Дэшил Хэммет

Смерть Мэйна

Капитан сказал мне, что дело ведут Хэкен и Бегг. Я поймал их на выходе из комнаты для совещаний. Бегг был конопатым тяжеловесом, дружелюбным, как щенок сенбернара, но менее сообразительным. Мозговым трестом в этой паре считался сержант Хэкен, не столь развеселый, вечно озабоченный, долговязый, с лицом, похожим на ледоруб.

— Спешим? — осведомился я.

— После трудового-то дня как не спешить, — ухмыльнулся Бегг, и веснушки на его щеках поползли вверх.

— Что тебе надо? — спросил Хэкен.

— Вся подноготная на Мэйна, если имеется.

— Будешь над этим работать?

— Да, для Ганджена, его босса.

— Тогда скажи ты нам, почему это у него при себе было двадцать штук наличными?

— Утром скажу, — пообещал я. — Я и Ганджена-то еще не видел. Встречаюсь с ним сегодня вечером.

Продолжая разговаривать, мы прошли в помещение для собраний, сильно напоминавшее классную комнату из-за похожих на парты столов и скамеек. За столами сидели около полудюжины полицейских и строчили отчеты. Мы расположились вокруг стола Хэкена.

— Мэйн прибыл домой из Лос-Анджелеса, — начал тощий сержант, — воскресным вечером, около восьми, с двадцатью тысячами в бумажнике. Ездил он туда продавать что-то для Ганджена. Выясни, зачем ему столько налички. Жене сказал, что приехал из Лос-Анджелеса с другом — имени не назвал. Она пошла спать около половины одиннадцатого, он остался читать. Деньги — двести сотенных — лежали у него в бумажнике.

Пока все хорошо. Он в гостиной — читает. Она в спальне — спит. В квартире никого, кроме них двоих. Ее будит шум. Она выскакивает из кровати и мчится в гостиную. А там Мэйн борется с двумя мужчинами. Один здоровенный, сипатый. Второй маленький, женственного такого сложения. Рожи у обоих темными платками замотаны, шапки надвинуты на глаза.

Когда появляется миссис Мэйн, щуплый отвязывается от Мэйна и принимается за нее. Сует ей дуло под нос и велит, чтобы вела себя прилично. Мэйн и тот, второй, все еще барахтаются. У Мэйна в руках пушка, но громила держит его за запястья и руку выкручивает. Это ему удается — Мэйн пушку роняет, громила швыряет его подальше и наклоняется за пушкой.

Когда он нагибается, Мэйн набрасывается на него. Ему удается выбить пушку из рук громилы, но тот уже подобрал ту, что лежала на полу, — ту, что сам Мэйн и обронил. Несколько секунд творится сущий кавардак, миссис Мэйн не может разобрать, что происходит. И тут — бум! Мэйн падает с пулей в сердце, рубашка опалена выстрелом, а его пушка дымится в руках головореза в маске. Миссис Мэйн отключается.

Когда она приходит в себя, в квартире никого, кроме нее самой и трупа, нет. Бумажника и пушки тоже нет. Без сознания она пролежала около получаса. Мы это знаем, поскольку выстрел слышали соседи и смогли назвать время — хотя и не знали, где стреляют.

Квартира Мэйнов — на шестом этаже. Дом восьмиэтажный. Рядом, на углу Восемнадцатой авеню, — двухэтажный домик, — внизу бакалея, наверху жилье бакалейщика. За домами — узкий проезд. Ладно.

Кинней, тамошний постовой, проходил по Восемнадцатой авеню и слышал выстрел. Совершенно отчетливо, потому что квартира Мэйнов выходит окнами на улицу — как раз над бакалеей, но откуда донесся выстрел, Кинней определить не смог и потерял немало времени, бегая по улице. А когда он добрался наконец до проулка, птички уже ускользнули. Но Кинней нашел их след — они там бросили пушку, которую отобрали у Мэйна. Но их самих Кинней не видел. И никого похожего — тоже.

Ну а из окна третьего этажа на крышу бакалеи путь прямой. Разве что калеке не под силу — что влезть, что вылезти, — а окно не закрывается. Рядом жестяная водосточная труба, низкое окно, дверь с выступающими петлями — сущая лестница вдоль задней стены. Мы с Беггом там лазили, даже не вспотели. Та парочка могла уйти этим путем. Мы знаем, что они ушли этим путем. На крыше бакалеи мы нашли бумажник Мэйна — понятно, пустой — и носовой платок. Бумажник с металлическими уголками. Платок зацепился за один из них и упал вместе с бумажником, когда преступники его выбросили.

— Платок Мэйна?

— Нет, женский, с монограммой «Э» в уголке.

— Миссис Мэйн?

— Ее имя Агнес. Мы предъявили ей бумажник, пистолет и платок. Первые две вещи она опознала как мужнины, а платок видела впервые. Зато узнала духи, которыми пахло от платка, — «Desir du Соеиг». На этом основании она предположила, что маленький мог быть женщиной. Она и раньше описывала его сложение как женоподобное.

— Отпечатки пальцев или что-нибудь в этом роде? — спросил я.

— Нет. Фелс прошелся по всей квартире, по окну, крыше, осмотрел бумажник и пушку. Никаких следов.

— Миссис Мэйн сможет опознать тех двоих?

— Сказала, что узнает щуплого. Может быть.

— У вас хоть на кого-то что-то есть?

— Пока нет, — ответил худощавый сержант-детектив. Мы направились к выходу.

На улице я распрощался с полицейскими ищейками и направился в Вествуд-парк, в дом Бруно Ганджена.

Торговец редкими и антикварными ювелирными изделиями был крошечным расфуфыренным человечком. Его смокинг со встопорщенными подкладными плечами облегал талию наподобие корсета. Волосы, усики и кинжально-острая эспаньолка были вычернены и напомажены до блеска, не уступающего блеску остреньких розовых ноготков. Я бы и цента не дал за то, что румянец на его пятидесятилетних щечках — естественный. Он восстал из глубин кожаного библиотечного кресла, подал мне мягкую теплую ручку — не больше детской — и с улыбкой поклонился, чуть наклонив голову к плечу.

