внимания ни на меня, ни на оружие. Он с холодным спокойствием смотрел на офицера. Я вышел вслед за девушкой из комнаты и прикрыл за собой дверь, Около лестницы я обнял ее за плечи.

— Я могу верить твоему Василие?

— Ох, милый, он справится с десятком таких Эйнарссонов.

— Я имею в виду другое. Он не обманет меня?

— Почему это встревожило тебя именно теперь?

— Он совсем не похож на человека, которого переполняют дружеские чувства.

Девушка засмеялась и повернула лицо, чтобы укусить меня за руку.

— У него есть идеалы, — объяснила она. — Он презирает тебя и твоего короля, ибо вы — двое авантюристов, которые хотят нажиться на несчастье его страны. Поэтому и фыркает. Но слово свое он сдержит!

Может, и сдержит, но он же не дал мне слова — это сделала за него девушка.

— Я должен встретиться с его величеством, — сказал я. — Это не займет много времени. Потом я приглашу к нему тебя. Зачем ты устроила эту сцену с пришиванием пуговицы? У меня они все на месте.

— Нет, — возразила она, ища в моем кармане сигареты. — Я оторвала одну, когда мне сообщили, что ты ведешь сюда Эйнарссона. Надо было создать домашнюю обстановку.

Я нашел своего короля в красной с позолотой приемной в резиденции; его окружала толпа муравских общественных и политических почитателей. От униформ все еще рябило в глазах, но к королю уже пробилась группа гражданских вместе с женами и дочерьми. Какое-то время он был слишком озабочен, чтобы уделить мне несколько минут, поэтому я ждал невдалеке и рассматривал присутствующих. В частности, высокую девушку в черном платье, которая стояла возле окна в стороне от остальных.

Я заметил ее прежде всего потому, что у нее было красивое лицо и великолепная фигура; потом стал изучать выражение ее карих глаз, следивших за новым королем. По всему было видно, что девушка гордится Грантхемом. Она стояла одиноко и смотрела на него так, словно он соединял в себе Аполлона, Сократа и Александра Македонского, но и тогда не заслуживал бы и половины такого взгляда. Я подумал, что, наверное, это и есть Валеска Радняк.

Я посмотрел на короля. Его лицо пылало от гордости; он все время оборачивался к девушке у окна, не очень прислушиваясь к тому, что тараторила группа подхалимов вокруг Я знал, что Грантхем далеко не Аполлон, не Сократ и не Александр Македонский, однако он сумел приобрести достойный вид. Парень получил то, чего добивался. Мне было даже немного жаль, что он недолго будет тешиться, но жалость не помешала мне спохватиться: потеряно уже много времени.

Я протолкался к нему сквозь толпу. Лайонел посмотрел на меня глазами полусонного бродяги, которого пробудил от сладкого сна на скамейке в парке удар резиновой дубинки по подошве. Он извинился перед обществом и повел меня по коридору к богато обставленной комнате, где окна были с матовыми стеклами.

— Тут был кабинет доктора Семича, — сказал он. — Завтра я…

— Завтра вы будете уже в Греции, — грубо прервал я его. Он угрюмо опустил взгляд и уставился на свои ботинки.

— Вы должны знать, что долго не продержитесь, — продолжил я. — Или, может, вы думаете, что все продвигается гладко? Если вы так думаете, то вы глупец, слепец и тупица. Я помог вам сесть на трон, ткнув дулом пистолета Эйнарссону в бок. И вас до сих пор не сбросили потому, что я выкрал его. Потом я договорился с Дюдаковичем — он единственный сильный человек, которого я тут встретил. Теперь разделаться с Эйнарссоном — уже его забота. Я не могу ему приказывать. Из Дюдаковича выйдет неплохой король, если он захочет им стать. Министр обещал вам четыре миллиона долларов, специальный поезд и безопасный проезд до Салоник. Вы уйдете с поднятой головой. Вы были королем. Вы взяли страну из нерадивых рук и передали в надежные — так оно и есть на самом деле. Кроме того, еще заработали миллион.

— Нет. Оставьте меня. Я пойду до конца. Эти люди поверили мне, и я…

— О Господи, вы как тот старина Семич! Эти люди вам не поверили — ни на йоту! Это я поверил в вас. Я сделал вас королем, понятно? Я сделал вас королем, чтоб вы могли вернуться домой с достоинством, а не оставаться тут и выглядеть ослом! Я купил их за обещание. В частности, я пообещал, что вы в течение суток заявите об отречении. Вы должны выполнить обещание, которое я дал от вашего имени. Говорите, люди вам верят? Да вы стоите им поперек горла, сынок! И запихнул вас туда я! Теперь я хочу вытащить вас отсюда. И если на этом пути встанет ваш роман, если Валеска не согласится на иную цену, кроме трона в этой занюханной стране…

— Довольно, хватит. — Голос его донесся до меня словно с пятнадцатиметровой высоты. — Вы получите свое отречение Сообщите мне, когда будет готов поезд.

— Напишите его сейчас, — велел я.

Он подошел к столу, отыскал лист бумаги и твердой рукой написал, что, покидая Муравию, отказывается от трона и отрекается от всех прав на него. И, подписавшись «Король Лайонел Первый», передал бумагу мне.

Я спрятал бумагу в карман и сочувствующе начал:

— Я понимаю ваши чувства и жалею, что…

Грантхем отвернулся и вышел из комнаты. А я снова поехал в отель.

Выйдя из лифта, я тихонько подкрался к двери своего номера. Внутри было тихо. Я нажал на ручку — дверь оказалась незапертой — и переступил порог Пусто. Исчезли даже моя одежда и чемодан. Я поднялся в номер к Грантхему.

Дюдакович, Ромен, Эйнарссон и половина всей полиции страны были там.

Полковник Эйнарссон сидел в кресле посреди комнаты так, словно кол проглотил. Его темные волосы и усы блестели. Подбородок выступал вперед, на румяном лице играли желваки, глаза горели — его боевой дух был на высоте. А все благодаря тому, что у него были зрители.

Я сердито посмотрел на Дюдаковича, который стоял спиной к окну, широко расставив огромные ноги. Неужели этот жирный болван не понимает, что полковника лучше держать в каком-то безлюдном углу, где он не доставит хлопот?

Я все еще стоял в дверях, когда ко мне, лавируя между полицейскими, подбежала Ромен.

— Ты все уладил? — спросила она.

— Отречение у меня в кармане.

— Дай его мне.

— Не сейчас, — возразил я. — Сначала я хочу узнать, так ли велик в самом деле твой Василие, как выглядит. Твой толстяк должен знать, что пленнику не следует задирать нос перед зрителями.

— Я не стану объяснять, на что способен Василие, — мягко ответила девушка. — Скажу только, что он поступил правильно.

Я не был столь уверен, как она. Дюдакович, рыча, о чем-то спросил у девушки, и она быстро ему ответила. Тогда он прорычал что-то еще, уже адресуясь к полицейским. Те начали выходить — один за другим, по двое, целыми группами. После того как вышел последний, толстяк процедил сквозь свои желтые усы несколько слов, обращаясь к Эйнарссону. Полковник поднялся, выставил грудь, расправил плечи и уверенно усмехнулся.

— Что дальше? — поинтересовался я у девушки.

— Пойдем с нами, там увидишь.

Мы спустились вчетвером по лестнице и вышли из отеля. Дождь утих. На площади собралось большинство населения Стефании; наиболее плотной толпа была перед правительственным зданием и королевской резиденцией. Над головами у людей маячили каракулевые шапки полка Эйнарссона — он до сих пор окружал здания.

Нас, или по крайней мере Эйнарссона, узнали и, пока мы пересекали площадь, приветствовали криками. Эйнарссон и Дюдакович шли плечом к плечу: полковник строевым шагом, жирный великан — вперевалку. Я и Ромен держались сразу за ними. Мы направлялись к правительственному зданию.

— Что он задумал? — раздраженно спросил я. Она похлопала меня по руке и нервно улыбнулась:

— Подожди — сам увидишь.