Потом он представил меня жене. Та кивнула, не вставая из-за стола. Она была моложе мужа раза в три: никак не старше девятнадцати, а на вид я дал бы ей лет шестнадцать. Такая же маленькая, с оливковым лицом, милыми ямочками на щеках, круглыми карими глазами и пухлым накрашенным ротиком, она походила на дорогую куклу в витрине лавки игрушек.

Бруно Ганджен очень подробно объяснил жене, что я связан с детективным агентством «Континентал» и что он нанял меня в помощь полиции для поисков убийцы Мэйна и возвращения украденных двадцати тысяч.

Она пробормотала: «О да!» — таким тоном, словно ей это совершенно неинтересно, встала и сказала: «Тогда я вас оставлю».

— Нет, нет, моя дорогая! — Ее муж помахал розовыми пальчиками. — Я не хочу иметь от тебя никаких секретов!

Его забавное личико рывком повернулось ко мне и сморщилось.

— Разве не так? — с легким смешком спросил он. — Ведь между мужем и женой не должно быть никаких секретов?

Я сделал вид, что согласен.

— Я знаю, дорогая, — обратился он к жене, когда та снова села, — ты так же заинтересована, как и я, ибо разве не питали мы равно большую приязнь к дражайшему Джеффри? Разве нет?

— О да! — ответила она с тем же безразличием.

— Итак? — с интересом произнес ее муж, поворачиваясь ко мне.

— В полиции я был, — ответил я. — Вы можете что-нибудь прибавить? Что-нибудь новое? Что-нибудь, о чем вы им не сказали?

Ганджен повернулся к жене:

— Есть что-нибудь, Энид, дорогая?

— Ничего я не знаю, — ответила та. Ганджен хихикнул и скорчил довольную рожу.

— Вот так, — сказал он. — Мы ничего не знаем.

— Он вернулся в Сан-Франциско в восемь часов вечера в воскресенье — за три часа до того, как был убит и ограблен, — с двадцатью тысячами долларов в сотенных купюрах. Откуда они?

— Это была выручка, — объяснил Бруно Ганджен, — от клиента. Мистера Натаниэля Огилви из Лос-Анджелеса.

— А почему наличными?

Раскрашенное лицо человечка скривилось в хитрой усмешке.

— Небольшое надувательство, — кротко признался он, — как говорится, профессиональный трюк. Знаете, что за существа эти коллекционеры? О, они достойны изучения! Вникайте. Я приобретаю золотую тиару древнегреческой работы — если быть точным, предположительно древнегреческой работы, — найденную, опять же предположительно, на юге России, вблизи Одессы. Есть ли доля истины хоть в одном из этих предположений, сказать не берусь, но тиара и в самом деле изумительной красоты. Он хихикнул.

— Есть у меня клиент, некий мистер Натаниэль Огилви из Лос-Анджелеса, весьма падкий на диковины такого рода — сущий cacoethes[1]. Как вы понимаете, стоят подобные вещи столько, сколько за них можно получить — не больше, а то и меньше. Вот хоть эта тиара — продавая ее как обычное изделие, я получил бы самое малое десять тысяч долларов. Но разве может золотая тиара, сработанная в незапамятные времена для скифского царя, чье имя позабыто, называться обычным изделием? Нет! Нет! И вот Джеффри везет тиару, обернутую ватой и хитро упакованную, в Лос-Анджелес, показать мистеру Огилви.

Каким образом тиара попала в наши руки, Джеффри так и не скажет. Но он будет через слово намекать на сложные интриги, контрабанду, некоторое кровопролитие и преступления, напирать на необходимость соблюдения секретности. Для истинного коллекционера это наживка! Он ценит вещи только по трудностям, с которыми те ему достаются. Но лгать Джеффри не станет. Mon Dieu, это было бы бесчестно, отвратительно! Но он на многое намекнет, и откажется — о, совершенно категорически откажется принимать чек. Никаких чеков, дорогой сэр! Ничего, что можно проследить! Только наличными!

Надувательство, как видите. Но кому от этого плохо? Мистер Огилви и без того купит тиару, и наш маленький обманчик только усилит его удовольствие. А кроме того, кто сказал, что эта тиара не подлинная? А если так оно и есть, то все утверждения Джеффри — чистая правда. И мистер Огилви покупает тиару за двадцать тысяч долларов; вот почему у бедняги Джеффри было при себе столько наличных. — Он сделал в мою сторону заковыристый жест розовой ладошкой, живо закивал крашеной головой и окончил: — Voila! Вот так он не сообщал вам, когда вернулся? — спросил я. Торговец улыбнулся, словно мой вопрос его пощекотал, и повернул голову, чтобы направить улыбку жене.

— Сообщал, Энид, дорогая? — вопросил он.

Та надула губки и безразлично пожала плечами.

— О его возвращении мы узнали в понедельник утром, когда услышали о его смерти, — пояснил мне Ганджен эту пантомиму. — Не так ли, моя голубка?

— Да, — пробормотала голубка и поднялась со стула со словами: — Вы меня извините, но мне нужно написать письмо.

— Конечно, моя дорогая, — ответил Ганджен, когда мы оба встали.

Направляясь к двери, Энид прошла мимо мужа совсем рядом. Его носик над крашеными усами дернулся, и глаза закатились в потешном экстазе.

— Что за чарующие духи, моя дорогая! — вскричал он. — Что за небесный аромат! Что за песнь для обоняния! У них есть название?

— Да. — Она остановилась в дверях, но не обернулась.

— Какое же?

— Desir du Coeur, — ответила она через плечо и исчезла. Бруно Ганджен глянул на меня и хихикнул.

Я сел и вновь спросил, что он знает о Джеффри Мэйне.