Похоже, делать было нечего — оставалось только волноваться.

Наконец мы подошли к ступенькам правительственного здания. Солдаты салютовали Эйнарссону оружием, и их штыки неприятно сверкали в ранних вечерних сумерках. Мы поднялись по ступенькам. На широкой верхней площадке Эйнарссон и Дюдакович остановились и встали лицом к гражданам и солдатам на площади. Мы с девушкой заняли позицию позади. Зубы у Ромен стучали, пальцы впились в мою руку, но губы и глаза продолжали храбро улыбаться.

Солдаты, окружавшие резиденцию, присоединились к тем, кто стоял перед нами, отталкивая назад гражданских. Подошел еще один отряд. Эйнарссон поднял руку, прокричал несколько слов, гаркнул на Дюдаковича и отступил в сторону.

Заговорил Дюдакович. Ему не надо было кричать: его раскатистый громовой голос можно было услышать даже от отеля. Он достал из кармана бумажку и, держа ее перед собой, произнес речь. В голосе министра, в жестах не было ничего театрального. Казалось, он говорит о чем-то не очень важном. Но по виду его слушателей становилось понятно, что это вовсе не так.

Солдаты нарушили строй и ринулись вперед. Лица у них горели, то тут, то там кто-то потрясал винтовкой со штыком. За солдатами переглядывались испуганные гражданские, они толкали друг друга — кто-то хотел подойти ближе, кто-то пытался выбраться из толпы.

Дюдакович продолжал говорить. Волнение нарастало. Один солдат протолкался сквозь толпу своих товарищей и побежал по лестнице вверх, остальные за ним.

Эйнарссон прервал толстяка, подошел к краю лестницы и закричал, обращаясь к поднятым лицам. То был голос человека, который привык командовать.

Солдаты на лестнице попятились. Эйнарссон закричал снова. Нарушенные шеренги понемногу выравнивались, приклады винтовок опустились на землю. Эйнарссон немного постоял молча, глядя на свое войско, потом обратился к нему с речью. Из его слов я усек не больше, чем из слов министра, но впечатление они произвели. И злость, без сомнения, с лиц людей, стоявших внизу, сошла.

Я посмотрел на Ромен. Она вся дрожала и уже не усмехалась. Я перевел глаза на Дюдаковича. Тот был спокоен и невозмутим, словно скала.

Я хотел знать, о чем говорит Эйнарссон, — может, в случае необходимости я еще успел бы выстрелить ему в спину и нырнуть в пустой дом сзади нас. Я догадывался, что бумажка в руках у Дюдаковича — это какие-то показания против полковника, которые так взволновали солдат, что они чуть не набросились на своего командующего.

Пока я размышлял, Эйнарссон закончил речь, отступил в сторону, ткнув пальцем в Дюдаковича, и прорычал приказ.

На лицах солдат внизу появилась нерешительность, глаза растерянно забегали, однако четверо откликнулись на приказ полковника, стремительно вырвались из шеренги и побежали по лестнице наверх.

«Итак, — подумал я, — мой жирный кандидат проиграл! Что ж, ему, может, придется стать к стенке. А у меня еще есть задняя дверь».

Моя рука уже давно сжимала в кармане пистолет. Не вынимая руки из кармана, я сделал шаг назад и потянул за собой девушку.

— Подожди! — выдохнула она. — Посмотри!

Толстый исполин с заспанными, как всегда, глазами протянул лапу и схватил Эйнарссона за запястье. Одной рукой Дюдакович оторвал полковника от земли и тряхнул им в сторону солдат, стоявших внизу В другой руке была зажата бумажка. Черт подери, я не знал, что тряслось сильнее в его руках — бумажка или полковник!

Прорычав несколько фраз, министр бросил то, что держал в обеих руках, солдатам. Этим жестом он словно хотел сказать: «Вот человек, а вот показания против него. Делайте, что хотите».

И солдаты, увидев поверженным своего командира, сделали то, чего от них и ожидали. Они принялись прямо-таки рвать его на куски. Они бросали оружие, и каждый старался добраться до полковника. Задние нажимали на передних, опрокидывали их и топтали. Перед лестницей катался клубок неистовых людей, которые превратились в волков и зло дрались за право растерзать человека, который погиб, наверное, в ту же минуту, как только очутился внизу.

Я высвободил свою руку из девичьей и шагнул к Дюдаковичу.

— Муравия ваша, — сказал я. — Мне не нужно ничего, кроме денег. Вот отречение.

Ромен быстро перевела мои слова, и сразу же заговорил Дюдакович:

— Поезд уже готов. Чек вам привезут на вокзал. Вы хотите заехать к Грантхему?

— Нет. Пошлите за ним. Как я найду поезд?

— Я покажу вам, — сказала девушка. — Мы пройдем через дом и выйдем в боковую дверь.

Перед отелем за рулем автомобиля сидел один из охранников Дюдаковича. Я и Ромен сели в машину. Толпа на площади еще бурлила.

По пути к вокзалу мы долго молчали. Наконец девушка мягко спросила:

— Теперь ты презираешь меня?

— Нет. — Я потянулся к ней. — Но я ненавижу толпу и суд Линча. Меня от этого тошнит Значения не имеет, сильно провинился человек или не очень: если толпа против него, то я — за него. Когда я вижу стаю линчевателей, мне хочется одного: оказаться за гашеткой пулемета. Я не сторонник Эйнарссона, однако на такое его не обрек бы! Кстати, а что это была за бумажка?

— Письмо от Махмуда. Он оставил его своему другу, чтоб тот передал Дюдаковичу, если с ним случится несчастье.

Махмуд, похоже, хорошо знал Эйнарссона и приготовился отомстить. В письме он признает свою причастность к убийству генерала Радняка и пишет, что Эйнарссон также приложил к этому руку. Армия боготворила Радняка, а Эйнарссону армия была необходима.

— Твой Василие мог бы воспользоваться этим и выслать Эйнарссона из страны, а не отдавать на растерзание волкам, — упрекнул я.

— Василие поступил правильно. Может, это способ и плохой, но другого не было. Вопрос решен раз и навсегда, а Василие получил власть. Слишком рискованно было оставлять Эйнарссона в живых. Армия должна была знать, кто убил ее кумира. До самого конца Эйнарссон думал, что имеет достаточно власти и держит армию в руках, независимо от того, что ей известно. Он…

— Хорошо, довольно об этом. Я рад, что наши королевские хлопоты наконец закончились. Поцелуй меня.

Она поцеловала и прошептала:

— После того как Василие умрет — а он долго не протянет, если и дальше будет столько есть, — я приеду в Сан-Франциско.

— Ты хладнокровная стерва, — сказал я.

Лайонел Грантхем, экс-король Муравии, прибыл к поезду всего через пять минут после нас. Он был не один. Его сопровождала Валеска Радняк, которая держалась словно настоящая королева. Казалось, она совсем не заметила утраты трона.

Пока поезд с лязгом вез нас в Салоники, парень был со мной любезным, учтивым, но чувствовал себя в моем обществе, очевидно, не очень уютно. Его невеста не замечала никого, кроме своего любимого. Я не стал дожидаться их свадьбы и сел на пароход, что отплывал через два часа после нашего приезда.

Чек я, конечно, оставил им. Три миллиона они решили взять себе, а четвертый возвратить в Муравию. А я отправился в Сан-Франциско ругаться со своим боссом по поводу, как он считал, необязательных трат в пять и десять долларов.

Перевод: С. Никоненко, Н. Уманец.

Смерть Мэйна

Капитан сказал мне, что дело ведут Хэкен и Бегг. Я поймал их на выходе из комнаты для совещаний. Бегг был конопатым тяжеловесом, дружелюбным, как щенок сенбернара, но менее сообразительным. Мозговым трестом в этой паре считался сержант Хэкен, не столь развеселый, вечно озабоченный, долговязый, с лицом, похожим на ледоруб.

— Спешим? — осведомился я.