— Все, и не менее того, — заверил он меня. — Вот уже дюжину лет, с тех пор как ему исполнилось восемнадцать, он оставался моим правым глазом, моей правой рукой.

— Что он был за человек?

Бруно Ганджен продемонстрировал мне розовые ладошки.

— А что за человек любой другой? — осведомился он поверх них.

Я понятия не имел, о чем он толкует, а потому промолчал, выжидая.

— Я вам скажу, — начал наконец Ганджен. — Для моего дела у Джеффри были и верный глаз, и вкус. Нет человека, кроме меня самого, чье мнение в этих вопросах я предпочел бы мнению Джеффри. И он был честным, имейте в виду! И пусть то, что я скажу дальше, не обманет вас. У Джеффри были ключи ко всем моим замкам, и так оно продолжалось бы во веки веков, останься он жив.

Но есть одно «но». В личной жизни единственно справедливым именем ему было бы «негодяй». Он пил, он играл, он путался с девками, он пускал деньги на ветер — Бог мой, как он кутил! И во всем этом, в пьянках и девках, игре и мотовстве, он был крайне неразборчив. Об умеренности он и не слыхивал. От его наследства, от приданого его жены — тысяч пятьдесят, если не больше — и следа не осталось. К счастью, он был застрахован, а то его жена вовсе осталась бы без гроша. О, этот парень был истинный Гелиогабал[2]!

Когда я уходил, Бруно Ганджен проводил меня до дверей. Я пожелал ему спокойной ночи и побрел по усыпанной гравием дорожке к тому месту, где оставил машину. Ночь стояла ясная, темная, безлунная. Высокая изгородь черной стеной окружала жилище Гандженов. Слева на фоне изгороди виднелась едва заметная дыра во мраке — темно-серый овал, размером с человеческое лицо.

Я сел в машину, завел мотор и отъехал. У первого же перекрестка я завернул за угол, оставил машину и вернулся к дому Ганджена пешком. Овал с лицо величиной заинтересовал меня.

Дойдя до угла, я увидел, что от дома Ганджена в мою сторону направляется женщина. Тень стены скрывала меня. Я осторожно попятился, пока не добрался до ворот с выступающими кирпичными опорами, между которыми я и забился.

Женщина пересекла улицу и пошла по проезжей части к трамвайной линии. Кроме того, что это женщина, я ничего не мог разглядеть. Может быть, она шла от Ганджена, а может, и нет. Может, это ее лицо я видел у изгороди, а может, не ее. Хоть монетку бросай. Я решил для себя «да» и двинулся следом.

Конечным пунктом оказалась аптека возле трамвайной линии. Там ей нужен был телефон. Она просидела за ним минут десять. Я не заходил в аптеку, чтобы подслушать беседу, а остался на другой стороне улицы, удовлетворившись хорошим обзором. Девица была лет двадцати пяти, плотного сложения, среднего роста, со светло-серыми глазами (и небольшими мешками под ними), широким носом и выпяченной нижней губой. Шляпки на каштановых волосах не было. Фигуру скрывал длинный синий плащ.

Я проследил за ней от аптеки до жилища Гандженов. Вошла она через заднюю дверь.

Вероятно, служанка, но не та, что открывала мне дверь в начале вечера.

Я вернулся к машине и поехал в центр, в агентство.

— Дик Фоли чем-нибудь занят? — спросил я Фиска. Тот дежурит в детективном агентстве «Континентал» по ночам.

— Нет. Слыхал про парня, которому оперировали шею?

При малейшем поощрении Фиск готов выдать без остановки дюжину историй, поэтому я сказал:

— Да. Свяжись с Диком и сообщи, что есть работа по слежке, в Вествуд-парке. Пусть начнет с завтрашнего утра.

Через Фиска я передал Дику адрес Ганджена и описание девицы, которая звонила из аптеки. Затем я заверил дежурного, что уже слыхал историю о придурке по кличке Опиум, равно как и другую, о том, что старик сказал жене в день золотой свадьбы, и прежде, чем он сумел припомнить еще одну, ретировался в свой кабинет. Там я составил и зашифровал телеграмму в наше лос-анджелесское отделение с просьбой покопаться в обстоятельствах последнего визита Мэйна в этот город.

На следующее утро ко мне заглянули Хэкен и Бегг, и я изложил им версию Ганджена относительно двадцати тысяч наличными. По словам полицейских, местный дятел настучал им, что Шустрик Даль — громила, подвизавшийся на ниве налетов, — со дня смерти Мэйна сорит деньгами.

— Мы его пока не взяли, — сообщил Хэкен. — Найти не можем; правда, на девчонку его вышли. Конечно, он и в другом месте мог капустой разжиться.

К десяти часам утра мне пришлось отправиться в Окленд — давать в суде показания против мошенников, которые мешками распродавали акции несуществующей резиновой фабрики. В агентство я вернулся только к шести часам вечера, а вернувшись, обнаружил на столе телеграмму из Лос-Анджелеса.

В телеграмме сообщалось, что Джеффри Мэйн закончил свои дела с Огилви в субботу после обеда, немедленно рассчитался в гостинице и выехал вечерним поездом, так что в Сан-Франциско он должен был прибыть в воскресенье ранним утром. Стодолларовики, которыми Огилви расплатился за тиару, были новыми, последовательно нумерованными, и банк дал лос-анджелесским оперативникам номера банкнот.

Перед тем как уйти домой, я позвонил Хэкену и передал ему эти номера вместе с прочими сведениями.

— Даля пока не нашли, — сказал он.

Следующим утром прибыл отчет Дика Фоли. Вчера девица вышла из дома Гандженов в четверть десятого. вечера, прошла к перекрестку Мирамар-авеню и Саутвуд-драйв, где ее поджидал мужчина в «бьюике-купе». Дик описал его: около тридцати лет; рост примерно 5 футов 10 дюймов; стройный, весит фунтов 140; цвет лица нормальный; волосы темно-русые, глаза карие; лицо длинное, худое, подбородок заостренный; одет был в коричневый костюм, ботинки и шляпу в цвет, серый плащ.