— После трудового-то дня как не спешить, — ухмыльнулся Бегг, и веснушки на его щеках поползли вверх.

— Что тебе надо? — спросил Хэкен.

— Вся подноготная на Мэйна, если имеется.

— Будешь над этим работать?

— Да, для Ганджена, его босса.

— Тогда скажи ты нам, почему это у него при себе было двадцать штук наличными?

— Утром скажу, — пообещал я. — Я и Ганджена-то еще не видел. Встречаюсь с ним сегодня вечером.

Продолжая разговаривать, мы прошли в помещение для собраний, сильно напоминавшее классную комнату из-за похожих на парты столов и скамеек. За столами сидели около полудюжины полицейских и строчили отчеты. Мы расположились вокруг стола Хэкена.

— Мэйн прибыл домой из Лос-Анджелеса, — начал тощий сержант, — воскресным вечером, около восьми, с двадцатью тысячами в бумажнике. Ездил он туда продавать что-то для Ганджена. Выясни, зачем ему столько налички. Жене сказал, что приехал из Лос-Анджелеса с другом — имени не назвал. Она пошла спать около половины одиннадцатого, он остался читать. Деньги — двести сотенных — лежали у него в бумажнике.

Пока все хорошо. Он в гостиной — читает. Она в спальне — спит. В квартире никого, кроме них двоих. Ее будит шум. Она выскакивает из кровати и мчится в гостиную. А там Мэйн борется с двумя мужчинами. Один здоровенный, сипатый. Второй маленький, женственного такого сложения. Рожи у обоих темными платками замотаны, шапки надвинуты на глаза.

Когда появляется миссис Мэйн, щуплый отвязывается от Мэйна и принимается за нее. Сует ей дуло под нос и велит, чтобы вела себя прилично. Мэйн и тот, второй, все еще барахтаются. У Мэйна в руках пушка, но громила держит его за запястья и руку выкручивает. Это ему удается — Мэйн пушку роняет, громила швыряет его подальше и наклоняется за пушкой.

Когда он нагибается, Мэйн набрасывается на него. Ему удается выбить пушку из рук громилы, но тот уже подобрал ту, что лежала на полу, — ту, что сам Мэйн и обронил. Несколько секунд творится сущий кавардак, миссис Мэйн не может разобрать, что происходит. И тут — бум! Мэйн падает с пулей в сердце, рубашка опалена выстрелом, а его пушка дымится в руках головореза в маске. Миссис Мэйн отключается.

Когда она приходит в себя, в квартире никого, кроме нее самой и трупа, нет. Бумажника и пушки тоже нет. Без сознания она пролежала около получаса. Мы это знаем, поскольку выстрел слышали соседи и смогли назвать время — хотя и не знали, где стреляют.

Квартира Мэйнов — на шестом этаже. Дом восьмиэтажный. Рядом, на углу Восемнадцатой авеню, — двухэтажный домик, — внизу бакалея, наверху жилье бакалейщика. За домами — узкий проезд. Ладно.

Кинней, тамошний постовой, проходил по Восемнадцатой авеню и слышал выстрел. Совершенно отчетливо, потому что квартира Мэйнов выходит окнами на улицу — как раз над бакалеей, но откуда донесся выстрел, Кинней определить не смог и потерял немало времени, бегая по улице. А когда он добрался наконец до проулка, птички уже ускользнули. Но Кинней нашел их след — они там бросили пушку, которую отобрали у Мэйна. Но их самих Кинней не видел. И никого похожего — тоже.

Ну а из окна третьего этажа на крышу бакалеи путь прямой. Разве что калеке не под силу — что влезть, что вылезти, — а окно не закрывается. Рядом жестяная водосточная труба, низкое окно, дверь с выступающими петлями — сущая лестница вдоль задней стены. Мы с Беггом там лазили, даже не вспотели. Та парочка могла уйти этим путем. Мы знаем, что они ушли этим путем. На крыше бакалеи мы нашли бумажник Мэйна — понятно, пустой — и носовой платок. Бумажник с металлическими уголками. Платок зацепился за один из них и упал вместе с бумажником, когда преступники его выбросили.

— Платок Мэйна?

— Нет, женский, с монограммой «Э» в уголке.

— Миссис Мэйн?

— Ее имя Агнес. Мы предъявили ей бумажник, пистолет и платок. Первые две вещи она опознала как мужнины, а платок видела впервые. Зато узнала духи, которыми пахло от платка, — «Desir du Соеиг». На этом основании она предположила, что маленький мог быть женщиной. Она и раньше описывала его сложение как женоподобное.

— Отпечатки пальцев или что-нибудь в этом роде? — спросил я.

— Нет. Фелс прошелся по всей квартире, по окну, крыше, осмотрел бумажник и пушку. Никаких следов.

— Миссис Мэйн сможет опознать тех двоих?

— Сказала, что узнает щуплого. Может быть.

— У вас хоть на кого-то что-то есть?

— Пока нет, — ответил худощавый сержант-детектив. Мы направились к выходу.

На улице я распрощался с полицейскими ищейками и направился в Вествуд-парк, в дом Бруно Ганджена.

Торговец редкими и антикварными ювелирными изделиями был крошечным расфуфыренным человечком. Его смокинг со встопорщенными подкладными плечами облегал талию наподобие корсета. Волосы, усики и кинжально-острая эспаньолка были вычернены и напомажены до блеска, не уступающего блеску остреньких розовых ноготков. Я бы и цента не дал за то, что румянец на его пятидесятилетних щечках — естественный. Он восстал из глубин кожаного библиотечного кресла, подал мне мягкую теплую ручку — не больше детской — и с улыбкой поклонился, чуть наклонив голову к плечу.

Потом он представил меня жене. Та кивнула, не вставая из-за стола. Она была моложе мужа раза в три: никак не старше девятнадцати, а на вид я дал бы ей лет шестнадцать. Такая же маленькая, с оливковым лицом, милыми ямочками на щеках, круглыми карими глазами и пухлым накрашенным ротиком, она походила на дорогую куклу в витрине лавки игрушек.

Бруно Ганджен очень подробно объяснил жене, что я связан с детективным агентством «Континентал» и что он нанял меня в помощь полиции для поисков убийцы Мэйна и возвращения украденных двадцати тысяч.

Она пробормотала: «О да!» — таким тоном, словно ей это совершенно неинтересно, встала и сказала: «Тогда я вас оставлю».

— Нет, нет, моя дорогая! — Ее муж помахал розовыми пальчиками. — Я не хочу иметь от тебя никаких секретов!

Его забавное личико рывком повернулось ко мне и сморщилось.

— Разве не так? — с легким смешком спросил он. — Ведь между мужем и женой не должно быть никаких секретов?

Я сделал вид, что согласен.

— Я знаю, дорогая, — обратился он к жене, когда та снова села, — ты так же заинтересована, как и я, ибо разве не питали мы равно большую приязнь к дражайшему Джеффри? Разве нет?

— О да! — ответила она с тем же безразличием.

— Итак? — с интересом произнес ее муж, поворачиваясь ко мне.

— В полиции я был, — ответил я. — Вы можете что-нибудь прибавить? Что-нибудь новое? Что-нибудь, о чем вы им не сказали?

Ганджен повернулся к жене:

— Есть что-нибудь, Энид, дорогая?

— Ничего я не знаю, — ответила та. Ганджен хихикнул и скорчил довольную рожу.

— Вот так, — сказал он. — Мы ничего не знаем.

— Он вернулся в Сан-Франциско в восемь часов вечера в воскресенье — за три часа до того, как был убит и ограблен, — с двадцатью тысячами долларов в сотенных купюрах. Откуда они?

— Это была выручка, — объяснил Бруно Ганджен, — от клиента. Мистера Натаниэля Огилви из Лос-Анджелеса.

— А почему наличными?

Раскрашенное лицо человечка скривилось в хитрой усмешке.