Девушка села в машину, и они поехали в сторону пляжа, по Большому шоссе, потом вернулись на угол Мирамар и Саутвуд, где девушка вышла. Направлялась она вроде бы домой, Поэтому Дик оставил ее и сел на хвост мужчине в «бьюике», доведя его до здания «Фьютурити» на Мэйсон-стрит.

Там мужчина пробыл с полчаса и вышел вместе с еще одним мужчиной и двумя женщинами. Второй мужчина был примерно того же роста, приблизительно 5 футов 8 дюймов, и весил около 170 фунтов; волосы темно-русые, глаза карие, лицо смуглое, — широкое, плоское, с выступающими скулами; одет был в синий костюм, коричневый плащ, серую шляпу и черные башмаки, галстучная булавка с грушевидной жемчужиной.

Одна из женщин — маленькая хрупкая блондинка лет двадцати двух. Вторая — на три-четыре года старше, рыжая, среднего роста и сложения, со вздернутым носом.

Четверка села в машину и отправилась в «Алжирское кафе», где и просидела почти до часу ночи. Затем они вернулись во «Фьютурити». В половине четвертого двое мужчин вышли, отогнали «бьюик» в гараж на Пост-стрит, а сами прошли пешком до отеля «Марс».

Закончив чтение, я вызвал из агентской Микки Линехана, отдал ему отчет и приказал: «Выясни, кто эти двое».

Микки вышел. И тут же зазвонил телефон.

— Доброе утро. — Это оказался Бруно Ганджен. — Что вы мне можете сегодня сообщить?

— Кое-что новенькое, — ответил я. — Вы в центре?

— Да, в моей лавочке. Я тут до четырех.

— Хорошо. Я загляну во второй половине дня. К полудню вернулся Микки Линехан.

— Первый облом, — отрапортовал он, — которого Дик видел с девицей, — это Бенджамен Уил. «Бьюик» принадлежит ему. Живет в «Марсе», номер 410. Коммивояжер, но чем торгует — непонятно. Второй тип — его приятель, приехал к нему на пару дней. О нем ничего не знаю, он не зарегистрировался. Две девицы из «Фьютурити» — просто пара шлюшек. Живут в 303-й квартире. Та, что покрупнее, называет себя миссис Эффи Роберте. Маленькая блондиночка — Вайолет Эвартс.

— Подожди-ка, — сказал я Микки и вернулся в картотечную, к ящикам с именными карточками.

Я пробежался по букве «У» — «Уил, Бенджамен, кличка „Чахоточный Бен“, 36312У».

Содержимое папочки 36312У сообщало, что Чахоточный Бен Уил был арестован в округе Амадор в 1916 году по обвинению в бандитизме и три года оттрубил в тюрьме Сан-Квентин. В 1922-м его арестовали еще раз, в Лос-Анджелесе, обвинив в попытке шантажировать киноактрису, но дело лопнуло. Описание его соответствовало тому типу, которого Дик видел в «бьюике». На его фотографии — копия снимка, сделанного лос-анджелесскими полицейскими в 1922-м, — красовался остролицый молодой человек с подбородком, смахивавшим на колун.

Я отнес фотографию в свой кабинет и показал Микки.

— Это Уил пять лет назад. Последи-ка за ним немного. Когда оперативник ушел, я позвонил в следственный отдел полиции. Ни Хэкена, ни Бегга на месте не оказалось. Я отыскал Льюиса из отдела идентификации.

— Как выглядит Шустрик Даль? — спросил я его.

— Подожди секундочку, — ответил Льюис. — Так: 32, 67 1/2, 174[3], среднее, темно-русые, карие, лицо широкое, плоское, скулы выступающие, золотой мост на нижней челюсти слева, коричневая родинка под правым ухом, изуродован мизинец на правой ноге.

— Лишняя фотография найдется?

— Конечно.

— Спасибо. Я пришлю за ней посыльного.

Я отправил Томми Хауда за фотографией, а сам пошел перекусить. Пообедав, я отправился в лавку Ганджена на Пост-стрит. Маленький торговец выглядел сегодня еще более щегольски, чем в прошлый раз. Плечи его пиджака вздымались еще выше, а талия была еще уже, чем у давешнего смокинга; кроме того, на нем были серые брюки в полоску, склонный к лиловости жилет и пышный атласный галстук с восхитительной золотой вышивкой.

Мы прошли через лавку и по узкой лесенке поднялись в крохотный кабинет в мезонине.

— Итак, вы мне имеете что-то сказать? — спросил он, когда мы сели, заперев дверь.

— Скорее спросить. Во-первых, что за девица с широким носом, толстой нижней губой и мешками под глазами проживает у вас в доме?

— Это некая Роз Рабери. — Раскрашенное личико сморщилось в удовлетворенной улыбке. — Горничная моей дорогой женушки.

— Она раскатывает по городу с бывшим уголовником.

— Вот как? — Глубоко удовлетворенный Ганджен погладил розовой ладошкой крашеную эспаньолку. — Ну, она горничная моей жены, вот она кто.

— Мэйн приехал из Лос-Анжелеса не с другом, как заявил жене. Он сел на поезд в субботу вечером — так что в городе он был за двенадцать часов до того момента, как явился домой.

Бруно Ганджен хихикнул, склонив голову к плечу и скорчив довольную рожицу.

— Ах! — прощебетал он. — Мы продвигаемся! Мы продвигаемся! Не так ли?

— Может быть. Вы не припомните, была ли Роз Рабери дома в воскресенье вечером — скажем, с одиннадцати до двенадцати?

— Помню несомненно. Была. Я это с определенностью могу сказать, потому что моей дражайшей тем вечером нездоровилось. Она ушла из дома ранним воскресным утром, сказала, что намеревается выехать на природу с друзьями — что за друзья, не знаю. А домой вернулась она в восемь часов вечера, жалуясь на сильную головную боль. Я был весьма испуган ее видом, а потому часто ходил ее проведывать, так что знаю, что горничная ее была дома весь вечер, до часу ночи самое меньшее.

— Полиция показывала вам платок, найденный вместе с бумажником Мэйна?

— Да. — Он заерзал на краешке стула, лицо у него было как у ребенка перед рождественской елкой.

— Вы уверены, что он принадлежит вашей жене?

Он так расхихикался, что даже не смог сказать «да», и выразил согласие энергичным киванием, так что эспаньолка казалась щеточкой, обмахивающей галстук.

— Она могла оставить его у Мэйнов как-нибудь, навещая миссис Мэйн, — предположил я.

— Это невозможно, — охотно поправил он. — Моя жена незнакома с миссис Мэйн.

— Ас самим Мэйном ваша жена была знакома? Он хихикнул и снова обмахнул галстук бородкой.

— И насколько близко?

Он пожал накладными плечами — до самых ушей.

— Я не знаю, — весело сказал он. — Я нанимаю детектива.

— Да? — скривился я. — Этого вот детектива вы наняли, чтобы выяснить, кто убил и ограбил Мэйна — и ничего более. Если вы думаете, что наняли его копаться в ваших семейных тайнах, то вы не правы, как «сухой» закон.

— Но почему? Но почему? — засуетился он. — Разве я не имею права знать? Никаких неприятностей не будет с этим, никаких скандалов, никаких бракоразводных процессов, уверяю вас. Джеффри мертв, так что все это можно назвать древней историей. Пока он был жив, я ничего не знал, был слеп. Когда он умер, я кое-что заметил. Для собственного моего удовольствия — и ничего более, прошу вас поверить — я хотел бы знать определенно.

— На меня не рассчитывайте, — прямо сказал я. — Я не знаю об этом ничего, кроме того, что мне сказали вы, и вы не сможете нанять меня, чтобы я раскопал это дело глубже. Кроме того, если вы не собираетесь ничего предпринимать, почему бы не оставить все как есть — что было, то прошло?

— Нет, нет, друг мой. — К нему вернулась ясноглазая жизнерадостность. — Я еще не старик, но мне пятьдесят два. Моей милой женушке восемнадцать, и она воистину прелестна. — Он хихикнул. — Это случилось. Не случится ли еще раз? И не было ли бы со стороны мужа разумно держать ее — как это называется? — на коротком поводке? На веревочке? Под контролем? И даже если это не повторится, не станет ли дорогая супруга более покорной в результате тех сведений, которыми располагает ее муж?

— Это ваша проблема. — Я встал. — А я в этом деле не участвую.

— Ах, не будем ссориться! — Он вскочил и схватил меня за руку. — Ну, нет, так нет. Но ведь остается еще и криминальный аспект дела — тот, что занимал вас все это время. Вы ведь не бросите его? Вы ведь выполните свои обязательства? Определенно?

— Предположим — просто предположим, — что ваша жена приложила руку к смерти Мэйна? Что тогда?

— Тогда, — он пожал плечами и растопырил ручки, — это дело закона.

— Ладно. Я продолжу дело, если вы усвоите, что имеете право располагать только сведениями, относящимися к этому вашему «криминальному аспекту» — и никакими другими.

— Отлично! И если так случится, что вы не сможете отделить мою драгоценную от…

Я кивнул. Он снова сграбастал мою ладонь, нежно ее поглаживая. Я выдернул руку и пошел обратно в агентство.

На столе меня ждала записка с просьбой позвонить сержанту Хэкену. Просьбу я выполнил.

— Шустрик Даль не связан с делом Мэйна, — сказал мне топорообразный полицейский. — Он и его приятель Бен Уил по кличке Чахоточный в тот вечер устроили вечеринку в придорожной забегаловке близ Вальехо. Торчали там с десяти вечера и до двух ночи, когда их вышвырнули за мордобой. Комар носа не подточит. Тот парень, что мне сказал об этом, не врет — я еще у двоих перепроверил.

Поблагодарив Хэкена, я позвонил Ганджену домой, попросил миссис Ганджен и осведомился, не сможет ли она принять меня, если я сейчас приду.

— О да, — сказала она.

Похоже, это было ее любимое выражение, несмотря на то что в ее устах оно абсолютно ничего не выражало.

Я засунул фотографии Даля и Уила в карман, поймал на улице такси и отправился в Вествуд-парк. Накурившись турецких сигар, я по дороге состряпал замечательный компот из лжи, который собирался скормить супруге своего клиента, чтобы добыть от нее нужные сведения.

Ярдов за сто пятьдесят от дома я заметил машину Дика Фоли.

Дверь открыла худая, бледная служанка и проводила меня в гостиную на втором этаже, где миссис Ганджен, отложив в сторону экземпляр «И солнце встает», указала мне сигаретой на ближайшее кресло. Сидя в обтянутом парчой кресле, подобрав ногу под себя, она в своем оранжевом персидском платье еще больше походила на дорогую куклу.

Закуривая, я поглядел на нее, припомнил мою первую встречу с ней и ее мужем (и вторую — с мужем) и решил отбросить сочиненную по дороге скорбную повесть.

— У вас есть горничная, Роз Рабери, — начал я. — Я не хочу, чтобы она подслушала наш разговор.

— Хорошо, — сказала миссис Ганджен без тени удивления. — Извините, я на минутку — После чего встала и вышла.

Вскоре она вернулась и села, подобрав под себя уже обе ноги.

— Ее не будет самое малое полчаса.

— Этого хватит с лихвой. Ваша Роз — подружка бывшего уголовника по фамилии Уил.

Кукольное личико нахмурилось, пухлые накрашенные губки поджались. Я ждал, давая ей время сказать что-нибудь. Она молчала. Я вынул фотографии Уила и Даля и протянул ей.