— Небольшое надувательство, — кротко признался он, — как говорится, профессиональный трюк. Знаете, что за существа эти коллекционеры? О, они достойны изучения! Вникайте. Я приобретаю золотую тиару древнегреческой работы — если быть точным, предположительно древнегреческой работы, — найденную, опять же предположительно, на юге России, вблизи Одессы. Есть ли доля истины хоть в одном из этих предположений, сказать не берусь, но тиара и в самом деле изумительной красоты. Он хихикнул.

— Есть у меня клиент, некий мистер Натаниэль Огилви из Лос-Анджелеса, весьма падкий на диковины такого рода — сущий cacoethes[16]. Как вы понимаете, стоят подобные вещи столько, сколько за них можно получить — не больше, а то и меньше. Вот хоть эта тиара — продавая ее как обычное изделие, я получил бы самое малое десять тысяч долларов. Но разве может золотая тиара, сработанная в незапамятные времена для скифского царя, чье имя позабыто, называться обычным изделием? Нет! Нет! И вот Джеффри везет тиару, обернутую ватой и хитро упакованную, в Лос-Анджелес, показать мистеру Огилви.

Каким образом тиара попала в наши руки, Джеффри так и не скажет. Но он будет через слово намекать на сложные интриги, контрабанду, некоторое кровопролитие и преступления, напирать на необходимость соблюдения секретности. Для истинного коллекционера это наживка! Он ценит вещи только по трудностям, с которыми те ему достаются. Но лгать Джеффри не станет. Mon Dieu, это было бы бесчестно, отвратительно! Но он на многое намекнет, и откажется — о, совершенно категорически откажется принимать чек. Никаких чеков, дорогой сэр! Ничего, что можно проследить! Только наличными!

Надувательство, как видите. Но кому от этого плохо? Мистер Огилви и без того купит тиару, и наш маленький обманчик только усилит его удовольствие. А кроме того, кто сказал, что эта тиара не подлинная? А если так оно и есть, то все утверждения Джеффри — чистая правда. И мистер Огилви покупает тиару за двадцать тысяч долларов; вот почему у бедняги Джеффри было при себе столько наличных. — Он сделал в мою сторону заковыристый жест розовой ладошкой, живо закивал крашеной головой и окончил: — Voila! Вот так он не сообщал вам, когда вернулся? — спросил я. Торговец улыбнулся, словно мой вопрос его пощекотал, и повернул голову, чтобы направить улыбку жене.

— Сообщал, Энид, дорогая? — вопросил он.

Та надула губки и безразлично пожала плечами.

— О его возвращении мы узнали в понедельник утром, когда услышали о его смерти, — пояснил мне Ганджен эту пантомиму. — Не так ли, моя голубка?

— Да, — пробормотала голубка и поднялась со стула со словами: — Вы меня извините, но мне нужно написать письмо.

— Конечно, моя дорогая, — ответил Ганджен, когда мы оба встали.

Направляясь к двери, Энид прошла мимо мужа совсем рядом. Его носик над крашеными усами дернулся, и глаза закатились в потешном экстазе.

— Что за чарующие духи, моя дорогая! — вскричал он. — Что за небесный аромат! Что за песнь для обоняния! У них есть название?

— Да. — Она остановилась в дверях, но не обернулась.

— Какое же?

— Desir du Coeur, — ответила она через плечо и исчезла. Бруно Ганджен глянул на меня и хихикнул.

Я сел и вновь спросил, что он знает о Джеффри Мэйне.

— Все, и не менее того, — заверил он меня. — Вот уже дюжину лет, с тех пор как ему исполнилось восемнадцать, он оставался моим правым глазом, моей правой рукой.

— Что он был за человек?

Бруно Ганджен продемонстрировал мне розовые ладошки.

— А что за человек любой другой? — осведомился он поверх них.

Я понятия не имел, о чем он толкует, а потому промолчал, выжидая.

— Я вам скажу, — начал наконец Ганджен. — Для моего дела у Джеффри были и верный глаз, и вкус. Нет человека, кроме меня самого, чье мнение в этих вопросах я предпочел бы мнению Джеффри. И он был честным, имейте в виду! И пусть то, что я скажу дальше, не обманет вас. У Джеффри были ключи ко всем моим замкам, и так оно продолжалось бы во веки веков, останься он жив.

Но есть одно «но». В личной жизни единственно справедливым именем ему было бы «негодяй». Он пил, он играл, он путался с девками, он пускал деньги на ветер — Бог мой, как он кутил! И во всем этом, в пьянках и девках, игре и мотовстве, он был крайне неразборчив. Об умеренности он и не слыхивал. От его наследства, от приданого его жены — тысяч пятьдесят, если не больше — и следа не осталось. К счастью, он был застрахован, а то его жена вовсе осталась бы без гроша. О, этот парень был истинный Гелиогабал[17]!

Когда я уходил, Бруно Ганджен проводил меня до дверей. Я пожелал ему спокойной ночи и побрел по усыпанной гравием дорожке к тому месту, где оставил машину. Ночь стояла ясная, темная, безлунная. Высокая изгородь черной стеной окружала жилище Гандженов. Слева на фоне изгороди виднелась едва заметная дыра во мраке — темно-серый овал, размером с человеческое лицо.

Я сел в машину, завел мотор и отъехал. У первого же перекрестка я завернул за угол, оставил машину и вернулся к дому Ганджена пешком. Овал с лицо величиной заинтересовал меня.

Дойдя до угла, я увидел, что от дома Ганджена в мою сторону направляется женщина. Тень стены скрывала меня. Я осторожно попятился, пока не добрался до ворот с выступающими кирпичными опорами, между которыми я и забился.

Женщина пересекла улицу и пошла по проезжей части к трамвайной линии. Кроме того, что это женщина, я ничего не мог разглядеть. Может быть, она шла от Ганджена, а может, и нет. Может, это ее лицо я видел у изгороди, а может, не ее. Хоть монетку бросай. Я решил для себя «да» и двинулся следом.

Конечным пунктом оказалась аптека возле трамвайной линии. Там ей нужен был телефон. Она просидела за ним минут десять. Я не заходил в аптеку, чтобы подслушать беседу, а остался на другой стороне улицы, удовлетворившись хорошим обзором. Девица была лет двадцати пяти, плотного сложения, среднего роста, со светло-серыми глазами (и небольшими мешками под ними), широким носом и выпяченной нижней губой. Шляпки на каштановых волосах не было. Фигуру скрывал длинный синий плащ.

Я проследил за ней от аптеки до жилища Гандженов. Вошла она через заднюю дверь.

Вероятно, служанка, но не та, что открывала мне дверь в начале вечера.

Я вернулся к машине и поехал в центр, в агентство.

— Дик Фоли чем-нибудь занят? — спросил я Фиска. Тот дежурит в детективном агентстве «Континентал» по ночам.

— Нет. Слыхал про парня, которому оперировали шею?

При малейшем поощрении Фиск готов выдать без остановки дюжину историй, поэтому я сказал:

— Да. Свяжись с Диком и сообщи, что есть работа по слежке, в Вествуд-парке. Пусть начнет с завтрашнего утра.

Через Фиска я передал Дику адрес Ганджена и описание девицы, которая звонила из аптеки. Затем я заверил дежурного, что уже слыхал историю о придурке по кличке Опиум, равно как и другую, о том, что старик сказал жене в день золотой свадьбы, и прежде, чем он сумел припомнить еще одну, ретировался в свой кабинет. Там я составил и зашифровал телеграмму в наше лос-анджелесское отделение с просьбой покопаться в обстоятельствах последнего визита Мэйна в этот город.

На следующее утро ко мне заглянули Хэкен и Бегг, и я изложил им версию Ганджена относительно двадцати тысяч наличными. По словам полицейских, местный дятел настучал им, что Шустрик Даль — громила, подвизавшийся на ниве налетов, — со дня смерти Мэйна сорит деньгами.

— Мы его пока не взяли, — сообщил Хэкен. — Найти не можем; правда, на девчонку его вышли. Конечно, он и в другом месте мог капустой разжиться.