— Тощий — приятель Роз. Второй — его дружок, тоже бандит.

Она взяла фотографии крохотной ручкой не менее уверенно, чем держал их я, и вгляделась. Губы ее поджались еще больше, глаза потемнели. Затем лицо ее постепенно прояснилось, она пробормотала: «О да» — и вернула мне снимки.

— Когда я сообщил об этом вашему мужу, — со значением произнес я, — он сказал: «Это горничная моей дорогой женушки» — и рассмеялся.

Энид Ганджен промолчала.

— Ну? — осведомился я. — Что он имел в виду?

— Откуда мне знать? — вздохнула она.

— Ну, вы же знаете, что ваш платок был найден вместе с бумажником Мэйна, — небрежно бросил я, делая вид, что поглощен стряхиванием пепла с сигареты в яшмовую пепельницу в форме гробика без крышки.

— О да, — устало произнесла она. — Мне говорили.

— Как это, по-вашему, могло случиться?

— Не могу представить.

— Я могу, — сказал я, — но предпочитаю знать. Миссис Ганджен, мы сберегли бы уйму времени, если бы начали говорить откровенно.

— Почему бы и нет? — апатично произнесла она. — Вы облечены доверием моего мужа и получили разрешение допрашивать меня. Если это меня унизит — что ж, в конце концов, я всего лишь его жена. Едва ли любые недостойные выходки, которые вы только в состоянии измыслить, окажутся хуже тех, которым я уже подверглась.

В ответ на этот театральный монолог я хмыкнул и продолжил:

— Миссис Ганджен, меня интересует лишь, кто убил и ограбил Мэйна. Для меня ценно все, что укажет мне путь, но только до тех пор, пока оно этот путь указывает. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Конечно, — ответила она. — Я понимаю, что вы наняты моим мужем.

Это никуда не вело. Я попробовал еще раз:

— Как вы думаете, какое я вынес впечатление от нашей первой встречи тем вечером?

— Представить не могу.

— А вы попытайтесь.

— Несомненно, — она чуть улыбнулась, — у вас возникло впечатление, что муж считает меня любовницей Джеффри.

— И…

— Вы спрашиваете, — на щеках ее показались ямочки; похоже, ее это забавляло, — была ли я любовницей Джеффри?

— Не спрашиваю, но знать хотел бы.

— Конечно, хотели бы, — мило согласилась она.

— А какое впечатление произвела наша встреча на вас? — спросил я.

— На меня? — Она наморщила лобик. — Мой муж нанял вас, чтобы вы доказали, что я была любовницей Джеффри. — Слово «любовница» она повторяла так, точно ей нравился его вкус.

— Вы ошиблись.

— Зная моего мужа, в это трудно поверить.

— Зная себя, я в этом убежден, — настаивал я. — По данному вопросу между вашим мужем и мной нет никаких разногласий. Я дал ему понять, что моя работа — найти грабителей и убийц — и ничего больше.

— В самом деле? — Это было вежливым завершением спора, от которого она начала уставать.

— Вы связываете мне руки, — пожаловался я, вставая и делая вид, что не гляжу на нее. — Теперь мне не остается ничего другого, как схватить Роз Рабери и тех двоих и посмотреть, что можно, из них выжать. Вы сказали, что девушка вернется через полчаса?

Ее круглые карие глазки пристально посмотрели на меня.

— Она вернется через несколько минут. Вы хотите ее допросить?

— Да, но не здесь. Я ее отвезу во Дворец правосудия, вместе с теми двоими. Можно от вас позвонить?

— Конечно. Телефон в соседней комнате. — Она встала, чтобы открыть мне дверь.

Я вызвал Дэйвенпорт-20 и попросил соединить меня со следственным отделом.

— Подождите, — сказала миссис Ганджен из гостиной так тихо, что я едва расслышал.

Не опуская трубки, я обернулся и посмотрел на нее через дверной проем. Хмурясь, она теребила пальчиками алые губки. Я держал трубку, пока она не отняла руки ото рта и не поманила меня, после чего вернулся в гостиную.

Я взял верх. Я держал рот на замке. Теперь настала ее очередь делать первый шаг. Она с минуту, а то и больше, изучала мое лицо и наконец начала:

— Я не буду притворяться, что доверяю вам. — Она говорила нерешительно, едва ли не сама с собой. — Вы работаете на моего мужа, а его даже деньги не так интересуют, как то, что сделала я. Выбор из двух зол — одно верное, второе более чем вероятное.

Она замолчала и потерла руки. Круглые глазки приобрели нерешительное выражение. Если ее не подтолкнуть, она замкнется в себе.

— Нас только двое, — подбодрил ее я. — Потом вы можете все отрицать. Мое слово против вашего. Если вы ничего не скажете — я смогу получить те же сведения от других. Я это понял, когда вы не дали мне позвонить. Думаете, что я все расскажу вашему мужу? Если мне придется пропустить через мясорубку других, он обо всем узнает из газет. Ваш единственный шанс — довериться мне. И он не такой слабый, как вам кажется. Решайте сами.

Полминуты молчания.

— Предположим, — прошептала она, — я заплачу вам за…

— За что? Если бы я собирался рассказать вашему мужу, то мог бы взять деньги и все же предать, не так ли?

Ее алые губки изогнулись, на щеках появились ямочки, глаза заблестели.

— Это обнадеживает, — произнесла она. — Я расскажу. Джеффри вернулся из Лос-Анджелеса пораньше, чтобы мы смогли провести день в квартирке, которую снимали. После полудня пришли двое. У них были ключи и револьверы. И они отобрали у Джеффри деньги. Они за этим и приходили. Казалось, они о нас все знают. Они называли нас по именам и грозились, что расскажут все, если их поймают.