К десяти часам утра мне пришлось отправиться в Окленд — давать в суде показания против мошенников, которые мешками распродавали акции несуществующей резиновой фабрики. В агентство я вернулся только к шести часам вечера, а вернувшись, обнаружил на столе телеграмму из Лос-Анджелеса.

В телеграмме сообщалось, что Джеффри Мэйн закончил свои дела с Огилви в субботу после обеда, немедленно рассчитался в гостинице и выехал вечерним поездом, так что в Сан-Франциско он должен был прибыть в воскресенье ранним утром. Стодолларовики, которыми Огилви расплатился за тиару, были новыми, последовательно нумерованными, и банк дал лос-анджелесским оперативникам номера банкнот.

Перед тем как уйти домой, я позвонил Хэкену и передал ему эти номера вместе с прочими сведениями.

— Даля пока не нашли, — сказал он.

Следующим утром прибыл отчет Дика Фоли. Вчера девица вышла из дома Гандженов в четверть десятого. вечера, прошла к перекрестку Мирамар-авеню и Саутвуд-драйв, где ее поджидал мужчина в «бьюике-купе». Дик описал его: около тридцати лет; рост примерно 5 футов 10 дюймов; стройный, весит фунтов 140; цвет лица нормальный; волосы темно-русые, глаза карие; лицо длинное, худое, подбородок заостренный; одет был в коричневый костюм, ботинки и шляпу в цвет, серый плащ.

Девушка села в машину, и они поехали в сторону пляжа, по Большому шоссе, потом вернулись на угол Мирамар и Саутвуд, где девушка вышла. Направлялась она вроде бы домой, Поэтому Дик оставил ее и сел на хвост мужчине в «бьюике», доведя его до здания «Фьютурити» на Мэйсон-стрит.

Там мужчина пробыл с полчаса и вышел вместе с еще одним мужчиной и двумя женщинами. Второй мужчина был примерно того же роста, приблизительно 5 футов 8 дюймов, и весил около 170 фунтов; волосы темно-русые, глаза карие, лицо смуглое, — широкое, плоское, с выступающими скулами; одет был в синий костюм, коричневый плащ, серую шляпу и черные башмаки, галстучная булавка с грушевидной жемчужиной.

Одна из женщин — маленькая хрупкая блондинка лет двадцати двух. Вторая — на три-четыре года старше, рыжая, среднего роста и сложения, со вздернутым носом.

Четверка села в машину и отправилась в «Алжирское кафе», где и просидела почти до часу ночи. Затем они вернулись во «Фьютурити». В половине четвертого двое мужчин вышли, отогнали «бьюик» в гараж на Пост-стрит, а сами прошли пешком до отеля «Марс».

Закончив чтение, я вызвал из агентской Микки Линехана, отдал ему отчет и приказал: «Выясни, кто эти двое».

Микки вышел. И тут же зазвонил телефон.

— Доброе утро. — Это оказался Бруно Ганджен. — Что вы мне можете сегодня сообщить?

— Кое-что новенькое, — ответил я. — Вы в центре?

— Да, в моей лавочке. Я тут до четырех.

— Хорошо. Я загляну во второй половине дня. К полудню вернулся Микки Линехан.

— Первый облом, — отрапортовал он, — которого Дик видел с девицей, — это Бенджамен Уил. «Бьюик» принадлежит ему. Живет в «Марсе», номер 410. Коммивояжер, но чем торгует — непонятно. Второй тип — его приятель, приехал к нему на пару дней. О нем ничего не знаю, он не зарегистрировался. Две девицы из «Фьютурити» — просто пара шлюшек. Живут в 303-й квартире. Та, что покрупнее, называет себя миссис Эффи Роберте. Маленькая блондиночка — Вайолет Эвартс.

— Подожди-ка, — сказал я Микки и вернулся в картотечную, к ящикам с именными карточками.

Я пробежался по букве «У» — «Уил, Бенджамен, кличка „Чахоточный Бен“, 36312У».

Содержимое папочки 36312У сообщало, что Чахоточный Бен Уил был арестован в округе Амадор в 1916 году по обвинению в бандитизме и три года оттрубил в тюрьме Сан-Квентин. В 1922-м его арестовали еще раз, в Лос-Анджелесе, обвинив в попытке шантажировать киноактрису, но дело лопнуло. Описание его соответствовало тому типу, которого Дик видел в «бьюике». На его фотографии — копия снимка, сделанного лос-анджелесскими полицейскими в 1922-м, — красовался остролицый молодой человек с подбородком, смахивавшим на колун.

Я отнес фотографию в свой кабинет и показал Микки.

— Это Уил пять лет назад. Последи-ка за ним немного. Когда оперативник ушел, я позвонил в следственный отдел полиции. Ни Хэкена, ни Бегга на месте не оказалось. Я отыскал Льюиса из отдела идентификации.

— Как выглядит Шустрик Даль? — спросил я его.

— Подожди секундочку, — ответил Льюис. — Так: 32, 67 1/2, 174[18], среднее, темно-русые, карие, лицо широкое, плоское, скулы выступающие, золотой мост на нижней челюсти слева, коричневая родинка под правым ухом, изуродован мизинец на правой ноге.

— Лишняя фотография найдется?

— Конечно.

— Спасибо. Я пришлю за ней посыльного.

Я отправил Томми Хауда за фотографией, а сам пошел перекусить. Пообедав, я отправился в лавку Ганджена на Пост-стрит. Маленький торговец выглядел сегодня еще более щегольски, чем в прошлый раз. Плечи его пиджака вздымались еще выше, а талия была еще уже, чем у давешнего смокинга; кроме того, на нем были серые брюки в полоску, склонный к лиловости жилет и пышный атласный галстук с восхитительной золотой вышивкой.

Мы прошли через лавку и по узкой лесенке поднялись в крохотный кабинет в мезонине.

— Итак, вы мне имеете что-то сказать? — спросил он, когда мы сели, заперев дверь.

— Скорее спросить. Во-первых, что за девица с широким носом, толстой нижней губой и мешками под глазами проживает у вас в доме?

— Это некая Роз Рабери. — Раскрашенное личико сморщилось в удовлетворенной улыбке. — Горничная моей дорогой женушки.

— Она раскатывает по городу с бывшим уголовником.

— Вот как? — Глубоко удовлетворенный Ганджен погладил розовой ладошкой крашеную эспаньолку. — Ну, она горничная моей жены, вот она кто.

— Мэйн приехал из Лос-Анжелеса не с другом, как заявил жене. Он сел на поезд в субботу вечером — так что в городе он был за двенадцать часов до того момента, как явился домой.

Бруно Ганджен хихикнул, склонив голову к плечу и скорчив довольную рожицу.

— Ах! — прощебетал он. — Мы продвигаемся! Мы продвигаемся! Не так ли?

— Может быть. Вы не припомните, была ли Роз Рабери дома в воскресенье вечером — скажем, с одиннадцати до двенадцати?

— Помню несомненно. Была. Я это с определенностью могу сказать, потому что моей дражайшей тем вечером нездоровилось. Она ушла из дома ранним воскресным утром, сказала, что намеревается выехать на природу с друзьями — что за друзья, не знаю. А домой вернулась она в восемь часов вечера, жалуясь на сильную головную боль. Я был весьма испуган ее видом, а потому часто ходил ее проведывать, так что знаю, что горничная ее была дома весь вечер, до часу ночи самое меньшее.

— Полиция показывала вам платок, найденный вместе с бумажником Мэйна?

— Да. — Он заерзал на краешке стула, лицо у него было как у ребенка перед рождественской елкой.

— Вы уверены, что он принадлежит вашей жене?

Он так расхихикался, что даже не смог сказать «да», и выразил согласие энергичным киванием, так что эспаньолка казалась щеточкой, обмахивающей галстук.

— Она могла оставить его у Мэйнов как-нибудь, навещая миссис Мэйн, — предположил я.

— Это невозможно, — охотно поправил он. — Моя жена незнакома с миссис Мэйн.

— Ас самим Мэйном ваша жена была знакома? Он хихикнул и снова обмахнул галстук бородкой.