Когда они ушли, мы ничего не могли поделать. Мы были беспомощны до смешного. Мы совершенно ничего не могли поделать — нам же не под силу возместить деньги. Джеффри не мог даже заявить, что потерял их или что его ограбили, пока он был один, — его раннее возвращение в Сан-Франциско обязательно возбудило бы подозрения. И Джеффри потерял голову. Сначала он хотел, чтобы я бежала с ним. Потом он вознамерился пойти к моему мужу и во всем признаться. Я не позволила ему ни того ни другого — это одинаково глупо.

Мы ушли из квартирки после семи, порознь. Честно говоря, к этому моменту наши отношения были уже испорчены. Он был не… теперь, когда мы попали в беду, он не. Хотя нет, этого говорить не стоит.

Она замолкла и посмотрела на меня; кукольное личико стало безмятежным, точно она переложила все заботы на меня.

— На снимках, что я показал, — те двое?

— Да.

— Горничная знала про вас с Мэйном? Знала про квартиру? Про его поездку в Лос-Анджелес и намерение вернуться пораньше с деньгами?

— Не могу сказать точно. Но наверняка она могла узнать, подслушивая, и подглядывая, и просматривая мои. Джеффри передал мне записку, где сообщил о поездке и назначил свидание на воскресное утро. Может, она ее и видела. Я очень беспечна.

— Я сейчас уйду, — сказал я. — Сидите тихо, пока не дам вам знать. И не спугните горничную.

— Помните, я ничего не говорила, — напомнила она, провожая меня к выходу.

Из дома Гандженов я направился прямиком в отель «Марс» Микки Линехан сидел в вестибюле, закрывшись газетой.

— Они на месте? — спросил я.

— Ага.

— Ну пойдем посмотрим на них.

Микки постучал костяшками пальцев по двери номера 410.

— Кто там? — осведомился металлический голос.

— Посылка, — ответил Микки, пытаясь изобразить голосок коридорного.

Дверь открыл тощий человек с заостренным подбородком Я сунул ему под нос карточку В комнату он нас не пригласил, но и не стал препятствовать, когда мы зашли сами.

— Ты Уил? — спросил я, пока Микки запирал дверь, и, не ожидая, пока он ответит «да», повернулся к плосколицему типу, сидевшему на кровати: — А ты Даль?

— Пара плоскостопых[4], — пояснил Уил приятелю обыденно-холодным тоном.

Тип на кровати глянул на нас и усмехнулся. Я спешил.

— Мне нужна капуста, которую вы забрали у Мэйна, — объявил я.

Они ухмыльнулись одновременно, словно нарочно тренировались.

Я вытащил пушку.

Уил хрипло расхохотался.

— Бери кепку, Шустрик, — хмыкнул он. — Нас замели.

— Ошибаешься, — поправил я. — Это не арест. Это налет. Руки вверх!

Даль поспешно поднял руки.

Уил колебался, пока Микки не ткнул ему под ребра дуло пистолета 38-го калибра.

— Обыщи их, — приказал я.

Микки прошелся по карманам Уила, изъял пушку, какие-то бумаги, горсть мелочи и раздутый нательный кошель. То же самое он проделал с Далем.

— Пересчитай, — скомандовал я.

Микки опустошил кошели, поплевал на пальцы и принялся за работу.

— Девятнадцать тысяч сто двадцать шесть долларов шестьдесят два цента, — объявил он наконец.

Свободной рукой я нашарил в кармане бумажку с номерами стодолларовых купюр, которые Мэйн получил от Огилви, и отдал бумажку Микки.

— Проверь, совпадают ли номера сотенных?

— Ага, — ответил Микки, сверившись с бумажкой.

— Хорошо. Бери деньги и пушки и пошарь по комнате, авось еще найдешь.

К этому времени Чахоточный Бен пришел в себя.

— Эй, вы! — запротестовал он. — У вас этот номер не потянет! Что за дела? Вам это так просто с рук не сойдет!

— Еще как сойдет, — заверил я его. — Сейчас, наверное, завопите: «Полиция!»? Как же, черта с два! Вообразили, что взяли женщину за горло и она вас не выдаст, — вот и расплачивайтесь за собственную глупость, голубчики. Я с вами сыграю в ту же игру, что и вы с ней и Мэйном, — только моя игра лучше, потому что вы и тявкнуть не посмеете, иначе живо окажетесь за решеткой. А теперь заткнись!

— Денег больше нет, — сообщил Микки. — Только четыре почтовые марки.

— Их тоже забери, — приказал я. — Это же целых восемь центов. А теперь пошли.

— Эй, ну хоть пару-то зеленых оставьте, — взмолился Уил.

— Я тебе, кажется, велел заткнуться? — рявкнул я, отступая к двери, которую отпирал Микки.

Холл был пуст. Микки держал Уила и Даля на прицеле, пока я выходил из комнаты и вытаскивал вставленный изнутри ключ. Затем я захлопнул дверь, запер комнату и согнул ключ в замке; мы с Микки спустились по лестнице и вышли из отеля.

Машина Микки стояла за углом. Там мы перегрузили всю добычу — за исключением пистолетов — из его карманов в мои. Микки вышел и отправился пешком в агентство А я поехал к дому, где был убит Джеффри Мэйн.

Миссис Мэйн оказалась высокой, полноватой молодой женщиной не старше двадцати пяти, с кудрявыми каштановыми волосами, серо-голубыми глазами под тяжелыми ресницами и крупноватыми чертами мягкого лица. Она была одета в траур — от горла до пят.

Прочитав мою карточку и выслушав объяснение, что Ганджен нанял меня для расследования обстоятельств смерти ее мужа, она кивнула и провела меня в серо-белую гостиную.

— Это та самая комната? — спросил я.

— Да. — Голос у нее был приятный, чуть хрипловатый.

Я подошел к окну и глянул вниз, на крышу бакалеи и видимую сверху часть переулка. Я все еще очень торопился.

— Миссис Мэйн, — сказал я, обернувшись к ней и пытаясь смягчить резкость своих слов негромким голосом, — после того как ваш муж умер, вы выбросили пистолет в окно Потом зацепили платок за угол бумажника и тоже выбросили Но бумажник оказался легче револьвера и до мостовой не долетел, застрял на крыше. Зачем же вы прицепили платок?