— И насколько близко?

Он пожал накладными плечами — до самых ушей.

— Я не знаю, — весело сказал он. — Я нанимаю детектива.

— Да? — скривился я. — Этого вот детектива вы наняли, чтобы выяснить, кто убил и ограбил Мэйна — и ничего более. Если вы думаете, что наняли его копаться в ваших семейных тайнах, то вы не правы, как «сухой» закон.

— Но почему? Но почему? — засуетился он. — Разве я не имею права знать? Никаких неприятностей не будет с этим, никаких скандалов, никаких бракоразводных процессов, уверяю вас. Джеффри мертв, так что все это можно назвать древней историей. Пока он был жив, я ничего не знал, был слеп. Когда он умер, я кое-что заметил. Для собственного моего удовольствия — и ничего более, прошу вас поверить — я хотел бы знать определенно.

— На меня не рассчитывайте, — прямо сказал я. — Я не знаю об этом ничего, кроме того, что мне сказали вы, и вы не сможете нанять меня, чтобы я раскопал это дело глубже. Кроме того, если вы не собираетесь ничего предпринимать, почему бы не оставить все как есть — что было, то прошло?

— Нет, нет, друг мой. — К нему вернулась ясноглазая жизнерадостность. — Я еще не старик, но мне пятьдесят два. Моей милой женушке восемнадцать, и она воистину прелестна. — Он хихикнул. — Это случилось. Не случится ли еще раз? И не было ли бы со стороны мужа разумно держать ее — как это называется? — на коротком поводке? На веревочке? Под контролем? И даже если это не повторится, не станет ли дорогая супруга более покорной в результате тех сведений, которыми располагает ее муж?

— Это ваша проблема. — Я встал. — А я в этом деле не участвую.

— Ах, не будем ссориться! — Он вскочил и схватил меня за руку. — Ну, нет, так нет. Но ведь остается еще и криминальный аспект дела — тот, что занимал вас все это время. Вы ведь не бросите его? Вы ведь выполните свои обязательства? Определенно?

— Предположим — просто предположим, — что ваша жена приложила руку к смерти Мэйна? Что тогда?

— Тогда, — он пожал плечами и растопырил ручки, — это дело закона.

— Ладно. Я продолжу дело, если вы усвоите, что имеете право располагать только сведениями, относящимися к этому вашему «криминальному аспекту» — и никакими другими.

— Отлично! И если так случится, что вы не сможете отделить мою драгоценную от…

Я кивнул. Он снова сграбастал мою ладонь, нежно ее поглаживая. Я выдернул руку и пошел обратно в агентство.

На столе меня ждала записка с просьбой позвонить сержанту Хэкену. Просьбу я выполнил.

— Шустрик Даль не связан с делом Мэйна, — сказал мне топорообразный полицейский. — Он и его приятель Бен Уил по кличке Чахоточный в тот вечер устроили вечеринку в придорожной забегаловке близ Вальехо. Торчали там с десяти вечера и до двух ночи, когда их вышвырнули за мордобой. Комар носа не подточит. Тот парень, что мне сказал об этом, не врет — я еще у двоих перепроверил.

Поблагодарив Хэкена, я позвонил Ганджену домой, попросил миссис Ганджен и осведомился, не сможет ли она принять меня, если я сейчас приду.

— О да, — сказала она.

Похоже, это было ее любимое выражение, несмотря на то что в ее устах оно абсолютно ничего не выражало.

Я засунул фотографии Даля и Уила в карман, поймал на улице такси и отправился в Вествуд-парк. Накурившись турецких сигар, я по дороге состряпал замечательный компот из лжи, который собирался скормить супруге своего клиента, чтобы добыть от нее нужные сведения.

Ярдов за сто пятьдесят от дома я заметил машину Дика Фоли.

Дверь открыла худая, бледная служанка и проводила меня в гостиную на втором этаже, где миссис Ганджен, отложив в сторону экземпляр «И солнце встает», указала мне сигаретой на ближайшее кресло. Сидя в обтянутом парчой кресле, подобрав ногу под себя, она в своем оранжевом персидском платье еще больше походила на дорогую куклу.

Закуривая, я поглядел на нее, припомнил мою первую встречу с ней и ее мужем (и вторую — с мужем) и решил отбросить сочиненную по дороге скорбную повесть.

— У вас есть горничная, Роз Рабери, — начал я. — Я не хочу, чтобы она подслушала наш разговор.

— Хорошо, — сказала миссис Ганджен без тени удивления. — Извините, я на минутку — После чего встала и вышла.

Вскоре она вернулась и села, подобрав под себя уже обе ноги.

— Ее не будет самое малое полчаса.

— Этого хватит с лихвой. Ваша Роз — подружка бывшего уголовника по фамилии Уил.

Кукольное личико нахмурилось, пухлые накрашенные губки поджались. Я ждал, давая ей время сказать что-нибудь. Она молчала. Я вынул фотографии Уила и Даля и протянул ей.

— Тощий — приятель Роз. Второй — его дружок, тоже бандит.

Она взяла фотографии крохотной ручкой не менее уверенно, чем держал их я, и вгляделась. Губы ее поджались еще больше, глаза потемнели. Затем лицо ее постепенно прояснилось, она пробормотала: «О да» — и вернула мне снимки.

— Когда я сообщил об этом вашему мужу, — со значением произнес я, — он сказал: «Это горничная моей дорогой женушки» — и рассмеялся.

Энид Ганджен промолчала.

— Ну? — осведомился я. — Что он имел в виду?

— Откуда мне знать? — вздохнула она.

— Ну, вы же знаете, что ваш платок был найден вместе с бумажником Мэйна, — небрежно бросил я, делая вид, что поглощен стряхиванием пепла с сигареты в яшмовую пепельницу в форме гробика без крышки.

— О да, — устало произнесла она. — Мне говорили.

— Как это, по-вашему, могло случиться?

— Не могу представить.

— Я могу, — сказал я, — но предпочитаю знать. Миссис Ганджен, мы сберегли бы уйму времени, если бы начали говорить откровенно.

— Почему бы и нет? — апатично произнесла она. — Вы облечены доверием моего мужа и получили разрешение допрашивать меня. Если это меня унизит — что ж, в конце концов, я всего лишь его жена. Едва ли любые недостойные выходки, которые вы только в состоянии измыслить, окажутся хуже тех, которым я уже подверглась.

В ответ на этот театральный монолог я хмыкнул и продолжил:

— Миссис Ганджен, меня интересует лишь, кто убил и ограбил Мэйна. Для меня ценно все, что укажет мне путь, но только до тех пор, пока оно этот путь указывает. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Конечно, — ответила она. — Я понимаю, что вы наняты моим мужем.

Это никуда не вело. Я попробовал еще раз:

— Как вы думаете, какое я вынес впечатление от нашей первой встречи тем вечером?

— Представить не могу.

— А вы попытайтесь.

— Несомненно, — она чуть улыбнулась, — у вас возникло впечатление, что муж считает меня любовницей Джеффри.

— И…

— Вы спрашиваете, — на щеках ее показались ямочки; похоже, ее это забавляло, — была ли я любовницей Джеффри?

— Не спрашиваю, но знать хотел бы.

— Конечно, хотели бы, — мило согласилась она.

— А какое впечатление произвела наша встреча на вас? — спросил я.

— На меня? — Она наморщила лобик. — Мой муж нанял вас, чтобы вы доказали, что я была любовницей Джеффри. — Слово «любовница» она повторяла так, точно ей нравился его вкус.

— Вы ошиблись.

— Зная моего мужа, в это трудно поверить.

— Зная себя, я в этом убежден, — настаивал я. — По данному вопросу между вашим мужем и мной нет никаких разногласий. Я дал ему понять, что моя работа — найти грабителей и убийц — и ничего больше.

— В самом деле? — Это было вежливым завершением спора, от которого она начала уставать.

— Вы связываете мне руки, — пожаловался я, вставая и делая вид, что не гляжу на нее. — Теперь мне не остается ничего другого, как схватить Роз Рабери и тех двоих и посмотреть, что можно, из них выжать. Вы сказали, что девушка вернется через полчаса?

Ее круглые карие глазки пристально посмотрели на меня.

— Она вернется через несколько минут. Вы хотите ее допросить?

— Да, но не здесь. Я ее отвезу во Дворец правосудия, вместе с теми двоими. Можно от вас позвонить?

— Конечно. Телефон в соседней комнате. — Она встала, чтобы открыть мне дверь.

Я вызвал Дэйвенпорт-20 и попросил соединить меня со следственным отделом.

— Подождите, — сказала миссис Ганджен из гостиной так тихо, что я едва расслышал.

Не опуская трубки, я обернулся и посмотрел на нее через дверной проем. Хмурясь, она теребила пальчиками алые губки. Я держал трубку, пока она не отняла руки ото рта и не поманила меня, после чего вернулся в гостиную.

Я взял верх. Я держал рот на замке. Теперь настала ее очередь делать первый шаг. Она с минуту, а то и больше, изучала мое лицо и наконец начала:

— Я не буду притворяться, что доверяю вам. — Она говорила нерешительно, едва ли не сама с собой. — Вы работаете на моего мужа, а его даже деньги не так интересуют, как то, что сделала я. Выбор из двух зол — одно верное, второе более чем вероятное.

Она замолчала и потерла руки. Круглые глазки приобрели нерешительное выражение. Если ее не подтолкнуть, она замкнется в себе.

— Нас только двое, — подбодрил ее я. — Потом вы можете все отрицать. Мое слово против вашего. Если вы ничего не скажете — я смогу получить те же сведения от других. Я это понял, когда вы не дали мне позвонить. Думаете, что я все расскажу вашему мужу? Если мне придется пропустить через мясорубку других, он обо всем узнает из газет. Ваш единственный шанс — довериться мне. И он не такой слабый, как вам кажется. Решайте сами.

Полминуты молчания.

— Предположим, — прошептала она, — я заплачу вам за…

— За что? Если бы я собирался рассказать вашему мужу, то мог бы взять деньги и все же предать, не так ли?

Ее алые губки изогнулись, на щеках появились ямочки, глаза заблестели.

— Это обнадеживает, — произнесла она. — Я расскажу. Джеффри вернулся из Лос-Анджелеса пораньше, чтобы мы смогли провести день в квартирке, которую снимали. После полудня пришли двое. У них были ключи и револьверы. И они отобрали у Джеффри деньги. Они за этим и приходили. Казалось, они о нас все знают. Они называли нас по именам и грозились, что расскажут все, если их поймают.

Когда они ушли, мы ничего не могли поделать. Мы были беспомощны до смешного. Мы совершенно ничего не могли поделать — нам же не под силу возместить деньги. Джеффри не мог даже заявить, что потерял их или что его ограбили, пока он был один, — его раннее возвращение в Сан-Франциско обязательно возбудило бы подозрения. И Джеффри потерял голову. Сначала он хотел, чтобы я бежала с ним. Потом он вознамерился пойти к моему мужу и во всем признаться. Я не позволила ему ни того ни другого — это одинаково глупо.

Мы ушли из квартирки после семи, порознь. Честно говоря, к этому моменту наши отношения были уже испорчены. Он был не… теперь, когда мы попали в беду, он не. Хотя нет, этого говорить не стоит.

Она замолкла и посмотрела на меня; кукольное личико стало безмятежным, точно она переложила все заботы на меня.

— На снимках, что я показал, — те двое?

— Да.

— Горничная знала про вас с Мэйном? Знала про квартиру? Про его поездку в Лос-Анджелес и намерение вернуться пораньше с деньгами?

— Не могу сказать точно. Но наверняка она могла узнать, подслушивая, и подглядывая, и просматривая мои. Джеффри передал мне записку, где сообщил о поездке и назначил свидание на воскресное утро. Может, она ее и видела. Я очень беспечна.

— Я сейчас уйду, — сказал я. — Сидите тихо, пока не дам вам знать. И не спугните горничную.

— Помните, я ничего не говорила, — напомнила она, провожая меня к выходу.

Из дома Гандженов я направился прямиком в отель «Марс» Микки Линехан сидел в вестибюле, закрывшись газетой.

— Они на месте? — спросил я.

— Ага.

— Ну пойдем посмотрим на них.

Микки постучал костяшками пальцев по двери номера 410.

— Кто там? — осведомился металлический голос.

— Посылка, — ответил Микки, пытаясь изобразить голосок коридорного.

Дверь открыл тощий человек с заостренным подбородком Я сунул ему под нос карточку В комнату он нас не пригласил, но и не стал препятствовать, когда мы зашли сами.

— Ты Уил? — спросил я, пока Микки запирал дверь, и, не ожидая, пока он ответит «да», повернулся к плосколицему типу, сидевшему на кровати: — А ты Даль?

— Пара плоскостопых[19], — пояснил Уил приятелю обыденно-холодным тоном.

Тип на кровати глянул на нас и усмехнулся. Я спешил.

— Мне нужна капуста, которую вы забрали у Мэйна, — объявил я.

Они ухмыльнулись одновременно, словно нарочно тренировались.

Я вытащил пушку.

Уил хрипло расхохотался.

— Бери кепку, Шустрик, — хмыкнул он. — Нас замели.

— Ошибаешься, — поправил я. — Это не арест. Это налет. Руки вверх!

Даль поспешно поднял руки.

Уил колебался, пока Микки не ткнул ему под ребра дуло пистолета 38-го калибра.

— Обыщи их, — приказал я.

Микки прошелся по карманам Уила, изъял пушку, какие-то бумаги, горсть мелочи и раздутый нательный кошель. То же самое он проделал с Далем.

— Пересчитай, — скомандовал я.

Микки опустошил кошели, поплевал на пальцы и принялся за работу.

— Девятнадцать тысяч сто двадцать шесть долларов шестьдесят два цента, — объявил он наконец.

Свободной рукой я нашарил в кармане бумажку с номерами стодолларовых купюр, которые Мэйн получил от Огилви, и отдал бумажку Микки.

— Проверь, совпадают ли номера сотенных?

— Ага, — ответил Микки, сверившись с бумажкой.

— Хорошо. Бери деньги и пушки и пошарь по комнате, авось еще найдешь.

К этому времени Чахоточный Бен пришел в себя.

— Эй, вы! — запротестовал он. — У вас этот номер не потянет! Что за дела? Вам это так просто с рук не сойдет!

— Еще как сойдет, — заверил я его. — Сейчас, наверное, завопите: «Полиция!»? Как же, черта с два! Вообразили, что взяли женщину за горло и она вас не выдаст, — вот и расплачивайтесь за собственную глупость, голубчики. Я с вами сыграю в ту же игру, что и вы с ней и Мэйном, — только моя игра лучше, потому что вы и тявкнуть не посмеете, иначе живо окажетесь за решеткой. А теперь заткнись!

— Денег больше нет, — сообщил Микки. — Только четыре почтовые марки.

— Их тоже забери, — приказал я. — Это же целых восемь центов. А теперь пошли.

— Эй, ну хоть пару-то зеленых оставьте, — взмолился Уил.

— Я тебе, кажется, велел заткнуться? — рявкнул я, отступая к двери, которую отпирал Микки.

Холл был пуст. Микки держал Уила и Даля на прицеле, пока я выходил из комнаты и вытаскивал вставленный изнутри ключ. Затем я захлопнул дверь, запер комнату и согнул ключ в замке; мы с Микки спустились по лестнице и вышли из отеля.

Машина Микки стояла за углом. Там мы перегрузили всю добычу — за исключением пистолетов — из его карманов в мои. Микки вышел и отправился пешком в агентство А я поехал к дому, где был убит Джеффри Мэйн.

Миссис Мэйн оказалась высокой, полноватой молодой женщиной не старше двадцати пяти, с кудрявыми каштановыми волосами, серо-голубыми глазами под тяжелыми ресницами и крупноватыми чертами мягкого лица. Она была одета в траур — от горла до пят.