Без единого звука она упала в обморок Я подхватил ее, отнес на софу, отыскал одеколон и нюхательную соль, которые и применил по назначению.

— Вы знали, чей это платок? — спросил я, когда миссис Мэйн пришла в себя.

Она помотала головой.

— Тогда зачем вы это сделали?

— Платок лежал у него в кармане. Я не знала, что с ним делать. Думала, полиция начнет задавать вопросы. А мне этого не хотелось.

— Зачем вы придумали историю с ограблением? Никакого ответа.

— Страховка? — предположил я.

— Да! — с негодованием вскричала миссис Мэйн, вскидывая голову. — Он промотал и свои, и мои деньги! А потом ему пришлось… пришлось сотворить такое!.. Он…

— Надеюсь, он оставил записку, — прервал я ее жалобы, — которая может послужить доказательством? — Я имел в виду, доказательством того, что не она его убила.

— Да. — Женщина принялась обшаривать лиф траурного платья.

— Хорошо. — Я поднялся. — Завтра утром отнесите это своему адвокату и расскажите ему правду.

Я пробормотал еще что-то сочувственное и сбежал.

Когда я во второй раз за сегодняшний день позвонил в дверь особняка Гандженов, уже смеркалось. Блеклая служанка, открывшая дверь, сказала, что мистер Ганджен дома, и провела меня наверх.

Навстречу нам по лестнице спускалась Роз Рабери. Она остановилась, чтобы пропустить нас. Когда моя проводница прошла вперед, я задержался перед горничной.

— Ты попалась, Роз, — сказал я. — Даю тебе десять минут, чтобы смыться. И никому ни слова. Иначе у тебя появится шанс ознакомиться с каталажкой изнутри.

— Вы… что за чушь!

— Дело прогорело. — Я вынул из кармана пачку денег из тех, что добыл в отеле «Марс». — Я только что от Чахоточного Бена и Шустрика.

Это произвело впечатление. Девица развернулась и взлетела по лестнице.

Из двери библиотеки в поисках меня выглянул Бруно Ганджен. Он перевел любопытствующий взгляд с девушки, уже добежавшей до третьего этажа, на меня. Губы его уже кривились, готовые разродиться вопросом, но я опередил его:

— Дело окончено.

— Браво! — воскликнул он, когда я заходил в библиотеку. — Ты слышала, моя дорогая? Дело окончено!

Его дорогая сидела за тем же столиком, что и прошлым вечером. Она невыразительно улыбнулась, точно кукла, и так же невыразительно пробормотала: «О да».

Я подошел к столу и вывернул карманы.

— Девятнадцать тысяч сто двадцать шесть долларов и семьдесят центов, — объявил я. — Остальные восемьсот семьдесят три доллара и тридцать центов пропали.

— Ах! — Бруно Ганджен погладил черную эспаньолку дрожащей розовой ручкой и впился в мое лицо жестким взглядом. — А где вы нашли их? Заклинаю вас, присядьте и расскажите нам. Мы жаждем с нетерпением. Не так ли, моя любовь?

— О да! — зевнула его любовь.

— Рассказывать особенно нечего, — ответил я — Чтобы вернуть деньги, мне пришлось заключить сделку, пообещав молчание. Мэйн был ограблен в воскресенье после обеда. Но так случилось, что мы не сможем уличить грабителей, даже если схватим. Единственный человек, который может опознать их… не хочет этого делать.

— Но кто убил Джеффри? — Маленький человечек только что за грудки меня не взял своими розовыми ручками — Кто убил его в тот вечер?

— Самоубийство. Он пришел в отчаяние оттого, что был ограблен при обстоятельствах, которые не смог бы объяснить.

— Немыслимо! — Самоубийство моему клиенту не понравилось.

— Миссис Мэйн проснулась от выстрела. Самоубийство аннулировало бы страховку, оставив ее без гроша. Она выбросила револьвер и бумажник в окно, спрятала прощальное письмо и сочинила сказку про грабителей.

— Но платок!.. — завопил Ганджен.

— Это ничего не значит, — серьезно ответил я, — за исключением того, что Мэйн — а вы сами сказали, что он был неразборчив в связях, — строил куры с горничной вашей жены. А та, как многие горничные, пользовалась кое-чем из вещей хозяйки.

Ганджен надул нарумяненные щечки и затопал ногами, почти приплясывая. Его негодование было так же забавно, как и мое заявление.

— Посмотрим! — Он повернулся на каблуках и выбежал из комнаты, повторяя: — Посмотрим! Посмотрим!

Энид Ганджен протянула мне руку На ее кукольных щечках появились ямочки.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, не за что, — хмыкнул я, не принимая руки. — Я так все запутал, что вопрос о прямых доказательствах уже не стоит. Но ваш муж не может не знать — я ему все равно что сказал.

— Ах это, — отмахнулась она. — Пока нет прямых доказательств, я вполне смогу о себе позаботиться.

Я ей поверил.

В библиотеку ворвался Бруно Ганджен, ругаясь, дергая себя за эспаньолку и исходя пеной оттого, что Роз Рабери нет в доме.

А на следующее утро Дик Фоли сообщил мне, что горничная сбежала вместе с Уилом и Далем в Портленд.

Перевод: В. Альтштейнер.

Примечания

1

Cacoethes (греч.) — буквально «шумный любитель». (Примеч. пер.)

2

Римский император, прославившийся безудержным мотовством и развратом. (Примеч. пер.)

3

Имеются в виду соответственно возраст, рост (в дюймах: 172 см) и вес (в фунтах: 79 кг). (примеч. пер.)

4

«Плоскостопые» (амер. сленг) — презрительное название полицейских. (Примеч. пер.)

Content

Дэшил Хэммет
Смерть Мэйна

Примечания