Прочитав мою карточку и выслушав объяснение, что Ганджен нанял меня для расследования обстоятельств смерти ее мужа, она кивнула и провела меня в серо-белую гостиную.

— Это та самая комната? — спросил я.

— Да. — Голос у нее был приятный, чуть хрипловатый.

Я подошел к окну и глянул вниз, на крышу бакалеи и видимую сверху часть переулка. Я все еще очень торопился.

— Миссис Мэйн, — сказал я, обернувшись к ней и пытаясь смягчить резкость своих слов негромким голосом, — после того как ваш муж умер, вы выбросили пистолет в окно Потом зацепили платок за угол бумажника и тоже выбросили Но бумажник оказался легче револьвера и до мостовой не долетел, застрял на крыше. Зачем же вы прицепили платок?

Без единого звука она упала в обморок Я подхватил ее, отнес на софу, отыскал одеколон и нюхательную соль, которые и применил по назначению.

— Вы знали, чей это платок? — спросил я, когда миссис Мэйн пришла в себя.

Она помотала головой.

— Тогда зачем вы это сделали?

— Платок лежал у него в кармане. Я не знала, что с ним делать. Думала, полиция начнет задавать вопросы. А мне этого не хотелось.

— Зачем вы придумали историю с ограблением? Никакого ответа.

— Страховка? — предположил я.

— Да! — с негодованием вскричала миссис Мэйн, вскидывая голову. — Он промотал и свои, и мои деньги! А потом ему пришлось… пришлось сотворить такое!.. Он…

— Надеюсь, он оставил записку, — прервал я ее жалобы, — которая может послужить доказательством? — Я имел в виду, доказательством того, что не она его убила.

— Да. — Женщина принялась обшаривать лиф траурного платья.

— Хорошо. — Я поднялся. — Завтра утром отнесите это своему адвокату и расскажите ему правду.

Я пробормотал еще что-то сочувственное и сбежал.

Когда я во второй раз за сегодняшний день позвонил в дверь особняка Гандженов, уже смеркалось. Блеклая служанка, открывшая дверь, сказала, что мистер Ганджен дома, и провела меня наверх.

Навстречу нам по лестнице спускалась Роз Рабери. Она остановилась, чтобы пропустить нас. Когда моя проводница прошла вперед, я задержался перед горничной.

— Ты попалась, Роз, — сказал я. — Даю тебе десять минут, чтобы смыться. И никому ни слова. Иначе у тебя появится шанс ознакомиться с каталажкой изнутри.

— Вы… что за чушь!

— Дело прогорело. — Я вынул из кармана пачку денег из тех, что добыл в отеле «Марс». — Я только что от Чахоточного Бена и Шустрика.

Это произвело впечатление. Девица развернулась и взлетела по лестнице.

Из двери библиотеки в поисках меня выглянул Бруно Ганджен. Он перевел любопытствующий взгляд с девушки, уже добежавшей до третьего этажа, на меня. Губы его уже кривились, готовые разродиться вопросом, но я опередил его:

— Дело окончено.

— Браво! — воскликнул он, когда я заходил в библиотеку. — Ты слышала, моя дорогая? Дело окончено!

Его дорогая сидела за тем же столиком, что и прошлым вечером. Она невыразительно улыбнулась, точно кукла, и так же невыразительно пробормотала: «О да».

Я подошел к столу и вывернул карманы.

— Девятнадцать тысяч сто двадцать шесть долларов и семьдесят центов, — объявил я. — Остальные восемьсот семьдесят три доллара и тридцать центов пропали.

— Ах! — Бруно Ганджен погладил черную эспаньолку дрожащей розовой ручкой и впился в мое лицо жестким взглядом. — А где вы нашли их? Заклинаю вас, присядьте и расскажите нам. Мы жаждем с нетерпением. Не так ли, моя любовь?

— О да! — зевнула его любовь.

— Рассказывать особенно нечего, — ответил я — Чтобы вернуть деньги, мне пришлось заключить сделку, пообещав молчание. Мэйн был ограблен в воскресенье после обеда. Но так случилось, что мы не сможем уличить грабителей, даже если схватим. Единственный человек, который может опознать их… не хочет этого делать.

— Но кто убил Джеффри? — Маленький человечек только что за грудки меня не взял своими розовыми ручками — Кто убил его в тот вечер?

— Самоубийство. Он пришел в отчаяние оттого, что был ограблен при обстоятельствах, которые не смог бы объяснить.

— Немыслимо! — Самоубийство моему клиенту не понравилось.

— Миссис Мэйн проснулась от выстрела. Самоубийство аннулировало бы страховку, оставив ее без гроша. Она выбросила револьвер и бумажник в окно, спрятала прощальное письмо и сочинила сказку про грабителей.

— Но платок!.. — завопил Ганджен.

— Это ничего не значит, — серьезно ответил я, — за исключением того, что Мэйн — а вы сами сказали, что он был неразборчив в связях, — строил куры с горничной вашей жены. А та, как многие горничные, пользовалась кое-чем из вещей хозяйки.

Ганджен надул нарумяненные щечки и затопал ногами, почти приплясывая. Его негодование было так же забавно, как и мое заявление.

— Посмотрим! — Он повернулся на каблуках и выбежал из комнаты, повторяя: — Посмотрим! Посмотрим!

Энид Ганджен протянула мне руку На ее кукольных щечках появились ямочки.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, не за что, — хмыкнул я, не принимая руки. — Я так все запутал, что вопрос о прямых доказательствах уже не стоит. Но ваш муж не может не знать — я ему все равно что сказал.

— Ах это, — отмахнулась она. — Пока нет прямых доказательств, я вполне смогу о себе позаботиться.

Я ей поверил.

В библиотеку ворвался Бруно Ганджен, ругаясь, дергая себя за эспаньолку и исходя пеной оттого, что Роз Рабери нет в доме.

А на следующее утро Дик Фоли сообщил мне, что горничная сбежала вместе с Уилом и Далем в Портленд.

Перевод: В. Альтштейнер.

Примечания

1

Экстрадиция — выдача иностранному государству лица, нарушевшего законы этого государства. (Примеч. пер.)

2

«Фатима» — сорт сигарет.

3

Бутлегер — торговец контрабандными спиртными напитками.

4

Галахад — благородный и храбрый рыцарь, всегда готовый защитить честь дамы, персонаж легенд о короле Артуре.

5

Сеньор шериф (исп.).

6

Чинук — Язык индейских племен на дальнем Западе США.

7

«Que desirez-vous»— Чего вы хотите? (фр.)

8

«Nous allons aux Etats-Unis», — Мы едем в Соединенные Штаты (фр.)

9

Montrez-moi votre passeport. — Предъявите паспорт (фр.).

10

Quand etes-vous veni ici? — Когда вы сюда прибыли? (фр.)

11

Arriba, piojo! — Вставай, мерзавец! (ucnj

12

sequir — mucha rapidez! — Да, да… гонятся — очень быстро.

13

Ningun! — Никого!

14

Даблтоп — Небоскреб в Сан-Франциско. (Примеч. пер.)

15

Asseyez-vos'il vous plait. — Прошу вас, садитесь.

16

Cacoethes (греч.) — буквально «шумный любитель». (Примеч. пер.)

17

Римский император, прославившийся безудержным мотовством и развратом. (Примеч. пер.)

18

Имеются в виду соответственно возраст, рост (в дюймах: 172 см) и вес (в фунтах: 79 кг). (примеч. пер.)

19

«Плоскостопые» (амер. сленг) — презрительное название полицейских. (Примеч. пер.)

Content

Дэшил Хэммет
РАССКАЗЫ

Обрывок газеты

«Золотая подкова»

Ограбление Коффигнела

Кид

Штопор

Обгорелое лицо

Несуразное дело

Смерть китаянок

Крадущийся сиамец

Суета вокруг короля

Смерть Мэйна

Примечания